История падения Римской империи
том Первый
Жан Шарль Леонар Сисмонди

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Жан Шарль Леонар Сисмонди, 2025

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-9421-0 (т. 1)

ISBN 978-5-0065-9422-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

История падения Римской империи

и упадка цивилизации с 250 по 1000 год.

Том первый

Сочинение Ж. К. Л. Симонда де Сисмонди

Иностранного члена Института Франции, Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге, Королевской Академии наук Пруссии; почетного члена Виленского университета, Академии и Общества искусств в Женеве, Итальянской Академии, а также академий Георгофили, Кальяри, Пистойи, Римской археологической академии и Понтанского общества в Неаполе.

ПАРИЖ – TREUTTEL ET WÜRTZ – 1835.

Предисловие

Самое важное, самое всеобъемлющее и самое продолжительное из потрясений, пережитых человечеством, – это то, которое разрушило древнюю цивилизацию, чтобы подготовить элементы новой.

Оно застало людей на высшей ступени совершенства, которой они тогда достигли – как в области общественного устройства и законодательства, так и в философии, литературе и искусствах, – и низвергло их, через череду всё более ужасающих кризисов, в состояние полнейшего варварства.

Оно охватило всю часть человеческого рода, которая в ту эпоху осознавала свое существование и была способна сохранять воспоминания, – то есть ту, чьи мысли дошли до нас через письменные памятники.

Оно длилось по меньшей мере восемь столетий, начинаясь в эпоху правления Антонинов, когда народы, казалось, достигли вершины благоденствия, и продолжаясь, через череду потрясений, до почти полного распада всех прежних человеческих сообществ и переустройства общества на новых основаниях.

Римская империя, которая тогда охватывала всё, что считалось обитаемым миром, была захвачена окружавшими её варварскими народами, разорена, обезлюдела и раздроблена. Завоевательные племена, поделившие её остатки, попытались основать на её древней почве множество монархий, но все они исчезли через два-три поколения. Их дикие учреждения оказались недостаточными для сохранения жизни народов. Затем явились два великих человека – Магомет на Востоке и Карл Великий на берегах Рейна, – и один за другим попытались возглавить новую цивилизацию. Каждый из них основал империю, которая на время сравнялась могуществом с древней Римской империей. Однако момент реорганизации ещё не настал: империя халифов и империя Каролингов рухнули в короткое время.

Тогда народы казались распавшимися, расы смешались; насильственную и временную власть захватили короли и эмиры, которые не были вождями народов, а лишь случайными повелителями ограниченных территорий, очерченных произвольно. Никто больше не мог верить, что у него есть родина или правительство. В конце концов всякая общественная защита исчезла, и города и общины взялись за оружие для самозащиты. Настал момент, когда землевладельцы строили укреплённые убежища, когда деревни и города восстанавливали свои стены, когда все вооружались для собственной защиты. Каждый должен был взять управление в свои руки и начать строительство общества с самых основ.

Такова страшная революция, совершившаяся с III по X век нашей эры, которая, однако, именно из-за своей всеобщности и продолжительности, не имеет даже общего названия.

Чтобы охватить всю эту грандиозную катастрофу, нужно как бы собрать её в единый фокус: отбросить факты, рассеивающие внимание, ограничиться крупными движениями каждого народа и каждого века, показать согласованность действий варварских завоевателей, которые сами не знали, что действуют сообща, проследить нравственную историю мира, оставив в стороне подробности войн и преступлений, и, наконец, искать в понимании причин то единство замысла, которого не даёт нам столь изменчивая картина.

Первая половина Средних веков предстаёт перед нами как хаос, но в этом хаосе, под его руинами, скрываются важные уроки.

Посвятив долгие годы изучению возрождения Европы, я решил, что будет полезно одним взглядом охватить всю картину этого великого переворота. Уже пятнадцать лет назад я попытался объяснить ход этой страшной революции в ряде лекций, прочитанных в Женеве перед небольшой аудиторией. Воодушевлённый интересом, который они, как мне казалось, вызвали, я сохранил этот обширный труд, чтобы однажды представить его в одной из столиц просвещённого мира. Но приближающаяся старость предупреждает меня, что не стоит больше рассчитывать на возможность устного преподавания; кроме того, я почувствовал, что может быть полезно обратиться к гораздо более широкой публике, чем та, что посещает лекции или читает объёмные труды, и предложить ей лишь результаты более обширных исследований.

Картина первой половины Средних веков – это история падения Римской империи, вторжения и поселения варваров среди её развалин; это, более того, история гибели античной цивилизации и первых попыток реорганизации современных обществ; это, наконец, летопись страданий всего человеческого рода с III по X век христианской эры.

В этих томах, даже больше, чем в Истории возрождения свободы в Италии¹, я был вынужден бегло касаться событий, показывать лишь результаты, воздерживаться от всякой критической дискуссии, от всяких ссылок на источники. Мне хочется верить, что среди моих читателей найдутся те, кто захочет обратиться к трудам, которыми я подготовил этот обзор. Они увидят, особенно в первых томах моей Истории французов, что факты и выводы, которые здесь могут показаться поспешными, на самом деле собраны и выверены добросовестными исследованиями.

Глава I. Введение. Величие и слабость Римской империи

Среди занятий, предназначенных возвышать душу или просвещать ум, едва ли найдётся что-либо более достойное, чем изучение истории, если рассматривать её не как пустое перечисление фактов, лиц и дат, а как существенную часть великой системы политических и нравственных наук, как собрание всех опытов, проливающих свет на теорию общественного блага.

Это неизбежное следствие слабости человека, его неспособности противостоять собственными силами всем страданиям и опасностям, которые его постоянно окружают, – его потребность в объединении: он соединяется с себе подобными, чтобы получить от них и предложить им взамен взаимную помощь; он ищет в них защиту от немощей детства, старости и болезней; он просит их совместно отражать враждебные силы природы, сообща охранять усилия каждого, направленные на собственное благополучие, гарантировать его покой, собственность, которую он создал, отдых, который он себе обеспечил, и использование этого отдыха для развития своего нравственного существа. Как только он начинает размышлять, перед ним возникают две совершенно различные цели: во-первых, удовлетворение от способностей, которыми он себя ощущает наделенным, и, во-вторых, совершенствование этих самых способностей, или прогресс к более высокому состоянию. Он не только стремится быть счастливым, но и хочет стать достойным вкусить блаженство более возвышенной природы. Таким образом, счастье и добродетель – это двойная цель, сначала всех индивидуальных усилий человека, а затем всех его совместных действий. Он ищет в своей семье, своем положении, своей родине средства для достижения этого двойного прогресса; ни одно объединение не отвечает полностью его желаниям, если оно не способствует и тому, и другому.

Теория этих объединений, теория всеобщего благоденствия – это то, что иногда обозначали именем социальной науки, а иногда – политических и нравственных наук. Если рассматривать ее в целом, социальная наука охватывает все, что человеческие объединения могут сделать для общего блага и нравственного развития человека; если же рассматривать ее по отраслям, то среди политических и нравственных наук можно выделить конституционную политику, законодательство, административную науку, политическую экономию, науку о войне или национальной обороне, науку воспитания и, наконец, самую сокровенную из всех – науку нравственного наставления взрослого человека, или религию. Ко всем этим отчасти умозрительным наукам постоянно примыкает история, как бы образуя их экспериментальную часть; она – общий архив опыта всех этих наук.

Мы знаем, что одно лишь слово «политика» вызывает воспоминания, часто горькие, часто мучительные, и что многие люди смотрят на изучение этой науки не без некоторого страха, поскольку она известна им более по ненависти, которую возбуждала, чем по благу, которое могла принести. Однако прежде чем заявлять о нашем отвращении к политическим наукам, вспомним, что это означало бы презрение к счастью, просвещению и добродетелям людей. С одной стороны, речь идет о том, как мудрость немногих может быть наилучшим образом использована для прогресса всех, как добродетели могут быть наилучшим образом почитаемы, как пороки могут быть наиболее обескуражены, как преступления могут быть наилучшим образом предотвращены, как даже в их наказании можно достичь наибольшего общественного блага с наименьшими страданиями. С другой стороны, важно понять, как создаются и распределяются богатства, как физическое благополучие, которое эти богатства обеспечивают, может распространиться на как можно большее число людей, как оно может в наибольшей степени способствовать их радостям; речь идет, таким образом, и об общем достатке, о домашнем благосостоянии, о счастье семейного очага. Кто, бросив взгляд на все, что охватывает политика, осмелится сказать, что ненавидит ее? Кто осмелится сказать, что презирает ее?

Но эта наука, столь важная по своей цели, столь тесно связанная со всем самым возвышенным в предназначении человека, – столь же ли достоверна, сколь благороден ее предмет? Приводит ли она к той цели, к которой, как утверждается, направляет наши усилия? Установлены ли ее принципы теперь так, что их уже нельзя поколебать? Признаем: это не так. Социальная наука разделилась на множество ветвей, каждая из которых с лихвой достаточна, чтобы занять жизнь самого усердного человека. Но нет ни одной из этих ветвей, где бы не возникли соперничающие школы, оспаривающие сами основы всех своих учений. В умозрительной политике либералы и сервилисты спорят о фундаментальных принципах любого объединения. В законодательстве правовые школы не менее противостоят друг другу: одни всегда рассматривают то, что было, другие – то, что должно быть; и в странах, принявших римское право, как и в тех, где основой законодательства является обычай, эти две системы враждуют между собой. В политической экономии противоречивые доктрины проповедуются с одинаковым пылом даже относительно основ науки; и до сих пор остается вопросом, всегда ли прогресс производства и рост населения – благо или иногда зло. В теории воспитания спорят обо всех способах распространения просвещения; спорят о пользе самого просвещения, и до сих пор находятся люди, рекомендующие невежество как хранителя добродетели и счастья народа. Самая возвышенная из социальных наук, самая благотворная, самая утешительная, когда достигает своей цели, – религия – также самая спорная: враждебные секты слишком часто превращают узы любви в повод для борьбы. Никогда, пожалуй, больше, чем в этом веке, не апеллировали к принципам во всех областях социальных наук; никогда принципы не было труднее определить; никогда еще не было так невозможно представить хотя бы один, который получил бы всеобщее признание.

С другими областями наших знаний дело обстоит иначе. Физические факты, основные принципы, из них вытекающие, общепризнаны и подтверждены. В естественных науках продвигаются от очевидности к очевидности; если иногда подвергают сомнению теорию, долгое время служившую для объяснения признанных фактов, большая часть этих фактов все равно остается вне всякого отрицания. В социальных науках, напротив, сомнения вызывают не столько формы рассуждений, сколько сами факты, из которых мы пытаемся вывести заключения; среди этих фактов почти нет ни одного, достаточно установленного, чтобы служить основой для принципа. Дело в том, что в физических науках факты – это научные эксперименты, ограниченные целью, которую хотят достичь; тогда как в политических и нравственных науках факты – это независимые действия людей.

Должен ли этот мучительный скепсис, присущий всем областям политических и нравственных наук, лишать нас мужества? Раз истина не доказана, должны ли мы отказываться от ее поиска? Должны ли мы оставить надежду когда-либо ее найти? Даже если бы мы захотели, мы не смогли бы; сами эти науки настолько повседневны, что мы не можем сделать шаг в жизни, не прибегая к их помощи. Если бы мы отказались от поиска истины, мы не прекратили бы все наши действия; однако, поскольку каждое из них воздействует на наших ближних, каждое должно регулироваться великими законами человеческого объединения, теми самыми политическими и нравственными науками, которые некоторые лицемерно презирают.

Когда древние астрономы помещали Землю в центр Вселенной, заставляя Солнце восходить, а небесный свод вращаться вокруг нее, их ошибка простиралась лишь на картонные сферы, и небесные светила ничуть не сбивались со своего славного пути из-за Птолемея или Тихо Браге. Сам Галилей, когда святой трибунал вынудил его отречься от своей возвышенной теории, не мог удержаться от слов: «Eppùr si muove» («А всё-таки она вертится»). Действительно, инквизиция не могла остановить орбиту Земли, как останавливала полёт человеческой мысли. Но даже если бы изучение политических и нравственных наук было запрещено, их практика не могла бы быть приостановлена ни на мгновение.

Есть народы, которые никогда не задумывались о теории управления людьми: неужели они полагали, что могут обойтись без правительства? Нет – они наугад приняли одну из систем, которую следовало выбирать лишь после глубоких размышлений. Люди в Марокко, как и в Афинах, в Венеции, как и в Ури, в Константинополе, как и в Лондоне, хотели бы, чтобы их правительства указывали им путь к счастью и добродетели. Все стремятся к одной цели, и все действуют – но значит ли это, что они должны действовать, не глядя на эту цель? Должны ли они идти вперёд, не зная, приближаются ли к ней или отдаляются?

Ни один государь, ни один совет не может принять ни одного политического, военного, административного, финансового или религиозного решения, которое не принесло бы людям пользы или вреда – а значит, каждое такое решение должно оцениваться с точки зрения общественных наук. Неужели все эти повседневные решения должны приниматься вслепую? Более того – сохранять существующее положение или оставаться на месте – это такой же выбор, как и противоположный, как отказ от уверенности в пользу неопределённости или от реальности в пользу иллюзии. Неужели мы всегда должны выбирать, не понимая?

Общественные науки сложны – будем стремиться их прояснить; они неопределённы – будем стараться их уточнить; они умозрительны – постараемся обосновать их опытом. Это наш долг как людей, основа всего нашего поведения, источник добра или зла, которое мы можем совершить. Безразличие к таким вопросам было бы преступным.

Чтобы продвинуть исследования в общественных науках как можно дальше, их, конечно, нужно разделить: весь умственный потенциал исследователя должен быть направлен на одну отрасль, чтобы углубить её настолько, насколько позволяют человеческие слабости, знание деталей и взаимосвязь принципов. Тот, кто хочет развивать свою науку, должен довольствоваться ролью публициста, юриста, экономиста, моралиста или педагога. Но поскольку все люди подвержены влиянию общественных наук, поскольку все они, в свою очередь, воздействуют на себе подобных, поскольку все судят и будут судимы, важно, чтобы все понимали их общие выводы. Важно, чтобы все осознавали последствия человеческих институтов и поступков – а эти последствия они найдут в истории.

История – это общее хранилище опыта всех общественных наук. Как и физика, химия, сельское хозяйство или медицина, высокая политика экспериментальна; законодательство, политическая экономия, финансы, война, образование, религия – тоже. Только опыт может показать, насколько изобретённое для служения человеческому обществу – для его объединения, защиты, просвещения, возвышения нравственного достоинства человека или увеличения его благ – достигло своей цели или дало обратный эффект.

Но в отличие от естественных наук, в общественных науках мы не ставим эксперименты, а принимаем их такими, какими их дали нам прошлые века. Мы не вольны выбирать или направлять их, ведь цена неудачного эксперимента – добродетель и счастье наших собратьев, и не нескольких человек, а тысяч или миллионов. Известен лишь один пример проекта, направленного на развитие политических наук через эксперименты, целью которых было не благо управляемых, а просвещение управляющих.

Около 260 года от Рождества Христова император Галлиен – один из тех, кто в длинной череде цезарей, пожалуй, более других способствовал гибели Римской империи своим бездействием и легкомыслием – вообразил себя философом, и толпы придворных поддерживали его в высоком мнении о своих способностях и любви к науке. Он решил выбрать в Римской империи «экспериментальные города», которые подчинил бы разным режимам, изобретённым философами для всеобщего блага. Философ Плотин должен был организовать в одном из них платоновскую республику. Однако варвары наступали, беззаботный Галлиен нигде не оказывал им сопротивления; они последовательно опустошали все области, где должны были быть основаны экспериментальные города, и эта мечта императора так и не осуществилась.

Вероятно, ни один человек не имеет права ставить подобные эксперименты над человеческой природой; однако римский император мог быть почти уверен, что любая теория философа окажется лучше практики его префектов претория или наместников, и мы вправе сожалеть, что необычный эксперимент Галлиена был прерван. Но для любого, кроме римского императора, экспериментальное изучение социальных наук возможно лишь в прошлом. Там результаты всех институтов предстают перед нами, но переплетенные, запутанные друг с друге; ни причины, ни следствия не видны нам ясно. Чаще всего их разделяет долгий промежуток времени; чаще всего приходится искать за несколько поколений истоки тех мнений, страстей, слабостей, последствия которых проявляются лишь спустя века. Нередко и эти древние причины были плохо изучены, а многие окружены тьмой, которую вовсе невозможно рассеять. Но главное, что делает науку запутанной и ненадежной, – это то, что каждый эффект всегда порождается совокупностью причин; и даже часто приходится искать в другой области политических наук исток явления, которое мы наблюдаем в интересующей нас сфере.

Так, восхищаются тактикой римлян; а возможно, объяснять их военные успехи следует не ею, а воспитанием, полученным в детстве. Хотят перенять суд присяжных у англичан: но, возможно, он останется несправедливым или зависимым, если не будет опираться на религиозные воззрения народа, который его учредил. Говорят о верности австрийцев своему правительству; а может быть, они любят не правительство, а экономические законы, которым подчиняются.

Не стоит удивляться, что социальные науки так мало продвинулись, что их принципы ненадежны, что нет ни одного вопроса, по которому не велись бы споры. Это науки о фактах, и нет ни одного факта, на котором они основаны, который кто-то не готов был бы оспорить; это науки наблюдения, а сколько по-настоящему качественных наблюдений было для них собрано! Скорее стоит удивляться, что в этом состоянии сомнения и неопределенности люди ненавидят друг друга, оскорбляют за то, в чем так мало разбираются. Нет, пожалуй, ни одного названия политической, философской или религиозной секты, которое в свое время не превращалось бы в оскорбление; нет ни одного из противоречивых мнений, высказанных по столь сложным вопросам людьми, желавшими лишь блага своим собратьям, которое не было бы в свою очередь предано анафеме, как если бы оно могло принадлежать только бесчестному человеку. Бедные ученики, какими мы являемся в теории социального человека! Как мы смеем утверждать, что для принятия того или иного принципа нужно порочное сердце, когда мы даже не можем доказать, что в нем кроется ошибка ума? Будем изучать, и только тогда ощутим всю глубину нашего невежества; будем изучать, и, узнавая о трудностях, поймем, как они могли породить самые противоположные системы.

История, если углубиться в нее, оставит у нас, возможно, сомнения в том, как нам следует действовать или участвовать в управлении обществом, членами которого мы являемся; но она не оставит сомнений в снисходительности, которую мы должны проявлять к мнениям других. Когда наука столь сложна, когда истина так туманна и далека от нас, когда каждый шаг вперед ставит перед нами новую трудность, поднимает новые, еще не решенные вопросы, когда мы не уверены в себе, – как мы можем судить тех, кто с нами не согласен?

Часть истории, которую мы здесь кратко обрисуем, – не для установления системы, не для подрыва или укрепления принципов, мнений, институтов, а для честного вопрошания прошлого о том, что существовало и почему, – эта часть богата поучениями, правда, больше чем славными примерами. В первые два века христианской эры известный мир был объединен под почти универсальной монархией; казалось, он должен был пожинать плоды высочайшей цивилизации, достигнутой античностью. Именно в эту эпоху, устремляя на него взгляд, мы попытаемся указать на зародыши разрушения, уже в нем заложенные. Затем мы кратко обрисуем картину великой борьбы варваров с римлянами и покажем, как Западная империя пала под их натиском. Варвары тогда попытались восстановить то, что разрушили: меровингские франки, сарацины, каролингские франки и саксы по очереди пытались возродить универсальную монархию; сами их усилия лишь способствовали дальнейшему распаду старого социального порядка и погребли цивилизацию под своими обломками. Империи Дагоберта, халифов, Карла Великого и Оттона Великого пали до конца X века. Эти великие потрясения окончательно уничтожили сохранявшуюся у человечества тенденцию к воссозданию единой монархии. К концу X века человеческое общество вернулось к своим первоначальным элементам – к объединению граждан в городах и местечках. Мы остановимся на рубеже тысячного года, на прахе древних империй: это момент, когда по-настоящему начинаются все современные истории.

Это время варварства и разрушения, которое мы намерены рассмотреть, в целом малоизвестно; большинство читателей спешат отвести от него взгляд.

Кроме того, за все это время не появилось ни одного историка, достойного занять место в первом ряду. Путаница в фактах, наше непреодолимое неведение относительно множества деталей, целых периодов, многих причин, породивших величайшие революции; отсутствие философского подхода, а зачастую и здравого суждения у тех, кто описывал нам события; множество преступлений, запятнавших эту эпоху, и крайняя степень нищеты, до которой было доведено человечество, – все это, несомненно, существенно уменьшает интерес, который могла бы вызвать эта история. Однако эти причины не должны помешать нам попытаться узнать ее лучше.

Период, который мы намерены рассмотреть, гораздо ближе к нам, чем те, которые мы обычно изучаем с наибольшим рвением. Он ближе не только в хронологическом порядке, но и в плане интересов. Мы – дети тех людей, которых собираемся узнать. Мы не дети греков или римлян; с ними начались языки, на которых мы говорим, права, которым мы подчинялись или которые признаем до сих пор; многие законы, которые нас регулируют; мнения, предрассудки, более могущественные, чем законы, которым мы повинуемся и которым, возможно, будут повиноваться наши потомки. Народы, которые мы рассмотрим, в большинстве своем исповедовали, как и мы, христианскую религию; но в этом отношении различие гораздо более поразительно, чем сходство. Века, прошедшие с IV по X, – это время, когда церковь наиболее сильно ощутила пагубные последствия невежества, растущего варварства и мирских амбиций; трудно найти в них зародыши очищенной религии, которую мы исповедуем сегодня. Направление, данное воспитанию молодежи, изучение языка, который тогда умирал, а ныне мертв, и шедевров, которые он сохранял, берут начало в той же эпохе, как и учреждение многих университетов и школ, сохраняющих для Европы дух прошлых веков. Наконец, именно тогда из обломков великой Римской империи сформировались все современные государства, многие из которых существуют до сих пор. Мы станем свидетелями рождения народов, с которыми нас связывают различные интересы.

Падение Римской империи на Западе – первое зрелище, которое предстанет перед нами, и оно не менее богато уроками. Народы, достигшие одного уровня цивилизации, осознают, что между ними существует определенное родство. Жизнь частного человека во времена Константина, во времена Феодосия, больше похожа на нашу, чем жизнь наших варварских предков в Германии или жизнь тех добродетельных и суровых граждан греческих и итальянских республик, чьи шедевры мы восхищаемся, но чьи нравы плохо понимаем. Только хорошо уяснив соотношение и различие между устройством империи и современной Европы, мы осмелимся предугадать, могут ли нас постигнуть бедствия, которые ее сокрушили.

Одно имя Римской империи пробуждает в нас все представления о величии, мощи и великолепии. В силу вполне естественной для нашего ума путаницы мы сближаем далекие и часто несхожие времена, чтобы окружить его ореолом славы. Римская республика породила людей, чье моральное величие, возможно, никогда не было превзойдено на земле. Они передали своим потомкам если не свои добродетели, то по крайней мере свои имена; и до конца империи те, кто в угнетении и низости все же называли себя римскими гражданами, казалось, всегда жили среди их теней и воспоминаний. Законы изменили свой дух, но прогресс был медленным и едва заметным для толпы. Нравы уже не были теми же, но память о древних нравах жила всегда. Литература сохранилась вместе с языком и создавала общность мнений, эмоций, предрассудков между римлянами времен Клавдиана и римлянами времен Вергилия. Наконец, большинство магистратур сохранили те же названия и те же внешние атрибуты, хотя их власть исчезла, и народ Рима по-прежнему выстраивался перед ликторами, предшествовавшими консулу, облаченному в пурпур, через девятьсот лет после учреждения консульства.

Со времен Августа до Константина римский мир сохранял примерно те же границы. Бог Терм, как и во времена республики, не научился отступать. Это правило знало лишь одно большое исключение. Дакия, завоеванная Траяном к северу от Дуная, за естественными границами империи, была оставлена после полутора веков владычества. Но война, которую римляне I века всегда вели за своими пределами, в IV веке почти всегда переносилась варварами в римские владения. Императоры уже не могли защищать провинции, которые они по-прежнему считали своими, и часто без сожаления смотрели, как храбрые враги становились их гостями и заселяли пустыни их империи.

Эта неизменность границ Римской импери объяснялась главным образом тем, что в период своего наибольшего могущества она добровольно ограничила завоевания там, где нашла наилучшую военную границу для защиты. Великие реки, которые едва ли останавливают армии цивилизованных народов, в целом образуют достаточную преграду против набегов варваров; и великие реки, море, горы и пустыни действительно служили естественными границами этой огромной империи.

По довольно приблизительным подсчетам, Римская империя простиралась на шестьсот лье с севера на юг, более чем на тысячу – с востока на запад и занимала сто восемьдесят тысяч квадратных лье. Но цифры всегда дают лишь абстрактное и трудное для восприятия представление; мы лучше поймем, что означали эти огромные пространства в центре самых богатых и плодородных стран земли, если проследим линию римских границ. На севере империя ограничивалась стеной каледонцев, Рейном, Дунаем и Черным морем. Стена каледонцев, пересекавшая Шотландию в самой узкой ее части, оставляла римлянам равнины этого королевства и всю Англию. Рейн и Дунай, чьи истоки близки, и которые текут один на запад, другой на восток, отделяли варварскую Европу от цивилизованной. Рейн прикрывал Галлию, включавшую тогда Гельвецию и Бельгию. Дунай прикрывал два больших полуострова – Италию и Иллирию; он разделял страны, одни из которых сегодня считаются немецкими, другие – славянскими. Римляне владели на его правом берегу Рецией, Нориком, Паннонией и Мёзией, что примерно соответствует Швабии, Баварии, части Австрии и Венгрии и Болгарии. Короткое пространство между истоками Дуная и Рейна выше Базеля было закрыто цепью укреплений; далее шло Черное море, прикрывавшее Малую Азию. На его северных и восточных берегах некоторые греческие колонии сохраняли сомнительную независимость под защитой империи. Греческий князь правил в Каффе на Киммерийском Боспоре; греческие колонии в стране лазов и Колхиде попеременно были подданными или данниками. Римляне владели всем южным побережьем Черного моря от устья Дуная до Трапезунда.

На востоке империя граничила с горами Армении, частью течения Евфрата и пустынями Аравии. Одна из высочайших горных цепей земного шара – Кавказ, протянувшаяся от Чёрного моря до Каспийского и соединяющаяся, с одной стороны, с Тибетом, а с другой – с горами центра Малой Азии, отделяла скифов Верхней Азии от персов и римлян. Наиболее дикая часть этих гор принадлежала иберам, сохранившим независимость; более пригодные для возделывания земли населяли армяне, попеременно попадавшие под власть римлян, парфян и персов, но всегда остававшиеся данниками, а не подданными. Тигр и Евфрат, берущие начало в армянских горах и впадающие в Персидский залив, пересекали равнины Месопотамии. На всём этом восточном участке, вплоть до песчаных пустынь, которые южнее отделяли берега Евфрата от плодородных холмов Сирии, граница империи не была создана природой. Поэтому две великие монархии – римская и парфянская (или сменившая её персидская) – попеременно отвоёвывали друг у друга провинции Армении и Месопотамии. Аравийские пустыни покрывали Сирию на протяжении двухсот льё, а Красное море защищало Египет.

На юге Ливийская и Сахарская пустыни, на западе – Атлантический океан одновременно служили границами Римской империи и обитаемого мира.

Обозначив границы, уделим внимание перечню провинций, из которых состояла империя. Около 292 года Диоклетиан разделил её на четыре преторианские префектуры, стремясь усилить оборону, назначив четырёх правителей. Это были префектуры: Галлия, Иллирик, Италия и Восток. Префект Галлии располагался в Трире и управлял через трёх викариев – Галлии, Испании и Британии. В Галлии выделяли (по языку жителей) Нарбоннскую Галлию, Аквитанию, Кельтику, Белгику и Германику. Испания делилась на Лузитанию, Бетику и Тарраконскую провинцию. Британия включала весь остров вплоть заливов Думбартона и Эдинбурга.

Иллирийская префектура образовывала огромный треугольник с Дунаем в основании, Адриатическим, Эгейским и Чёрным морями по сторонам. Сегодня это территории Австрийской империи и европейской Турции. Тогда её делили на провинции: Реция, Норик, Паннония, Далмация, Мёзия, Фракия, Македония и Греция. Резиденция префекта находилась в Сирмии (близ Белграда и Дуная) или в Фессалониках.

Итальянская префектура, помимо метрополии – родины завоевателей мира, включала всю Африку от западных границ Египта до нынешнего Марокко. Её провинции: Ливия, Африка, Нумидия, Мавретания Цезарейская и Тингитанская. Префект жил в Риме или Милане, но Карфаген – столица африканских земель – соперничал с Римом в величии и населении. В период расцвета африканские провинции втрое превосходили Францию по площади.

Восточная префектура, ограниченная Чёрным морем, Персией и пустынями, оставалась самой обширной, богатой и населённой. Она включала Малую Азию (Вифинию, Понт, Киликию), Сирию, Финикию, Палестину, Египет, часть Колхиды, Армении, Месопотамии и Аравии. Резиденция префекта была в Антиохии, но Александрия Египетская и другие города не уступали ей в богатстве.

Воображение поражает перечисление римских провинций и их сравнение с современными империями. Ещё удивительнее вспомнить великие города, украшавшие каждую провинцию. Антиохия, Александрия, Карфаген – их мощь была такова, будто в них заключались целые народы. В одной Галлии насчитывалось 115 городов, носивших титул «цивитас». Руины некоторых до сих пор превосходят современные города великолепием.

Эти древние камни вызывают восхищение даже там, где нет славной истории. Мы трепетно смотрим на «Квадратный дом», арены и Пон-дю-Гар в Ниме, посещаем памятники Арля и Нарбонны. Но что находим, кроме образцов искусства? Никакой великой истории – эти здания воздвигнуты, когда Рим уже потерял свободу, добродетели и славу. Их создание связано с именами императоров, проклятых потомками.

Однако даже в самых отдаленных провинциях, даже в самых затерянных городах эти памятники несут на себе печать древнего Рима, печать величия и великолепия. Привычки и нравственные впечатления иногда сохраняются в искусстве даже после того, как они улетучились из души художника. Римский архитектор даже в последний период упадка империи все еще видел древние свидетельства прошлых веков, указывающие ему верный путь, и верил, что может работать только для вечности. Он всегда наделял свои произведения той самой мощью и продолжительностью, которая обеспечивает им восхищение, в отличие от всего, что было сделано с тех пор. Мощь и величие этой грандиозной римской архитектуры напоминают архитектуру Верхнего Египта. Однако она отличается по своему назначению: египтяне заботились только о богах; римляне, даже во время своего рабства, заботились прежде всего о народе; все их памятники предназначены для всеобщего удовольствия. Во времена республики главной заботой было общее благо, строились акведуки и шоссе; во времена императоров больше внимания уделялось всеобщим удовольствиям, строились цирки и театры. В самих храмах, кажется, египетский архитектор заботился только о присутствии Бога, а римский – только о поклонении народа.

Посреди такого великолепия империя, падение которой мы вскоре увидим, в IV веке страдала от неизлечимой слабости. От пределов Скандинавии до границ Китая прибывали все новые и новые народы, наступали, свергали друг друга и отмечали свой путь кровавыми развалинами. Бедствия, постигшие человечество в это время, по масштабам опустошений, количеству жертв и интенсивности страданий превосходят все, что может представить нашему испуганному воображению любой другой век. Мы не смеем подсчитывать миллионы и миллионы людей, погибших до полного падения Римской империи. Однако не варвары стали причиной ее гибели; долгое время ее грызла внутренняя рана. Несомненно, несколько причин способствовали разрушению патриотизма, воинских добродетелей, богатства провинций и средств сопротивления среди подданных цезарей; но сегодня мы сосредоточимся на тех, которые проистекали из состояния населения, поскольку именно на народ должна опираться любая система национальной обороны.

Это чувство, столь чистое, столь возвышенное, эта общественная добродетель, которая иногда возвышается до высшей степени героизма и делает гражданина способным на самые славные жертвы, патриотизм, который долгое время был славой и силой Рима, больше не имел подпитки в империи Вселенной. Эдикт Каракаллы (211—217 гг.) сделал титулы и обязанности, не говоря уже о прерогативах, римского гражданства общими для всех жителей империи. Таким образом, галл и бретонец называли себя соотечественниками мавра и сирийца, грек – египтянина и испанца; но чем больше разрасталась подобная связка, тем больше ослабевало объединяющее ее звено. Какая слава, какие отличия могут быть приложены к прерогативе, ставшей такой общей? Какие воспоминания может пробудить имя родины, имя, которое больше не связано ни с местными образами, ни с ассоциациями идей, ни с участием в чем-либо, что иллюстрировало социальное тело?

Таким образом, в империи Рима были упразднены такие понятия, как национальная память и чувства. Их слабо заменяли два различия между жителями: язык и условия жизни.

Язык – самый могущественный из всех символов, заставляющих народы чувствовать свое единство; он соединяется со всеми впечатлениями души; он придает свои краски всем чувствам и всем мыслям; он уже не может быть отделен в нашей памяти от всего, что заставило нас полюбить жизнь, от всего, что заставило нас познать счастье: открывая нам соотечественника среди чужих народов, он заставляет наши сердца пульсировать всеми чувствами нашей родины. Но язык, не будучи принципом объединения римских граждан, служил для их разделения. Великое разделение между греческим и латинским языками вскоре поставило Восточную и Западную империи друг против друга. Эти два языка, уже блиставшие литературным блеском, были приняты правительством, всеми богатыми людьми, теми, кто претендовал на образованность, и большинством жителей городов. На латыни говорили в префектуре Галлии, Африки, Италии и в половине префектуры Иллирика вдоль Дуная; на греческом – в южной части префектуры Иллирика и во всей префектуре Востока.

Но огромная масса сельских жителей, где сельское хозяйство не возделывалось исключительно рабами, привезенными издалека, сохраняла свой провинциальный язык. Так, на кельтском языке по-прежнему говорили в Арморике и на острове Бретань, на иллирийском – в большей части Иллирикума, на сирийском, коптском и армянском – в провинциях, от которых эти языки получили свои названия. Там, где народ был более порабощен и более угнетен, он прилагал больше усилий, чтобы выучить язык своих господ; напротив, в тех провинциях, где народ был более многочисленным, последним приходилось делать успехи. Однако по всей империи происходило постоянное перемещение людей, связанное с огромной работорговлей, военной службой и поиском гражданской работы: каждая провинция также представляла самые причудливые смеси патуа и различных диалектов в низших слоях населения. Так, в Галлии к концу V века мы знаем, что в Байе говорили на саксонском, в округе Тифауге в Пуату – на тартарском, в Ванне – на гэльском, в Орлеане – на аленском, в Турне – на франкском, а в Туре – на готском. И каждый век представлял новое сочетание.

Но именно в состоянии народа прежде всего следует искать причины крайней слабости Римской империи. В империи можно выделить шесть классов жителей: Во-первых, это сенаторские семьи, владельцы огромных территорий и огромных богатств, которые последовательно захватывали сельскую местность и наследство всех мелких землевладельцев; затем жители больших городов, смесь ремесленников и вольноотпущенников, которые жили на роскоши богачей, разделяли их коррупцию и заставляли бояться себя правительство через смуту, а врага – через храбрость; жители маленьких городов, обедневшие, презираемые и угнетаемые; колонисты и рабы в сельской местности; багауды в лесах, которые, спасаясь от угнетения, предавались разбойничьему промыслу.

Самая возвышенная часть нации может придать мудрость и добродетель правительству, если она сама мудра и добродетельна; но она не даст ему силы, ибо сила всегда приходит снизу; она всегда исходит от огромной массы. Так вот, в Римской империи эта масса, столь разнообразная по языку, обычаям, религии, привычкам, столь дикая посреди цивилизации, столь угнетенная и задушенная, почти не замечалась теми, кто жил за счет ее пота. Она томилась в страданиях, она увядала, она почти исчезла в некоторых провинциях, и никто не соизволил предупредить нас; и только благодаря ряду сравнений мы узнали ее судьбу.

В современном состоянии Европы крестьяне, те, кто живет ручным трудом в сельском хозяйстве, составляют около четырех пятых населения, исключение составляет только Англия. Надо полагать, что в Римской империи крестьяне были пропорционально еще более многочисленны, поскольку торговля и коммерция были развиты меньше, чем в Европе. Но сколько бы их ни было, они не были частью нации; их считали едва ли выше домашних животных, чей труд они разделяли. Можно было опасаться произносить от них имя отечества, опасаться развития их нравственных качеств, особенно мужества, которое они могли бы обратить против своих угнетателей. Все крестьяне были строго разоружены, и они никогда не могли участвовать в обороне своей страны или оказывать сопротивление какому-либо врагу.

Сельское население во всей Римской империи делилось на два класса: свободных колонистов и рабов, которые различались больше по названию, чем по реальным правам. Первые обрабатывали землю за фиксированную плату, чаще всего натурой; но поскольку их отделяло от хозяев огромное расстояние, поскольку они сразу же отчитывались перед каким-нибудь благосклонным рабом или вольноотпущенником, поскольку их жалобы не выслушивались, а законы не давали им никаких гарантий, их положение становилось все более суровым, а требуемые от них подати – все более разорительными; И если в муках своего несчастья они решались на бегство, бросая свои поля, дома и семьи, если они отправлялись искать убежища у другого землевладельца, то в конституциях императоров были установлены упрощенные процедуры, по которым их можно было истребовать и конфисковать, где бы они ни находились. Такова была судьба свободных крестьян.

И снова рабы составляли два класса: те, кто родился на территории хозяина и, не имея другого дома или родины, внушали больше доверия; и те, кого купили. Первые жили на фермах или в построенных вокруг них хижинах под присмотром своего командира, почти так же, как негры в колониях; однако жестокое обращение, скупость начальства, бедность и отчаяние постоянно сокращали их число, поэтому по всей Римской империи велась очень активная торговля, постоянно набиравшая свои мастерские из пленников, взятых на войну. Победы римских армий, а часто и варваров, сражавшихся друг с другом, а также наказания, которым императоры или их лейтенанты подвергали восставшие города или провинции, жители которых продавались под копьем претора, обеспечивали работорговцам этот второй класс за счет всего самого ценного; В населении эти несчастные почти постоянно работали с цепями на ногах; их перегружали работой, чтобы укротить их силу и недовольство, а затем каждую ночь запирали в подземных эргастулах. Ужасные страдания такой значительной части населения и их гнойная ненависть к тем, кто их угнетал, приводили к многочисленным восстаниям рабов, заговорам, убийствам и отравлениям. Напрасно кровожадный закон предавал смерти всех рабов убитого хозяина, но месть и отчаяние умножали преступления. Те, кто уже отомстил, и те, кто не смог этого сделать, но подозревался в этом, бежали в леса и жили разбоем. В Галлии и Испании они были известны как багауды, в Малой Азии их путали с исаврами, а в Африке – с гетулами, которые занимались тем же самым. Они были так многочисленны, что их нападения часто принимали характер гражданской войны, а не беспорядков разбойничьей шайки. Таковы сегодня мароны в колониях. Своими нападениями они ухудшали положение тех, кто еще недавно был их товарищем по несчастью: районы, целые провинции сменяли друг друга, фермеры покидали их, а лес и вереск заменяли прежние урожаи.

Богатый сенатор иногда возмещал убытки или получал помощь от властей, чтобы защитить свое имущество; но мелкий землевладелец, обрабатывавший свое поле, не мог избежать такого беспорядка и насилия; его жизнь и все состояние ежедневно подвергались опасности. Поэтому он спешил избавиться от своего имущества любой ценой, когда кто-нибудь из его богатых соседей хотел его купить; он также часто отдавал его без компенсации; он часто подвергался экспроприации из-за требований налоговых органов и тяжелого бремени государственных повинностей: таким образом, целый класс свободных фермеров, которые, как никто другой, знали любовь к своей стране, которые могли защитить землю и должны были обеспечивать лучших солдат, вскоре полностью исчез. Число землевладельцев сократилось настолько, что богатому человеку, выходцу из сенаторской семьи, обычно приходилось преодолевать десять лиг, прежде чем встретить равного или соседа: некоторые из них, владельцы целых провинций, уже считались маленькими государями.

Среди этого всеобщего запустения существование больших городов – явление, которое нелегко понять; но оно повторяется и сегодня в Барбарии, в Турции, во всем Леванте, везде, где деспотизм подавляет изолированного человека и где единственный способ спастись от его бесчинств – затеряться в толпе. Сами эти большие города были населены, в основном, ремесленниками, подчиненными довольно строгому режиму, вольноотпущенниками и рабами; но в них также было гораздо больше, чем сегодня, людей, которые, довольствуясь самым необходимым, проводили свою жизнь в праздности. Все эти люди были одинаково безоружны, одинаково отчуждены от своей страны, одинаково робки перед лицом врага и неспособны защитить себя; но поскольку они были все вместе, власти проявляли к ним некоторое уважение. Во всех городах первого порядка бесплатно раздавали еду, так же как бесплатно устраивали гонки на колесницах, игры и представления в цирке и театрах. Легкомыслие, любовь к удовольствиям, забвение будущего, которые всегда были характерны для населения больших городов, преследовали провинциальных римлян во время последних бедствий их империи; и Трир, столица префектуры Галлии, был не единственным городом, удивленным и разграбленным варварами, в то время как его граждане, головы которых были увенчаны гирляндами, с яростью аплодировали на цирковых играх.

Такова была внутренняя часть империи в начале IV века; таково было население, которому предстояло противостоять всеобщему нашествию варваров. Варвары часто не оставляли гражданам иного выбора, кроме как умереть вооруженными или трусами. И потомки этих превосходных римлян, наследники столь великой славы, завоеванной когда-то столькими добродетелями, были настолько ослаблены, настолько развращены законами и общественным строем, которым они подчинялись, что, когда им предлагали альтернативу, они всегда предпочитали смерть трусов.

Глава II. – Первые три века Римской империи

В предыдущей главе мы попытались объяснить состояние и внутреннее состояние Римской империи в начале четвертого века; но для того, чтобы понять последующие события, необходимо также кратко напомнить нашим читателям о тех этапах и сериях революций, благодаря которым империя достигла той точки упадка, о которой мы пытались дать представление. При тех пропорциях, которые отведены этой работе, одной главы должно хватить, чтобы охватить три с половиной века существования цивилизованного мира, три с половиной века, богатые великими событиями и великими деятелями, многие из которых, возможно, уже занимают воображение тех, кто читает эту книгу. В картине распада античного общества нет необходимости рассказывать о долгом упадке империи, предшествовавшем воцарению Константина, или о великом нашествии варваров при Галлиене, которое мы берем за точку отсчета; Но, возможно, четко обозначив периоды этой долгой истории, классифицировав события и принцев, которые ими руководили, пробудив таким образом воспоминания, которые для каждого из наших читателей связаны с предыдущими исследованиями, мы сумеем заставить их охватить одним взглядом эти времена, которые мы должны оставить позади, и которые, тем не менее, оказывают влияние на те, которые мы будем переживать вместе.

Власть одного из них была окончательно установлена над римским миром после победы, которую Октавиан, известный впоследствии как Август, одержал над Марком Антонием при Актиуме 2 сентября 723 года в Риме, то есть за тридцать лет до рождения Иисуса Христа. Константин Великий, с которого мы начнем более подробный рассказ, был облачен в пурпур в Галлии в 306 году нашей эры; но он не был признан всей империей до 325 года нашей эры, или через 353 года после битвы при Актиуме. В течение этого долгого периода Римская империя продолжала слабеть и истощаться. Эта империя, грозившая подчинить себе весь мир, сочетавшая цивилизованность с величиной, богатство с военной доблестью, талант с силой, неуклонно двигалась к своему упадку; но шаги ее были неровными, недуги не всегда одинаковыми, а угрожавшие ей беды меняли облик. Она попеременно страдала то от слишком сильной организации власти, то от ее распада; она даже несла на себе тяжесть своего собственного процветания. Не вдаваясь в историю внутренних тираний или внешних войн, попробуем обозначить это изменение характера в последовательности событий.

Эти три с половиной столетия можно разделить на четыре периода, каждый из которых имел свои особые пороки, свои слабости; каждый из которых по-своему способствовал великой работе разрушения, которая совершалась. Мы будем различать их в зависимости от имен или характера правителей империи, поскольку вся власть Рима находилась тогда в руках его правителей, и только они представляли Римскую республику, хотя имя последней всегда упоминалось. Первый период – это правление семьи. Второй – правление семьи Флавиев, которое само по себе, а затем путем фиктивного усыновления, продолжалось с 69 по 192 гг; третий – передовых солдат, которые по очереди отвоевывали империю с 192 по 284 год; четвертый – коллег, которые делили суверенитет, не разделяя единства государства с 284 по 323 год.

Семья Юлиев принадлежала диктатору Цезарю; его имя передавалось по наследству, вне прямой линии, но всегда между родственниками, первым пяти правителям римского мира. Август, правивший с 30 года до н. э. по 14 год н. э.; Тиберий (14—37), Калигула (37—41), Клавдий (41—54), Нерон (54—68). Одни только их имена, за исключением первого, о котором до сих пор существуют определенные суждения, напоминают обо всем постыдном, вероломном, зверском в злоупотреблении абсолютной властью. Никогда еще мир не был поражен большим количеством преступлений; никогда еще не было совершено более разрушительного нападения на добродетели и принципы, которые люди до сих пор почитали. Оскорбленная природа, казалось, лишила этих чудовищ возможности увековечить свой род; ни один из них не оставил детей; тем не менее, порядок наследования между ними был законным, в том смысле, который мы придаем этому слову сегодня. Первый глава этого дома был наделен верховной властью единственными хранителями государственной власти – сенатом и римским народом. После него передача суверенитета всегда происходила регулярно, в соответствии с законами наследственности, признавалась всеми органами государства и не оспаривалась никакими другими претендентами. Приемный сын, во всех отношениях заменявший родного, принимался на место отца без труда и колебаний.

В течение девяноста восьми лет пределы Римской империи оставались почти неизменными, за единственным исключением – завоеванием Британии во время правления Клавдия. Военная слава возвысила диктатора и низвергла республику; привязанность солдат к памяти героя, за которым они шли в бой, основала суверенитет его семьи; но Август и Тиберий, наследники величайшей военной силы, которую когда-либо знал мир, бросили ей вызов, приласкав ее. Всем, что у них было, они были обязаны армии, и тем более боялись, что обязаны ей и своим разорением; им нужны были эгоистические, а не великодушные страсти этой армии; они боялись добродетельного энтузиазма, который легко развивается в больших скоплениях людей; они были скупы с легионами в плане героизма и побед и не хотели давать им вождей, чей пример или голос нравился солдатам больше, чем жалованье и награды императоров. Август и Тиберий не хотели пытаться сделать то, чего добилась бы республика, и что сделал Карл Великий, имея гораздо меньше средств, чем они, – завоевать и цивилизовать Германию; они считали, что сделали достаточно, чтобы прикрыть свою империю хорошей военной границей, против соседей, которые считали войну чем-то вроде добродетели, и оставили своим преемникам опасность отражения вторжений.

В то время военная мощь Римской империи состояла из тридцати легионов: каждый из них, в полном составе, включая вспомогательные войска, набранные из союзников Рима, насчитывал тогда двенадцать тысяч пятьсот человек. Среди них было шесть тысяч человек превосходной линейной пехоты, столь хорошо вооруженной и в то же время маневренной, которая совершила завоевание мира; к ней был придан римский кавалерийский корпус из семисот двадцати шести лошадей; остальные, состоявшие из вспомогательных войск, носили доспехи, принятые в различных странах, которые их поставляли. В мирное время легионы не жили в городах или крепостях; они занимали укрепленные лагеря на главных границах, где гражданские работы никогда не смешивались с великой военной профессией, где упражнения, налагаемые на легионера для укрепления его тела и поддержания бодрости, всегда имели своей целью войну, и где суровая дисциплина всегда поддерживалась с одинаковой строгостью. Три легиона были размещены в Бретани, за стеной каледонцев; пять – в Галлии, на Рейне; одиннадцать – на Дунае, от его истока в Ретии до устья в Черном море; шесть – в Сирии и два – в Каппадокии, для защиты персидской границы. В мирных провинциях Египта, Африки и Испании было всего по одному легиону. Италия и город Рим, чьи передвижения могли поставить под угрозу безопасность императора, были сдержаны долгом и страхом, корпусом из двадцати тысяч солдат, отличавшихся от всей армии более высоким жалованьем, благосклонностью императора и его снисходительностью к их разрешению. Они расположились лагерем у ворот Рима и никогда не отходили далеко от претория или резиденции императора. Вместе легионы составляли армию в триста семьдесят пять тысяч человек; вместе с преторианцами общее военное формирование империи, при ее наибольшей силе, не достигало и четырехсот тысяч человек.

Правление дома Юлиев было гибельным периодом для Рима, для сенаторов, для богатых людей, для всех, кто имел в душе хоть какой-то подъем, хоть какое-то честолюбие, хоть какую-то память о славе своих отцов; гибельным и для всех древних добродетелей, для всех благородных чувств, которые были подавлены. Но провинции, редко посещаемые императорами, никогда не подвергавшиеся нашествию варваров, вкушали блага мира, огромной торговли, легких и безопасных сообщений, законов, которые были в целом равными и справедливыми. В эти времена, о которых сохранились лишь позорные воспоминания, население недавно приобретенных провинций, например, Галлии и Испании, которое к моменту завоевания было почти уничтожено или обращено в рабство, быстро пополнялось и увеличивалось. Именно тогда и в последующий период было построено или расширено большинство роскошных городов, украшавших провинции, искусство Рима и Греции было доставлено торговлей в самые отдаленные уголки империи, были построены или возведены памятники, поражающие нас сегодня, которые иллюстрируют места, память о которых не была освящена никаким великим событием, мосты, акведуки, цирки, театры. Подданные Рима стремились с радостью смотреть в будущее, забыть преступления, которые их не касались, оторваться от родины, вожди которой вызывали у них стыд, уберечь своих детей от государственной карьеры, где они не найдут ничего, кроме опасности, и в то же время наслаждаться преимуществами, которые давали искусство, богатство и отдых.

Республиканские чувства были еще живы во всех тех, кого общественное мнение почитало своими; их можно найти во всей своей живости у поэта Лукана, историка Тацита и юриста Антистия Лабео. Имя республики, которое сохранилось, законы и обычаи Древнего Рима, многие из которых дошли до наших дней, означали, что об ушедших временах можно говорить только с уважением. Однако за столетие, в течение которого на троне сидели четыре отвратительных человека, в том числе один имбецил и два безумца, не было ни одной серьезной борьбы за возвращение свободы; не было ни одного восстания, ни одной гражданской войны. Любовь к свободе была присуща только высшей аристократии. Сенаторы знали, как умереть с достаточным мужеством, чтобы избежать позора; но они не знали, как сопротивляться, или не могли сопротивляться: Римский народ, питавшийся почти исключительно щедротами императора, постоянно отвлекаемый или опьяняемый зрелищами и празднествами, воспринимал как очередное зрелище последовательное падение голов этих великих людей, которых они боялись или которым завидовали; Армия, путая верность флагу с долгом гражданина, а послушание с патриотизмом, ни на минуту не колебалась в своей преданности семье Юлиев. Безумие и ярость Нерона в конце концов привели к его падению; однако его власть уже тогда была настолько прочной, что именно привязанность солдат к угасшему роду Юлиев стала причиной первой гражданской войны. Они не хотели ни республики, ни императора, назначаемого сенатом. Поскольку ни закон, ни обычай не могли назначить нового государя, верховная власть должна была стать добычей сильнейшего или искуснейшего; каждая армия хотела облачить своего вождя в пурпур; Гальба, Отхо, Вителлий, Веспасиан и менее удачливые претенденты боролись за суверенитет; Но привычка к подчинению была еще так сильна, что после этой бури, длившейся всего восемнадцать месяцев, все вернулось к своему обычному порядку, и сенат, провинции и армии подчинялись победителю Веспасиану так же, как и Юлию.

Мы уже называли второй период империи по имени семьи Флавиев – период правления Веспасиана. Девять императоров, последовательно надевавших пурпур в течение этого стодвадцатитрехлетнего периода, не все принадлежали к роду Флавиев, даже через обряды усыновления, ставшие для римлян второй натурой. Но уважение римского мира к добродетелям Флавия Веспасиана заставило их всех взять его имя, и большинство из них своими высокими качествами показали, что достойны этой принадлежности.

Веспасиан был облечен в пурпур в Александрии 1 июля 69 года; он умер в 79 году. Два его сына правили один за другим: Тит (79—81) и Домициан с 81 по 96 год. Когда Домициан был убит, сенат возвел на его место старого Нерву (96—98); он усыновил Траяна (98—117); Траян усыновил Адриана (117—138); Адриан усыновил Антонина Благочестивого (138—161); Антонин усыновил Марка Аврелия (161—180); Коммод стал преемником своего отца Марка Аврелия (180—192). Ни один другой период в истории не представляет подобной череды хороших и великих людей на троне. Два чудовища, Домициан и Коммод, прервали и закончили ее: оба, развращенные воспитанием, полученным у подножия трона, сменили своего добродетельного отца. Та же естественная преемственность дала только одного хорошего человека на престол мира, Тита, которого называли отрадой человечества, но чье правление длилось всего два года и едва ли было достаточным испытанием для него. Все остальные были призваны на трон путем славного избрания, санкционированного обрядом усыновления, для которого принц советовался с общественным мнением и добровольно передавал свой скипетр самому достойному.

История почти полностью умалчивает об этом длительном периоде/ За его пределами римские авантюры ограничивались несколькими войнами с парфянами, которые не изменили границ двух империй каким-либо долгосрочным образом; войнами Траяна за Дунаем в 102—107 годах, в ходе которых он завоевал Дакию, ныне Валахию и Трансильванию; и войнами Марка Аврелия против квадов и маркоманов, которым удалось создать конфедерацию всей Германской империи для нападения на Римскую империю. Колонны Траяна и Антонина, до сих пор стоящие в Риме и покрытые барельефами, являются памятниками этим двум славным походам. Внутри историки сосредоточили все свое внимание на императорском дворце, и им оставалось только рассказывать о добродетелях монархов и счастье их подданных.

Это счастье, плод всеобщего мира, защиты и равной безопасности для всех, было, несомненно, великим и часто прославлялось. Оно было отмечено новым блеском литературы, который, однако, нельзя сравнить с тем, что было в эпоху Августа, хотя весь блеск последней принадлежит людям, воспитанным в последние годы Республики. В то же время, особенно в правление Адриана, наблюдалось прекрасное развитие искусств, а при Антонинах – большое рвение к философии. Однако за эти сто двадцать три года история зафиксировала очень мало общественных добродетелей и очень мало выдающихся личностей.

Именно в это время города провинций достигли наивысшей степени изобилия и украсились самыми замечательными памятниками. Сам Адриан любил искусства и все удовольствия жизни; он почти непрерывно путешествовал по всем провинциям своей огромной империи; он стимулировал подражание между различными великими городами или между их самыми богатыми гражданами, и он принес на самый конец римского владычества роскошь и украшения, которые первоначально были припасены для прославленных городов, казавшихся хранилищем мировой цивилизации.

Но именно в этот период мир и процветание способствовали колоссальному росту нескольких состояний, этих латифондий, или обширных поместий, которые, по словам Плиния Старшего, теряли Италию и империю. Один землевладелец последовательно приобрел провинции, которые дали республике возможность одержать не один триумф над своими полководцами; в то время как он накапливал богатства, столь несоразмерные потребностям человека, он сделал так, что многочисленный, респектабельный и до сих пор счастливый в своей посредственности класс независимых граждан исчез со всех земель, которые он захватил. Там, где раньше было столько тысяч свободных граждан, всегда готовых защитить землю, которую они обрабатывали своими руками, теперь были только рабы, да и те быстро уменьшались в числе, потому что их труд был слишком дорог, и хозяин счел более выгодным отдать землю под пастбище. Плодородная италийская сельская местность перестала кормить своих жителей; снабжение Рима зависело от флотов, доставлявших ему пшеницу из Сицилии, Египта и Африки; от столицы до самых отдаленных провинций за избытком роскоши следовало обезлюдение. Уже в разгар этого всеобщего процветания, когда границы империи еще не пересекали варвары, стали ощущаться трудности с набором легионов. В войне с квадами и маркоманами, которой предшествовал столь долгий мир, Марк Аврелий был вынужден набирать рабов и воров Рима. Пограничные провинции, наиболее подверженные нападениям варваров, страдавшие от присутствия и военных неудобств легионов, не пострадали в такой степени, как более богатые и спокойные внутренние провинции, от этого быстрого сокращения населения и воинской добродетели. Солдаты больше не воспитывались в Риме, а почти исключительно в северной Галлии и по всему правому берегу Дуная. В течение более чем двух столетий эта протяженная иллирийская граница, в частности, имела репутацию поставщика империи большего количества солдат, чем все остальные провинции. Эти границы мало способствовали жадности римских сенаторов; никто из них не хотел владеть собственностью в провинции, которая постоянно досаждала своим защитникам и часто подвергалась угрозе со стороны врага. Наследство, которое сенаторы не хотели покупать, оставалось у прежних владельцев. В результате многочисленное, свободное, энергичное и смелое население поддерживалось там за счет обработки собственных полей. Долгое время они снабжали армии солдатами, но вскоре дали им и вождей. История, которая редко выделяет отдельных личностей в этот период, тем не менее отмечает добродетели и даже щедрость одного из подданных Антонинов, Герода Аттика, консула 143 года. Большую часть своей жизни он прожил в Афинах, в философском затворничестве. Многие из памятников, которыми он украсил города, вокруг которых простирались его огромные владения, до сих пор частично сохранились; они дают нам представление не только о щедрости, но и о пышности римлянина этого века, тем более что в каждой провинции был гражданин, который пошел по стопам Ирода. Адриан назначил его префектом свободных городов Азии. Он получил от этого императора три миллиона драхм (два с половиной миллиона франков) на строительство акведука для города Трои; но чтобы сделать его более великолепным, он удвоил эту сумму из своего собственного достояния. В Афинах, где он председательствовал на публичных играх, он построил стадион из белого мрамора длиной в шестьсот футов и достаточно большой, чтобы вместить все собрание народа. Вскоре после этого, потеряв свою жену Региллу, он посвятил ее памяти театр, равного которому не было во всей империи, и где он не использовал никакого другого дерева, кроме ароматного кедра, который он вырезал с большой тщательностью. Афинский Одеон, построенный во времена Перикла, пришел в упадок, и Ирод Аттик за свой счет восстановил его во всем древнем великолепии. Греция также была обязана ему восстановлением храма Нептуна на Коринфском перешейке, строительством театра в Коринфе, стадиона в Дельфах, бани в Фермопилах и акведука в Каноссе в Италии. Многие другие города Эпира, Фессалии, Эвбеи, Беотии и Пелопоннеса также были украшены его щедростью. Не будем отказывать этому великому гражданину в его заслугах, но пожалеем страну, где нажиты такие состояния; ведь там один богатый человек с тысячами рабов должен был заменить миллионы свободных, счастливых и добродетельных людей.

Тирания Коммода, последнего из Флавиев, его пороки и мерзости были наконец наказаны домашним убийством, избавившим от них вселенную; но с его смертью, 31 декабря 192 года, начался третий и самый бедственный период, тот, который я назвал парвеню, или узурпировавшими империю солдатами. Он длился девяносто два года (192—284), и за это время тридцать два императора и двадцать семь претендентов на империю падали с трона один за другим в непрерывной гражданской войне. Именно в это время преторианцы выставили на торги суверенитет мира, легионы Востока и Запада соревновались за роковую честь украсить пурпуром вождей, которые вскоре после этого погибли от убийств; что мы видели людей, взятых из самых низов общества, людей, которых гений не отметил своей печатью, которых не сформировало никакое образование, вознесенных жестоким капризом своих товарищей над всем, что уважал мир. Таков был мавр Макрин, который в 217 году стал преемником Каракаллы, убитого им; таков был гот Максимин, отличавшийся лишь гигантскими размерами, невежеством, силой и жестокостью, который, после убийства Александра Севера, стал его преемником в 235 году; таков, наконец, был араб Филипп, воспитанный среди воров, профессии которых он следовал, и вступивший на престол в 244 году в результате убийства Гордиана.

Когда абсолютный монарх свергается с трона вследствие своей тирании, а вместе с ним и вся его семья, не остается ни закона, ни национального чувства, которые регулировали бы передачу власти; ни одна власть не считается легитимной заранее и не может стать таковой: решает только сила, и то, что сила воздвигла, сила может и свергнуть. Деспотизм делает гражданские войны и тех, кто их ведет, более вызывающими и жестокими, поскольку не оставляет чувства долга, которое могло бы послужить гарантией для них самих или их врагов. Девяносто два года почти непрерывных гражданских войн научили вселенную, на каком слабом фундаменте добродетель Антонинов построила счастье империи. Народ оставался постоянным чужаком в этих гражданских войнах; власть перешла к легионам, и только они распоряжались ею; города же, равнодушные к претендентам на империю, не имея ни гарнизонов, ни укреплений, ни вооруженного ополчения, ожидали решения легионов и не думали защищаться. Они не были застрахованы от свирепости и жадности воюющих, которые желали иметь врагов не только в виде солдат, но и в виде грабежей, и малейший знак благосклонности, оказанный городом претенденту на империю, когда тот был побежден, приводил к военным казням, а зачастую и к продаже всех граждан в рабство.

Сами солдаты порой уставали от собственной тирании. У них не было ни римского чувства, ни памяти о свободе или республике, ни уважения к сенату или законам; их единственным представлением о законном порядке была наследственность власти. Но в этот катастрофический период все их возвращения к принципу наследственности были катастрофическими. Империя была обязана свирепости Каракаллы, сына Септимия Севера (211—217), разврату Гелиогабала, его племянника (218—222), и неспособности Галлиена, сына Валериана (253—268). Имя последнего, Галлиена, знаменует собой позорное время, когда Рим, до тех пор заставлявший трепетать варваров, начал в свою очередь трепетать перед ними. Легионы, ослабленные и насчитывавшие менее шести тысяч человек, были отведены от границ и сталкивались друг с другом в постоянно возобновляющихся сражениях; их дисциплина была разрушена, а их вожди больше не заслуживали и не завоевывали их доверия. После поражения они тщетно пытались набрать армию; в момент нападения они едва могли заставить ее идти. Варвары, видя эту анархию и эти битвы, не видя больше на границах грозных лагерей легионов, которые они привыкли уважать, пересекали их все разом, как будто договорились от пределов Каледонии до пределов Персии. Франки, новая конфедерация германских народов, основанная вблизи устьев Рейна, опустошили всю Галлию, Испанию и часть Африки между 253 и 268 годами. Германцы, еще одна новая конфедерация, основанная в верховьях Рейна, пересекли Рецию и продвинулись до Равенны, грабя Италию. Готы, вытеснив римлян из Дакии, разграбили Мизию, уничтожили сто тысяч жителей в Филиппополе во Фракии, затем распространились до берегов Черного моря, вышли в это неизвестное море на кораблях, которые они похитили из приморских городов, разграбили города Колхиды и Малой Азии и, наконец, проникли через Босфор и Геллеспонт до Греции, которую они полностью опустошили. В то же время персы из новой династии Сасанидов угрожали Востоку. Сапор завоевал Армению, и император Валериан, отец и коллега Галлиена, отправился навстречу ему в Месопотамию; он был разбит и взят в плен в 260 году; затем персидский монарх опустошил Сирию, Киликию и Каппадокию, и был остановлен на границах Аравии только богатым сенатором из Пальмиры Оденатом и его женой, знаменитой Зенобией.

Эта первая всеобщая катастрофа римских армий, это бесчестье и слабость, последовавшие за таким величием, нанесли империи удар, от которого она так и не смогла оправиться. Варвары в своих вторжениях хранили память о давних ужасах и обидах, которые внушали им римляне. В них все еще было слишком много ненависти, чтобы проявлять милосердие к побежденным врагам. До тех пор они не видели в римлянах ничего, кроме их солдат, но когда те внезапно вошли в густонаселенные города, они попеременно то боялись быть раздавленными толпой, настолько превосходящей их собственную, то, узнав их трусость, испытывали глубочайшее презрение: их жестокость была соразмерна этим двум чувствам, и они больше думали об уничтожении, чем о завоевании. Человеческий род, казалось, исчезал под мечом варвара; иногда он истреблял всех жителей города, иногда обращал их в рабство и отправлял на продажу на большое расстояние от родины; и после этих великих бедствий новые страхи, новые притеснения, новые несчастья не давали населению оправиться. В сердце империи стали образовываться обширные пустыни, и с тех пор самые мудрые и добродетельные императоры стали подумывать об основании там новых колоний.

Однако избрание солдат, поставившее империю в такую неминуемую опасность, в конце концов дало ей защитников. Эта страшная вооруженная демократия руководствовалась только своей жадностью, непостоянством или прихотью, когда украшала пурпуром своих недостойных фаворитов, пока речь шла только о дележе государственных трофеев; но когда она сама почувствовала угрозу, когда увидела, что ее существование поставлено под угрозу существованию империи, она, по крайней мере, почувствовала заслуги, которые могли бы ее спасти. Завоевать уважение римских солдат, даже в период их упадка, можно было не без больших военных талантов. Когда им нужны были великие люди, они знали, как их найти, а чтобы противостоять варварам, они в конце концов делали достойный выбор.

Именно солдаты возвели на трон Клавдия II (268—270), который одержал великую победу над готами и на время освободил от них империю; Аврелиана (270—275), который восстановил единство власти и уничтожил всех претендентов на корону, между которыми были разделены армия и провинции; покоривший Восток и взявший в плен Зенобию, которая принесла греческую цивилизацию в Пальмиру и научила арабов одерживать победы над римлянами и персами. Солдаты также выбрали Тацита, который за шесть месяцев правления (275 г.) успел продемонстрировать свои достоинства; Проба (276—282 гг.), который последовательно разбил почти все германские народы и освободил от их присутствия Галлию и придунайские провинции; и Диоклетиана, который в 284 г. положил конец этому долгому периоду анархии. Все эти великие полководцы доказали, что доблесть не угасла, что военные таланты все еще встречаются, и что солдаты, когда они действительно хотят спасти государство, неплохо разбираются в качествах, необходимых для республики.

Но столько нашествий и гражданских войн, столько страданий, беспорядков и преступлений привели империю к смертельной тоске, от которой она так и не смогла оправиться. Провинции в своем бедственном положении должны были удваивать взносы, которые и без того были слишком тяжелы для них в их роскоши: оставшиеся в живых должны были платить за мертвых; уныние, заставлявшее крестьян бежать и бросать свои земли, становилось все более частым, а протяженность пустынь увеличивалась пугающим образом. Победитель, мудрый Пробус, был вынужден призывать побежденных врагов в свои провинции, чтобы заселить их, и набирать свои легионы пленниками. По крайней мере, он пытался их вытеснить: Он перевез колонию вандалов в Англию, гепидов – на берега Рейна, франков – на берега Дуная, других франков – в Малую Азию, а бастарнов – во Фракию; но хотя он позаботился о том, чтобы разместить каждый варварский народ на огромном расстоянии от своих домов, почти все они вскоре презрели те удовольствия цивилизации, к которым он их призывал, те владения, которые он им раздавал; Они восставали, грабили безоружных провинциалов, среди которых оказывались, пересекали империю во всех направлениях и, наконец, возвращались в свои прежние дома. Самым дерзким из этих восстаний было восстание франков, перевезенных в Понт. Они захватили корабли в городе на берегу Черного моря, проплыли по Геллеспонту, разграбили Грецию и Сицилию, успокоились в Средиземном море через Кадисский пролив и, посеяв хаос на побережье Испании и Галлии, в 277 году высадились во Фрисландии среди своих соотечественников.

Тот же Пробус попросил германцев ежегодно предоставлять ему шестнадцать тысяч новобранцев, которых он включал в состав различных легионов, стремясь, по его словам, к тому, чтобы римляне чувствовали помощь варваров, но не видели ее. Однако позорную помощь невозможно долго скрывать: римлянин видел, что варвар заменяет его в лагере, и с радостью откладывал свой щит. Позорным указом Галлиен запретил сенаторам служить в армии, и никто из них, ни при нем, ни при его преемниках, не протестовал против этого унизительного исключения, хотя оно одновременно лишало их всякой доли в управлении республикой и всякой возможности взойти на трон. С этого момента первое сословие общества перестало уважать других и себя; оно стремилось лишь заглушить зло государства удовольствиями и пороком; роскошь и мягкотелость росли вместе с несчастьями времени, и те, кому судьба, возможно, грозила самыми острыми страданиями, думали лишь о том, чтобы подготовиться к ним самыми постыдными удовольствиями.

Наконец, мы переходим к четвертому периоду, который мы обозначили в истории империи, – периоду коллег, разделявших суверенитет, с 284 по 323 год. Он короче предыдущих, и мы также будем говорить о нем более кратко, потому что часть этого же периода снова потребует нашего внимания в дальнейшем.

Диоклетиан, провозглашенный императором 17 сентября 284 года персидской армией, был иллирийским солдатом, чьи родители были рабами, а сам он, возможно, в юности был рабом. Этот человек, собственной силой преодолевший весь диапазон социальных расстояний, от самого низкого до самого возвышенного положения, доказал всему миру, что он даже больше отличается силой своего гения, благоразумием своих советов, властью над своими страстями и над умами других, чем храбростью. Он чувствовал, что дряхлая империя, шатающаяся на своем фундаменте, нуждается в новой форме и новой конституции. Ни его подневольное происхождение, ни воспоминания, ни примеры, которые он видел вокруг себя, не внушали ему особого уважения к людям. Он мало чего ожидал и, кажется, даже не понимал, что такое свобода, которая вдохновляла римлян на подвиги. Все воспоминания о республике были запятнаны, и он не пытался воспользоваться ими; он видел только опасность нашествий варваров, думал только о средствах сопротивления и организовал сильное, быстрое и энергичное военное правительство. Но в то же время он понимал, что глава этого правительства тем более подвержен опасности, что он более изолирован, более отделен от всех остальных людей, и что общность интересов, ассоциация, является основой всех гарантий. Он дал себе соратников, чтобы подготовить защитников в случае опасности, мстителей, если он уступит, и основал деспотизм на этом самом равновесии, которое является сутью свободных правительств.

Для этого он разделил империю, которую мы уже описывали, на четыре большие префектуры – Галлию, Иллирию, Италию и Левант – и передал управление четырем коллегам: двум августинцам, отвечавшим за самые мирные, самые богатые и самые цивилизованные префектуры – Италию и Левант, и двум цезарям, призванным защищать Галлию и Иллирию. Он предложил двум цезарям, как надежный конец их амбициям, наследование двух Августинов, с которыми они были связаны обрядом усыновления. Когда все армии были присоединены к его системе и ими командовал один из его коллег, ему больше не нужно было опасаться восстаний. Он дал войскам новую организацию и новые имена, укрепил дисциплину, но все же несколько уступил разврату времени, облегчив доспехи и увеличив долю кавалерии и легкой пехоты против линейной пехоты; с этими новыми армиями он повсеместно оттеснил варваров от границ и сделал империю уважаемой. Диоклетиан взял на себя управление Востоком и основал свой двор не в Антиохии, хотя она и была столицей префектуры, а в Никомедии, на Пропонтидах, почти напротив того места, где позже был построен Константинополь. Он уступил Италию Августу Максимиану, такому же иллирийскому крестьянину, как и он сам, и своему бывшему соратнику, которого он обвинил в унижении сената и города Рима; цезарь Галерий был поставлен во главе Иллирии, а цезарь Констанций Хлор – Галлии.

Деспотизм приучает людей рассматривать любое сопротивление как преступление или опасный бунт; он также делает их жестокими и кровожадными. Солдатское воспитание Диоклетиана и его коллег, звание, с которого они поднялись, и привычка видеть пролитую кровь еще больше усилили эту свирепость. Правительство Коллегии было запятнано многочисленными казнями: однако характер этого насилия был не таким, как у преступлений первых цезарей: у Тиберия и его преемников мы видели ту жестокость, которая почти всегда сочетается с трусостью и бесхребетностью; у Диоклетиана и его коллег – ту свирепость, которую низшие слои народа привносят в злоупотребление властью. Максимиан и Галерий, с которыми Диоклетиан связал себя, сохранили все свои привычки жестоких и неграмотных крестьян; Северус и Максим, которые присоединились к ним позже, происходили из того же класса. Только Констанций Хлор принадлежал к более знатному роду и проявлял больше человеческих чувств.

Это негодование, которое любое сопротивление или независимость духа вызывают у деспотов, сыграло большую роль, чем суеверие, в жестоких гонениях, которые Диоклетиан и его коллеги устроили против христиан. Новая религия тихо распространилась и достигла значительного прогресса по всей Римской империи, не привлекая внимания правительства и римских историков; последние в течение первых трех веков существования Церкви, кажется, даже не заметили ее существования. Христиане не принимали участия в революциях, не имели общественного влияния; философы еще не брали на себя труд вступать в полемику с сектантами, которые оставались в тени; жрецы старых богов, несомненно, были раздражены, видя, что их алтари презираются, что их поклонение оставлено классом людей, который с каждым днем становился все более многочисленным; Но эти жрецы не составляли единого целого в рамках государства; сторонники каждого божества считали, что у них отдельные интересы, у них было мало кредитов и мало средств для причинения вреда; поэтому первые гонения, как их называли, были не более чем случайными актами насилия, которые уносили мало жертв и длились недолго. Но когда жестокие солдаты, не терпящие сопротивления, были одеты в пурпур, а порядок был восстановлен настолько, что они не замечали ничего, что выходило за рамки деспотизма, их возмутило существование новой религии, потому что она нарушала единообразие послушания; Это казалось им скорее недисциплинированностью, чем нечестием, и они преследовали христиан не как врагов богов, а как бунтовщиков против своих собственных порядков. Чем абсолютнее они становились, тем больше их бесила эта новая сила души, нечувствительная к боли, торжествующая в пытках, которая возвышалась над их властью, не встречая никакого сопротивления. Борьба между свирепым деспотизмом и героизмом убеждения, между палачами и жаждущими мученичества исповедниками запомнилась навсегда. Она продолжалась с небольшими перерывами до конца четвертого периода, или пока вся империя не была объединена под властью Константина.

Диоклетиан, как бы желая убедиться в том, что придуманная им система управления империей будет осуществляться и после него, захотел засвидетельствовать свое престолонаследие. В своей четырехглавой деспотии он рассчитывал на то, что нашел в себе, – на преобладание высшего гения над людьми посредственного калибра. Пока он владел пурпуром, он был истинным и единственным главой монархии. Когда он решил уйти с мировой арены и назначить двух цезарей, Галерия и Констанция Хлора, авгурами, он имел достаточно влияния на своего коллегу Максимиана, который не гнушался величием, чтобы убедить его сложить пурпур в Милане 1 мая 305 года, в то самое время, когда Диоклетиан складывал его в Никомидии. Диоклетиан, проявив стойкость, не ослабленную властью, смог на девять лет без сожаления уйти в частную жизнь и найти в заботах о своем саде в Салоне душевный покой и удовлетворение, которых он никогда не знал, будучи императором. Но как только он ушел в отставку, разделение власти привело к его гибели. Во времена республики консулы могли без ревности управлять армиями, потому что над ними стояла национальная власть сената и народа. Так и коллеги Диоклетиана всегда чувствовали в нем одном величие Древнего Рима. Как только они не видели ничего выше себя, они думали только о своем личном величии; и остаток четвертого периода, как мы увидим в царствование Константина, был лишь сценой беспорядков и гражданских войн.

Глава III – Варвары до IV века

Мы стремились, насколько позволяли узкие рамки, в которых нам приходилось себя ограничивать, рассказать об условиях и прогрессе той части человеческой расы, чья цивилизация развивалась под властью греков и римлян. Это население подчинялось законам, которые до сих пор соблюдаются нашими судами; оно начинало просвещаться религией, которую мы исповедуем; оно изучало и стремилось подражать в литературе и искусстве тем же шедеврам, которые до сих пор вызывают наше восхищение; оно следовало системе в развитии способностей ума, от которой мы не очень далеко отошли. Сами обычаи жителей римских городов имели большое сходство с нашими. Отныне мы должны обратить внимание и на другую важную часть человеческой расы, на тех, кого тогда называли варварами, и которые в то время, о событиях которого мы еще расскажем, свергли путем великой революции правительство, которому подчинялся цивилизованный мир. С тех пор на земли, которые мы сейчас населяем, была завезена новая раса людей, с другими законами, другими религиозными взглядами, другими обычаями и другими представлениями о человеческом совершенстве и, следовательно, о воспитании. Смешение этих двух рас было достигнуто лишь после долгих мучений; оно уничтожило многое из того прогресса на пути к совершенству, которого человек добивался веками; но именно это смешение сделало нас такими, какие мы есть: мы приняли двойное наследие римлян и варваров; мы привили законы, обычаи и мнения одних к законам, обычаям и мнениям других. Чтобы познать себя, мы должны вернуться к изучению наших первых родителей, не только тех, кто передал нам свою цивилизацию, но и тех, кто стремился ее уничтожить.

Однако мы предлагаем обратить свой взор не на всю остальную вселенную, а только на народы, которые соприкасались с римским народом; на тех, кто готовился стать актерами в ужасной драме, которая вскоре займет нас. При этом у нас будет очень мало имен и очень мало дат, чтобы представить их нашим читателям. Мы можем изучать варварское состояние человека как часть его естественной истории; но это состояние не меняется, или его изменения не поддаются нашим наблюдениям. История начинается только с цивилизации: пока человек борется с физическими потребностями, он концентрирует все свое внимание на настоящем; для него нет прошлого, нет воспоминаний, нет истории. Не только миграции народов, добродетели, ошибки или преступления их вождей не передаются из века в век; их внутреннее устройство или нравы в тот момент, когда они вступают в контакт с цивилизованными народами, представлены нам лишь несовершенно и часто неверно. Варвары не описывали себя, они не оставили памятников своих чувств и мыслей, а те, кто пытался нарисовать их для нас, видели их только через призму собственных предрассудков.

Чтобы придать определенный порядок нашим замечаниям о варварских народах, способствовавших свержению Римской империи, мы будем следовать по самым границам этой империи, начиная с юга или Африки, затем востока или Азии, и, наконец, севера или Европы. Это означает, что сначала мы поместим народы, оказавшие наименьшее влияние на судьбу Рима, и закончим самыми важными. В этом порядке мы находим галлов, мавров, арабов, персов, армян, скотоводческие народы Тартарии и три основные расы древней Европы – кельтскую, славянскую и германскую.

Самыми слабыми и неизвестными соседями империи были народы, населявшие Африку к югу от римских провинций. На этой границе, как и на других, римляне сначала обложили соседние народы данью, поставили в зависимость от них царей, а затем, приучив народы к повиновению в течение некоторого времени, сами включили их в состав империи. Калигула превратил Мавританию в римскую провинцию, а во времена правления императора Клавдия римляне основали колонии даже на берегах великой пустыни. Один из их самых южных городов, Сале, на территории современного Королевства Марокко, часто подвергался нашествиям отрядов диких слонов. Свирепые животные были почти единственными врагами, которых следовало опасаться на этой границе, поскольку власть Рима простиралась в Африке почти до самой обитаемой земли; генералы и консульские чиновники проникали во все ущелья горы Атлас. Бродячие отряды береберов, бетулов или мавров пересекали пустыни как купцы или разбойники: одни возделывали оазисы, которые, орошаемые постоянным источником, поднимались зелеными кронами среди песков; другие со своими верблюдами, груженными слоновой костью и часто рабами, пересекали Захару и устанавливали связь между Нигритией и римской провинцией. Не имея постоянного места жительства и регулярного правительства, они оставались свободными, потому что были скитальцами. Римляне не покоряли их, потому что не могли покорить природу: они просили у них только слоновую кость и лимоны, которые привозили караваны; мурекс и пурпур, которые гетулы собирали со скал; львов, тигров и всех чудовищ Ливии, которых за большие деньги привозили в Рим и крупные города, чтобы они сражались в амфитеатрах. Активная торговля проникала в Африку гораздо дальше, чем это делают европейцы сегодня, и Плиний удивляется, что при таком количестве купцов, ежедневно пересекающих эти земли, и при таком количестве римских магистратов, дошедших до горы Атлас или пустыни, ему было так трудно собрать об этих краях что-то, кроме басен.

Но африканцы не всегда оставались на таком большом расстоянии или в таком мирном положении: когда под гнетом магистратов, тяжестью налогов и бедствиями империи население римской провинции исчезало, мавры и гетулы спускались с Атласа или выходили из пустыни и вели свои стада пастись на заброшенных полях. Всегда вооруженные, но робкие, они считали собственность узурпацией, а цивилизацию – врагом; их религией был дух мести, и они не позволяли своим соседям осуществлять по отношению к ним правосудие, которое они не предоставляли своим собственным вождям; Они считали пытки, которыми наказывали их воровство, национальным преступлением и молча ждали возможности жестоко отомстить. С годами их грабежи становились все более обременительными и все ближе подталкивали римлян к побережью. В начале IV века мавританские князья вновь образовали небольшие государства-притоки между Карфагеном и пустыней, а цивилизация почти исчезла у подножия Атласских гор, так и не восстановив своей независимости.

Египет был окружен другими дикими народами, которые, находясь на римской территории, претендовали на свободу пустынь. Насамонские мавры приближались с западного берега Нила, арабы – с восточного, и эти две расы было трудно различить. Абиссиния и Нубия, которые два века спустя были обращены египтянами в христианство, имели мало общего с римлянами. Египет был самым южным из римских владений. Один из величайших городов этой провинции, Сиена, был построен под тропиком Рака; впечатляющие памятники древней цивилизации, происхождение которой не может объяснить ни одна история, смешались с памятниками римлян. Впервые произведения этих мастеров мира показались мелкими и ничтожными по сравнению с этими храмами, чье строительство не поддается нашему пониманию. Нижний Египет перенял язык и обычаи греков, Верхний Египет сохранил старый египетский язык, коптский; пустыни Фиваиды, наконец, скрыли новый народ, варварский по внешнему виду и обычаям, народ, не имевший женщин и обновлявшийся только благодаря отвращению к жизни и фанатизму своих соседей. Святой Антоний, фиваидский крестьянин, не умевший читать, уже через три дня удалился от обитаемой земли, посреди пустыни, но в месте, где источник живой воды давал ему питье, а благотворительность соседей приносила ему пищу; он прожил более века, с 251 по 356 г. Пять тысяч монахов, подражая его примеру, перед смертью удалились в Нитрийскую пустыню; Там они дали обет бедности, уединения, молитвы, грязи и невежества; они, однако, были увлечены теологическими спорами, и их вторжения, в которых они подкрепляли свои догмы не аргументами, а дубинами и камнями, привели в смятение столицу Египта, прежде чем она подверглась нападению варварских народов.

Между Египтом и Персией находился огромный полуостров Аравия, о котором римляне знали лишь в общих чертах. Этот регион, в четыре раза превышающий размеры Франции, не был предназначен природой для заселения или цивилизации, подобной нашей. Римляне, которые вели некоторую торговлю с Индией, но оставили утомительную жизнь караванов арабам, были поражены тем, что один и тот же народ постоянно совмещал торговлю с бандитизмом. Они уже дали название сарацинов этим бесстрашным разбойникам, которые, выйдя из пустыни, заполонили сирийскую сельву; они часто собирали из них конницу, равной которой не было в мире, особенно за ее неутомимую пылкость и покорность лошадей; но они не догадывались обо всех качествах, которые таил в себе араб, обо всех тех, которые три века спустя мы увидим в нем, когда он будет готовиться к завоеванию мира.

Именно посреди этих пустынь, в пятистах милях от Селевкии на Тигре, одного из крупнейших городов Персии, и в двухстах милях от границ Сирии, как по волшебству, на плодородной территории, орошаемой обильными водами и засаженной множеством пальм, был построен город Пальмира. Бескрайние песчаные равнины окружали его со всех сторон и служили защитой от парфян и римлян, а открыты они были только для караванов арабов, которые обменивались богатствами Востока и Запада между этими двумя империями и отдыхали в этом роскошном городе.

Пальмира, население которой, состоявшее из колонии греков и арабов, объединяло обычаи обоих народов, управлялась как республика и оставалась независимой в период величайшего римского могущества. И парфяне, и римляне искали ее союза во всех своих войнах, но после побед над парфянами Траян объединил эту республику с Римской империей. Однако торговля еще не покинула Пальмиру, ее богатства продолжали расти, а ее богатые граждане покрыли землю своей родины теми превосходными памятниками греческой архитектуры, которые сегодня, стоя посреди песков в абсолютно пустынной стране, поражают воображение путешественников. От Пальмиры остались лишь ее руины и блестящее, почти романтическое воспоминание о Зенобии, этой необыкновенной женщине, дочери арабского шейха, но утверждавшей, что она происходит от Клеопатры, и правившей Востоком с гораздо большим великолепием и добродетелью, чем Клеопатра. Своей властью Зенобия была обязана исключительно заслугам, которые она оказывала своей родине. Во время правления Галлиена, когда империя подвергалась нашествию со всех сторон, когда Валериан был в плену у персидского царя, а Азию наводняли его войска, Зенобия побудила своего мужа Одената, богатого сенатора из Пальмиры, использовать собственные силы для сопротивления персидскому нашествию вместе со своими согражданами и арабами пустыни. Разделяя все труды мужа в войне и охоте на львов, своем любимом занятии, она победила Сапора; она дважды преследовала его до ворот Ктесифона и царствовала сначала вместе с Оденатом, а после его смерти – одна, над завоеванными Сирией и Египтом. Современник Требеллий Поллион, видевший ее в роковой случай, когда ее 273 с триумфом вели в Рим, изображает ее примерно такой, какой должна быть возвышенная красавица у арабов: Зенобия жила с персидской пышностью, ей поклонялись, как царям Востока, но в еде она следовала римским обычаям. Когда она выступала перед народом, на голове у нее был шлем, руки были обнажены, но пурпурная вуаль, украшенная драгоценными камнями, частично прикрывала ее лицо. Лицо ее было немного аквильным, цвет лица не отличался сиянием, но черные глаза, необыкновенно блестящие, были одушевлены божественным огнем и невыразимой грацией; зубы ее были такой белизны, что считалось, будто она заменила их жемчугом; голос ее был чист и в то же время мужественен; В случае необходимости она умела проявить суровость тиранов, а чаще милость добрых князей; щедрая в меру, она умела охранять свои сокровища лучше, чем это делают женщины; ее видели во главе своих армий, в колеснице, верхом, пешком, но редко в подвесной повозке. Именно такой была женщина, победившая Сапора и доверившаяся возвышенному Лонгину, воспитателю своих детей и главному министру.

До 226 года н. э. римляне граничили с парфянами на Востоке, но с тех пор их соседями на той же границе стали персы Сасаниды. Парфяне, скифское племя из Бактрии, основали свою империю за двести пятьдесят шесть лет до нашей эры. Они завоевали Персию от Каспийского моря до Персидского залива. Этот обширный регион, защищенный двумя морями, высокими горами и песчаными пустынями, почти всегда образовывал независимое государство, в которое трудно проникнуть и которое трудно завоевать или удержать за его пределами. На протяжении почти пяти веков своего господства парфяне всегда оставались чужаками среди персов; они дали своей монархии конституцию, которая почти напоминала европейскую феодальную. Их цари из рода Арсакидов наделяли мелкими данниками большое число князей своего дома или других владык. Вся эта знать, весь род завоевателей сражались на конях, защищая свою родину; несколько греческих колоний сохранили республиканские законы и независимость в пределах государства; но персы были исключены как из власти, так и из ополчения, и находились под гнетом.

Этих персов подстрекал к восстанию Артаксерций или Ардшир, основатель династии Сасанидов, который после своих побед заявил, что происходит от царей древней Персии, которых победил Александр. Его мощно поддерживал религиозный энтузиазм, даже больше, чем чувство национальной чести или независимости. Древняя религия Зороастра была возвращена на. трон; вера в два принципа, Ормузд и Ахриман, откровение Зенда-Весты, поклонение огню или свету как олицетворению принципа добра, ужас перед храмами и изображениями, власть волхвов, которая распространялась на самые безразличные поступки каждого верующего, дух гонений, жестоко преследовавший христиан, когда они начали распространяться по Персии, были восстановлены на национальном совете, на который по приглашению Артаксеркса собралось восемьдесят тысяч волхвов.

Персы утверждали, что власть их царей распространялась на сорок миллионов подданных; но население восточных империй всегда было плохо известно, и цифры устанавливались на основе гиперболических преувеличений в языке их писателей, а не на основе переписей. Персов нельзя причислить ни к цивилизованным народам, ни к варварам, хотя греки и римляне всегда называли их именно так. Они приобрели те искусства, которых достаточно для роскоши и мягкости, но которые не развивают вкус; те законы, основанные на деспотизме, которые поддерживают порядок, но не гарантируют ни справедливости, ни счастья; ту литературную культуру, которая питает воображение, но не просвещает ум; их религия, состоящая из двух принципов, и их отвращение к идолопоклонству скорее удовлетворяли разум, чем очищали сердце. Именно с этой несовершенной цивилизацией, цивилизацией, которая содержит в себе препятствие для любого нового прогресса, восточные люди основали великие империи и никогда не развивали человека. Артаксеркс с 226 по 238 год и его сын Сапор с 238 по 269 год одержали великие победы над народами, находившимися под защитой римлян, и над самими римлянами; но затем их монархию постигла обычная участь деспотических государств, пока она не была низвергнута мусульманами в 651 году. Ее история состоит из предательств и резни в семьях царей, которые быстро покидали трон; долгих промежутков времени, посвященных пороку или женоподобной мягкости, со вспышками амбиций и военного гения, ознаменованными разрушительными войнами.

Парфяне завоевали Армению, лежавшую между их империей и империей римлян, и посадили на трон Артаксата, столицы армян, младшую ветвь рода Арсакидов, своих царей. Свобода никогда не была известна в Армении, а высокие горы, покрывающие эту страну, не внушали ее жителям того мужества, которое отличало горцев почти повсюду. Армяне были терпеливы и трудолюбивы, но всегда завоеваны и всегда зависимы. Когда Парфянская империя пала, они были покорены Артаксерксом и Сапором. Однако Трдат, наследник их древних царей, в 297 году сбросил иго персов и с помощью римлян восстановил независимость Армении. Его правление, с 297 по 342 год, армяне считают периодом своей славы; именно тогда они приняли христианскую религию, что укрепило их союз с римлянами; именно тогда они изобрели алфавит и письменность, которыми пользуются и сегодня; именно тогда они дали своему языку литературу, которой восхищаются до сих пор, но которой восхищаются только они; и, наконец, именно тогда они начали переводить на армянский язык Библию и некоторые греческие произведения, которые находят среди них и сегодня. Это процветание было недолгим, и после смерти Трдата они испытали то, что должен испытать народ, когда он без гарантий доверяет свое существование шансам на преемственность абсолютной монархии.

Но к северу от Кавказа, Тибета и гор Армении существовала совершенно иная раса людей, свободная и дикая, не имевшая привязанности к земле, которую населяла, угрожавшая всем своим соседям и оказавшая самое пагубное влияние на судьбу Римской империи: это была великая раса скифов или тартарских пастушеских народов. Тартарская раса простирается с запада на восток, от берегов Черного моря, где она близка к славянской расе, до Японского моря и Курильских островов или до стен Китая; и с севера на юг, от окрестностей Ледового моря до высоких хребтов Тибета, который отделяет холодный климат от жаркого климата Азии и не оставляет места для умеренной зоны. Центр Азии, по-видимому, состоит из обширного плато, которое поднимается до уровня наших самых высоких гор, и температура которого делает его непригодным для выращивания различных культур, хотя его бескрайние степи естественно покрыты обильной травой. В этих пустынях татарская раса всегда, с самой отдаленной древности, сохраняла те же обычаи и тот же образ жизни; она всегда презирала возделывание земли, жила исключительно за счет своих стад и всегда демонстрировала готовность следовать, не как армия, а как народ, за тем, кто поведет ее на грабеж более умеренных регионов и более цивилизованных народов. Мужчины по-прежнему живут верхом или под полотном, ценя только войну и уважая только меч, который когда-то был эмблемой их кровожадной божественности. Женщины все еще следуют за своими мужьями в крытых колесницах, в которых находятся их семьи и все их богатства, и которые являются их единственным домом в течение половины года. Их презрение к оседлым искусствам всегда одинаково; они всегда считают своей честью или долгом уничтожить и истребить эту цивилизацию, которую они ненавидят и которая кажется им враждебной; И если бы перед ними предстал вождь, одаренный талантами или характером Аттилы, Зингиса или Тимура, они были бы готовы, как и в прошлом, воздвигнуть ужасные трофеи, знаменующие их завоевания, пирамиды голов, ради которых Тимур, самый гуманный из трех, вырезал семьдесят тысяч жителей в Исфахане и девяносто тысяч в Багдаде. Сегодня, как и тогда, они, возможно, предложили бы в завоеванной провинции снести все стены и все здания, чтобы никакие препятствия, выражаясь их любимым выражением, не могли остановить их коней на пути.

Ныне, правда, число их уже не то; жители Сибири и всех берегов Ледовитого моря, порабощенные суровостью климата и нуждой, поселились на постоянных местах жительства и подчинились русскому правительству. Жители тибетских долин, скованные энергичной теократией, также потеряли свою энергию в монастырях великого ламы. Независимая Тартария, принадлежавшая калмукам, усбекам и монголам, значительно уменьшилась; она занимает уже не более трети того пространства, которое занимала в римские времена, но ее размеры все еще пугают, и ее население, возможно, все еще угрожает Азии новыми революциями.

Татары остались свободными: трудно установить деспотию посреди пустынь, где она не может призвать на помощь тюрьмы, крепости, войска, полицию или суды. Суверенитет принадлежит курултаю, или собранию народа, куда все свободные люди выезжают верхом. Там они принимают решения о мире и войне, провозглашают законы и вершат правосудие. Но татары всегда принимали домашнее рабство в своих обычаях; отсутствие всякого земледелия в стране является гарантией покорности раба: он получает пищу только из рук своего господина; ему нужны для жизни молоко и мясо стад, которые он пасет по его приказу; и если бы он попытался бежать в эти бескрайние степи, где природа не предлагает человеку ни плодов, ни пищи, он бы вскоре погиб от несчастья. Более того, хотя хозяин-татарин имел право жизни и смерти над своим рабом, он относился к нему с некоторой мягкостью и считал его членом семьи; он даже доверил ему оружие для защиты своего лагеря и стад. Когда цивилизация еще не утончила нравы и не разделила сословия бесконечным расстоянием, схожие занятия, общность потребностей и труда заставляют человека узнавать в своем рабе мужчину, а безграничная отцовская власть, которая смешивает сыновей семьи с их рабами, усиливает эту близость. Глава или хан татарской семьи любит, чтобы число его детей и крепостных росло, как и стада. Не оставляя своей личной жизни, он иногда оказывается во главе армии. Каждый год он переносит свои шатры с летних пастбищ на зимние, и таким образом, для своего домашнего хозяйства, он совершает большие военные походы. Эти же дети, эти же рабы готовы поддержать его в ссорах и отомстить за оскорбленную честь, когда он считает, что на него напал или оскорбил сосед или начальник. Эти мелкие частные войны часто были первопричиной великих революций в Азии; нередко мы видели, как вождь, воодушевленный победами над частным врагом, обращал оружие против богатых городов Согдианы или Бактрии, грабил Бочару или Самарканд и, наконец, шел на завоевание Персии, Индии, Китая или Запада. Мы также часто видели, как побежденный, даже беглый раб, спасаясь от мести врага, пересекает пустыню, собирая по пути другие бродячие орды, с каждым днем увеличивая свой отряд и, наконец, представая в качестве завоевателя на границах цивилизованных государств.

Постоянная привычка переносить непостоянство времен года под открытым небом, привычка к опасностям и сражениям либо с людьми, либо с животными, которые являются врагами стад; искусство разбивать лагерь, совершать походы, которые являются частью повседневной жизни; трезвость и в то же время легкость, с которой можно добыть пищу, потому что стада татар следуют за их армиями, как они следуют за своими пастухами; все готовит их к войне в пастушеской жизни. Действительно, каждый мужчина в скифской расе – солдат, и если они пытаются вторгнуться, то должны защищаться не от армии, а от народа. Это соображение должно объяснить противоречивое на первый взгляд явление, когда пустыня вливает потоки вооруженных людей в населенные и цивилизованные страны. Этот северный край, который называют матерью народов, не отличается таким изобилием жизни: пастух с трудом живет на земле, которая могла бы прокормить двадцать пахарей; однако регион, по площади превосходящий Европу, вполне может извергнуть миллион жителей; среди них не менее двухсот тысяч бойцов, и очень часто этого бывает достаточно, чтобы свергнуть империю. Покинутая ими страна остается пустынной, и нет никаких доказательств того, что в ней проживает больше жителей, чем она может прокормить.

Волны эмиграции из великой Тартарии попеременно текли то на восток, то на запад, то на юг. В то время, когда Римская империя была свергнута, весь импульс этих народов, казалось, обратился на Запад. Некогда могущественная империя, первая монархия гуннов, была свергнута в пятнадцати сотнях лиг от римских границ и недалеко от китайских границ сиенпи в первом веке христианской эры; и гунны, изгнанные из своего дома, обрушились на соседние народы, подталкивая их перед собой на запад. Однако их войны и завоевания ограничились бы обширными тартарскими степями, если бы тысячи римских пленников и огромные богатства, захваченные северными народами во время катастрофического правления Галлиена, не распространились посредством торговли по всей Северной Азии. Мастерство и ловкость рабов, блеск драгоценных тканей, продававшихся на рынках Тартарии, соблазняли воинов искать эти же богатства в стране, где они были куплены, кровью, а не золотом; затем память о прежних грабежах была великой причиной повторения тех же нападений.

Род татар, в глазах всех остальных, отличается уродством. Большая голова, желтоватый цвет кожи, маленькие впалые глаза, плоский нос, редкая и слабая борода, широкие плечи, короткое и квадратное тело – вот общие черты всего народа. Сами татары, по-видимому, знают о своем уродстве и во всех своих договорах с покоренными народами всегда заставляли их предоставлять им ежегодную дань в виде молодых девушек; смешение рас также постепенно исправило отвратительные формы тех, кто поселился в более благоприятных климатических условиях. Первый народ, известный римлянам в IV веке, аланы, которые тогда поставили свои палатки между Волгой и Танаисом, на равном расстоянии от Черной реки и Каспийского моря, не привлекали народы Европы своим уродством; Но когда тайфалы, гунны, авары, венгры и турки один за другим прибывали в их пределы, греческие писатели выражали такой ужас перед их внешним видом, какого никогда не вызывали в них негры или абиссинцы, их соседи с юга.

Наконец, мы переходим к варварским народам Европы, тем, с которыми мы сами имеем самый непосредственный контакт и которых нам важнее всего знать. Три великие расы людей, различающиеся по языку, привычкам и религии, похоже, разделяли эту западную и северную часть древнего мира: кельты, славяне и германцы. Ученые часто путают их из-за необыкновенной любви к славе, чтобы приписать себе заслуги в завоеваниях и опустошениях соседней расы, как будто они не находили достаточно преступлений и жестокости в своей собственной расе. Среди этих трех рас было две, кельтская и славянская, которые в третьем веке были почти полностью покорены; третья, с другой стороны, должна была одержать победу над римлянами.

Кельтская раса населяла часть Италии и Испании, где она смешалась с иберийской расой, которая, вероятно, пришла из Африки; она по-прежнему населяла Галлию и Великобританию. Они вышли из первобытного состояния варварства: построили города, занимались искусством и сельским хозяйством, накопили богатство и установили в своих городах ранговые градации, свидетельствующие об организации если не ученой, то, по крайней мере, древней. Но прогресс застопорился, потому что они подчинились тяжелому игу высокоорганизованного общества жрецов: друидов, которые, ревнуя к любой власти, кроме своей собственной, террором правили народом, который они сделали свирепым. Их божества требовали, чтобы на их алтарях непрерывно проливалась человеческая кровь; их культ, совершавшийся в глубине леса, в подземных пещерах, сопровождался пугающими обстоятельствами. Центром их власти и религии была земля Карнутов или Шартр. Омела считалась проявлением божественности, и это растение-паразит собиралось ими с большой церемонией каждый год. Но кельтская раса почти повсеместно склонила голову под игом римлян. Август запретил друидам человеческие жертвоприношения, Клавдий распустил их объединения, запретил посвящения и уничтожил их священные леса. Все богатые люди в стране, в Галлии, Испании и Бретани, получили римское образование; они отказались от языка и религии своих отцов; крестьяне, угнетаемые почти наравне с рабами, либо умерли от нищеты, либо перешли на язык своих угнетателей; а кельтская раса, некогда занимавшая треть Европы, почти исчезла. Их обычаи и язык можно было найти только в части Арморики, или Малой Британии, в западных частях Великобритании и Гибернии, где позже поселились римляне, но в меньшем количестве; и, наконец, в горах Каледонии, населенных шотландцами, единственными представителями кельтской или гэльской расы, которые с древнейших времен и до наших дней сохранили независимость.

Судьба славянской расы была не намного счастливее. Изначально они занимали весь Иллирийский полуостров, граничащий с Грецией, а их язык и сегодня чаще всего называют иллирийским. От берегов Дуная и Черного моря он простирался вплоть до Ледникового моря. Славяне, обладатели самых больших равнин в Европе, оплодотворенных великими реками, с древнейших времен были земледельцами. Но земля, которая их кормила, связывала их. Они не могли защитить плоды своих трудов, да и не хотели их терять; их захватили все соседи: на юге – римляне, на востоке – татары, на западе – германцы, и само их имя, которое на их языке означает «славный», в современных языках стало названием рабства (slave, slavery). Это имя осталось там как памятник угнетения великого народа и злоупотребления победой со стороны всех его соседей.

Все славянские народы к югу от Дуная были покорены римлянами, но возможно, что в труднопроходимых горах Боснии, Хорватии и Морлакии эта раса, так и не ставшая цивилизованной, сохранила дикарскую независимость. Действительно, ее нашли там после падения империи, и до сих пор она сохранила славянский язык, а также страсть к войне и разбойничьи привычки. К северу от Черного моря русские, один из самых могущественных славянских народов, не смогли защитить свои богатые равнины от нашествия аланов, за которыми вскоре последовали гунны и другие татарские народы; славяне, занимавшие Пруссию и часть Польши, подверглись нашествию различных народов готской или германской расы, вышедших из Скандинавии. В IV веке римляне не знали ни одного независимого славянского народа, кроме квадов, сарматов и генредов, которые пытались удержать часть своей бывшей территории в Богемии и Польше. В то время сарматский всадник считался более грозным из-за чрезвычайной скорости передвижения, чем из-за своей доблести. Он обычно ездил на двух или трех лошадях в поводу, чтобы пересесть с одной на другую, когда его лошадь устанет; не имея железа, он вооружал свои стрелы острыми и часто отравленными костями; он делал себе кирасу, покрывая свой дублет роговыми лезвиями, которые сцеплялись друг с другом, как рыбья чешуя. Он предшествовал самым грозным армиям, участвовал в их успехах и грабежах, как это делает сегодня казак; но он был не очень смел в нападении, не очень последователен в обороне и не наводил особого ужаса.

Наконец, вся северная Европа была занята той великой германской расой, которой современные государства в большей степени обязаны своим происхождением. Татары пришли, чтобы разрушать; германцы пришли, чтобы завоевывать и восстанавливать. Сами их имена связаны с нашим сегодняшним существованием: саксы, франки, германцы, бургундцы и лангобарды либо уже занимали, либо были близки к тому, чтобы занять страну, где мы находим их и сегодня; они принесли с собой язык, на котором многие из них говорят до сих пор; они принесли с собой мнения, предрассудки и обычаи, следы которых мы находим среди нас каждый день.

На просторах Германской империи, включающей Скандинавию, чувство человеческой гордости и независимости преобладало над всеми остальными и определяло национальные обычаи и конституцию. Германцы были варварами, но в какой-то мере потому, что хотели ими быть: они сделали те первые шаги к цивилизации, которые обычно являются самыми трудными, а затем остановились, чтобы не нарушить свою свободу. Пример римлян, с которыми они познакомились в постоянных стычках, убедил их в том, что они не могут сочетать изящество и сладость жизни с гордой независимостью. Германцы знали полезные искусства, умели обрабатывать металлы, были искусны и изобретательны в изготовлении оружия; но они презирали любое оседлое занятие. Они не хотели ограничивать себя городами, которые казались им тюрьмами деспотизма; и поскольку бургундцы, обосновавшиеся тогда на берегах Балтики, решили жить в городах – их название даже произошло от этого обстоятельства – и заниматься там механическими профессиями, они были мало почитаемы своими соотечественниками; Но чтобы рабочий не был слишком привязан к земле, чтобы человек не был скован захватом своей собственности, чтобы богатство не стало предметом честолюбия воинов, а не воинской славы, они не только хотели, чтобы земля была распределена между всеми гражданами в равных долях, но и чтобы земля, которую каждый должен обрабатывать, ежегодно распределялась по жребию, чтобы сделать невозможной любую местную привязанность, равно как и любое длительное улучшение. У германцев, по-видимому, был свой вид письма – рунические знаки; но, похоже, они использовали его только для надписей на дереве или камне, а медлительность такой работы не позволяла использовать его повсеместно. Неодушевленный предмет, который с помощью этих надписей, казалось, говорил на языке, понятном только мудрым, казался остальным людям наделенным сверхъестественной силой, и рунические знаки считались принадлежностью магии.

Пока германцы жили в своей стране, их правительство было настолько свободным, насколько это возможно. У них были короли, или, по крайней мере, так римляне называли своих вождей, переводя тевтонское имя koenig; но даже эти короли, как правило, были наследственными или всегда происходили из одной и той же семьи, единственной, имевшей общее имя. Короли, которых обычно отличали от подданных по длинным ниспадающим волосам, были лишь председателями военных или судебных советов, в которые допускались все граждане. Они командовали походами, на их глазах делили добычу, они предлагали народу те меры, которые считали нужными, они поддерживали отношения с соседними государствами. Но если в силу какой-то слабости или порока они показывали себя недостойными, пользуясь властью, руководить свободными людьми, то военный топор вскоре вершил над ними правосудие, ибо считалось, что большая честь должна искупаться большей опасностью и что жизнь короля не должна быть окружена столькими гарантиями, как жизнь его подданного. Действительно, почти каждая страница германской истории обагрена кровью убийства какого-нибудь короля. Простые граждане не подвергались такому же риску; короли не только не имели права лишать их жизни, но и суверенная власть маллума или собрания народа не распространялась так далеко. Человек, от которого общество отказалось от защиты, все равно был волен уйти: изгнание заменяло смертную казнь и считалось последним наказанием, которое могла применить суверенная власть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оба сочинения сначала вышли на английском языке в сборнике Cabinet Cyclopædia доктора Ларднера: первое под названием History of the Italian Republics, второе – History of the Fall of the Roman Empire.

Вернуться