Энрико Брицци
Феррари. В погоне за мечтой. Старт

© 2023 Enrico Brizzi, all rights reserved

© Егорова О.И., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Наименование «Феррари» в названии данной книги используется исключительно в историческом и биографическом контексте, относящемся к жизни Энцо Феррари. Книга не имеет отношения к компании Ferrari S.p.A., и не является коммерческим использованием зарегистрированного товарного знака.

Все значение нашей цивилизации проявляется в скорости.

Страстное желание западной души, ее силу и истинный секрет ее прогресса можно выразить в двух словах: «Еще быстрее!»

Всю жизнь нас преследует это неистовое желание, эта болезненная неудовлетворенность, эта высокая одержимость: «Еще быстрее!»

Луиджи Барцини. Полмира, увиденные из окна автомобиля. 1907

Однажды в Италии, дамы и господа, жил да был один необыкновенный человек, чье имя до сих пор эхом разносится по всему миру.

Начинания, принесшие ему славу, воспеты многими, и о нем будут говорить до тех пор, пока люди будут хранить память об ушедшем стремительном веке.

Однако если спросите, каким он был в детстве или в юности, ответом вам будет либо молчание, либо выдумки, которые он сам, достигнув величайшей славы, сочинял. Он развлекался, перемешивая карты собственного прошлого, но не для того, чтобы его позолотить, а для того, чтобы сделать непроницаемым.

Для чего он прилагал столько стараний, знают очень немногие, и мы, говоря без спеси и без чванства, в их числе. Если он почувствовал, что должен уничтожить свои следы, чтобы другие не пошли по его стопам, то вовсе не затем, чтобы обогнать их, а затем, чтобы избавить их от бед на долгой и опасной дороге, где граница между жизнью и смертью слишком тонка.

Теперь времена изменились, и, если верно, что вода течет все время в одном направлении, больше никто не сможет пойти по его стопам. Вот почему я, близкий ему человек, знакомый с ним с самого начала и знающий его жизнь как свои пять пальцев, решил наконец рассказать о ней.

Мы пришли туда, куда шли. Я уверен, что не нанесу ему обиды, разве только умножу его славу. У меня нет никаких причин лгать, ибо со мной он был всегда искренен и щедр. И для меня передать все во всех подробностях – единственная счастливая возможность отдать ему долг благодарности.

Во имя честности, соединявшей нас и в чудесные дни, и в периоды страха, я буду придерживаться единственного принципа, подобающего честным: я буду рассказывать о фактах и обстоятельствах так, как мог бы без колебаний повторить перед ним, если бы он вдруг вернулся к нам из царства теней.

Приветствуйте новый век!
1899 год

Последний день 1899 года в области Эмилия выдался морозным, но нашего Энцо это не беспокоило. Он блаженно спал на руках у мамы Джизы, закутанный в одеяло так, что виднелась только розовая младенческая мордаха.

Ни Джиза, ни Дино, ее трехлетний первенец, семенивший рядом, ни тем более новорожденный, которого она крепко прижимала к груди, не могли знать, что Модена, город с шестидесятитысячным населением, где они жили, скоро будет потрясен невиданным явлением. На площадях, вокруг весело раскрашенных навесов над ярмарочными киосками, отовсюду раздавались голоса зазывал. Джиза с трудом проталкивалась сквозь толпу, минуя ограждения, за которыми резвились козлята и поросята, и навесы, где штабелями стояли клетки с кроликами и утками. Музыка шарманок и фисгармоний поднималась к небу вместе с блеянием ягнят и восторженным визгом малышей, запахом глинтвейна с пряностями, теплой выпечки, анисовых вафель и копченостей. Казалось, воздух вибрирует от обилия радостной энергии, ибо с незапамятных времен в этот день город чествует своего святого покровителя.

Рассказывали, что в те времена, когда Римская империя рушилась под натиском варваров, высокочтимый епископ Джеминиано спас город, спрятав его от гуннов Аттилы за волшебным покровом густого тумана.

За этим чудом в течение темных веков последовало множество других чудес: всякий раз, когда его паства оказывалась в опасности, святой с небес, из рая, где пребывал, вмешивался и вставал на ее защиту. Чтобы лучше увековечить память святого покровителя, к храму, где находилась его могила, пристроили белоснежную колокольню высотой больше ста метров и назвали ее Гирландина. Колокольню было хорошо видно с большого расстояния, и горожане ею очень гордились.

И в тот холодный день 1899 года двери собора были распахнуты, чтобы в храм могли войти закутанные горожане, и между плиточной мостовой Главной площади и портиками виа Эмилия, самой большой из древних улиц, выстроились около сотни лотков. Продавцов жареных клецек, начиненных колбасой и сыром, сменяли жители гор, готовившие пышки с гарниром из свиного фарша. Лотки бродячих книготорговцев, приехавших на двуколках из Турина, соседствовали с лотками игрушечных дел мастеров, приехавших из Болоньи с целой выставкой волчков, кукол с шерстяными волосами и оловянных солдатиков.

Кукольные театры, где, сменяя друг друга, шли смешные представления про Сандроне и Пулонию, посещала и городская детвора, и компании их ровесников, чьи родители обеднели. Одни за обе щеки уплетали яблочные цукаты, хрустящее миндальное печенье и медовые пряники, посыпанные сахарной пудрой, а другие, давно выросшие из штанишек, из которых торчали посиневшие от холода ноги, довольствовались «шерстянкой», похожими на резину кусочками бракованного сыра, и старались жевать как можно медленнее, чтобы на подольше хватило.

При взгляде на этих плохо одетых, замерзших детей у Джизы сжималось горло, и она потихоньку давала себе тайную клятву: даже если работа мужа не сможет сделать их детей богатыми, она сама сделает невозможное, чтобы они никогда не узнали нищеты.

Кадеты в кепи Военной школы и в шинелях, застегнутых у самого горла позолоченной пряжкой, в этот день мешались с рабочими в теплых и тяжелых плащах, распахнутых сверху, чтобы все видели черные галстуки-бабочки анархистов. А робкие молодые учительницы, приехавшие на поезде, тонули в толпе веселых студентов университета в плоских шляпах-двухуголках и с бутылками красного вина в руках.

Добродетель смешивалась с пороком, старые вековые традиции уступали требованиям времени. Почтенные деревенские матроны, закутанные в шали, толкали сквозь толпу тяжелые велосипеды своих мужей. Они уже успели произвести на свет пятерых или семерых детей, но все еще стыдливо и лукаво косились на благоухающих юных грешниц, которые шли в последних рядах процессии Мадам Виридианы. Эти девчонки с подведенными глазами и гривами накладных волос, выкрашенных в огненно-рыжий цвет, давно уже отказались от своих настоящих фамилий, чтобы не позорить семьи. Хозяйка воздерживалась выпускать их на улицы: совсем скоро они займут места в ее заведении на улице Оглашенного, в рафинированном храме наслаждений для холостяков и женатых. На расстоянии голоса (по команде?) Дочери Провидения, завесив головы покрывалами, прошли мимо классов маленьких глухонемых, которым они были посвящены, без стеснения толкая на ходу веселых работниц с табачной фабрики, уже пропустивших по стаканчику, которые нахально насвистывали свои социалистические гимны.

Неважно, истинными или нет были чудеса, которые приписывали святому Джеминиану, но его праздник служил передышкой, светящимся окном в самом тоскливом и холодном времени года, обещанием мира на земле.

К трем часам дня солнце уже опустилось ниже уровня крыш, но Джиза не собиралась возвращаться домой. Все вокруг было какое-то не такое, чего-то недоставало в дурацком водовороте преобразований. И потасовки между пьяными были не те, и не так звучали нахальные крики зазывалы в берете с попугаичьим пером, который заманивал иностранцев куда-нибудь на окраину города, в тихий дворик, обещая выгодное дело и фантастические прибыли.

Джизе хотелось насладиться атмосферой праздника, как в детстве, хотя теперь она научилась отличать честного человека от проходимца, и у нее были двое детей, которые требовали заботы. Дино осмотрел еще не все лотки, а она то и дело останавливалась, чтобы поболтать с каким-нибудь встреченным знакомым или родственником. Пока Энцо спокойно спал, завернутый в теплое одеяльце, повода спешить не было.

На перекрестке с виа Сан-Карло, как раз возле киоска Розины, Дино как завороженный застыл перед прилавком с маленькими клетками, где пищали крошечные цыплята. Он с такой отчаянной настойчивостью принялся клянчить, чтобы ему купили цыпленка, что Джиза невольно улыбнулась.

– Мы не сможем его купить, – возразила она тем ласковым голосом, каким матери отговаривают детей от покупки того, что им самим очень хочется. – Они быстро превратятся во взрослых кур, а в порядочных домах кур не держат.

Мальчик не унимался и бормотал:

– Это несправедливо, в конце концов…

В голосе у него зазвенела упрямая решимость, которая напомнила Джизе об отце ее детей. Ее муж, Альфредо Феррари, для всех Фредо, вбил себе в голову, что непременно должен остаться в мастерской и закончить срочную работу. Джиза глубоко вздохнула: пропала возможность хоть раз провести праздник вчетвером.

– Вот этот – самый маленький.

Дино ринулся на штурм уже с патетикой в голосе. Вытянув палец, он проследил за передвижениями пушистого комочка и совершенно серьезно заявил:

– Он никогда не станет курицей. Это я тебе обещаю, мама.

Джиза улыбнулась его наивной уверенности, и в этот момент в ворота хлынула людская волна.

Джизу без всякого предупреждения кто-то толкнул, и она громко крикнула, чтобы поберегли детей, но вокруг уже бушевал полный хаос. Вдруг людской поток устремился вдоль главной улицы, в сторону от площади. Может, взорвалась бомба? Или пошли новые разборки между либералами и республиканцами?

Она нашла безопасное место, прислонившись к колонне, которая была ближе остальных к киоску, и оттуда наблюдала за происходящим. Вдруг она увидела пожилого священника: вытаращив от страха глаза, он несся большими прыжками, придерживая сутану.

– Святой Джеминиано, молись за нас! – услышала она его голос. – Спаси нас и помилуй, грядет демон в колеснице!

За спиной священника никого не было видно, и горожане начали потихоньку выглядывать из своих укрытий, чтобы разобраться, что же все-таки произошло.

Джиза поцеловала в лоб закутанного в одеяльце малыша и подозвала старшего, который высунулся на улицу:

– Стой рядом, Диди!

И застыла от удивления, когда услышала его восторженный крик:

– Это папа! Это мой папа!

Тут уже и она выглянула из-за колонны, и то, что она увидела, не забудется никогда.

По самой середине улицы, расчищая дорогу, вышагивали двое карабинеров. За ними двигалась развеселая компания ребятни, в которую затесались лающие собаки. Ошалевшие от восторга дети и собаки расступались перед четырехколесной повозкой, которая, попыхивая дымком, с ворчанием медленно ехала посередине улицы, причем в нее никто не был впряжен. Она ехала сама по себе!

Дино все было хорошо видно: в этой волшебной повозке, покрытой бирюзовым лаком, согнувшись над рулем, сидел человек, которого Джиза когда-то поклялась не покидать ни в горе, ни в радости. Его бородатое лицо наполовину закрывали толстые рабочие очки, между колен поблескивала серебристая рулевая колонка, руки уверенно обхватывали руль. Фредо вел повозку с сосредоточенностью пиротехника.

Джиза хорошо знала и изящного господина с небесно-голубыми глазами и усами «а-ля император», который стоял в повозке рядом с водителем, приветственно махая шляпой всем, включая толпу. Это был Леонид, седьмой граф ди Рипафратта, лучший друг ее мужа и единственный в мире человек, к которому муж ее ревновал. Этот аристократ, владелец одного из самых роскошных дворцов Модены, пользовался весьма противоречивой славой. Одни считали его человеком блестящей культуры, щедрым меценатом и ведущим представителем националистического общества «Звезда Италии», другие же придерживались иного мнения, менее лестного: бездельник чистейшей воды, которому в жизни ничего не нужно, кроме радостей Вакха и Венеры.

Его пальто с норковой опушкой едва сходилось на животе, и, стоя в повозке, он нависал над другом, сидящим на водительском месте, хотя гордость и подсказывала ему, что надо выдерживать подтянутую и величавую позу.

– Приветствуйте новый век, новую прекрасную эпоху! – скандировал он, довольный, как полководец, вернувшийся с победой. – Поздравьте «Де Дион», первый автомобиль, бороздящий улицы нашего славного города!

За карабинерами, бродягами и уличными мальчишками процессию быстрым шагом, чтобы не отстать, замыкали вечные коллеги Фредо и Леонида: уважаемые отцы семейств, агрономы, коммерсанты и руководители почтовых отделений, которые с детства велели называть себя «Полуночными Вралями». Время посеребрило им виски, но не погасило в них страсть к необычному, поэтому они и сопровождали двоих посланцев прогресса, посмеиваясь в усы над переполохом, вызванным среди горожан повозкой без лошадей.

– В путь так в путь! – торжественно провозгласил граф местное присловье, когда повозка поравнялась с укрытием Джизы. – Пусть пробудится к знанию то, что спрятано! Пусть откроются дороги, о существовании которых мы даже не подозревали! Именно к этой миссии призывают нас наши предки!

Из гущи притихшей толпы раздалось одинокое дрожащее «Браво!», словно долетевшее из темноты театральной галерки, и всеобщее изумление сразу же обернулось взрывом аплодисментов.

– Да здравствует автомобиль! – звучали крики. – Да здравствует граф Рипафратта! Да здравствует Феррари!

И это свидетельство всеобщего восхищения водитель автомобиля и Леонид восприняли, обменявшись сочувствующими и понимающими взглядами.

Джиза голубоко вздохнула, не зная, смутиться или улыбнуться навстречу счастливой улыбке мужа.

В конце концов, Фредо говорил ей о подобной чертовщине еще в первый вечер их знакомства.

Они познакомились четыре года назад на балу на рыночной площади в Марано на Панаро. Родители Джизы владели там длинным холмом с рядами вишен и семью бочками бальзамического уксуса.

В этих местах батраки ходили пешком, испольщики и фермеры ездили на двуколках, а мелкие землевладельцы, такие как ее отец, верхом на гнедых лошадях. Никто ей раньше не говорил о трехколесных велосипедах с моторчиками, об омнибусах или малолитражках, и ее подкупило, с каким восторгом Фредо слушал рассказы горожан обо всех транспортных новшествах. Этот человек, вежливый и тактичный, и в то же время сильный и смелый, как кирасир, сам построил себе мастерскую, где давал работу полдюжине местных мужчин, и был способен мечтать, как мальчишка.

Вначале, когда любовь только начинала расцветать, эта увлеченность Фредо казалась ей наивной и безвредной чертой его романтического характера. А потом она с испугом обнаружила, что беременна, и они спешно стали устраивать свадьбу. И вот тут Джиза поняла, что для ее жениха автомобиль давно стал настоящей одержимостью.

Держа в руках руль автомобиля под изумленными взглядами сограждан, Фредо Феррари не мог забыть, насколько длинен был путь, который привел их к этому триумфу.

Все началось десять лет назад, в тот вечер, когда Леонид вернулся из путешествия в Париж на Всемирную выставку.

Прошли всего три недели, но он вернулся в город совсем другим человеком.

Фредо пришел встречать друга на вокзал и остолбенел, увидев, как тот, весело крикнув «Вот так!», ловко спрыгнул на землю из вагона первого класса. В вытянутых руках путешественник держал лакированную китайскую трость для пеших прогулок. На голове у него сидел низкий цилиндр, украшенный голубой лентой, а из-под пиджака дерзко высовывался жилет в горошек того же цвета.

Фредо двинулся ему навстречу в некотором смущении: он не был уверен, что стоит сейчас проявлять их обычную дружескую фамильярность. А благородный путешественник тем временем принялся размахивать лакированной палкой, чтобы привлечь внимание носильщиков, и кричал им:

– Эй, мальчики, сюда!

Приосанившись и приободрившись, Фредо спросил:

– Ну как, Лео, тебе понравился Париж?

– А я побывал не совсем в Париже, – возразил тот, расплывшись в широкой улыбке.

И только теперь Фредо заметил у него на ногах невиданные двухцветные сапожки, верх которых скрывался под гамашами крупной вязки.

– На самом деле я путешествовал по блаженной стране фантасмагорий, как Роланд на спине Гиппогрифа, – продолжал он, и глаза у него сверкали восторгом.

Носильщики тем временем выгружали из багажного вагона его чемоданы.

– Я видел будущее, старина. И ездил я, чтобы познакомиться с ним лично.

– Конечно, – поспешил осторожно поддержать его Фредо, словно боясь разбудить лунатика. – Ну и как?

Леонид развел руки в стороны и попытался что-то сказать, но вместо этого только пошевелил губами, не находя нужных слов. Из груди его вырвалось что-то вроде рычания, он вонзил в землю кончик палки и заявил с торжеством:

– Грандиозно, друг мой, сверх всяких ожиданий! Ты даже представить себе не можешь, какие дары сулит нам сияющая заря нового века!

Фиакр доставил их в отель «Реале» прямо к ужину.

– Милая домашняя еда, – со вздохом произнес путешественник, плеснув немного красного вина в дымящийся бульон. – Это единственное, чего мне не хватало на берегах Сены. Что же до остального, то я плясал вокруг невиданных волшебных новаций, как мальчишка!

Увидев, что друг все еще чувствителен к соблазнам традиционной кухни, Фредо тактично подвел его к рассказу, что же он такое увидел в Париже, и Лео не заставил себя упрашивать.

– Всемирная выставка представляет собой девять гектаров чудес, и в первый же день, чтобы увидеть ее всю целиком, я на лифте поднялся на вершину самой необычной из башен, когда-либо воздвигнутых человеком, – сияя от восторга, произнес он. – Инженер Гюстав Эйфель сконструировал ее из железа, и она парит над Парижем на высоте, в три раза превосходящей высоту нашей жалкой Гирландины!

Он слегка приподнял плечи, словно извиняясь за прославленный монумент, а потом с удовольствием продолжил:

– Знаешь, что я понял, побывав там, на вершине башни? Я понял, что в будущем совсем не останется места для удивления, мон шер ами, ибо все обещанное сбудется!

Фредо всегда знал, что путешественники меняются после возвращения домой, но сейчас у него возникло впечатление, что перед ним случай из ряда вон выходящий. Леонид не только выучил французский язык, он, казалось, умел теперь предсказывать будущее.

– А ты знал, что среди павильонов выставки есть один, где обитают разумные животные? – прозвучал голос Леонида.

– Как это? – переспросил потрясенный Фредо.

– Французы привезли из колоний целую деревню, четыреста настоящих негров из плоти и крови, – объяснил Леонид. – Они там живут, занимаются своими делами на глазах у публики и не подают ни малейшего повода их бояться.

В Париже он, несомненно, набрался блеска и уверенности в себе, однако когда он однажды хлопнул в ладоши, подзывая официанта: «Ici monsieur, s’il vous plait!» («Сюда, месье, будьте добры!»), то люди за соседними столиками даже растерялись. Официант подошел к столику с почтительностью, явно зарезервированной для официальных визитов монарших особ. Он опасался, что речь сейчас пойдет о каком-нибудь зарубежном капризе, но, когда понял, что Леонид просто попросил добавки тертого пармезана, сразу облегченно заулыбался.

– Среди всех помещений выставки самый необычный – Дворец машин, где хранятся последние достижения механики, – продолжал свою восторженную речь наследник графа Эрколе Мария. – Попробуй представить себе кафедральный собор, выстроенный без единого кирпича. Только из стекла и стали!

Единственным, что могло в глазах Фредо сравниться с такой фантастической конструкцией, была белая громада Миланского собора, стоявшего на краю Большой площади, и он сразу же попытался представить себе на месте Дуомо[1] эту диковину.

– Собор, само собой, без алтаря? – осторожно уточнил он у Леонида.

В это время вернулся официант с тележкой, на которой красовался солидный треугольник сыра.

Пока официант натирал пармезан над тарелкой путешественника, тот слегка наклонился над столом и с заговорщицкой улыбкой сказал Фредо:

– А на кой леший увековечивать старинные верования?

В его небесно-голубых глазах блеснул озорной огонек.

– В двадцатом веке человек сам себе станет единственным богом.

Натирание сыра закончилось досрочно, и официант многозначительно приподнял бровь, быстро вернул пармезан на место в тележку и степенно удалился, на ходу осеняя себя крестным знамением.

Леонид снисходительно покачал головой, не обращая внимания на шумок, поднявшийся за соседними столиками, и опустил специальную ложечку в тарелку с тертым сыром.

Даже манера пить бульон у него стала совсем другая. Он старался, как и подобает аристократу, делать это бесшумно, с оттенком веселой иронии, словно этот старинный запах овощей и отварного мяса доносил до его ушей веселые нотки.

– Вот черт! – вдруг воскликнул он. – Я опять забыл рассказать тебе о самом необычном! Эти распроклятые немцы решили проблему!

Фредо, опасаясь очередного скандала, ограничился тем, что попросил его говорить тише.

– Я ездил на новом механическом кабриолете господ Деймлера и Бенца из Штоккарда, и это действительно чудо! – снова ошеломил его Леонид. – Поскольку ассистенты, бежавшие за нами следом, стали задыхаться, мы их обогнали! И через четверть часа наша скорость все нарастала!

Фредо хорошо знал, что несколько лет назад попытки заставить экипажи двигаться без лошадей успехом не увенчались. Паровые двигатели с чугунными резервуарами слишком утяжеляли машины. Если же им все-таки удавалось перемещаться достаточно долго, чтобы вызвать аплодисменты публики, они проползали эту дистанцию со скоростью улитки. Только электрическим аккумуляторам удавалось сдвинуть с места такое транспортное средство и заставить его относительно быстро пойти вперед, но на этом дело и кончалось.

– Слушай, Лео, – шепнул он на ухо путешественнику, – а ты уверен, что это не трюк?

– История человечества пестрит пробами и ошибками, – изрек Леонид с понимающей улыбкой и, вытащив из кармана пиджака стальной портсигар с насечкой под шагрень, извлек из него экзотическую темно-коричневую сигарету. Какое-то время он разминал ее в пальцах, потом, уставившись горящим взглядом в глаза Фредо, продолжил:

– Все дело в совершенно новом двигателе, который изобрели двое фрицев. Этот двигатель способен толкать повозку вперед с силой коня, при этом не уставая.

Фредо, увлеченный его энтузиазмом, захотел разобраться:

– Откуда же он берет свою энергию?

– А вот это – самое интересное! – снова изумил его Леонид. – Он питается насыщенной смесью из газов, полученной из яванского ладана, и называется «двигатель внутреннего сгорания».

Фредо повторил это выражение с огромным почтением, как магическое заклинание. Он не был до конца уверен, что знает, где находится Ява, но наверняка где-то очень далеко. Вот почему столько труда положили на то, чтобы открыть этот эликсир.

Леонид бережно закурил сигарету и выдохнул облачко дыма, отдававшее светской фривольностью, амбициями и неожиданностями, а потом закрыл глаза, как предсказатель, готовый войти в транс.

– Автомобиль! – внезапно крикнул он, с такой силой стукнув ладонью по столу, что опрокинул бутылку вина, и если бы не Фредо, вовремя поймавший ее за горлышко, она бы упала и разбилась. – Вот изобретение, которое приравняет человека к богам, и я не успокоюсь, пока не стану владельцем одного из экземпляров!

С этого вечера мысль о транспорте, свободно едущем, не сбавляя скорости, километр за километром, целиком завладела умами обоих друзей.

Фредо и Леонид читали все, что могли достать на эту тему, и время от времени отправлялись по ту сторону Альп, чтобы быть в курсе новых моделей. К сожалению, их поставили на конвейер только во Франции и Германии, и поэтому даже самые экономичные на экспорт не шли.

Время текло без всякой пощады, и год за годом бесшабашным гулякам приходилось расставаться с иллюзиями молодости. Теперь надо было позаботиться о карьере, а молодежь компрометировала себя помолвками, нарушая основы морали всякими выдумками, и умудрялась улизнуть со свадьбы, оставив после себя многочисленное потомство.

И Фредо в конце концов тоже влип. В ту фатальную весну 1865 года нелегкая занесла его на знаменитый бал, организованный на площади Марано, и там он, как груша с ветки, упал к ногам синьорины Адальджизы Бисбини, для близких Джизы.

Он долго ухаживал за ней, посылал ей душераздирающие письма, исполнял под ее окнами серенады с виолончелью и едва успел убедить ее порвать с предрассудками, которые подстерегают на пути по тонкому льду, как, во избежание беды, ему пришлось жениться.

Один Леонид вел свою привычную жизнь. Он так и не закончил учебу и не получил диплома, однако, не без помощи своих банкетных связей, вращался в респектабельных кругах, а в политике становился консерватором. Будучи секретарем националистического кружка «Звезда Италии», он держал страстные речи о необходимости немедленно отыграться за проигранную шахматную партию в Адуе. Выходные он проводил на маскарадах, где ему нравилось появляться в костюме Нерона, и на собраниях интеллектуалов, посвященных фигуре Супермена, но в основном зависел от щедрот графа-отца.

Тем временем техника развивалась семимильными шагами: дорогостоящий ладан заменили на более дешевые пары керосина, который можно было найти в любой прилично оснащенной аптеке. Иностранные фирмы одну за другой производили новые модели автомобилей, да и в самой Италии робко начали выпускать первую собственную продукцию.

Когда же королевский дом заказал себе пару автомобилей с роскошными корпусами, знать и финансовые магнаты поспешили сделать то же самое. Короче, между Миланом и Турином начали циркулировать десятки автомобилей.

Фредо и Леонид повзрослели. Один, уже отец семейства, с солидной бородой и начинающейся лысиной, другой, закоренелый холостяк, великолепно сложенный, с усами а-ля император, ощутили на себе тень подходящего сорокалетия. Им пока так и не удалось осуществить свою мечту, и они терзались мыслью, что кто-то опередит их и первым проедет на автомобиле по улицам Модены.

А потом произошло событие, которое молчаливая и мудрая природа словно задумала заранее, чтобы поддержать их: осенью 1898 года, когда Энцо еще был восьмимесячным карапузом, старый граф Эрколе Мария ди Рипафратта скончался от апоплексического удара по дороге на перепелиную охоту. Леонид унаследовал сразу и титул, и геральдический герб, и все состояние семьи.

Теперь, когда он стал законным владельцем белого дворца с колоннами на проспекте Каналькьяро, сельскохозяйственных угодий и лугов в Кастельнуово, где паслись стада рыжих коров, Леонид поспешил удовлетворить желание, которое жгло его изнутри, как никакое другое.

В тот же день, когда останки родителя упокоились в семейном склепе, новый граф Рипафратта отправил сверхсрочную телеграмму месье Де Диону, владельцу автомобильного завода в окрестностях Парижа.

На этот раз он не ограничился простой информацией, а заказал фабриканту без промедлений изготовить маленький изящный автомобиль с расположенным сзади моноцилиндровым двигателем мощностью в две лошадиные силы.

В период времени между производством и всяческими интригами на таможне автомобиль прошел много недель ходовых испытаний в условиях города. Наконец, накануне последнего праздника покровителя города в девятнадцатом веке, он, во всем своем великолепии, выполз из чрева багажного вагона.

Пробная поездка по ночному городу ясно показала, что искусство вождения автомобиля – не для Леонида. А вот его друг, напротив, справлялся с ним настолько легко и естественно, что граф предложил ему водительское место. Так лучший друг стал его постоянным компаньоном во всех путешествиях.

Вот почему на другой день, когда они ехали по городу со скоростью семь километров в час, оставляя за собой изумленных горожан с разинутыми ртами, за рулем сидел Фредо Феррари.

Как только Джиза пришла в себя от удивления, увидев Фредо, гордого, как возница мифической колесницы солнца, за рулем «Де Диона», ей в голову пришла мысль, от которой она похолодела: ведь эта маленькая машинка с бирюзовым кузовом, наверное, стоила целое состояние!

И ею вдруг овладело ужасное подозрение: муж утаивал от нее половину зарплаты и понаделал долгов. А поскольку в Эмилии семейными деньгами управляют женщины, кровь бросилась ей в голову.

– Стой, Фредо, подожди! – крикнула она, прежде чем посланцы прогресса проехали сквозь толпу. – Куда это ты так торопишься?

Водитель не обратил на нее внимания. И тогда Джиза, держа за руку старшего сына и прижимая к груди маленького Энцо, выскочила на дорогу. Растолкав без всяких церемоний отряд ночной стражи, она расчистила себе дорогу среди мальчишек и четвероногих любопытных и, поравнявшись с автомобилем, прорычала в лицо мужу:

– Ты что, не был на работе?

– Сокровище мое! – вскрикнул он, удивленный ее появлением, снизил скорость и блаженно улыбнулся: – Ты видела? Мы все-таки это сделали!

– Я думала, ты на фабрике, – проворчала она, идя рядом с автомобилем.

– Мы хотели сделать сюрприз, – пробормотал муж, а Леонид тем временем громко расхваливал достоинства автомобилей, этих сверкающих раскаленным пламенем драконов, которые быстро завоевывают улицы Европы.

– Да уж, карнавал удался! – заметила она, махнув головой в сторону толпы, осаждавшей диковинку, и вдруг смущенно прибавила: – К тому же этот драндулет жутко воняет!

Фредо пожал плечами.

– Ну, дымит немножко, – согласился он, сняв с руля правую руку и приветствуя сограждан. – Но разве это не чудо?

– Ой, ой, а заважничал-то! – раздраженно фыркнула Джиза и напрямую перешла к главному: – Поклянись, что не наделал долгов, пакостник!

– Давай поговорим об этом дома, – умоляюще прошептал он, и было непонятно, это предложение или просьба.

Тогда она протянула сверток, из которого виднелась мордашка Энцо, прямо к самому лицу водителя и со злостью проворчала:

– На тебе ответственность, Фредо! Я чуть не отправилась на тот свет, рожая наших детей, и ты обязан подумать об их будущем!

Фредо медленно качнул головой, опустив под очками глаза. Старший родился с серьезными осложнениями, а младший просто драматически. Прошло два дня, прежде чем роженицу и ребенка объявили вне опасности, и только тогда Фредо помчался в офис учета населения, чтобы заявить о рождении Энцо.

Он вздрогнул при воспоминании о тех моментах, которые отпечатались в памяти длинной, тоскливой и тревожной складкой, и вдруг почувствовал острое желание увидеть детей. Дино трусил рядом с автомобилем, умоляя посадить его в кабину. Фредо улыбнулся ему и полным нежности взглядом посмотрел на малыша. Разбуженный шумом, тот комментировал ссору родителей на своем детском языке.

– Если ты вырвал кусок хлеба у детей ради своих капризов, клянусь, я выцарапаю тебе глаза, – снова принялась за свое Джиза.

Фредо очень захотелось нажать на газ, но он высунулся в окошко и тихо сказал:

– Все траты взял на себя Леонид. Клянусь, мое сокровище.

– Надеюсь, что это не вранье, – угрожающе произнесла она и прибавила уже на октаву ниже: – Я поверю тебе, только когда увижу счета в банке.

– И подари мне, пожалуйста, улыбку, красавица! – привел ее в замешательство Фредо. – Твой муж – первый автомобилист в нашем городе! Ты не думаешь, что когда-нибудь наши дети будут этим гордиться?

Джиза посмотрела на людей, аплодировавших, стоя под навесом, и вдруг почувствовала, как давит на нее груз объяснений, которые в ближайшем будущем придется найти.

– Об этом будут говорить месяцами, – выдохнула она. – Об этом узнают даже в Марано.

– О господи! – вдруг крикнул Леонид, схватив друга за плечо. – Эта бестия взбесилась!

Водитель увидел, что справа, шагах в двадцати от автомобиля, какой-то деревенский парень в плаще с капюшоном и кожаных гамашах пытается удержать в узде вороного коня.

– Джиза, скорее! – приказал Фредо. – Уведи детей в безопасное место!

Пока она перетаскивала мальчишек под колоннаду, он энергично нажимал на клаксон, подавая сигнал тревоги.

Услышав этот призыв, конь отчаянно заржал и окончательно вышел из повиновения, словно признал в надвигавшемся на него автомобиле смертельного врага, хищника. Он брыкался изо всех сил, высекая подковами искры из мостовой, и, несмотря на то что на помощь к его хозяину пришли карабинеры, собрался с силами и всех с себя стряхнул.

Леонид бросил на Фредо отчаянный взгляд. Остановиться на глазах у всей толпы было бы невыносимым поражением.

– Машина все равно впереди! – услышала Джиза, и вороной, дойдя до крайней степени возбуждения, взвился на дыбы.

– Никакая узда не удержит неукротимый бег прогресса!

Водитель переключил передачу, автомобиль хрипло кашлянул и набрал скорость. Теперь, потрескивая, он несся к Болонским Воротам, и толпа болельщиков уже не могла за ним угнаться.

– Папа догоняет коня! – крикнул Дино, и Джиза вдруг заметила, что завернутый в одеяльце ребенок у нее на руках тоже во все глаза таращится на эту необычайную сцену.

– Тише, Энцино, все хорошо, – приговаривала она, легонько покачивая его, как всегда, когда он начинал плакать. Но малыш и не собирался плакать, наоборот, все это вместе его словно гипнотизировало: усилия людей усмирить взбешенного скакуна, напряжение мощных мышц под иссиня-черной шкурой, когда тот снова взвился на дыбы, и еще громкие крики, поднимавшиеся вокруг, гудки клаксона и сильная дрожь, пробегавшая по телу матери… Наконец Фредо широким поворотом, едва не задев защитные тумбы ворот, мастерски вывел автомобиль из опасной ситуации.

Когда своими глазами увидел что-то необыкновенное, тебе уже нет нужды это необыкновенное изобретать: это было так, и никак иначе. Именно так, дамы и господа, холодным вечером 1899 года автомобиль и конь впервые явились Энцо Феррари.

I
Буффало Билл
1906 год

К восьми годам Энцо уже мог рассчитывать на немногие, но надежные свидетельства достоверности.

Ему придавали уверенности неизменная смена времен года, дружба и поддержка веснушчатого Обердана из третьего «Б» класса начальной школы и тот факт, что только три живых создания обладали способностью читать его мысли: родители и гигантский дог Дик, член их семьи.

Мама Джиза без труда угадывала его настроение и доказывала свой талант каждое утро.

Едва только семичасовой колокол вступал в контрапункт с утренней суетой в мастерской отца, он выходил из спальни, которую разделял с братом, и спускался вниз по ступенькам из розового мрамора. Еще полусонный, он держался за кованые железные перила, кончавшиеся грациозным гребешком, и был уверен, что увидит мать, занятую приготовлением завтрака.

– Бьюсь об заклад, что сегодня ты спал хорошо, – безошибочно угадывала она, увидев его на первом этаже.

А бывало и так:

– Сдается мне, что сегодня ты бы предпочел поваляться в постели, мой ослик.

Или так:

– О, горе нам, нынче ты встал не с той ноги.

И, что еще более удивительно, Джизе было достаточно видеть, как он возвращается домой к обеду, чтобы точно знать, как прошел его школьный день.

На этом специфическом поле действия необычайные способности матери конкурировали с еще более загадочными способностями верного Дика.

Великолепный дог со сверкающей шерстью цвета воронова крыла со стальным отливом базировался в сарае, в просторной деревянной будке. Его подстилка находилась возле старой двуколки с облупленными оглоблями, на которой уже никто не ездил, с детскими велосипедами и драгоценным лазурным автомобилем. Леонид, уже перешедший на роскошную «Торпеду» с закрытыми боками, уступил его другу с большой скидкой.

Царство Дика простиралось от двора, где возвышалась конструкция в виде буквы L, включавшая в себя обиталище семьи, на два этажа выше остального здания, и длинный флигель, на котором выделялись крупные черные буквы на белом фоне:

МЕХАНИЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ АЛЬФРЕДО ФЕРРАРИ

К часу дня Дик уже знал, что пора идти к зданию начальной школы. Он толкал калитку в глубине двора, шел по тропинке, которая огибала пустырь, где в качестве пограничного столба с соседским участком возвышалась старая башня ледяного склада, и в гордом одиночестве выходил на городскую улицу.

Проходя по центральному кварталу Крочетта, он сохранял благородную невозмутимость и не обращал внимания на выходки подружейных псов и истеричный лай мелких шавок, которые в ужасе признавали за ним некую божественность, и усаживался точно напротив выхода из начальной школы.

Когда звонок оповещал появление служителя, а вслед за ним целой ребячьей толпы, Дик вскакивал на четыре лапы, бешено размахивая хвостом. Дети его гладили и ласкали, но его доброе расположение превращалось в настоящую радость, только когда на пороге появлялся Энцо, а за ним Дино, который учился в пятом классе и был первым учеником.

Энцо таковым никогда не был, разве что в тех случаях, когда в сочинении позволял себе открывать свои самые сокровенные мысли. И тут учитель заставлял его читать сочинение перед всеми, и в результате он сгорал от стыда, хотя и хорошо держался.

В истории и географии он еще как-то выкручивался, а вот арифметические выражения и геометрические теоремы у него в голове не задерживались. И с естественными науками была просто беда, до такой степени, что учитель постоянно спрашивал его, как могло случиться, что рядом с таким умницей, как его старший брат, вырос такой остолоп.

После этих нахлобучек он ходил мрачный, и Дик это сразу замечал. В такие дни со старшим он держался подчеркнуто надменно, а вся его собачья нежность доставалась исключительно Энцо.

Их отец был из тех, кому редко доводилось демонстрировать собственное превосходство, поскольку большую часть времени он был занят магией другого рода. Фамилия, которую они носили, была в городе самой распространенной, но их семье особенно соответствовала. Фредо Феррари[2] с детства увлекался работами с железом, превращая инертную материю в перила, решетки и поручни, которыми украшал лестницы своего дома. С тех пор как обзавелся собственной мастерской, он специализировался на создании навесов для железнодорожных станций, тонких стильных колонн с коринфскими капителями и кровель с элегантными бортиками из железных кружев.

Этой работой он гордился и утверждал, что со времен античности мастера обработки металлов ценились очень высоко. Чтобы доказать это сыновьям, он однажды повел их в Дуомо и предложил внимательно вглядеться в барельефы Княжеской двери. Среди тех, что ее обрамляли, выделялась фигура кузнеца за работой, а значит, сомнений на этот счет быть не должно.

К сорока пяти годам, хотя голова его облысела, а борода начала седеть, Фредо продолжал жить в том ритме, в каком жил, когда был простым подмастерьем. Он вставал с зарей, пока сыновья еще спали, съедал завтрак из крутого яйца и нескольких галет и ровно в половине седьмого заводил паровой двигатель, от которого работали токарные и фрезеровочные станки в мастерской.

Обедал он вместе с рабочими перед возвращением сыновей из школы, и поэтому у мальчишек сложилось впечатление, что отец безвылазно сидит в мастерской до захода солнца. Возвращался он такой усталый, что сил хватало только на то, чтобы как следует помыться и просмотреть новости в газете. Ужин проходил в тяжелом молчании, и достаточно было любой мелочи, чтобы они с Джизой затеяли перепалку, и эти словесные битвы обычно начинались тем, что они поочередно упрекали друг друга, а под конец доставалось всем отпрыскам уважаемых фамилий города.

Она попрекала его тем, что он не был настоящим моденцем, как всегда утверждал, а происходил из семьи колбасника из долины.

Тогда доведенный до бешенства Фредо указывал на южные области, где расположен Марано, и объявлял, что семейство Бисбини, из которого происходила Джиза, были ужасными скупердяями: разве не верно, что, когда подошло время собрать дочке приданое, они ограничились постельным бельем и горшочком бальзамического уксуса?

Верно, соглашалась она, как верно и то, что предполагаемые скупердяи оставили ей во владение фондом в пять бьольке[3] с хутором в придачу, за который она получала арендную плату. Наверное, ее неблагодарный муж уже забыл, что именно с этих денег он смог закупить оборудование для своей мастерской? Или ему не дает покоя, что у нее есть своя собственность?

Энцо всегда пугало, когда родители злились друг на друга. Ведь если бы они не любили друг друга, ни он, ни его брат не появились бы на свет, и он все спрашивал себя, в какой бы тьме кромешной он тогда оказался?

В воскресенье мастерская была закрыта, и Фредо менялся.

Выпив кофе с молоком, он устраивался на оттоманке и листал «Дука Борсо», юмористический журнал, посвященный жизни города.

Закончив этот ритуал, он усаживался за рояль, царивший в гостиной, и будил семью ариями Верди. Пока дети завтракали вместе с матерью, он не отходил от рояля. На все ее призывы это прекратить он отвечал воздушными поцелуями, называя ее «мое сокровище», и блаженно вспоминал, как изящна бывала она на детских балах.

Закончив домашний концерт, Фредо подходил к сыновьям и демонстрировал наконец свой дар угадывать:

– Бьюсь об заклад, что в следующую субботу вам захочется сходить в муниципальный театр на «Мадам Баттерфляй», – решительно заявлял он.

Или так:

– Сегодня после обеда мы с Леонидом договорились немного погоняться и улучшить время прохождения мили. Ставлю на то, что вы захотите поехать с нами.

Для них встречи с графом и остальными городскими автолюбителями были развлечением и любимой игрой. Не проходило воскресенья, чтобы дюжина водителей Модены не устраивала автопробега или не соревновалась в заездах на скорость вокруг старой городской стены.

Когда же объявляли гонку на скорость на прямом отрезке шоссе в Навичелло, Энцо и Дино оказывались ее участниками в качестве помощников-механиков.

Ворчливый лазурный «Де Дион», когда-то гордо бороздивший улицы Модены, не мог тягаться ни с современным двухцилиндровым «Маршаном», ни с импортным «Дарраком» под балдахином цвета шампанского. И можно было только мечтать о черном «Торпедо» Леонида, который четырехцилиндровый мотор «Дьятто» разгонял аж до шестидесяти километров в час.

Хотя старая малолитражка и не могла надеяться на победу, ее новый владелец прилагал все усилия, чтобы ее усовершенствовать: он облегчил ее вес, убрав запасное пассажирское сиденье, и собственноручно сконструировал два кронштейна для брызговиков, что сразу уменьшило сопротивление воздуха.

Детям поручали измерять давление в шинах и помогать отцу проверять уровень бензина и масла. Слегка опьяневшие от выхлопа, они помогали вертеть ручку и заводить мотор, а потом, прижавшись друг к другу на пассажирском сиденье, ехали вместе с отцом. Ветер дул им в лицо, а сердца были полны надежд.

Они с восторгом помогали при ритуале разбрызгивания воды в колею под колеса, чтобы было меньше пыли, а потом финишировали возле дома Ансельмо, который отвечал за хронометраж, и помогали ему вносить сведения в блокнот. За это им полагалось по кирпичику засахаренного сусла.

Всякий раз, как Фредо повторял свой рекорд, он подпрыгивал, как молодая косуля, и обещал премию юным ассистентам.

По дороге домой Энцо предвкушал момент, когда он, усевшись за стол, найдет у себя под тарелкой сюрприз: новую серию фигурок зверей, обитающих в джунглях, или листок картона с фигурками солдат, которые надо было вырезать. Они составят новый отряд его армии, которой командует сам Наполеон Бонапарт.

Единственной неприятностью по воскресеньям был урок катехизиса.

Джиза отнюдь не отличалась богомольностью, но ей очень хотелось, чтобы ее Энцино и Диди приняли первое причастие. А для этого им надлежало смириться с судьбой и надеть матроски, а потом отстоять мессу и еще час провести в доме священника с этим занудой доном Моранди.

Священник говорил о Боге как о бесконечно добром и милосердном, а сам за малейшую провинность ставил своих учеников коленями на горох.

Такое несовпадение смущало Энцо, и однажды, когда наказание выпало на его долю за то, что он позабыл разницу между добродетелью у теологов и главнейшей добродетелью, он вернулся домой в бешенстве.

Решив отомстить за себя, он построил на полу, плечо к плечу, взвод солдатиков, а командование поручил Бонапарту. Напротив взвода он поставил одну из фигурок, маркитантку, одетую в черное платье, похожее на черную сутану священника.

Импровизированный священник умолял о пощаде, но было поздно. «Заря-жай! – крикнул Энцо голосом Наполеона. – Цельсь!» А потом, после ужасной паузы, дал команду стрелять. Однако торжество Энцо длилось какие-то секунды: воображение услужливо представило ему окровавленный труп дона Моранди, изрешеченный пулями, кровь лилась у него изо рта, вытаращенные глаза смотрели в пустоту… Кончилось тем, что перед лицом смерти Энцо перепугался.

Может, убивать священника было лишним. Он бы должен был прочесть «молитву скорби», а вместо этого, чтобы оживить маркитантку, Энцо тихонько прочел молитву, которая казалась ему самой подходящей: «Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы я стал добрее».

На том конце улицы одинаковые кирпичные домики квартала Крочетта постепенно исчезали, и их сменяли начисто лишенные симметрии лачуги лодочников, отражавшиеся, как в зеркале, в воде Дарсены.

За ними виднелась громада газового завода, дальше, ближе к долине, раскинулась зона Сакка, где среди полей виднелись здания всей местной индустрии: хлопчатобумажная фабрика, чугунолитейный завод, снабжавший сырьем предприятие Фредо, и завод по производству удобрений семейства Корни.

Энцо было строжайше запрещено туда ходить: послушать мать, так по берегам Дарсены селились только воры и проститутки, а газовые баллоны могли в любой момент взорваться.

Джиза считала квартал Крочетта чем-то вроде чистилища, лежащего где-то между позорными унижениями гетто и блеском городского центра по ту сторону железной дороги. Она не одобряла местную вонючую воду, кривые, лишенные освещения улицы между полями и городской окраиной. «Если бы не мастерская, мы жили бы себе в городе, как зажиточные люди», – повторяла она.

Энцо мало что понимал в этих жалобах: у мамы словно глаз не было, чтобы увидеть плывущих по луже утят или смешные прыжки зайцев, едва не заскакивавших в дом.

Однажды после обеда они с Дино играли в мушкетеров на поляне у старого ледника. С ними был еще Обердан, его сосед по парте, племянник Ансельмо, соседа по улице. Он первый заметил какого-то странного дядьку, который шел со стороны Дарсены с подсолнухом в руке.

– Он разговаривает со своим цветком, – объявил Обердан и удивленно прибавил: – А у него из ширинки выползает огромная улитка.

Энцо рассмеялся, увидев этого уже немолодого человека, который явно заблудился, но когда он, с бессмысленной улыбкой на лице, остановился шагах в двадцати от них, почувствовал, как напряглись остальные мушкетеры.

– Привет, ребятишки, – приветствовал он мальчишек визгливым фальцетом. – Хотите, я подарю вам мой подсолнух?

– Нет, спасибо, – поспешил ответить Дино дрожащим от страха голосом.

Но тот, слово не слыша, все шел к ним, протягивая подсолнух.

– А вы, оказывается, плохие, – принялся канючить он, поглаживая на ходу свою «улитку». – Я ведь хочу с вами просто поиграть.

У всех троих попадали из рук палки, служившие им шпагами.

Овердан рванул бегом к дому Ансельмо, а Энцо и Дино – в противоположную сторону.

– Стойте, шалуны! – кричал дядька, и из его голоса постепенно исчезала доброта. – Остановитесь, или я выпотрошу вас к праздничку!

На бегу Энцо попытался позвать на помощь, но горло у него сжалось от страха, и он не смог даже коротко пискнуть. Однако крики Дино привлекли внимание собаки. Дик галопом выскочил со двора, его мощные мускулы ходуном ходили под черной шкурой. Он, не раздумывая, бросился на захватчика, повалил его на землю, уперся передними лапами ему в грудь и только тогда залаял.

На место происшествия прибежали Фредо и верный Ливио Ланчелотти, старейший из токарей в мастерской. А за ними неслась Джиза, вооруженная метлой.

Виновник беспорядка то ныл, что ему сломали подсолнух, то угрожал жестокой кровной местью, но Фредо велел Дику не спускать с него глаз и не давать убежать. Одного из практикантов отправили за подмогой к силам общественного порядка. Одновременно кто-то должен был сдерживать Джизу, чтобы она, не дай бог, не совершила самосуд.

В конце концов приехали двое полицейских из городского отряда, надели ему наручники и, когда его уводили, Энцо удивился, почему его не уводят в тюрьму.

Тогда мать, все еще в состоянии нервного потрясения, объяснила ему, что этот человек, скорее всего, окажется в месте, куда более страшном, чем тюрьма, которое называется сумасшедшим домом. Там пациентов привязывают за руки и за ноги к грязным столам, и если ведро ледяной воды их не успокаивает, их начинают лечить новомодным средством: электрическим разрядом.

Человек с подсолнухом больше не мучил их своими приставаниями, но, когда Энцо узнал, что в Формиджине есть специальная психиатрическая клиника для детей, он очень встревожился: а что, если он тоже когда-нибудь сойдет с ума и его туда отправят?

Поэтому, когда наступили дни карнавала, он с подозрением отнесся к идее переодевания в разные костюмы: а вдруг полицейские решат, что он спятил, и отправят его в сумасшедший дом для маленьких?

И пришлось очень долго объяснять ему, что на карнавале можно, более того, нужно притворяться сумасшедшими.

Ко дню Скоромного вторника (Martedi Grasso) 1906 года Джиза сшила обоим костюмы Арлекина. Как только мальчишек переодели, она подержала над огнем пробку и разрисовала им лица, и в таком виде они вышли во двор с мешочками кинзы в руках.

Энцо и Дино сначала развлекались тем, что пугали беднягу Дика, прыгая перед ним в карнавальных костюмах и держа наготове пищалки-языки, которые выскакивали с пронзительным визгом, стоило в них подуть. Потом во дворе появилась мама в красивом пальто, забрала обоих, и после затруднительного дефиле по мастерской все отправились в центр города.

Пройдя до конца своей улицы, они свернули налево, с осторожностью миновали железнодорожный переезд и вышли на площадь Городской Заставы, на магический порог, перешагнув который, входишь внутрь периметра древних стен.

– Счастлив тот, кто живет здесь, вдали от нашей вони, – сказала Джиза, когда они поднимались по широкому проспекту Виктора Эммануила II.

Ей поднимали настроение фасады дворцов и ряды домов, выкрашенных в охряные, ореховые и розовые тона, чугунные приспособления для чистки обуви возле подъездов и газовые фонари на площадях.

– А вот улица, по которой Диди на будущий год будет ходить в гимназию, – с довольным видом объявила она, потрепав по затылку Энцо, и прибавила: – Смотри не провали экзамены, ослик, скоро это и тебя коснется.

Проспект кончился перед громадой Герцогского Дворца с тремя крепостными башнями, который до объединения Италии был оплотом власти городской аристократии, а теперь в нем размещалась Военная школа. Они обошли дворец по линии трамвая на конной тяге и вышли на мощенную брусчаткой площадь, где возвышался памятник Чиро Менотти.

Их всегда изумляла необыкновенная квадратная борода патриота и его завернутые по моде прошлого века брюки. На этот раз Дино, казалось, был покорен.

– На будущий год я оденусь, как он, – неожиданно заявил мальчик.

– Почему? – спросила Джиза, ведя сыновей по мостовой плавного спуска улицы Фарини. – Тебе очень идет костюм Арлекина.

– Потому что он – герой, а Арлекин – шут, – заявил старший, и Энцо нашел его высказывание безукоризненным.

– Я тоже хочу одеться героем, – поспешил он известить всех.

Пока он предвкушал свое новое достоинство, их настигли звуки горнов и смех.

В гуще музыки и запахов этого праздника, не похожего на другие, оба брата получили на полдник хворост, посыпанный сахарной пудрой, и сладкие пельмени со сливками. А потом они смотрели кукольное представление: несмотря на свой громкий голос, дьявол исполнял роль дурака, и все дружно смеялись, когда Сандроне побил его палкой.

Около трех часов на улице появился целый караван повозок с ряжеными, которые тащили пары старых кляч, рыжих коров и быков, впряженных в плуги. Арлекины кидали в повозки летучие звезды и кинзу и соревновались, кто соберет больше конфет, которые пригоршнями бросали с повозок ряженые.

Для Энцо в этой веренице персонажей, совсем не похожих на самих себя, таилось нечто грандиозное и тревожное. А что, если в самом конце праздника все римские легионеры в картонных шлемах, коломбины и пульчинеллы возьмут и откажутся снять карнавальные костюмы и еще на целый год останутся в мире громких криков, всяких чудачеств и воплей?

К этой мысли он возвращался все следующие недели, когда пост расставил все по своим местам, на глаз отделяя больших от маленьких, здоровых от сумасшедших, синьоров в начищенных туфлях от крестьян в двуколках, подошвы, заляпанные грязью, и глаза, широко распахнутые навстречу всем городским чудесам.

«Merz, marzoum, tri cativ e un bòun»[4], как говорили взрослые, «В марте на один хороший день приходятся три плохих». Но в тот год уже в середине месяца подул теплый, ароматный весенний бриз.

В субботу после обеда Джиза опять взяла мальчишек с собой в центр города, но оказалось, что все безумие карнавала улетучилось бесследно.

Матери надо было в парикмахерскую на площади Свободы. Эта полная воздуха и света площадь простиралась до самых стен синагоги, построенной в неоклассическом стиле. Сопровождать маму к парикмахеру была скука смертная, и они уговорили ее отпустить их на часок в город. Она согласилась при условии, что они не будут терять из виду Гирландину, пить воду из общественных фонтанчиков, этих разносчиков заразы, и не станут даже разговаривать с цыганами.

Оказавшись на свободе, они отправились на Пьяцца Гранде, Главную Площадь, чтобы устроить соревнование, кто увидит больше интересных персонажей. Возле античной статуи Энцо обнаружил капитана Военной школы с черной повязкой на глазу, как у пирата. Первое очко в его пользу.

Игра обещала быть интересной. Потом появилась пожилая дама, затянутая в одежду, достойную викинга. Ее шуба была сшита из трех лисьих шкур с болтающимися лапами, а их головы глядели на все остекленелыми глазами. Братья повздорили, кто первый увидел даму.

– Ты жульничаешь! – заявил Дино, который знал слова, что были потяжелее камня. – Сожалею, но это вопрос принципа: если ты не признаешь, что проиграл, то я больше не играю!

– Вот ты и получаешься жулик! – запротестовал Энцо. – Я ее первый увидел!

– Как хочешь, – снизошел до брата Дино и с высокомерным видом сложил руки на груди. – Но учти, я так тоже не играю.

– Обманщик! Жила! – обиделся Энцо и, видя, что Дино своих позиций сдавать не собирается, пригрозил: – Раз ты так, то ты мне больше не брат!

– Вместо того чтобы говорить всякие пакости, ты лучше сюда посмотри, – встряхнул его старший брат, и он застыл, оказавшись лицом к лицу с самыми странными существами, когда-либо появлявшимися на улице Кастелларо. Двое краснокожих, с лицами, раскрашенными в цвета войны, с воткнутыми в волосы перьями шли им навстречу, топая мокасинами по мостовой.

Появление двух сынов прерий в центре Модены не прошло незамеченным: из окон за ними наблюдали изумленные женщины, а стайка ребятишек шла за ними следом, держась на почтительном расстоянии, поближе к стенам домов.

Энцо замер, не зная, спрятаться за спиной старшего брата или удирать. А «индейцы» подняли руки в знак приветствия и крикнули «Augh!», что означает «Приветствуем вас!».

– Это цивилизованные краснокожие, дурачок, – уверенно сказал Дино, – и нет никаких причин наделать в штаны со страху.

Дино оказался прав. В этой парочке не было ничего пугающего. Оставалось только понять, кто они: участники карнавала, упрямо не желающие возвращаться к действительности, или настоящие американские индейцы, прибывшие с визитом в Старый Свет. Чтобы прояснить этот вопрос, они провожали индейцев до середины площади, где их появление вызвало настоящее светопреставление.

– Приветствуем вас, жители Модены! Мы приехать с миром белый человек! – обратился к народу тот, что был покрепче и потолще.

Он тряхнул гривой блестящих косичек и объявил группе смельчаков, собравшихся вокруг:

– Не пропустить большой событие!

– Быстро идти в город Дикий Запад Шоу, Великий Цирк Америка полковник Буффало Билл! – заверил публику второй, который раскатывал «р», как раскатывают его жители Пармы.

– Суббота шестое апреля на ипподром. Билеты трибуна десять лир, дети и военные четыре лиры. Я все говорить, Augh!

Некоторые утверждали, что все это театральная постановка, чтобы завлечь дураков, устроенная вполне в американском духе. А ее автор – один из так называемых «пионеров», теперь превратившийся в настоящую старую перечницу. Но газеты настаивали на противоположном: «Буффало Билл – это не герой грошового романа, – провозглашала одна из статей в „Панаро“. – Он – один из последних представителей тех ловких завоевателей, тех отважных людей, что открыли цивилизованному миру бескрайние прерии Соединенных Штатов».

В школе только об этом и говорили, и когда Энцо узнал, что веснушчатый Обердан уже позаботился о билете на трибуну, то сразу начал бредить этим представлением.

Чтобы попасть на самое удивительное из зрелищ, когда-либо привезенных в Модену, он был согласен на все, и даже пообещал никогда не ссориться с Дино и отлично учиться. Но родители пока не соглашались.

За три дня до представления из Болоньи прибыл целый эшелон вагонов, выкрашенных в белое с золотом. Из них вышел авангард многочисленной труппы Буффало Билла: вооруженные грабители в синих куртках, воины племени сиу в военных головных повязках и их полные достоинства скво.

По городу пошли слухи, что билеты уже кончились, но в тот же вечер за ужином мальчишки обнаружили два билета у себя под тарелками.

– Пойдем только мы, мужчины, – с довольным видом объявил Фредо, пока сыновья осматривали и вертели в руках заветные билеты.

– А мама? – спросил Дино, покосившись на мать, которая стояла, отвернувшись от стола, и доставала из печи большую глиняную миску со скромным ужином.

Отец строго на него взглянул и, потирая потемневшие от работы с металлом руки, огляделся вокруг, словно примериваясь, в какую сторону будет удобнее сбежать.

– Там будут и настоящие краснокожие, дикие и кровожадные, которые истребили много белых. Вы же знаете, что ваша мама не выносит сильных эмоций.

Вот тут он мог быть и прав. Джизу единственный раз удалось уговорить сесть в автомобиль рядом с мужем, когда делали замеры скорости, и она под всеобщий хохот выскочила оттуда в приступе, очень похожем на морскую болезнь. Едва ступив на землю, она начала ругать мужа и обвинять его, что он хотел ее убить.

– Конечно, я бы охотно пошла на представление Буффало Билла, – сказала она, осторожно вытаскивая из печи миску с вареным мясом и картошкой.

– Вора и мерзавца! – взорвался Фредо. – Я же тебе предлагал вчера взять билеты на всех, но ты не захотела!

– Я просто хотела сказать, что этот цирк обойдется очень дорого, – уточнила Джиза, поставив миску на разделочную доску в середине стола. – Но если вы решили, что поход туда будет только для мужчин, я не настаиваю.

Фредо взглянул на нее, явно чувствуя себя неловко.

– Я думал, так будет лучше, – начал он оправдываться, – ты ведь знаешь, насколько ты подвержена эмоциям, насколько возбудима… – Но это прозвучало уже без всякой убежденности.

– Возбудима… – с насмешкой повторила Джиза. – А давай расскажем мальчикам про водяного ужа?

Муж нахмурил брови.

– Опять ты с этой байкой, – вздохнул он и почувствовал, что обязан объяснить: – Для начала: это была обыкновенная гадюка.

– Когда мы еще были только помолвлены и ваш папа за мной ухаживал, мы поехали на пикник на берег Секкии, – начала она с плохо скрытым удовлетворением.

– Не надо дальше! – запротестовал Фредо.

– Мы сидели возле раскинутой на траве скатерти и спокойно болтали, как вдруг ваш папа крикнул так громко и ужасно, что у меня мурашки пошли по телу, и упал в обморок.

Мысль о том, что его папа грохнулся в обморок, как какая-нибудь барышня, вызвала у Энцо недоверие.

– Правда? – пробормотал он, а отец взглянул на него так, словно его оскорбили.

– Ну что, довольна? – прорычал Фредо, побагровев, и принялся в ярости наполнять свою тарелку, не дожидаясь, когда, как всегда, еду всем положит она.

– А женившись, человек уже не хозяин в собственном доме, – рассерженно пробормотал он. – Жена устраивает тебе засаду, рассчитывая выставить тебя перед детьми в смешном виде.

Этот монолог побудил Джизу посидеть молча. Она подождала, пока муж окунет кончик языка в зеленый соус, и, едва он надкусил жаркое, спросила робко:

– Ну, и как тебе жаркое?

Фредо в ответ что-то проворчал и повел плечами.

– С вами женщинами разговаривать – все равно что спускаться с американских горок, – пробубнил он с полным ртом. – Сначала строите из себя оскорбленных, а как только отведете душу, снова начинаете щебетать.

– С кем это «с нами» и кто это «мы»? Я и кто? – негодовала Джиза.

– Вы даже не можете решить, идете вы в цирк или нет, а потом кричите о праве голоса, – гремел Фредо. – Вот уж, воистину, таких только посади выбирать депутатов…

– Этот день наступит очень скоро, но ты его не увидишь, – отбила атаку жена, вскочив на ноги и встав у него за спиной. – В следующий раз я подсыплю в жаркое мышьяка!

Несмотря на почтенный возраст, Буффало Билл крепко держался в седле и выехал на арену под грохот аплодисментов. Он сделал круг по арене, держа шляпу в руке, и его длинные седые волосы и бахрома на манжетах колыхались во влажном воздухе долины. А когда он вытащил свой «винчестер», на трибунах воцарилась тишина.

Его помощники запалили два пушечных фитиля в противоположных концах арены, и в воздух взлетели два стеклянных шара, огромных, как фьяски[5]. И старый охотник на бизонов безошибочно попал сначала в один, потом в другой.

– Вот это да! – крикнул Фредо, когда все снова зааплодировали. – Ведь совсем старик, а свое дело знает!

Трюк повторили много раз, и в публике пошла гулять сплетня, что стеклянные пузыри лопаются сами по себе, а не потому, что в них попадают из ружья. А на арену уже вылетели с воплями индейцы на конях в яблоках, и у каждого в правой руке была зажата секира.

Энцо просто потерял голову от восторга, когда на арене появился генерал Кастер, высокий сухопарый блондин. Он ехал во главе отряда «синих курток», и перед ним исчезали, словно растворяясь, и Гирландина, и сияющие размытые контуры Корно и Чимоне, этих гигантов Апеннинского полуострова, которые занимали собой весь горизонт со стороны Тосканы.

Как по волшебству, Энцо оказался в прошлом, его туда затянула какая-то магическая сила. Он очутился вдруг на цветущих прериях Монтаны в тот пророческий день, когда племена сиу, шеванезов и арапахо объединились, чтобы уничтожить Седьмой эскадрон легкой конницы.

Каждый удар томагавка был нанесен так точно, каждый выстрел казался таким реальным, что никто не удивился, увидев, как падают выбитые из седел всадники, а их синие куртки изрешечены стрелами, как тело святого Себастьяна.

В кульминационный момент сражения Сидящий Бык набросился на Кастера, чтобы лично прикончить его, и, показывая толпе белобрысый скальп генерала, увлек своих воинов в танец победы.

Энцо настолько отдался гипнотическому ритму барабанов и движений этой старинной церемонии, которая казалась абсолютно реальной, что испуганно вздрогнул, когда генерал отдал приказ воскреснуть всем убитым и они, сразу вскочив на ноги, принялись кланяться публике. И тут уже было неважно, где индеец, а где белый, овации звучали для всех.

– Вот было бы здорово иметь своего коня и ружье, – вздохнул Энцо, когда они перелезали через рельсы по дороге домой.

– Коней у меня в доме не будет, – решительно ответил Фредо. – Теперь настали времена автомобилей. А вот ружья, если будете себя хорошо вести и хорошо учиться, я вам охотно подарю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дуомо – собор. Как правило, Дуомо называют самый большой, главный собор города. (Прим. пер.)

Вернуться

2

По-итальянски «ferro» – железо. (Прим. пер.)

Вернуться

3

Бьолька – мера площади в том регионе, где происходит действие книги. (Прим. пер.)

Вернуться

4

Здесь, как и во многих местах романа, фраза произносится на ломбардском диалекте. (Прим. пер.)

Вернуться

5

Фьяска – крупная винная бутылка, обычно круглая, часто в оплетке. (Прим. пер.)

Вернуться