Гектор Шульц
Шпана

От автора:

Я не одобряю поведение героев, не пропагандирую насилие и выступаю против употребления всех видов наркотиков. Данная книга содержит сцены, описания или упоминания, связанные с употреблением наркотических веществ. Автор категорически осуждает употребление наркотиков и ни при каких обстоятельствах не пропагандирует их использование.

Я лишь показал, как все было, и призываю взглянуть между строк и найти тот самый посыл, который я пытался вложить в эту историю. А вот получится его найти или нет – это уже зависит от тебя, читатель.

Глава первая. Квартира на Окурке.

Когда встал вопрос переезда, то с мамой никто не спорил. Ни папка, с головой пропавший в очередной картине. Ни я, по причине привычного похуизма. Похуизм объяснялся просто: куда бы ты не переехал, ты один хуй останешься во все том же городе. Вонючем, обоссанном, жестоком. Его районы, как кривые «партаки» – какие-то покрасивше, какие-то бледные, какие-то уродливые. Город этот пах как старая стекловата, которой укрывают трубы зимой – вонью гари, тухлятины и дешёвой водки. Асфальт крошился под ногами, как печенье на поминках. Лужи жирные, с бензиновыми разводами, будто кто-то каждое утро плюёт туда из дизельного ада. Небо – низкое, серое, как прокуренный потолок в квартире соседской бляди, у которой вечно кто-то «временно поживает». Панельки стоят, будто мутанты из первой «Кваки» с выбитыми глазами-окнами и черными подвалами, в которых водятся кошки без шерсти и люди без души. У подъезда валяется чей-то ботинок, один. В каждом районе по ларьку «ПРОДУКТЫ», «РАНДЕВУ», «НОЧНОЙ». Там ночью торгуют спиртом «Royal» из-под полы, а днём – тухлой колбасой и заветренными шоколадом. Ментов тут почти что нет. Своих зверей хватает. Школьники носят с собой ножи и боятся выйти за хлебом, потому что домой можно не вернуться. Уехать из этого города – как из клетки вырваться, только вот ключей не дают, а решётки внутри головы. Здесь живут, как люди, так и звери. Разве, что зверей побольше будет.

Конечно, про Окурок в нашем городе не слышал только ленивый. Тут всё, как после затяжного перекура у подъезда: воняет, мутно, и постоянно кто-то лезет в блудняк. Назвали его Окурком неофициально, потому что на карте он просто «микрорайон №9», а по факту – обычное дно. Как сигарета, которую докурили до фильтра и выкинули в грязь. Только людей тут не выкинули – их попросту здесь забыли. Учителя грозили двоечникам, что тех вышибут из школы и закончат они свой путь в разрушенной промке с шприцом, торчащим в вене, где-нибудь на окраине Окурка. Стандартные сказки, которые никто ни в хуй не ставил. Подохнуть от передоза можно было и на относительно спокойной Речке, что уж тут говорить про Окурок. Единственное, чем выделялся Окурок, так это своими обитателями. Те и правда были ебнутыми. На дискотеке в центре, если ты пересекался с окурковскими, то лучше было бы обойти их по широкой дуге. Пизды от них получить необычайно просто. Достаточно посмотреть не так. Или улыбнуться, что в общем-то одно и то же. Окурок – это место, где мечты умирали не рождаясь. Где всё как-то перекошено, перекурено и размазано по асфальту. Здесь не живут – тут выживают. А если кому и везёт – это значит, он просто тихо спивается и никого не трогает. Но мамку это не волновало. По той простой причине, что об Окурке она знала не так уж и много.

– Хорошая квартира! – с нажимом сказала она за ужином, когда решила обрадовать семью неожиданной новостью. – Трехкомнатная. Не то, что эта однушка. И у Максима своя комната будет, и у нас.

– Наташа, – огрызнулся папка, мусоля разваренную сосиску, похожую на палец жмура, во рту. – Мне картину закончить надо. А смена места отвратительно влияет на вдохновение.

– Да кому твои картины-то нужны, прости Господи, – вздохнула мамка. Но сделала это так, чтобы отец не услышал. Он всегда слишком остро реагировал, если разговор касался его творчества. Она повернулась ко мне и задумчиво улыбнулась. – Ну а ты? Чего молчишь?

– Да, мне побоку, – равнодушно пожал плечами я. – Окурок, Речка… Все одинаково.

– Ну нельзя же быть таким аморфным, Максим, – снова вздохнула мама. – Решать нужно сообща…

Я промолчал, прекрасно понимая, что ни о каком «общем решении» тут речи не идет. Мамка давно уже решилась поменять квартиру. Давно уже раскидала деньги, которые останутся от размена нашей однушки на «хорошую трешку». Я ее не винил. Когда у тебя не только сын почти что выпускник на руках, но и муж, которого заботит не пустой холодильник, а очередной холст с невзрачной мазней, поневоле отрастишь себе яйца. Еще и ебаный дефолт добавил головняка, оставив нас почти что с голой жопой. Так что вопрос о переезде был решен еще в зачатке и обсуждение являлось обычной видимостью, что все решается в тесном семейном кругу.

Долго тянуть мамка не стала. Покупатель на нашу однушку был найден быстро, и уже в середине августа мы переехали на Окурок со всем своим нехитрым скарбом, большую часть которого составляли книги и отцовские картины, нахуй никому не нужные, кроме него самого.

Дом номер семь по улице Лесной мне поначалу понравился. Он буквально утопал в зелени и производил впечатление чего-то чужого, чего на Окурке точно быть не должно. В наличии даже была почти целая футбольная площадка, на которой месились, задорно крича, местные пиздюки. У подъездов, изнывая от августовской жары, лениво перебрехивались бабки, слышалось журчание воды: кто-то поливал палисадник, с криво высаженными желтыми розами. Идиллия, блядь.

Но я себя не дал обмануть. Каким бы ни был чистым и ухоженным двор, он до неузнаваемости поменяется вечером, как только палящее солнце скроется за горизонтом. Тогда из кирпичных коробок под лунный свет выползут другие обитатели дома номер семь по улице Лесной, а утром у подъездов найдется и подсохшая юшка, и заветренная блевотина того, кто перебрал с «плодово-ягодным». Двор как двор – бетон, грязь, вечный ветер и ощущение, что время тут остановилось где-то между «мама, я погулять» и «мама, меня посадили». Асфальт весь в трещинах, как будто его били ломом, а потом пытались замазать соплями. Песочница – не для песка. В ней собаки срут, малые курят, а кто-то однажды прикопает нож, искупавшийся в чужой крови. На детской площадке – качели без сидений и горка, покрытая слоем ржавчины толщиной с мечту уехать отсюда. Горка железная, без перил, вся в надписях: «Витёк 1997» и «Вчера Пельмень ебал тут Моль». Вечером на таких площадках сидят старшаки, пьют, смеются, как будто всё хорошо, но в глазах – одна пустота и злость. Этот двор – как болото. Затягивает. Даже если вырвался, он всё равно где-то внутри сидит. Пахнет детством, которое лучше не вспоминать.

Сейчас же соседи с любопытством взирали на старенький «Зил», остановившийся у третьего подъезда и вместивший в себя все наши вещи. Даже пиздюки оторвались от футбола и помчались смотреть на новых обитателей Окурка.

Разгрузка тоже не заняла много времени. Помятые грузчики, воняющие перегаром и злобой, резво затащили на четвертый этаж и видавшую виды югославскую «стенку», и стопки книг, и отцовские картины, и потертый бабушкин холодильник «Бирюса». Мамка, естественно, в разгрузке участия не принимала. Вся ее работа состояла в том, чтобы просто контролировать выгрузку вещей, поэтому она без зазрения совести точила лясы с новыми соседками, сидящими на лавке. Мне же их пустопорожняя болтовня была не интересна, поэтому я обвел их скучающим взглядом и остановился на том лице, которое казалось мне интересным.

Из окна квартиры на первом этаже за разгрузкой наших вещей наблюдал седой, крепкий мужик в белой майке-алкоголичке. Его загоревшие руки были покрыты затейливой вязью татуировок, а пальцы украшали потемневшие от времени и частично расплывшиеся «перстни». Ну, не самый необычный для Окурка персонаж. В начале девяностых сюда свозили бывших зэков, «химиков» и прочих маргиналов, которые со временем, ожидаемо, пустили ростки и крепко впились корнями в эту сухую, потрескавшуюся от жаркого августовского солнца землю.

Мужик заметил мой заинтересованный взгляд и приветливо улыбнулся. Если отмести татуировки, то он больше походил на эдакого благообразного святого. Исключение составляли лишь его глаза: холодные, серые и внимательные. Подмечавшие каждую деталь и не прощавшие ошибок.

– И как вас звать-величать, отрок? – вновь улыбнулся он, когда я подошел ближе и вытащил из кармана пачку сигарет.

– Макс, – коротко ответил я, оценивающе скользнув взглядом по татуировкам, после чего протянул мужику руку.

– Афанасий, – кивнул он, но на рукопожатие ответил не сразу. Сначала задал вопрос. – Кто вы по жизни, Максим?

– Да, школяр обычный. Но понятия уважаю. В зашкваре и беспределе замечен не был.

– Отрадно это слышать, – Афанасий пожал мою ладонь и снова улыбнулся. – Нечасто встретишь понимающих людей. Однако, для школяра, как вы выразились, вы довольно крепкий, Максим.

– Есть немного, – усмехнулся я. – Боксом десять лет занимался. Как плечо повредил, так забросил.

– Максим! – окликнула меня мамка. – Бери книги и пошли.

– Ступайте, – благодушно ответил Афанасий. – Мы еще успеем вдоволь наговориться. Что-то мне подсказывает, что вы тут надолго.

– Так и есть, – вздохнул я, подхватывая связку книг. Мышцы приятно заныли, почувствовав нагрузку. Вот только радости на душе не было. Что-то мне подсказывало, что этот Афанасий не так-то и прост, как хочет казаться на первый взгляд.

Первую ночь в новой квартире было сложно забыть. В девять вечера активизировались соседи сверху. От грохота, от которого завибрировали стекла, подскочил даже флегматичный папка, витающий в поисках вдохновения, как нарик под приходом.

– Ебешься тут, сука?!

– Ниичоо… – звук удара, грохот, лязг.

– Кастрюля полетела, – со знанием дела ответила мамка, с интересом прислушивающаяся к перепалке.

– Когда ж ты, блядина, наебешься?! – звук удара, вибрация, отдающаяся в груди.

– Фто… фофто… фофтограировал я… – еще удар, звук бьющегося стекла, вой.

– Падла! Падла гнутая! Блядина дурная!

Впрочем, перепалка быстро сменилась еблей. Как оказалось, слышимость в старой хрущевке была отменной. Даже папка оторвался от холста и с любопытством посмотрел на потолок, где дергалась в эпилептическом припадке пыльная люстра. Конечно, родителям и в голову не пришло, чтобы пойти и высказать соседям, что те охуели в край. Для них это все было в диковинку, да и не привыкли выебываться на новом месте. Мне же попросту было плевать. Я быстро поел картошки-пюре с непременными сосисками и отправился в свою комнату, где, растянувшись на матрасе, лежащем на полу, моментально отключился.

Через неделю мы знали о соседях все, как и они знали все о нас. Слухи по нашему городу расползались быстрее, чем вши по башке бездомного. Утаить что-то представлялось попросту невозможным.

Любвеобильной соседкой сверху оказалась Наталья Анисимова. Неопрятная, рыхлая бабища лет сорока, от которой постоянно несло то скисшим супом, то старыми, нестираными трусами. Жила она вместе с невзрачным мужичком, носившим огромные очки в толстой роговой оправе. Вездесущие бабки-соседки, которыми командовала похожая на пожухлый кактус Розенцвет Татьяна Романовна, без лишних предисловий рассказали все, что знали об Анисимовой. Жизнь у той была и впрямь насыщенной.

Еще с детства маленькая Наташа не отличалась особым умом и сообразительностью. Поэтому в шестнадцать лет залетела от босоты из местной шараги. Ребенка своего она, к слову, утопила, во время купания. Никто не знал, как так получилось. Просто в один из дней за Анисимовой приехал милицейский бобик, а суд через месяц отправил ее на принудительное лечение в дурку. Поговаривали, что отчим Анисимовой постарался, который, опять же, по слухам, порой ее тоже поебывал. Из дурки она вернулась отбитой на всю голову и очень скоро сошлась с Шешуновым – страстным любителем фотографии. Страсть к фотографии могла затмить только обнаженная женская натура, отчего у Шешунова сносило крышу и за чем его, собственно, постоянно ловила Анисимова, устраивая скандалы с битьем посуды и швырянием тщедушного Шешунова в стены.

Под нами жила еще одна занятная семейная пара. Инесса и Петр Распоповы. Инесса – вислозадая, блондинистая блядь, слабая на передок. Петр – заебанный жизнью и пожженный жарким южным солнцем дальнобой, чьим смыслом жизни была перевозка грузов и лупцевание своей блядовитой жены, пойманной на очередной измене.

Их ссоры заканчивались так же, как и ссоры соседей сверху. Сначала следовал скандал с непременными воплями и истерикой Инессы, а завершалось все примирительной еблей. Не любовью. Еблей. Грязной, животной и особенно громкой. Моих родителей скандалы соседей только веселили, а я к исходу первой недели всерьез задумался о том, чтобы дать пизды каждому, кто мешает мне спать. К счастью или нет, но скоро началась школа, да и Распопов укатил в очередной рейс, что хоть немного успокоило расшатанные нервы.

Остальные соседи были под стать. На пятом этаже жила Одуванчик – ебанутая на всю голову старуха, которая любила шляться по подъезду глубокой ночью, выла, как побитая собака, дергала дверные ручки или попросту срала на коврики у дверей, не боясь получить пизды. На четвертом этаже, помимо нас жила Розенцвет – довольно вредная старуха, державшая в ежовых рукавицах остальных стариков, и семья Романовых, казавшихся слишком уж нормальными для такого дурдома. Их сын Серега, мой ровесник, был обычным прыщавым ботаном. В моей прежней школе с таких трясли деньги и гадили по-всякому, веселья ради.

Семен Сергеич еще был. Седой, вонючий, с глазами как у дохлой рыбы. Говорят, раньше был бухгалтером на металлургическом заводе. Теперь – просто старый долбоеб, который по ночам жёг бумаги на балконе и бормотал что-то про «протоколы» и «они все знают». Один раз я видел, как он резал опасной бритвой пальцы – до кости, с улыбкой. А потом сказал мне: «Боль – это когда душу вынимают, а ты жив». Тут, блядь, фильмы ужасов не нужны. Достаточно в дверной глазок посмотреть.

На втором этаже жил Рома «Звезда». Когда-то был музыкантом. Сейчас – просто отмороженный ебанат. Любит ходить по подъезду, наяривает невидимую мелодию на невидимой гитаре и орёт песни собственного сочинения: «Моя душа – как плесень на пизде!» или «Где ты, Варечка, я срал кровью ради тебя». Иногда устраивает «концерты» на крыше. Один раз чуть не спрыгнул. Теперь он говорит, что Смерть – его продюсер. Мутный тип.

По соседству с ним – Тамара Ивановна. С виду – обычная бабка. Однажды попросила меня сумки с рынка в квартиру занести. А в квартире у нее пиздец. Все в иконах, лампадках и детских волосах, аккуратно собранных в банках. Розенцвет говорила, что, в молодости она работала в морге и там умом тронулась. Один раз у неё умер кот, так она его не хоронила. Положила в морозилку и говорила, что «он вернётся, просто надо подождать правильный день». Больше я ей сумки домой не таскал. Только до дверей квартиры.

И если Розенцвет в первую же неделю выдала полное досье на каждого жителя нашего дома, был один, кого болтливый и ядовитый язык старухи обошел стороной. Афанасий. Когда мамка поинтересовалась у нее насчет сорок четвертой квартиры, где жил Афанасий, Розенцвет неожиданно побледнела, а потом промычала что-то невразумительное и переключилась на другую тему. Просветил многое мой одноклассник Зуб, с которым я познакомился на школьной линейке, через две недели после переезда.

Новая школа ничем не отличалась от прошлой. То же облупившееся трехэтажное здание, неровные плиты перед входом, празднично одетые учителя, похожие на блядей, и ученики, одуревшие от жары и гортанного «Учат в школе», доносившегося из раздолбанных колонок.

Свой класс я нашел быстро. «11 «Б», о чем говорила надпись мелом на плитах, стоял кучкой рядом со ступенями, ведущими в школу. Впереди, как и положено, стояли лохи и зубрилы, а позади них другие ученики. С холодными глазами и паскудными ухмылками. Те, перед которыми мне снова придется защищать свой статус ровного пацана.

Старшаков видно сразу. По позе, по расслабленности, по особой уверенности, которую они излучали. И по короткостриженым головам, аккурат по моде того времени. Один из них, никого не смущаясь, втихаря курил, спрятавшись за спины одноклассников, а двое других незаметно шпыняли в спину кулаками одного из лохов – румяного, тучного пацана в застиранной желтой рубашке и с букетиком увядших гвоздик в руке. Лох морщился и терпел, не обращая на тычки в спину внимания. Пот градом катил по его лицу, на котором застыла маска равнодушной муки.

Усмехнувшись, я встал позади лохов и стряхнул с рубашки невидимые пылинки. Цветы, которые мамка дала мне на линейку, я выбросил еще по дороге, понимая, что подобное сразу же будет истолковано одноклассниками, как слабость, и авторитета мне явно не прибавит. Понятно, что мое появление незаметным не стало. Я был гораздо крупнее остальных одноклассников и держался подчеркнуто независимо, как и полагается, когда приходишь в другой коллектив. Доказать свой статус мне еще предстояло, но страха я не испытывал. Не первый раз приходилось знакомиться с новыми одноклассниками, и они тоже не заставили себя долго ждать. Ко мне приблизился рослый пацан, чья короткостриженая голова была похожа на дыню. Он улыбнулся, обнажая не только неровные крупные зубы, но и розовые, влажные десны, после чего заинтересованно склонил голову и принялся меня рассматривать. Его дружки за всем этим заинтересованно наблюдали, порой отпуская вполне очевидные смешки. В их головах, не обремененных интеллектом, крутилась всего лишь одна мысль: чмо ли я ебаное или же нормальный пацан, с которым предстоит считаться.

– Чо, новенький? – нарушил молчание зубастый. Я вновь усмехнулся и коротко кивнул. – И чо, откуда ты такой явился?

– С Речки явился, – лениво ответил я. – А ты с какой целью интересуешься?

– Да, так… Любопытно мне.

– И чо? Утолил любопытство?

– Ага. Слых, у тебя курить есть?

– Есть, – паскудно улыбнувшись, ответил я.

– Дай сижку не в падлу, а?

– Ну, держи.

Короткий и вроде бы непримечательный диалог. Левый человек даже не подумал бы о том, что вовсю идет прощупывание новенького. Как он держится, как отвечает, не менжуется ли, отвечая на вопросы. Способов доеба на районе существует великое множество. От дерзких, если ты уверен, что перед тобой чмо, а не человек, до небрежно вежливых, если есть сомнения. Я сталкивался с разными попытками прощупать собеседника, поэтому прекрасно понимал, к чему весь этот убогий спектакль.

Стоит мне вытащить из кармана пачку, как зубастый ее тут же заберет, понимая, что быковать на виду у всех я не буду. Если я вытащу одну сигарету, он доебется, что руки у меня грязные и его не уважаю. Доебется он в любом случае. Сейчас или позже, но доебется. Правда мне было интересно, как он поведет себя, если я щелчком выбью сигарету из пачки. Интуиция не обманула. Зубастого мой финт сначала удивил, а потом заставил хрипло рассмеяться. Взяв сигарету, он кивнул и вернулся к своим, внимательно наблюдавшим в сторонке.

Прощупывание продолжилось и на первом уроке. Все такое же осторожное и медленное. Классуха посадила меня за третью парту, к рыжеволосой девчонке, чьи волосы были заплетены в две тоненькие косички, похожие на мытые морковки. Она искоса на меня посмотрела и улыбнулась, увидев, как я вытащил из пакета тоненькую зеленую тетрадку и шариковую ручку. Классуха вещала у доски о новом учебном годе, рассказывала об активностях, в которых нам предстоит участвовать, журила отстающих и хвалила хорошистов. Ничем не примечательный пиздеж. Такой я уже слышал, поэтому ожидаемо расслабился и, откинувшись на стуле, вполуха слушал учителя. Правда рассеянность отошла на второй план, когда классуха представила новеньких. Помимо меня в школу пришли еще двое. Тощий, как спичка, большеголовый пацан, сидевший сейчас за первой партой, и симпатичная девчонка в черной юбке и белой блузке, на которую уже пускали слюни задние парты. Представили нас сухо и быстро, как всегда и бывает, после чего классуха вернулась к обычным делам: учебному плану, факультативам и контрольным.

– Ты откуда? – шепотом спросила меня рыжая, когда классуха отвернулась к доске.

– С Речки, – ответил я.

– А чего на Окурке забыл?

– То же, что и остальные, – улыбнулся я. – Тебя как звать?

– Лена.

– Макс.

– Знаю, – улыбнулась девчонка. – Курица же сказала, как тебя зовут.

– Курица?

– Ага. Ольга Николаевна. Классная наша.

– Почему Курица?

– Да квохчет над всеми, как наседка, – рыжая бросила осторожный взгляд через плечо и снова улыбнулась. Улыбка у нее была приятной. – Смотрю, интерес ты у наших вызвал.

– Ну, хули. Везде так. Ты вот что скажи. Кто у вас в классе старшой?

– Бакин, – коротко ответила девчонка.

– В черной футболке который? – уточнил я, вспомнив рослого, крепкого пацана.

– Быстро схватываешь, – кивнула она. – А ты где живешь?

– На Лесной семь.

– Серьезно? Я тоже. В первом подъезде.

– Я в третьем. Соседи получается.

– Ага. Сашка Зубарев тоже в нашем дворе живет.

– Зубарев – это тот, что сигу у меня клянчил? Зубастый такой?

– Ага.

– Трофименко! Потапов! Разговоры оставили на перемену! – строго рявкнула классуха, заставив мою соседку улыбнуться. Извиняться за болтовню никто из нас не стал, но Курице, как назвала ее рыжая, на это было явно похуй. Правда на перемене случились другие разговоры. Старшаки класса, ожидаемо, перешли от ленивого любопытства к активным действиям.

В туалете третьего этажа было шумно, в воздухе клубился сигаретный дым и терпко воняло мочой. Я без стеснений прошел вперед к окну и вытащил из кармана сигареты. Ко мне тут же подскочил зубастый и снова попросил сигаретку. Но время вежливости давно уже закончилось. Пришла пора заявить о себе.

– Слых, дай сижку, а? – вновь спросил зубастый. Я покачал головой и выпустил в его сторону дым. На Речке подобный жест приравнивался к посылу нахуй и за него могли жестоко спросить. Вряд ли на Окурке было иначе, что бледное лицо зубастого лишь подтвердило. В голубых глазах загорелась злоба, а голос прозвучал надтреснуто и глухо. – Хули ты кочевряжишься? Сигу дай.

– Иди в ларьке купи. Я тебе что, меценат, блядь? – ругнулся я.

– Буреет новенький, – усмехнулся старшак в черной футболке. Стас Бакин. – Сдается мне, Зуб, он тебя дважды нахуй послал.

– Ща пизды получит и сразу поумнеет, – насупился зубастый. Я в ответ паскудно улыбнулся и легонько толкнул его в грудь. Страха не было. Было весело.

– Ты чего доебался? – настал мой черед переходить в атаку. – Ты, блядь, кто такой, чтобы я с тобой сигами делился на постоянку? Кореш мой? Или хуй знает кто?

– А ты хули такой дерзкий? – подскочил к нам еще один пацан. Небольшого роста, но крепкий. Костяшки на кулаках сбиты.

– А ты хули за него впрягаешься? Он сам ответить не может? – парировал я. Бакин одобрительно заворчал. – Сигу хотите? Или доебаться на ровном месте? А, пацаны?

Конечно, они хотели доебаться. Проверить на прочность, проверить на силу. Бакину статус не позволял лично такое решать. Для этого у него были шестерки в лице зубастого и коротышки, которые сейчас сполна отрабатывали место у теплого бока старшака. Докурив, я стрельнул окурком в грязный унитаз и, повернувшись к зубастому, улыбнулся.

– Раз на раз. После школы. Или за тебя твой дружок впишется?

– Глохни, пидор, – рыкнул коротышка. Что ж. Противник определился.

– За пидора ответишь, – коротко ответил я и, пихнув его плечом, отправился к выходу из туалета.

Махач случился после школы. Раз на раз, по негласным правилам. Пока твой статус не подтвержден, к тебе будут относиться уважительно. По крайней мере, сделают вид. Ну а если тебя нарекут чмом, то такого пиздить одному зашкварно. Для этого и нужны эти спектакли. Всегда доебывается самый говорливый, а самый сильный за него впрягается и провоцирует на драку. В этой драке и определяется твой статус.

– Раз на раз, – напомнил Бакин.

– До первой крови или до упора? – издевательски усмехнулся я. Бакин веселье поддержал.

– Чо, Малой, не забздишь?

– Хули тут бздеть, – откликнулся коротышка. Размявшись, он подпрыгивал на месте, как мячик. – Раз, раз и по пивку.

– Давай, Малой, – крикнул зубастый. – Покажи, что Речка – говно.

– Угу. В котором торчит окурок, – добавил я, заправляя рубашку в джинсы.

Махач получился коротким. Малой, конечно, был крепким пацаном, но хули он сделает против десяти лет бокса и уличных драк. Прощупать его удалось легко. Малой плохо закрывал лицо, за что быстро поплатился. Двойка по корпусу, контрольный кросс в голову, и на асфальт упала первая кровь. Но, справедливости ради, соперник был не из простых. Удар Малой держал хорошо, и если я поначалу сдерживался, то потом начал бить в полную силу, стараясь поскорее вывести его из игры. Он достал меня только раз, да и то, ногой в живот, после чего рухнул на асфальт, получив кулаком по скуле.

– Как он его, а? – донесся до меня завистливый шепот зубастого.

– Давай, Малой, – поддержали своего остальные. – Вставай. Урой его, нахуй.

Подобное частенько отрабатывалось в спортивной зале. Сбей дыхалку, добавь троечку по корпусу и пригвозди к земле кроссом. Я не стал отказывать себе в удовольствии и упоенно работал кулаками, наслаждаясь тем, как сладко ноют мышцы и шумит в голове. Малой ничего не мог мне противопоставить. Он попытался пройти в ноги, но получив коленом по носу, обмяк на земле. Я отошел в сторону и разочарованно хмыкнул. Махач закончился слишком быстро. Оставалось надеяться, что демонстрация силы прошла успешно. Чуть позднее это подтвердил и Бакин, который, улыбнувшись, подошел ко мне и протянул руку.

– Четко ты его нафаршировал… Малой, ты там живой или сдох? – рассмеялся он, наблюдая, как коротышка, шатаясь, пытается подняться. Я знал, через что он проходит. Когда тушат свет, сложно так сразу подняться. Ноги не слушаются, руки ватные, голова тяжелая, еще и звездочки в глазах то и дело вспыхивают.

– Кажись, сдох, – простонал Малой. Вздохнув, я подошел к нему и протянул руку, помогая подняться. Одобрительное ворчание показало, что я поступил правильно. – Будто молотком уебали… Ты где так махаться научился?

– Были учителя, – ответил я. – Водички попей, полегчает.

– Ага. И блевану тут же. Пиздец, крутит… – не договорив, Малой блеванул желчью на асфальт. Блевотина смешивалась с кровью, стекающей по подбородку, но коротышку это явно не волновало. Я вновь усмехнулся. Завтра он пожалеет, что на свет родился. Когда тушат свет, сложно проснуться.

– Нормальный ты пацан, – резюмировал Бакин. – По делу ответил. Ну, добро пожаловать.

– Постараюсь не обоссаться от радости, – буркнул я, вызвав всеобщий смех. И если старшаки смеялись легко и непринужденно, то лохи, стоящие в сторонке, побрехивали, будто ластящиеся собаки. Либо лижи жопу, либо жопу для поцелуя подставляй. Это они прекрасно понимали.

– Ладно, – отмахнулся Бакин. – Погнали, обмоем знакомство.

– Погнали, – согласился я. Что-что, но обычаи не менялись. И порой сложнее было залить в себя дешевое «Плодово-ягодное», чем дать кому-нибудь пизды. Но я прекрасно понимал, когда отказываться не стоит.

Рядом со школой была заброшенная стройка, где теперь собирались местные нарики, а особо ушлые таскали из промки цветмет. Промзона тянулась вдоль железки, как рваный шрам – серый, гнилой. Когда-то тут собирали какие-то железяки для военки, потом завод закрыли, охрану выгнали, и всё пошло по пизде. Теперь там только ветер, ржавчина и стаи босоты, которых не берёт ни ментура, ни совесть. Цеха стоят ржавые, как гнилые зубы. Крыши провалены, окна – в решётках и паутине, некоторые изнутри заколочены фанерой, но она давно выгнута дождём, словно кто-то изнутри пытался выбраться. Внутри – сгнившие станки, покрытые пылью и окурками, бутылки из-под паленой водки, стулья, обмотанные скотчем, и чьи-то дырявые трусы на трубе. В промзоне всегда холодно. Даже летом. Если стоишь там один, чувствуешь, как за тобой смотрят. Не люди. Место само. Оно тебя запоминает. Некоторые говорят, что ночью в одном из цехов слышно, как кто-то кашляет. Тяжело, как будто задыхается. Никто не проверял – тут даже самые отбитые знают: после заката по промке шляться себе дороже. Там свои правила. Сюда Окурок скидывает всё гнилое, что не влезло в подъезды.

Стройка тоже была поделена на зоны и в чужие соваться было невежливо, пусть и сохранялся некий нейтралитет. Бакин и его компания обитали в одноэтажном строении, которое могло похвастаться не только окнами, но и металлической дверью с замком. Именно там и состоялось наше знакомство.

Внутри, на продавленном диване, невесть откуда здесь взявшемся, пили водку, ебали баб, вмазывались и праздно проводили время. Пока я осматривался, Бакин послал мелкого пацана за бухлом и, усевшись на диван, кивнул в сторону кресла. Остальные расселись по свободным местам.

– Ща, Жмых водки принесет, отметим, как полагается, – задумчиво обронил Бакин. – Так. Я – Бера, а это мои близкие. Ну, с Малым ты уже знаком.

– Знаком, – кивнул я, смотря на зеленого коротышку, который медленно отходил от махача, откисая на диване рядом со старшаком. – Бера – это типа медведь?

– Типа того. Тот, что залупался на тебя, это Зуб, – продолжил Бакин. – Ты уж его не вини. Проверить тебя надо было.

– Понимаю, – снова кивнул я, пожимая протянутую ладонь зубастого. – Повезло, что за тебя впряглись.

– Эт точно, – хохотнул он, кажется, преуменьшая опасность, которая над ним нависала. – Иначе б, как Малой, блевал.

– Так, рядом с шкафом… А, Жмых, – обрадованно воскликнул Бакин, когда дверь открылась в комнатушку вошел уже знакомый мне пацан. На вид ему было лет пятнадцать.

– Жмых, – коротко представился тот, протягивая руку. Голос у пацана был бесцветным и каким-то холодным, а глаза, как у зверька – черные и колючие. Такой и укусить может, если приспичит.

– Рядом с шкафом… а, хули. Сами пусть представятся, – рассмеялся Бакин, доставая из пакета бутылку водки. – Жмых, стаканы дай. Чистые.

– Ща, – откликнулся пацан и умчался к шкафу, рядом с которым стояли еще двое.

– Туз, – хрипло представился высокий, с длинными, нескладными руками.

– Бисер, – кивнул второй – тонкий в кости, похожий на грязного хорька.

– Ладно, – перебил его Бакин, беря граненый стакан в руку. – Давай, пацаны. За знакомство.

– Погодь, Бер, а пыгу ему дать? – усмехнулся Зуб. Бакин понимающе улыбнулся.

– И правда. Не дело честному человеку без погоняла гонять. Кто по жизни будешь, Макс?

– Ровный пацан. В зашкваре замечен не был, – повторил я то, что уже ранее говорил Афанасию.

– Это понятно. Иначе бы сюда не пригласили, – мотнул головой Бакин. – Как тебя на Речке величали?

– По-разному, – пожал я плечами. – Чаще всего Потапом.

– Ха! – рассмеялся Зуб. – В натуре, Потап. Еще один медведь. Чуть Малого не задавил, блядь.

– Иди нахуй, – простонал тот. – Что б я за тебя, суку, еще раз впрягся…

– Глохни, Малой, – отрезал Бакин и задумчиво на меня посмотрел. – Не, а чо. Нормальное погоняло так-то. Потапом будешь.

– Потап, так Потап, – согласился я, беря стакан с водкой. Затем, чокнувшись с Бакиным, выпил. Водка была теплой и отдавала сивухой. Хуй его знает, где Жмых ее достал. Но вряд ли он поил бы пацанов слишком уж голимой хуйней. В голове приятно зашумело, да и горло сладко обожгло.

– Ну, за знакомство…

Домой я возвращался поздно. Провожать меня вызвался Зуб, который жил в соседнем доме. К счастью, Зуба на районе знали. С ним здоровались не только бомжи, но и мутные личности, в чьих холодных глазах вспыхивал интерес при виде двух шатающихся пацанов. Водки было выпито много, отчего меня мутило. О какой-то драке даже думать не хотелось, так что компании Зуба я был отчасти благодарен. Даже былая злость исчезла.

– Не, район у нас нормальный. Это все гости пиздеть любят, – тараторил Зуб, дымя подстреленной сигаретой. – Типа, окурковские ебанутые на всю башку. Но мы по справедливости живем. Ровных пацанов не трогаем. Только чушек, да залетных.

– А кто районом правит? – спросил я, тщетно борясь с заплетающимся языком.

– Игорь Моисеич, – охотно ответил Зуб. – Гарри Козырной. Слыхал, не? Но он там, высоко. А мы тут. Окурок так-то тоже на зоны поделен. От Лесной до Ленинцев за Фиксой территория. Но это так, для видимости. Все знают, что тут Герцог заправляет.

– Герцог?

– Ага. Сосед наш. Афанасий Андреич. В седьмом доме живет.

– Кажись, знаю его.

– Ну, знать мало, – загадочно улыбнулся Зуб. – А вот, чтобы он тебя уважал, тут постараться надо. Герцог – личность знаковая, Потап. Просто так его именем не принято разбрасываться. Говорят, он на малолетку залетел, да сразу авторитетом обзавелся. Его в сучью камеру кинули, а он трех сук порезал, но не прогнулся. Из наших он только Бера уважает. Подкидывает ему порой наводки, да долю свою скромную за это берет. Под ним еще пацаны ходят. Наши, дворовые. Пельмень, Мук, Гвоздь. Ты с ними еще познакомишься. Нормальные пацаны, справедливые. Жить в Окурке не сахар, но приспособиться можно. А если знакомствами нужными обрастешь, так в разы легче станет. О, за болтовней до дома дошли.

– Ага. Тебя будто совсем не раскумарило.

– Да мне что, – рассмеялся Зуб. – Привык уже, хули. А тебя неслабо развезло, смотрю.

– Нормально, – зевнул я. – Душ приму и полегчает. Так-то не любитель водки, но за знакомство выпить – это святое.

– Точняк. Ладно. Сам до дома дойдешь или проводить?

– Я тебе, чо, девица, блядь? – фыркнул я, заставив Зуба снова рассмеяться.

– Лан, давай. До завтра.

– Пока.

Попрощавшись, я отправился к своему подъезду. Кое-как поднялся на третий и, согнувшись, наблевал на площадке между этажами. Это меня почему-то развеселило. А вот родителям было не до веселья. Мамка само собой устроила выволочку, но я махнул рукой и заперся в туалете, пока не привел себя в относительный порядок. Немного полегчало, но выпитая водка все еще шумела в голове, да пустой желудок ходил волнами. Горячий суп, которым меня накормили, принес сытость и сонливость. Кое-как вымыв посуду, я, шатаясь, добрался до своей комнаты и упал на кровать. Во рту было солоно, голова гудела, да слабо ныли сбитые об Малого костяшки. Всего один день, а эмоций, как на новую жизнь. Тогда я еще не представлял, что таких дней у меня будет много. Будут и новые знакомства, и махачи, и бухло.

Окурок принял меня, как родного. Сжал в своих вонючих, пахнущих блевотиной и дешевой водкой объятьях. В мыслях мелькали лица: Бакина, Зуба, рыжей Лены, Афанасия. А потом они слились в одну большую разноцветную кляксу, которая принялась кружиться, как лопасти вертолета. Это вызвало тошноту и я, перегнувшись через край кровати, снова проблевался. На этот раз в заботливо поставленный мамкой эмалированный тазик.

Глава вторая. Вписка.

Зуб не соврал. Жизнь в Окурке была не сахар, но приспособиться можно. За пару недель я окончательно влился в компашку Беры и познакомился со всеми старшаками школы из параллельных классов. Знакомство с районными пацанами случилось позже, когда я возвращался домой после уроков в компании Зуба.

Зуб довольно улыбался, подстрелив у пиздюков из восьмого класса не только пачку сигарет, но и сотку, которая осела в его кармане. Поэтому трещал без умолку, вызывая у меня улыбку. Однако, когда мы шли мимо промки, то услышали резкий голос, окликнувший Зуба по фамилии. У ржавого забора, вдоль которого земля была усеяна битым шифером и бутылками, стоял улыбающийся пацан в коричневой кожанке. Он махнул рукой, подзывая Зуба поближе. Тот кивнул и тронул меня за руку.

– Это Пельмень. С нашего двора, – пояснил Зуб. – Пошли, познакомишься.

– Ну, хули. Пошли, – хмыкнул я и, сунув пакет с тетрадками под мышку, направился за Зубом к ржавому забору. Тот, кого звали Пельменем, и правда походил на пельмень. Бледнокожий, с дряблыми сметанными щечками. Холодные серые глаза оценивающе блеснули, когда Пельмень посмотрел на меня.

– Здарова, пацаны. Чо, как жизнь?

– Заебись, – ответил Зуб. – Грызем гранит науки.

– Ну, хули, как и все, – широко улыбнулся Пельмень. – А ты новенький? С третьего подъезда?

– Ага, – кивнул я и протянул руку. – Макс.

– Тоха. Меня Пельменем кличут.

– Потап.

– Ну, заебись, – рассмеялся пацан. – Не Окурок, а зоопарк, блядь. Вся фауна собралась. Я чо тормознул, пацаны… Лавэ есть?

– Сотка, – кивнул Зуб, вытаскивая отжатую у пиздюков купюру.

– Ништяк. На коробок не хватает как раз. Чо, присоединитесь?

– А хули нет, – ответил я за Зуба. Если тебя приглашают к столу, то грех отказываться. Можно обидеть хороших людей. Этому учишься еще в детстве.

Идти пришлось недолго, к тому же вдалеке виднелась будка Беры, где он с пацанами зависал после уроков. Пельмень и дворовые пацаны обитали в менее удобном помещении, расположенном в подвале заброшенного цеха. Но там тоже нашлось место и железной двери с замком, и дивану, и даже холодильнику. Усмехнувшись, я осмотрел стены, на которых висели плакаты с героями боевиков и голые бабы, после чего обратил внимание на пацанов, сидящих на диване. Одного я уже знал. Им оказался вездесущий Жмых из девятого «Г». Его частенько использовали в качестве посыльного, а тот не был против помочь старшакам. С двумя другими я пока не был знаком, но Пельмень, как только мы вошли, тут же их представил.

– Свои, расслабьтесь. Эт новенький, с третьего подъезда, – буркнул он, указав на меня пальцем. – Потапом кличут.

– Эт он Малому пизды дал? – уточнил высокий и тощий пацан с наголо обритой головой. Он был одет в черный спортивный костюм по моде того времени и кеды-манежки.

– Он, – подтвердил я, улыбнувшись тощему и пожал протянутую руку.

– Гвоздь, – коротко представился тот. Второй, желтушный неприятный тип с лисьими глазками, оценивающе меня осмотрел и, чуть подумав, тоже протянул ладонь.

– Мукалтин.

– Кашляешь?

– Было дело, – поддержал он шутку. – Чо, падайте, пацаны.

– Жмых, сгоняй к Философу, – скомандовал Пельмень, протягивая Жмыху несколько мятых и грязных купюр.

– «Афганку»? – спросил пацан

– Ага. Коробок. И пусть щедро сыпет, а то пизды дадим, – добавил Пельмень. Жмых кивнул и, сунув деньги в карман треников, умчался за заказом. Гвоздь вытащил из холодильника начатую сиську «Регира» и поставил на стол.

– Угощайтесь, пацаны.

– Не, я пас, – поморщился я, когда Зуб протянул бутылку мне.

– Спортсмен? – улыбнулся Пельмень.

– Не. Мамка опять голову выебет, если с запашиной приду.

– Ну, хозяин-барин, – кивнул Зуб. – Короче, в десятый пацан один перевелся. При деньгах…

Пока Зуб рассказывал об очередном лошке, которого можно потрясти на деньги, я слушал молча. Пока я был здесь на птичьих правах. Да, пацаны повели себя гостеприимно, но для них я так же был пока никем. Уважение еще следовало заслужить. Это каждый понимал прекрасно. Одно дело дать пизды однокласснику и отстоять честь, и другое, вписаться во что-то мутное, показав, что ты свой. Поэтому и приходилось помалкивать.

Жмых вернулся через пятнадцать минут, принеся не только требуемое, но и две сиськи пива. Правда вернулся он не один. С ним пришла незнакомая мне темноволосая девчонка, тут же вызвав оживление у Пельменя и Мукалтина. Последний, никого не стесняясь, схватил девчонку за руку и притянул к себе.

– Мара, – шепнул мне Зуб, с завистью глядя, как Мук тискает грудь девчонки. – Сиповка местная.

– Оно и видно, – кивнул я. Сиповками на районах называли тех, кто давно уже разменял невинность, позволив копошиться в мохнатом сейфе всем, кому хочется. В жопу ебать они тоже позволяли, из-за чего ценились в каждой компашке. Я к таким близко не подходил. Сказывалось и воспитание, и брезгливость. Кто знает, сколько хуев перепробовала Мара до нашего знакомства. Интуиция подсказывала, что много.

– А это кто? – спросила она, оторвавшись от похотливого Мукалтина и посмотрев на меня.

– Новенький. Ровный пацан, – пояснил Пельмень, готовя траву.

– Симпатичный, – манерно протянула Мара, скользнув по мне слишком уж откровенным взглядом.

– Глохни, а? На малолеток потянуло? – рассмеялся Гвоздь, помогавший Пельменю. – Он, поди, пизды еще не нюхал.

– Не-а, не нюхал, – осклабился я. – Там отовсюду твоя рожа торчит…

Гвоздь, изменившись в лице, поперхнулся и заржал так громко, что в ушах зазвенело. Мукалтин и вовсе покатился по дивану, хватаясь за живот. Только Пельмень позволил выдавить ехидную улыбку, а в глазах его блеснула сталь.

– Ну, кусаться он, смотри, горазд, – ответил он. – Да и кулаками помахать не против. Но это ты правильно сделал, Потап, что на Гвоздя залупился. А то хули он, тебя тут в краску вгоняет. Так, ладно… Чо, пыхнем?

– А, давай, – согласился я, понимая, что повторного отказа Пельмень не потерпит.

Я не жаловал дурман в любом виде. Голова становилась тяжелой, а если там было чего-то понамешано, то и приходы были донельзя странными и даже пугающими. Был у меня на Речке знакомец. Илюха с погонялом Широкий. Мать – медсестра, вечно на смене. Батя – сбежал в девяносто четвёртом с новой бабой, больше его никто не видел. Сам Илюха был нормальный пацан – высокий, плечистый, в школе дрался редко, но метко, мяч гонять любил, байки такие тер, что заслушаться можно было. Пока в классе седьмом не начал курить. Кто-то притащил в школу «чёрный пластилин», сказали – попробуй. Ну, он и попробовал. Понравилось. Потом стал по выходным курить. Потом – каждый день. Отбрехиваться пытался: «Она же не как «хмурый». Просто расслабляет». Ну и нехило он так расслабился. Аж за собой следить перестал, зато пробовал все, что ему «на покурить» тащили. Волосы вечно слипшиеся, воняет застарелым, кислым потом. Вечно с пустым взглядом, смеется, как дурак. В один момент бросил школу. Все по подвалам шкерился, дозняк искал. Деньги тырил у матери, потом начал сдавать её вещи в ломбард. Обычный дурман его больше не торкал и Широкий на другую перешел. Злой. Погасивший его, как свечку на амвоне. Лицо у него распухло, зубы начали крошиться. Пальцы вечно жёлтые, ногти в грязи, из носа текло, то сопли, то кровь. Кожа – серая, будто его мариновали в дешёвом рассоле. Не человек… Животное. Девчонки шарахались, малые прикалывались, менты просто проходили мимо. Ни будущего, ни прошлого – просто пустой труп с пульсом. Умер Илюха не сразу. Жил ещё два года – то в общаге, то у дружков по подвалам, то под лестницей. Сдох на вокзале. Один. Вонючий. Обоссанный. С кокетливо зажатой в сведенных судорогой пальцах самокруткой. В целлофановом пакете у него нашли банку шпротов, гондон использованный и обгрызенный кусок мыла. Никакой романтики. Был человек и нет его.

В воздухе завоняло паленым, когда Пельмень пустил самокрутку по кругу.

– Ништяк, а? – пробасил он, выпуская струю сизого, вонючего дыма.

– Ништяк, – согласился я.

– Ща, дед на плечи упадет и вообще охуеешь, – со знанием дела добавил Пельмень, забирая самокрутку у Гвоздя. Маре, само собой, затянуться даже не предложили. Дать ей затянуться то же самое, что поцеловать. А целовать сиповку в губы – это зашквар. Но Пельмень оставил ей окурок на пару затяжек и, блаженно вздохнув, сплел толстые пальцы на животе.

Пары тяг мне хватило, чтобы неплохо так загрузиться. Рядом хохотал над какой-то хуйней Мукалтин, запустив руку под юбку Мары. Пельмень, загадочно улыбаясь, шевелил губами, словно прокручивал в своей голове какой-то монолог, а Гвоздь… Гвоздь ругался с углом. Причем ругался яростно, словно там и правда кто-то был. Я не сомневался, что больной разум Гвоздя рисует себе достойного соперника, что подтвердил удар кулаком по стене. Но Гвоздь даже не обратил внимания на сбитые костяшки и боль. Только глумливо засмеялся и упал на диван к Мукалтину. Дурман – вещь дурная. Может смех подарить, а может и боль. На Речке были и другие любители дурмана. Мафон и его компашка. Правда его им тоже со временем стало мало. И пошли вещи в разы хуже. Клей, колеса, «хмурый», погасивший не одну жизнь. Поэтому-то я такое не жаловал. Если водка убивала печень, то эта дрянь убивала разум, превращая тебя в животное.

– Философ отменную подгоняет, – вздохнул Пельмень, которого растащило на попиздеть. – Хули ему, друиду ебаному.

– Друиду? – удивился я.

– Ага. Типа он – это перевоплощение друида или какая-то такая хуйня. В соседнем дворе живет. Ну, познакомишься с ним еще. Только голову не дай засрать. Философ, блядь, любитель всяких «Тайн ХХ века» и «Скандалов». Всю пенсию мамкину на макулатуру эту спустил. Как накурится, так давай ритуалы всякие совершать, ебанат. Один раз на участкового с ножом прыгнул. Типа печень зверя ему нужна была для призыва Лесного короля. Ох, и поржали мы тогда.

– И чо, добыл печень?

– Хуй там плавал, – махнул рукой Пельмень. – Так, побегал пару минут, а потом его попустило. Ну и в дурку забрали сразу. Вернулся спокойный, как удав. Только цитатами все сыпал, да НЛО в небе высматривал. Так-то он ебанат тот еще. Но если трава нужна, или что покрепче, то это определенно к нему. Кстати, кстати… Мук!

– А?

– Хуй на! Когда там у тебя бабка на дачу дергает?

– На выходные.

– Чо, может у тебя тогда?

– Ага. С вас бухич и остальное, – промычал Мук, больше занятый не разговором, а ощупыванием сисек Мары, развалившейся на диване в очень откровенной позе, что заставляло Зуба краснеть и сводить ноги вместе.

– Говно вопрос, – согласился Пельмень и, прищурившись, на меня посмотрел. – Ну, а ты чо? С нами?

– О чем речь вообще? – вздохнул я. – Проясните темному.

– Да, так. Вписка у Мука на хате. Так-то бабка ему хату отписала уже, да на тот свет пока не торопится. Все жопой кверху на даче. Ну а мы, когда она сваливает, у Мука откисаем. Чисто своими пацанами. Туфту не зовем.

– Хуй знает. Родаки могут припрячь.

– Да хуй бы с ним. Если зовут, так зовут один раз. Потом за жопу не хватайся, – жестко отрезал Пельмень. Он был прав. Не принято отказываться, если нормальные пацаны к себе погудеть зовут.

– Ладно. Чо с меня? – сдался я.

– Чем богат. Борзеть не будем, – великодушно разрешил Пельмень. – Все всё понимают. Но ты не ссы. Окупится твое вложение. Бухнешь нормально, бабу, может, снимешь. Покурим, потрещим за жизнь. С людьми приличными познакомишься. Не последнего веса на районе. Ну, Зуб тебе сам все объяснит.

– Ага, – отмахнулся тот и, облизнув губы, шумно выдохнул. Мук, уже никого не стесняясь, почти раздел Мару и елозил у нее между ног пальцами.

На подобных вписках я уже бывал не раз. Там, как сказал Пельмень, можно и бабу подснять, и закинуться хорошенько. Чму безродному туда дорога была закрыта. Звали только своих или же заслуживших особое приглашение. И хорошее расположение Пельменя ко мне было вполне объяснимо. Нормальные пацаны всегда ценили силу, и сильных предпочитали держать возле себя. На всякий случай. Про махач с Малым, естественно, все уже знали. Кто-то, как Зуб, не смущался нагонять красок в рассказах, а я отмалчивался, пока он не начинал гнать слишком уж откровенную хуйню. Беру приглашение Пельменя тоже не удивило. Он, как и остальные, прекрасно все понимал. И втайне гордился, что первым успел со мной скорешиться. Ну а я с нетерпением ждал выходных, чтобы, так сказать, подать себя в правильном свете приличному обществу. Сэкономленную на школьных обедах сотку я с чистой совестью отдал Зубу, чтобы тот вложился в общак на предстоящую вписку. На сигареты деньги найти всегда можно. Либо у мамки стрельнуть, либо пару пиздюков из школы развести. Так что я не волновался малость поистрепавшейся казне.

– Ты к Муку на выходных пойдешь? – шепотом спросила меня Ленка на уроке физики. Как-то так получилось, что мы продолжили сидеть вместе почти на всех уроках.

– Ага. А ты?

– Тоже. Мы с Верой собираемся, – кивнула она в сторону Васнецовой, делившей с ней парту на алгебре, геометрии и географии. – Вписки у Мука чаще всего цивильные. Без долбоебов, конечно, не обходится, но в целом нормально.

– И чо, серьезное что-то случается? – криво улыбнулся я. Ленка чуть подумала и тряхнула рыжими косичками.

– Не, не особо. Философ, если накурится, чудит. Да пара знакомых Гвоздя могут подраться за какую-нибудь сиповку.

Ленка к сиповкам, само собой, не относилась. Ее уважали, а сама она не торопилась греть постель всяким идиотам. Уважали ее не просто так. Ленкин отец был комерсом. Держал на центральном рынке пару палаток с видеокассетами. Отсюда и погоняло Ленкино пошло. Кассета. Кассетами она исправно снабжала всех желающих. Не за бесплатно, конечно. Потому как бесплатно работают только работяги, да пидорасы. А Ленка ни к тем, ни к другим не относилась. Старшаки тоже быстро приняли рыжую в свою компашку. Человек, способный подогнать пару кассет порнухи, определенно ценился на районе.

– К тому же к Муку на вписки обычно брат захаживает, – продолжила она. – С друзьями. А при них желающих рыпаться нет.

– Серьезные пацаны?

– Ага. Сам скоро познакомишься. Брат Мука… ну, он сидел, понимаешь?

– Понимаю, – улыбнулся я. – И?

– Да нет никакого «и», – улыбнулась в ответ Ленка. – Этого хватает обычно, если кто бузить начинает. Еще у него друг есть. Из бригады Толика Спортсмена.

– А, слышал о таком. С Речки пацан. Приличный.

– Отморозков он к себе не берет. Ну и на вписках запросто можно увидеть, как вместе пьют старшаки из разных районов.

– Угу. Типа нейтральная территория.

– Именно, – снова улыбнулась она. – Плюс большинство и так друг друга знают. Если не с детства, так все равно долго. Многие росли вместе, пока не разбежались кто куда.

– Слушай… А может тогда вместе пойдем? Ну. Я могу за тобой зайти.

– Не надо. Я с Верой приду. А вот обратно… посмотрим. Можешь и проводить, – Ленку определенно позабавило, как я покраснел. – Если других желающих не будет.

– Каких это «других»? – напрягся я, заставив Ленку тихо рассмеяться. Она тут же уткнулась в учебник, когда Лягушка, учительница физики, резко развернулась в нашу сторону.

– Потапов, Трофименко!

– Мы тему обсуждали, – пояснил я.

– Тему на перемене обсуждать будете, а сейчас слушайте учителя, – перебила меня Лягушка, вытаращив и без того огромные зеленые глаза. Бера и Зуб, сидящие на задней парте, синхронно прыснули. Я тоже не удержался от улыбки. Хули Лягушка сделать сможет? Класс занят чем угодно, но только не физикой. Вон, Малой, никого не стесняясь, доебывает лошка по прозвищу Гузно. Гузном его назвали не из-за излишней тучности, а из-за огромной жопы, размерами которой он мог запросто помериться с завучем и директором. Малой частенько грозился выебать Гузно в гузно, чем веселил остальных пацанов и пугал лошка.

– Ладно, потом поболтаем, – улыбнулась Ленка, возвращаясь к уроку и оставляя меня терзаться догадками, о каких это «других» шла речь.

После уроков мы с Берой, Зубом и Малым отправились в промку. По пути удалось развести пару пиздюков на деньги, а Малой до кучи отжал шапку с радужным помпоном. Эту шапку он очень скоро выкинул, когда Бера сказал ему, что тот похож на пидора. Поэтому мозжечок Малого вновь принялась покрывать обычная черная пидорка.

В сарае Беры, как и положено, выпили вина и до вечера резались в карты, да пиздели ни о чем, пока не пришли две сиповки с параллельного класса – Ермолка и Сосок. Ермолку тут же утащил в другую комнату Бера и до нас то и дело доносился их стон и ритмичное постукивание чем-то железным об стену. Сосок ебать не стали. Только Малой дал той отсосать, пока напряженно думал над тем, какие карты выбросить, чтобы снова не остаться в дураках. В дураках остался Зуб, который больше пялился на минет, чем в карты, и поэтому был отправлен в ларек за пивом и закусью, чему Жмых, разомлевший в кресле, только порадовался.

В субботу я предупредил родителей, что пойду с ночевкой к одноклассникам, праздновать день рождения одного из них. Мамка, конечно, поворчала немного, но поняла, что удержать меня не сможет, а папке было похуй. Он рисовал очередную картину, которая скоро осядет в подвале, как и остальное его «творчество». То, что его картины нахуй никому не нужны, он как-то не принимал во внимание, пачкая холсты один за другим. Мамка вздыхала, но поделать ничего не могла. «Хотя бы не пьет», говорила она, раскладывая получку по кучкам и понимая, что часть денег придется потратить на краски и прочую художественную херню.

Дождавшись вечера, я переоделся в чистое, отдав предпочтение уже привычному стилю. Синие джинсы, однотонная футболка и папкина кожаная куртка. В кармане пачка сигарет и мелочевка на всякий пожарный. А еще кастет, с которым я с шестого класса не расставался. Его мне выплавил из аккумуляторного свинца старшой с моего двора на Речке, и несколько раз вещице приходилось вступать в дело, пока я не окреп настолько, чтобы обходиться без кастета. Таскал я его по старой привычке. Кто знает, когда он может пригодиться. Лучше уж быть готовым, чем потом проклинать себя за излишнюю самоуверенность.

Хата Мука находилась через два двора от моего, поэтому идти пришлось недолго. Осень уже вступила в свои права. Было сыро, прохладно и как-то особенно тоскливо. Но я, мотнув головой, прогнал тоскливые мысли и, запахнув куртку, ускорил шаг. И так уже опоздал на час, помогая мамке разобрать кладовку. Дернул ее черт этим заниматься именно в субботу вечером.

У подъезда сидели незнакомые мне пацаны. Один заливисто смеялся, слушая историю другого. Правда они, как по команде, умолкли, когда я нарисовался в поле их зрения. В воздухе чувствовалось напряжение, колючие глаза оценивали, а в бритых головах крутились разные, не слишком уж законные мысли. Усмехнувшись, я оттер одного из пацанов плечом и взялся за ручку двери, ведущей в подъезд.

– Слышь, тебя здороваться не учили? – в голосе одного из них, весьма толстого, прозвучала угроза. Само собой. Раз ты один, так доебаться можно. В лицо они меня еще не знали.

– А ты, блядь, знаменитость, чтобы я с тобой первым здоровался? – ответил я, поворачиваясь к пацанам лицом. Пальцы нащупали в кармане кастет и холодный металл приятно скользнул в руку.

– А ты чо дерзишь? Мы тебе чо, шныри какие-то?

– А хуй вас знает. Первый раз ваши рожи вижу, – усмехнулся я. Улыбка у меня была паскудной. Иногда ее хватало, чтобы погасить конфликт. Но эти пацаны уже глотнули бухла, о чем говорил перегар, и определенно нарывались. И кто знает, чем бы закончился вечер, кабы не Малой, вынырнувший из-за угла дома.

– О, Потап. Здарова, – прогудел он, подходя ко мне и крепко пожимая протянутую руку. – Здарова, пацаны.

– Кент твой, Малой?

– Ага. Свой пацан. Ровный.

– Дерзит дохуя, – покачал головой крепкий пацан. Одет он был куда лучше своих дружков и, судя по голосу, являлся старшим в этой компашке.

– Первыми доебались, – парировал я. – Ладно. Чо решать будем?

– Ты к Мукалтину?

– Ага.

– Ладно, непонятка случилась, – сдался старшак и, встав с лавочки, протянул мне руку. – Дэн.

– Потап.

– Это Зяба, Кот и Глаза.

– Здарова, пацаны.

– Сразу бы так, – осклабился толстый, откликавшийся на Кота. – Погодь… Малой, эт он тебе пизды дал?

– Он, он, – улыбнулся Малой. – Так что спасибо скажи, что я вовремя нарисовался. А ну как отпиздил бы вас.

– Охуеть, как благодарны, – глумливо захихикал второй. Зяба. Неприятный тип. Мне он сразу не понравился. Как и Кот. Только Дэн в их компашке производил приятное впечатление сильного человека, с которым стоит считаться. Глаза с момента перепалки так и не открыл рот. Только задумчиво следил за событиями, вертя в руках самодельные четки.

– А вы чо тут третесь? – спросил Малой, ежась от холодного ветерка.

– Да покурить вышли. Воздухом подышать. А тут кент твой, – ответил ему Кот. – Чо, погнали? А то там всю водку выжрут. Нам хуй останется.

– Погнали, – разрешил Дэн, стрельнув окурком мимо урны.

Квартира – трёшка, но выглядит как коммуналка после взрыва и затяжного похмелья. Воняет так, будто тут неделю назад сдохла бабка Мука, ее не нашли, а теперь кто-то просто открыл окна и решил «погнали»… На вешалке – две куртки, остальные просто на полу в куче. Пахнет ботинками, потом, тухлым мясом. В углу стоит велосипед «Школьник» без колёс – как памятник детству, которое отрезало себе ноги. Может на нем гонял по улице маленький Мук, а может транспорт просто отжали и забыли про него. Грохотал на всю старенький магнитофон, выводя очередную нетленку из сборника «Союз». На кухне курили, открыв окно и харкая вязкой слюной вниз. У холодильника сидел на полу мой одноклассник Матроскин. Его так звали, потому что он носил усы и полосатую шапочку. Матроскин жует сосиску без хлеба и улыбается, смотря в пустоту. В гостиной резались в карты, причем накал был нешуточным. То и дело слышались угрозы, которые затем сменял смех. На стареньком диване сидели трое, причем их позы и поведение сразу говорили о том, что это серьезные пацаны. Они, не обращая внимания на шум, негромко о чем-то говорили и передавали друг другу дымящуюся самокрутку. У двери на балкон тощий тип зажимал повизгивавшую девчонку, но пищала та негромко. Только делала вид, что сопротивляется. Тощий это понимал и налегал на примитивные ласки с двойным усердием. Малой, только переступив порог, тут же приметил знакомого и, не разуваясь, кинулся к нему обниматься. Все свои. Шум, запах, мерзость – привычные. Разговоры ни о чём, время течёт, как капля из крана в раковине – медленно, без цели, без звона.

– Здарова, Потап, – поприветствовал меня Пельмень и махнул рукой в сторону вешалки. – Гнидник не советую тут бросать. Сопрут нахуй.

– Гнидник? – переспросил я. Пельмень сморщил лицо и мелко закивал.

– Ну, куртку, блядь. Хорошую кожанку хуй достанешь, а твоя тут многим понравится.

– Ну, пусть рискнут, – вздохнул я, заставив Пельменя рассмеяться.

– Ладно, не бзди. Закинь в кладовку. Мы свою одежку там побросали.

– Лады.

– Раз лады, погнали, с парнями тебя познакомлю.

Пельмень повел меня к троице, сидящей на диване. Так уж сложилось на районе, что представляли сначала старшим, и потом всем остальным. Без старшаков ничего не решалось, и вес они имели большой во всем: от споров, до серьезных предъяв. Пельмень дождался паузы в разговоре пацанов и кашлянул, привлекая внимание. Сидящий по центру жилистый парень нахмурился и оценивающе осмотрел меня, после чего кивнул, разрешая Пельменю говорить.

– Эт новенький, – сразу перешел к делу Пельмень. – Свой пацан. Ровный. Раньше на Речке жил, теперь в Окурок перебрался.

– Как зовут? – коротко спросил жилистый. Руку он протягивать не спешил. Не дело старшим краба наперед подавать, не рассказав о себе.

– Потап, – представился я.

– Меня Флаконом кличут. Братана моего ты уже знаешь.

– Мук?

– Ага. Это, – палец описал полукруг и указал на здоровяка слева, – Штангист.

– Здарова, – прогудел тот, смотря на меня исподлобья.

– А это, Емеля.

Блондин, сидящий справа, кивнул. Крепкий, можно даже сказать красивый. По таким бабы текут обильнее всего.

– Где на Речке жил? – спросил Штангист.

– Васильева восемь.

– Кого знаешь оттуда?

– Толика Спортсмена, Мафона, Дрона…

– Достаточно, – перебил меня он. – Где с Толиком пересекался?

– В секцию одну ходили. Я в младшей группе был.

– К Гончаренко?

– Ага. К Владимиру Ивановичу.

– Боксер от бога, – улыбнулся Штангист. У него явно недоставало зубов, а те, что остались были неровными и гнилыми. – Ну, будем знакомы, Потап. Спросим за тебя у пацанов.

– А уж они расскажут, кто ты по жизни и надо ли тебя уважать, – усмехнувшись, спросил Емеля, выпуская в сторону сизый дым. Кашлянув, он передал самокрутку Флакону и протянул мне руку. – Падай пока. Пельмень, притащи нам холодненькой из морозилки, не в падлу.

– Ща сделаем, – откликнулся Пельмень и умчался на кухню, оставив меня в компании старшаков.

Поначалу казалось, что они обо мне забыли, но это было не так. К нам подозвали еще одного пацана, здорово так налакавшегося водки, и завели беседу уже с ним. Тот отвечал невпопад, чем откровенно веселил Емелю, хохотавшего в полный голос. Однако пацан этого веселья не разделил и, заткнувшись, с неприязнью посмотрел на блондина.

– Чо ты ржешь-то? Я правду говорю, – обидевшись, буркнул он. Веселье с Емели, как ветром сдуло.

– А ты не дерзи, Гусь. Статью не вышел, – жестко ответил тот. – Ты на свое ебало посмотри, а потом сам подумай, кто тебе поверит-то? Трех баб он у Гонтаря на вписке выебал. Как же.

– Факт, – задумчиво протянул Флакон. В холодных черных глазах блеснула хитреца. – Сиповки у Гонтаря не водятся. Только приличные бабы. А приличные бабы абы кому не дают. Давай вон Потапа спросим. Чо думаешь? Брешет Гусь или нет?

– Хуй его знает, – честно ответил я. – Обычно, кто о делах своих амурных трещит без умолку, чаще всего брешет. Нормальные пацаны в детали не вдаются.

– Чо, пиздаболом меня выставить решили? – взбеленился Гусь. По ленивой улыбке Емели я понял, что именно этого старшаки и добивались.

– Хочешь сказать, Потап неправду озвучил? – поинтересовался Емеля. – Я вот думаю правду. Есть еще правда. Жмых видел, как ты с Ермолкой сосался.

– Пиздит он. Не было такого, – покраснел то ли от злости, то ли от смущения Гусь. Но и дураку становилось понятно, что он брешет, как сивый мерин.

– Не, ну это зашквар, – покачал головой Штангист. – Ебать можно, на клыка дать можно. А чтоб в губы… Зашквар. Чо думаешь, Потап?

– Согласен, – меня передернуло от отвращения. Я вспомнил, как Ермолку драли в сарае Беры все, кому не лень.

– Может и пизду ейную лизал? – елейно улыбнулся Емеля. Этого Гусь не стерпел. Вскочив, он сжал кулаки и с ненавистью посмотрел на старшака.

– Ты перья-то пригладь, – холодно бросил Флакон. – На кого залупнуться решил?

– А чо он меня пиздолизом называет? – пытаясь оправдаться, воскликнул Гусь.

– Тогда уж хуесосом. Рот Ермолки, что двор проходной, – кивнул Штангист. Гусь еще не понимал, что его ведут на убой. Стоит ему сознаться, как все… Уважения к нему больше не будет.

– Приличные люди за косяки свои отвечают, Гусь. А ты ерепенишься. Пиздишь вот. Выкручиваешься, – продолжил Флакон. – Ну, сосался-то с сиповкой? Ебарь-террорист.

– Бля, да по синьке перемкнуло, – попытался оправдаться Гусь. Старшакам этого было достаточно.

– О, как, – присвистнул Емеля. – Гусь-то у нас и не Гусь, получается. А Гусыня.

– Глохни, пидор, – жарко выдохнул Гусь, сжимая кулаки. Голубые глаза Емели затянул морозец.

– За пидора ответить придется.

– Чо сам или за Флакона спрячешься? – зло спросил Гусь. Он искоса посмотрел на меня. – Или фраера этого спустите.

– Ты за базаром следи, а? – нахмурился я. – Я с тобой не пил, чтобы ты меня перед приличными людьми опускал, хуесос.

– Чо?

– Хуй в очо, – вздохнул я, вставая с дивана. Флакон одобрительно хмыкнул. – Емель, давай я?

– А давай, – благодушно разрешил тот, с интересом посматривая на кипящего Гуся.

Драться Гусь не умел, и, пропустив двоечку по подбородку, упал на пол, после чего заскулил. Флакон презрительно рассмеялся, а Емеля и вовсе плюнул в лежащего.

– Хорошо приложил, – похвалил Штангист. – Узнаю школу дяди Вовы. Чисто Толик в молодости.

– Тебе тут не рады, Гусь. Ковыляй отсюда, – тихо добавил Емеля. Остальные гости, не стесняясь, посмеивались, будто подобное на вписках случалось не раз. Может так оно и было. Кто его знает.

– Чо за беспредел, пацаны? – простонал Гусь, тщетно пытаясь подняться.

– Никакого беспредела, – мотнул головой Флакон. – По делам своим и получил. А теперь… Емелю ты слышал. Чеши отсюда, баклан. Увижу еще раз в обществе приличных людей, сам с тебя спрошу.

Когда Гуся выгнали с квартиры, веселье продолжилось, словно всего этого и не было.

– Это ты правильно сделал, что за хорошего человека вступился. Не дело Емеле руки об такого, как Гусь, марать, – обронил он, затягиваясь сигаретой. – Чтоб ты не думал, Гусь наш с гнильцой оказался. Ладно бы сиповку облизал. На это глаза закрыть можно. А вот то, что язык у него болтается без удержу, уже проблемка.

– Факт, – туманно добавил Емеля. – Любитель он потрепаться кому не надо. А так, новое место ему указали, и хороших людей он не подставит. Кто с ним теперь дела вести будет, раз он не только пиздабол, но и пиздолиз. Ладно, Потап, беги, развлекайся. Нам потрещать по делу надо.

– Ага. Удачи, парни, – я пожал протянутые руки и, встав с дивана, отправился на кухню. После такого не грех выпить.

На кухне было многолюдно. И если знакомых лиц хватало, то были и те, кого я еще не знал. Особенно выделялся высокий пацан в засаленной кофте с всклокоченными волосами. В пальцах у него была зажата самокрутка, а глаза обильно подернулись дурманом. Увидев Ленку, я улыбнулся ей и кивнул. Та улыбнулась в ответ и подозвала меня поближе.

– А, Потап, – пробасил Бера. – Здарова.

– Привет, – ответил я. – Чо трете?

– Да Философа опять накрыло. Рассказывает, как он в третьем измерении на оленя охотился, – хохотнул Бера.

– Тот самый Философ? – уточнил я. Взъерошенный пацан неожиданно заткнулся и, посмотрев на меня, кивнул.

– Единственный в этом приличном, без сомнений, кодляке, – гордо ответил он. – Вторая ипостась Шеймуса Древознатка, урожденного друида в этом убогом теле.

– Лихо тебя накрыло, братан, – рассмеялся я, опираясь жопой на подоконник. Философ быстро потерял ко мне интерес и возобновил свой рассказ, уделяя особое внимание поиску некоего оленя по его дерьму.

– Философ у нас человек мира, – добавил Пельмень, наливая в стакан водки. Стакан он протянул мне. – Будем, Потап.

– Будем, – кивнул я и залпом осушил водку. В живот ухнула теплая волна и в голове приятно зашумело. – А человек мира – это как?

– Каждое создание я искренне люблю и уважаю, – ответил за Пельменя Философ, яростно тряся рукой с зажатым в ней стаканом, и не обращая внимания, что половина содержимого стакана уже вылилась на его изгаженную кофту.

– Прям уж всех, – усомнился я, вызвав у Ленки улыбку.

– Ну, тут я лиха дал, твоя правда, – кивнул Философ. – Каждое создание, что живет по понятиям человеческим и понятиям матери Природы. Чертей ебаных вот не уважаю. Не след помазаннику Гаэля Великого с хуйней тереться.

– Нам-то не гони, помазанник, – перебил его с улыбкой Бера. – Что-то я сомневаюсь, что друиды у соседей с балконов яйца и мясо пиздили.

– То великая охота, ибо потребны телу моему только чистые продукты, – парировал Философ.

– Угу, – согласился Пельмень. – И пизды ты получил не просто так?

– Увы, но вороги числом меня одолели. Кручинился я долго, отварами и мазями питаясь, покуда дух мой в норму не пришел.

– Он как-то раз на соседский балкон залез и сумку с продуктами, которая там лежала украл, – шепнула мне Ленка, обдав ухо жарким и сладким дыханием. – А сосед его за этим делом поймал и пизды дал. Еще и с балкона сбросил.

– Истинно так. Сверзся я, как сокол, чуть крылы свои не поломал. Но явился мне в видениях сам Лесной король и одарил своей милостью, – Философ, запнувшись, вытащил из кармана горсть чего-то бледного и склизкого. – Волшебными грибами, что сознание расширяют и помогают покидать его, стоит только пальцами щелкнуть.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересованно поддел я. – Продемонстрируй, как они работают.

– Узришь ты сейчас силу Лесного короля, который помазал меня в избранные свои, – пробормотал Философ и закинул горсть склизких грибов себе в рот. – Сейчас случится волшебство.

– Ох, блядь, – заржал Пельмень. – Ща веселуха начнется.

– И чо случится? – спросил я и осекся, когда Философ неожиданно начал раздеваться. – Хули он делает?

– Видишь? – громким голосом произнес тот. – Видишь, как сгорают на мне одеяния? Как исчезает кожа и теряется в третьем измерении мое тело?! Видишь?

– В натуре, – подтвердил Бера. – Одна голова осталась. Смотрите, пацаны! Не пиздел он оказывается.

– Факт. Исчез! – кивнула Вера, подруга Ленки, давясь смехом. Философ на раздевании не остановился. Он с тихим шипением начал скользить между людьми, но скользил осторожно, стараясь никого не касаться. Ехидные, сдавленные смешки его, казалось, не волновали совсем.

– Нет боле моего тела, – прошептал он. – Только незримый дух, который видит тайны природы, как вам никогда не увидеть.

– Бля, – подыграл Пельмень. – Откуда голос, пацаны? Куда он делся?

– Могу я печень вырвать, и никто не заметит, покуда я не захочу, – пробормотал Философ. – Могу тела младого отведать и ночью в постель прокрасться.

– В натуре, волшебник, – просипел пунцовый Бера. – Чудится мне, что рядом он, но я его не вижу.

– Вот, вот, – согласился я. Философ довольно засопел и вернулся к своей вонючей груде тряпья, после чего быстро оделся. – О, смотрите, пацаны! Воплотился обратно.

– Лишь малое это из искусств, коими я владею, – скромно ответил Философ, пытаясь пригладить торчащие волосы. Его глаза лихорадочно горели. То ли от водки, то ли от грибов, которыми он закинулся. – Могу душу из тела одним пальцем выгнать. Могу и стену этим же пальцем проломить.

– Не, братан. Калечить хату Мука не надо, – встрял Пельмень. – Прошлый раз ему бабка пизды дала за то, что ты кучу в ванной навалил.

– То скверна из меня вышла. Не след помазаннику Лесного короля скверну в себе держать.

– Твоя правда, мимо унитаза каждый промахнуться может, – вновь согласился я. – Ну, давай выпьем. Восстановим тебе силы, а то аура у тебя какая-то бледная.

– Факт, – кивнула Ленка. – Зеленая какая-то. Дрожит так слабо.

– Ваша правда, други, – вздохнул Философ. – Третье измерение силы точит изрядно. Только сильные духом могут там находиться.

– Ой, ебанат, – заржал Бера, утирая слезящиеся глаза. – Первостатейный, блядь, ебанат.

Заправившись на кухне водкой и покурив, мы отправились в гостиную и, рассевшись на полу, принялись резаться в «очко». Лесной король в этот раз Философу помогать не хотел и тот раз за разом то недобирал, то наоборот хапал слишком много. За проигрыш ему давали разные задания. То в третье измерение снова войти, то какую-нибудь бабу соблазнить. За последним наблюдать было особенно весело, потому что Философ надувал впалую грудь и грозным голосом начинал вещать о своей второй ипостаси, забитых им в астральном плане оленей и кабанов, а заканчивал тем, что начинал перечислять имена своих сыновей, рожденных от богинь третьего измерения. На мой вопрос, почему у него нет ни одной дочки, Философ побледнел и чуть было не кинулся на меня с кулаками, но по итогу простил дремучего дурака, пояснив, что у помазанника богов рождаются только сыновья. На подъеб Пельменя, что ему делать, когда бабы в третьем измерении кончатся, Философ промолчал и сосредоточился на картах, пытаясь обуздать и эту магию. Впрочем, это ему не помогло, потому что сдающим был Бера, ничуть не стеснявшийся подкидывать Философу не те карты, что ему были нужны.

Остальные отдыхающие постепенно тоже накидывались водкой и начали меняться. Емеля о чем-то тер с смуглой, красивой девчонкой, моей одноклассницей, попутно запуская пальцы ей в волосы. Флакон растекся на диване, как медуза, лениво наблюдая за возней других людей. Пьяный Зуб за каким-то хуем заинтересовался коллекцией фарфоровых фигурок в шкафу бабки Мукалтина, а сам Мукалтин давно заперся в единственной комнате с Ермолкой и Соском. До нас то и дело доносились скотские звуки ебли. Мук, судя по всему, развлекался на всю катушку, выебывая из сиповок душу. Философ отправился на балкон, чтобы погадать Верке и Ленке по звездам. Бера отправился с ним. Следить, чтобы друиду не пришло в голову доебаться до девчонок. Их места в картах заняли Дэн, Кот и Штангист. «Очко» надоело, и мы принялись резаться в обычного «дурака».

– Чо, Потап, на Машку заглядываешься? – ухмыльнулся Пельмень, проследив направление моего взгляда. Я помотал головой и рассеянно улыбнулся. В голове шумело от водки и курева, но способность трезво мыслить я не потерял.

– Не, чо ты, – ответил я, искоса посмотрев на смуглую, которая заразительно смеялась над Емелиными шутками. – Думаешь, я не в курсе, кто ее отчим?

– Это факт, брат, – согласился Пельмень. – Кажись, Машка единственная, кто по району может одна ходить и нихуя ей никто не сделает. Герцог спор на расправу, тут без пизды. Тут за Машкой один из бригады Сала вздумал ухаживать. Цветы под дверь подбрасывал, в кафешку зазывал. Афанасию одного взгляда хватило, чтобы того нахуй сдуло.

– А Емеля?

– А чо Емеля? Емеля – пацан ровный. Порядочный. Просто беседы беседует, – встрял Штангист. – Ты вон лучше за своей следи. Глаз с тебя не сводит.

– Ага, – ухмыльнулся Зуб. – Ленка у нас баба гордая, а тебе вон улыбается.

– Хуйню не неси, – улыбнулся я и тут же вспыхнул. – Хули ты девятку восьмеркой кроешь? Запиздеть меня решил?

– Ну, не проканало, – рассмеялся Зуб, выкидывая козырь. – На, подавись.

– Да, не. Ты подавишься, – парировал я, накидывая Зубу оставшиеся у меня карты. – Трижды дурак. Так глядишь и рекорд Философа побьешь.

– Чо, давай желание, Потап, – хмыкнул Кот.

– Чо, может приказать ему Ермолку засосать? – ехидно прогудел я. Зуб побледнел и чуть было не схватился за сердце. Штангист каркающе рассмеялся. – Да, не трясись ты так, мудило. Чо я, зверь что ли. Ладно, что-то фантазия у меня иссякла. Притащи пацанам водочки из холодоса и свободен.

– Фух, – выдохнул Зуб. – Легко.

– Ну, так чеши давай, – приказал Штангист, забирая засаленные карты и передавая их мне. – Раскидай, Потап.

Игра продолжилась и очень скоро Зуб побил рекорд Философа и отправился кричать в форточку, чтобы ему дали новое погоняло. Погоняло он не получил, а вот посылов нахуй от недовольных соседей было много. От карт меня отвлекла Ленка, которая присела рядом и пихнула меня плечом.

– Ну, провожать пойдешь? – тихо шепнула она и, зевнув, рассмеялась.

– А ты уже все? – удивился я и посмотрел на старые часы, висевшие на стене. – О, бля. Второй час ночи.

– Ага. Спать уже хочется. Верка тут еще останется, а мы с Машкой по домам. – Так что?

– Провожу, ясен хуй, – ухмыльнулся я, скидывая карты. – Ладно, пацаны. Тут я вас оставлю.

– Давай, вали, Казанова, – пробормотал Бера. Нахмурив лоб, он изучал свои карты.

– Дело швах, – подтвердил я. – Сливай.

– А то я без тебя не знаю, – огрызнулся он, но в итоге вздохнул и сдался. – Ладно. Признаю поражение.

– Надо вкусить тебе печени оленьей… – начал было Философ, но Бера его перебил.

– Я тебе сейчас твою печень скормлю, друид ебучий, – ругнулся он, кидая Философу карты. – Тасуй, давай, помазанник Тараса Хуеглота. И ладно тасуй. Увижу, как в третье измерение сбежать надумаешь, сразу пизды дам.

– Маш, ты идешь? – спросила Ленка. Машка, оторвавшись от разговора с Емелей, кивнула. – Пошли, нас Макс проводит. По пути всем.

– Ой, Потап, каким цветником обзавелся, – рассмеялся Емеля, не без сожаления отпуская руку Машки. – Смотри там за девчонками.

– Само собой, – кивнул я и, попрощавшись с пацанами, отправился в коридор, не забыв захватить из кладовки свою кожанку.

На улице было холодно и тихо. Непривычно для Окурка, но то ли все смутьяны уже разошлись по домам, то ли погода не располагала к посиделкам на лавочках, однако улицы были безлюдны. Впрочем, на одного прохожего мы все-таки нарвались. Не успел я напрячься, как Машка улыбнулась и помахала тому рукой. Когда фонарь осветил лицо человека, я тоже улыбнулся, увидев Афанасия собственной персоной.

– Ой, дядя Афанасий, – вздохнула Ленка. – Напугали.

– Будет вам, – миролюбиво улыбнулся тот. – Неужели я такой страшный?

– Ничего не страшный, – рассмеялась Машка. – А ты чего не спишь?

– Да сон не идет, – ответил Афанасий. – Решил прогуляться, вас встретить и домой проводить. Да смотрю провожатого уже нашли.

– Может тогда по большому кругу пройдемся? – предложила Машка. – Погода хорошая, хоть проветримся немного.

– Чего бы и нет, – согласился я.

– Ну раз провожатый так решил, то кто я такой, чтобы перечить, – улыбнулся Афанасий.

Вместо короткой дороги домой, мы решили пойти по окружной, через парк. Нормальный человек ночью туда бы точно не совался, но водка стирала страхи, к тому же мне не хотелось показывать слабину перед Афанасием и девчонками. Да и прогулка точно бы не помешала. Я осоловел и от водки, и от сигарет, поэтому молча наслаждался холодным, свежим воздухом и ночной тишиной, изредка прерываемой шумом одинокой машины или лаем заблудившейся шавки. Маша и Лена шли впереди, на достаточном отдалении от нас и о чем-то негромко разговаривали, изредка нарушая тишину ночи своим заливистым смехом. Афанасий, как и я, молчал. Только порой таинственно улыбался, ежась от холодного ветерка.

– Порой молчание куда важнее пустых слов, – тихо произнес он, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. – Благодарю, что решили проводить Машу.

– Ну, времена неспокойные. Кто знает, что ждет за углом, – вздохнул я, вытаскивая из кармана пачку сигарет. Афанасий помотал головой, когда я протянул пачку ему, и вытащил из кармана портсигар.

– Свои предпочитаю. Сам табак выращиваю, сам сушу, сам кручу, – улыбнулся он. – Но от огня не откажусь.

– Это запросто, – кивнул я, чиркая зажигалкой. Афанасий, выпустив в черное небо струйку дыма, благодушно вздохнул. Я тоже закурил, но дым горчил и саднил горло, поэтому со своей сигаретой я быстро расправился и стрельнул окурком в сторону урны. Девчонки отдалились от нас на достаточное расстояние, но Афанасия это как будто не волновало. Он неспеша шел по гравийной дорожке и наслаждался своей самокруткой.

– Следующий год и уже выпускной, да? – вновь нарушил молчание Афанасий. Я кивнул, понимая, что вопрос чисто риторический. Мы с Машкой были ровесниками и учились в одном и том же классе. – И куда вы после школы, Максим? Кем будете по жизни?

– Пока не знаю, – честно ответил я. – Мамка уговаривает в институт поступать. Ну или в шарагу, на крайний случай. Типа слесарь или сантехник всегда копейку найдет. Даже в самые тугие времена.

– Не самые престижные профессии, – поморщился Афанасий. – В чужом дерьме копаться так уж и вовсе.

– Это да, согласен, – вздохнул я. – Поэтому и не решил пока, куда. Батя на юриста советует пойти учиться.

– Те же суки, только в профиль, – усмехнулся мой сосед. – Есть среди них приличные люди, конечно, но их преступно мало. Но и денег больших не заработаешь. Их брата, что грязи. Сами понимаете.

– Понимаю. У меня разве есть выбор?

– Выбор есть всегда, пусть вы его и не видите сейчас, – улыбнулся Афанасий. – Я навел о вас справки, Максим. На Речке о вас говорят исключительно уважительно. А уж как вы аферу с фруктами провернули… мое почтение.

– Откуда вы узнали? – нахмурился я. Афанасий в ответ рассмеялся тихим, шелестящим смехом. Будто листья зашуршали по гравию.

– Хорошие люди рассказали. Прикинуться грузчиками и ополовинить фуру, да так, чтобы не попасться, к этому талант должен быть.

– В деньгах нуждался, – вздохнул я. – Предки все накопления из-за дефолта потеряли. Пришлось выкручиваться.

– Не виню вас. Там, где чмо безродное сдается, приличные люди с колен встают. И, пожалуй… если вам вдруг будет нужна работа, обращайтесь. Подкину вам пару вариантов.

– Ну, деньги лишними не будут. Чо делать надо? – ухмыльнулся я.

– По мелочи. А если сами что придумаете, тоже поделитесь, – отмахнулся Афанасий. – Это мы после обсудим, за чаем, в тепле и сытости. Сейчас не о делах гутарить надо, а наслаждаться тихой и свободной ночью. Редко такое тут бывает.

– Эй, девчата! – нарушил шелест Афанасия чей-то визгливый выкрик. – А чего такие красивые, да одни гуляют?

– А кто сказал, что одни, – весело ответила Ленка. Я нахмурился, увидев, что возле одной лавочки стоят пятеро пацанов, на вид постарше меня. Афанасий, словно задумавшись о чем-то, сбавил шаг и остался в тени. Пацаны, увидев, что я один, синхронно рассмеялись. Ехидно и жестко. Так смеются сильные, когда видят того, кто слабее них.

– А не жирно одному да двух таких сосочек? – с нажимом спросил самый крупный. – Чо, друг, может поделишься?

– Сказал бы я, что у тебя губа треснет, да была одна баба, которая тот же вопрос задала. Так у нее губа аж на пизде треснула, – мрачно ответил я, нащупывая в кармане кастет. Девчонки, когда до них дошел смысл сказанного, синхронно рассмеялись. – Не по понятиям поступаете. Зашквар до пацана с девчонкой доебываться.

– Ты с какого района, где такую хуйню выдумали? – усмехнулся старшой.

– С Речки, – честно ответил я. – Теперь тут живу. На Лесной.

– Ишь, пацаны. С Лесной к нам черта занесло. Говорливого, – гоготнул он. Кастет скользнул на пальцы, как влитой, добавив уверенности. Дело явно пахло махачем. На Афанасия я внимания не обращал. Если решил не вмешиваться, значит так надо. – Ну и хули ты Ленинке забыл?

– Да, так, – улыбнулся я. – Воздухом подышать решили. Кто ж знал, что на босоту нарвемся.

– Ну, за босоту ты ответишь.

– Раз на раз? – парировал я с вызовом. – Или ссышь?

– Чот дохуя ты дерзкий, паря, – сплюнул на асфальт короткостриженый пацан, сидящий возле лавочки на корточках. – Ты кто, блядь, такой, чтобы с тобой по понятиям поступали?

– Ну, спроси за Потапа. Тебе ответят, – кивнул я, подходя ближе. Лену и Машку я оттер плечом назад и лениво повел плечами, радуясь тому, как бурлит кровь и ноют мышцы, истосковавшиеся по драке. – А девчонок я в обиду не дам. Со мной они пришли, со мной уйдут, если сами к таким опездолам присоединиться не захотят.

– Ты чо буровишь, гондон? – нахмурился старшой. – Мы тебе ща пизды дадим.

– А она у вас есть? – широко улыбнулся я. – Пардон, бабоньки. Не признал вас.

– Не, фраер в натуре нарывается, – тут уже не стерпели и остальные. – Мы за тебя спросим. И с тебя спросим. Поглядим потом, кто за тебя впряжется?

– Допустим, я, – тихо ответил Афанасий, подходя ближе. Пацаны тут же поперхнулись, а старшой побледнел и, вжав голову в плечи, подбежал к моему соседу с протянутой рукой.

– Герцог, бля буду, не признали. Думали, пацан один идет.

– И что? – холодно ответил Афанасий. – Это дает вам право беспределить? Вам же обосновали, что по зашквару поступаете? Так чего ерепениться начали, молодежь?

– Да синькой глаза залили. Попутали малость, – виновато вздохнул старшой.

– Впредь внимательнее будьте. А лица эти молодые запомните. Как бы вам еще раз не ошибиться, – в голосе Афанасия прозвучала явная угроза. И пусть все сказано было максимально нейтральным тоном, пацаны побледнели. Афанасия это устроило. Он холодно улыбнулся и добавил. – Доброй ночи, молодежь.

– Доброй ночи, Афанасий Андреич, – нестройно протянули те, расступаясь в стороны.

– Пойдемте. Холодает, – скупо обронил Афанасий, обращаясь уже к нам. Он вновь улыбнулся, когда Машка взяла его под руку, а Ленка присоединилась ко мне.

– Попутали, друг, – виновато прогудел старшой. Я в ответ паскудно ухмыльнулся.

– Попутали. Но за гондона ты ответишь. Друг. Найдемся.

– Найдемся, – кивнул пацан, почесав вспотевший лоб.

– Отрадно, что за моей спиной не стали прятаться, Максим, – произнес Афанасий, когда мы миновали компашку дерзких пацанов. – Сами ответили. По правде. Сильно.

Я молча кивнул. Ответа здесь и не требовалось.

– Макс у нас прямо рыцарь, – рассмеялась Машка. – Я уж подумала, что он тому рябому в морду даст.

– Дам, не переживай. В другой раз обязательно, – усмехнулся я. Ленка покрепче сжала мою руку и улыбнулась. – Кто ж таких красавиц в обиду даст? Тут не грех и с десяток ристалищ кровью залить.

– О, какие ты умные слова знаешь, – съязвила Ленка.

– Ну, а хули. Я ж не дурак какой, – парировал я. Афанасий, молча наблюдавший за нашим разговором, тонко улыбнулся.

– Дураком вас точно не назовешь, Максим. Знаете что, забегайте завтра, молодежь, на чай. Часиков в шесть, – ответил он. – Чайку попьем, погутарим о всяком.

– О, мы с радостью, дядь Афанасий, – кивнула Ленка. – Я тортик захвачу.

– Вот и славно. Вы, как Максим, шахматы уважаете? – благодушно улыбнулся мой сосед, увидев мой кивок. – Пока девчата поболтают, мы партеечку-другую сыграем.

Что-то мне подсказывало, что интерес у Афанасия точно не в желании попить с пиздюками чая или поиграть в шахматы. Я знал, что он не просто так остался в стороне, когда на меня наехали те пацаны. Он проверял, как я буду держаться, что буду говорить, и не дам ли заднюю там, где спасовали бы многие. О том, как вербуют молодняк, я был знаком не понаслышке. Приличным людям не с руки окружать себя неадекватами и долбоебами. Потому то и берут себе под крыло самых смышленых. Делятся мудростью, а там, глядишь, и дорогу в жизнь покажут. Тогда я еще понятия не имел, к чему приведет знакомство или даже дружба с Афанасием. Просто радовался, что такой уважаемый человек на районе обратил на меня свое внимание.

Глава третья. Шабашка.

Я сам не заметил, как прописался на квартире Афанасия вместе с Ленкой. Пока девчата болтали в комнате и резались в компьютер, мы с Афанасием пили крепкий чай и задумчиво сидели над шахматной доской. Играл мой сосед отлично, частенько лепя мне мат один за другим. Еще и посмеивался, если я умудрялся просрать пару фигур, как растыка последний. Но все его стратегии я очень быстро выучил и очень скоро начал сам посмеиваться, загоняя короля Афанасия в угол, из которого тому было не суждено выбраться.

В конце декабря девяносто девятого, за несколько дней до наступления нового года, я, как обычно, забежал к Афанасию после школы, чтобы сыграть пару партеек в шахматы. Правда мой сосед сразу смекнул, что что-то не так, когда в очевиднейшей ситуации я сначала просрал ферзя, а потом и вовсе сам загнал своего короля в тупую ловушку.

– Сдается мне, что вы витаете где угодно, но только не на шахматной доске, – тонко улыбнулся Афанасий, передвигая белую ладью. – Шах и мат.

– Красиво, – вздохнул я, откидываясь на стуле. Затем взял в руки эмалированную кружку с терпким чаем и, поморщившись, глотнул ароматной, вязкой жидкости.

– Поделитесь причинами рассеянности? – вновь улыбнулся Афанасий, расставляя фигуры в изначальное положение.

– Да, дома сложности, – хмыкнул я, наблюдая, как Афанасий выводит коня за пешек. – Ага! Атаку Ланге разыграть хотите? Ожидаемо.

– Не увиливайте от ответа, Максим, – покачал головой Афанасий. Я снова вздохнул и вывел вперед пешку, ставя коня под удар.

– Да мамку с работы поперли, – ответил я. – Денег и так не особо было, а теперь кушаки затянуть придется.

– А отец ваш что?

– А чо ему? Картины свои малюет. Когда дефолт в жопу клюнул, он в депрессию впал. На кухне до четырех утра стоял. Думал. Да так нихуя ничего и не придумал, пока я фуру с фруктами не обнес и деньги не появились. Мамка работу потом нашла, полегче стало. А сейчас ее с рынка турнули. Абрек тот, на которого она работала, родню свою за прилавок поставил, – выпалил я и, покраснев от смущения, помотал головой. – Ну, как-то так, в общем. Я, конечно, попытался денег достать. Да с залетных много не сострижешь. Умные стали. Или с копейками в кармане ходят, или вовсе без денег. Есть один вариант, да он времени требует.

– Сложности у всех бывают, – кивнул Афанасий. Он встал со стула и отправился в коридор, а вернувшись, положил на стол пачку налика. – Возьмите. На плаву продержитесь, пока все не образуется.

– Не, не могу взять. С чего я отдавать буду? – мотнул я головой, смотря на деньги.

– Сочтемся, Максим. Все ж мы соседи, не чужие друг другу люди, так? Так что берите, не кривляйтесь.

– Спасибо, – хмыкнул я, убирая наличность в карман. – Верну все. С процентами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.