Ксана М
Мой проклятый Марс

© Ксана М, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Ри

Марс. Далекий, притягательный, загадочный. Я никогда не любила астрономию, но на эту таинственную планету готова была пялиться часами.

Днями. Неделями. Месяцами.

И всеми возможными во Вселенной секундами.

– Эй, Марс!

Он поворачивается, и я тут же утыкаюсь в книгу.

Слышу, как смеется. Подглядываю из-под опущенных ресниц.

Мир мгновенно меркнет, и я начинаю воображать, что он смеется так для меня.

Марс. Не знаю, почему фанатки его так прозвали.

Марс. Смакую его «имя», словно шоколад.

Марс. Едва не срывается с губ.

Марс. Марс. Марс…

– Смотрите, наша книжная гусеница снова читает. – насмешливый голос выдергивает и безжалостно опрокидывает в реальность. – В то же время и в том же месте! Какое поразительное совпадение!

Кайли Куинн. Альфа-самка, считающая себя лидершей местной Стаи. На мгновение прикрываю глаза и притворяюсь, что не слышу. Дышу. Сосредотачиваюсь на буквах. Но они расплываются, потому что звонкий смех и издевательства стервы не смолкают.

Каждый день. Я слышу это каждый день. Но никогда не отвечаю.

Порой так хочется поставить сучку на место. Но не могу. По многим причинам.

Поэтому, как и всегда, хватаю сумку и поднимаюсь с понтона.

Сбегаю. Опять.

От резкого движения книга падает из рук. Тянусь за ней, но медлю, ловя в своем фокусе Его. Парень моей мечты наклоняется, тонкие пальцы стискивают корешок. Я замираю, отчетливо слыша, как колотится чертово сердце. Остановись! Ты меня выдашь!

Не двигаюсь, потому что боюсь спугнуть прекрасное.

Марс. Он так невыносимо близко, что ощущаю его запах.

Марс. Боже, почему ты создал его таким идеальным?

Марс. Только бы не прошептать, только бы…

– Терри, верно? – спрашивает, и вскидывая голову, сталкиваюсь с его магнитом.

Ощущаю его на себе.

Глаза цвета жидкой лавы. Взгляд, в котором смешиваются все природные стихии.

– Я… – стоп, он что, знает мое имя? – Да…

– «Грозовой перевал», – читает с обложки, когда тяну руку к книге. – Нравится?

От его вопроса на мгновение теряюсь.

Он сейчас серьезно?

– Нравится. – признаюсь, а затем выдыхаю. – Читал?

Господи, я действительно это спросила? У Марса?

– Макстон, пойдем! Оставь эту чудачку!

– Да, друг, нам пора! Пиво ждать не будет!

Он усмехается и молча возвращает мне книгу.

Молча. Не отвечая на мой вопрос. А затем так же молча поднимается и уходит.

Чудачка. Да, это я.

Тереза Митчелл – единственная здесь, выбивающаяся из Стада.

Здесь – это в элитном коттеджном поселке Оз, расположенном в пригороде Нью-Йорка, в самой северной его части.

В маленьком, обособленном от всего остального мире.

В мире совершенно невероятном, как по мне. Возвышающиеся дома класса люкс. Живописные участки и парки. Огороженные каменной кладкой пруды. Фонтаны. Беседки.

И, конечно, главная гордость Оза – волшебнейшей красоты озеро.

Большое, чистое, спокойное.

Мое особое место силы.

Мой папа главный архитектор, поэтому мы здесь живем.

Но это не наш мир.

И мы – так уж сложилось – будем его частью только одно лето.

Только одно лето рядом с Макстоном Ридом. А затем все вновь станет так, как было ДО.

Наверное.

Дома кладу книгу на стол и на несколько секунд задерживаю взгляд на обложке.

Я читаю «Грозовой перевал» уже в четвертый раз. Но до сих пор глупо надеюсь, что Хитклифф обретет свое «долго и счастливо». Простушка без имени и происхождения, беззаветно влюбленная в парня не своего круга, – я напоминаю себе его.

– Наверное, стоило выбрать книгу с более счастливым концом, – шепчу и, падая на кровать, возвожу глаза к потолку.

Если даже у Бронте не получилось, что уж говорить обо мне?

Гном с носом, как картошка, и грязно-ржавыми волосами, которые я скрываю за каштановой краской. Ростом метр пятьдесят семь – да я даже до шкафчиков на кухне не достаю. А рядом с Макстоном и вовсе ощущаю себя ребенком. Против его метра восьмидесяти я просто смешна.

Наверное, он думает так же.

Разворачиваюсь и перевожу взгляд на дом напротив. Окна Макстона видны из моих. Его комната и моя, как две части целого. И пока он не видит, я могу изучать его маленькую вселенную, даже несмотря на то что уже засмотрела ее до дыр.

Он любит мотоциклы. Знаю это, потому что видела, как он гоняет. В его гараже стоит спортивный «Харлей» с мощным двигателем и светодиодным освещением – я гуглила. А на стене висит посвященная байку черно-белая картина.

Ему нравится минимализм. Ну или он просто не успел разобрать вещи.

И черный цвет. Это уже точно.

У Макстона есть как минимум три татуировки. Таинственная символика на плече, напоминающая рисунки древних народов майя. Птица между большим и указательным пальцем. А еще имя под сердцем – Мира.

Я часто размышляю о том, кто такая эта Мира и что их связывает с Макстоном. Хочется думать, что это его младшая сестра, но у Сайруса Рида только сын. Я знаю.

А еще знаю, что эта девушка очень ему дорога. Ведь никто не станет набивать татуировку с именем человека, который безразличен, да еще и у самого сердца.

Никто. Тем более Макстон.

Знаю. Но, как и в истории с «Грозовым перевалом», глупо надеюсь на иной исход.

– Ииихааа!!! – слышу, а затем чувствую, как меня окатывает ледяной водой. Визжу и подскакиваю с кровати. – Пусть свобода будет вечной!

– Итан, прекрати! Итан!

Мой младший брат ржет, продолжая поливать меня, пока я, мокрая почти насквозь, не отнимаю у него пистолет.

– Еще раз выкинешь что-то подобное, уши надеру! – шиплю.

– Думаешь, Марс глупый? Не замечает, как ты беспалевно на него таращишься?

– И вовсе я не таращусь!

– Да ты скоро дыру в нем просверлишь!

– Я предупредила, мелюзга!

– Эй! Просил ведь так меня не называть!

– А я – не нести чушь! – не кричу, хотя очень хочется. – И вообще, кто разрешил тебе вваливаться в мою комнату без стука?

– Над тобой уже все Стадо ржет, Терри. – Он плюхается на кровать и выдыхает. Передо мной вновь мой трусливый тринадцатилетний брат.

Сажусь рядом и мягко говорю:

– Ну и пусть. Что с того?

– Я не хочу быть странным.

– Ты не странный.

– Но не такой, как они, – выдает и поднимает на меня глаза.

– Да, не такой. Но это круто.

Итан усмехается.

– Что крутого в том, чтобы быть изгоем?

– В Стаде любой нормальный человек будет изгоем.

– А как же Марс?

У меня нет ответа, поэтому молчу.

– Прости. Я не хочу быть дерьмовым братом. – Кается, и я притягиваю его к себе.

– Я все равно люблю тебя. Даже если мне приходится быть дерьмовой сестрой.

Он хмыкает, и я улыбаюсь.

Мне не хочется думать, что Макстон такой же. Что он жестокий, беспринципный, подлый. Не хочется думать, что он часть Стада. Кучки избалованных подростков, которые правят в Озе.

Каждый день, смотря в его окно, я вижу парня со стержнем и стремлениями. Сильного, честного, бойкого, пускай и темпераментного.

Марс много дерется. Это знают все.

И если он злится – это слышат все.

Казалось бы, горячий, как солнце, не имеющий ничего общего с холодной планетой, на которой нет жизни. Красивый, вспыльчивый, опасный. Не для такой, как я. Но что-то в нем непреодолимо меня влечет.

Мне нельзя влюбляться в него.

Но, наверное, я давно опоздала.

Оставшись одна, прикусываю губу и открываю его профиль в социальной сети.

Макстон – музыкант. Барабанщик. Лучший из тех, кого мне доводилось слышать. Не скажу, что этот список огромен… я просто знаю, что права. Чувствую.

Листаю ленту, наверное, в тысячный раз, заучив каждую фотографию, каждое видео наизусть. Я знаю каждую его морщинку, каждую родинку, помню его смех и голос, а еще – шутки. У него фантастическое чувство юмора. И по-настоящему божественный талант. Играть ТАК, как играет Макстон Рид, может не каждый.

И так думаю не только я. Но и его многотысячная армия визжащих, чокнутых фанаток, бросающих на сцену свое нижнее белье и напевающих марш Мендельсона.[1]

Я не такая чокнутая, но тоже фанатка.

Та, о которой он не знает.

Не знает, что каждую неделю по пятницам я прихожу на его концерты и незаметно стою в самом углу. Что по воскресеньям, понедельникам и средам сижу под окнами ночного клуба в Нью-Йорке, слушая, как он репетирует. Что из моих окон слышно, как каждый вечер он играет свои песни в гараже. И что, если не играет, я включаю их на телефоне, потому что уже не засыпаю без них. Привычка. Зависимость. Наверное, и то, и то подходит.

– На репетицию не опоздай! – слышу и осторожно выглядываю в окно.

– А когда я опаздывал?

– Мало ли, фанатка какая отвлечет, – острит Дейтон, и Макстон швыряет в него куртку.

Метьюз ловит ее, и слышу, как ржет.

– Будто я неправду сказал.

– Куртку верни.

– Заберу как трофей.

– Куртку, Дейт.

Перебрасывает кожанку обратно и, уходя, салютует жестянкой.

Макстон усмехается, а после – поднимает взгляд.

Прямо на мое окно.

ЧЕРТ.

Отшатываюсь и вжимаюсь в стенку, жмурясь изо всех сил и жалея, что не могу в нее провалиться. Сердце бьется как сумасшедшее. А душа с грохотом валится в пятки. Чувствую себя пятилетним ребенком, застуканным родителями за поеданием вишневого варенья, которое есть мне запретили.

Глупо, правда?

Но так происходит всегда, когда ОН рядом.

Я творю-говорю-придумываю глупости. И ничего не могу с этим сделать.

И пусть за эти пять недель мы говорили всего дважды, я успеваю прослыть безропотно влюбленной в него чудачкой. Так думает Стадо. А стерва Кайли Куинн не устает брызгать ядом, указывая на мое место.

Когда, наконец, беру себя в руки и поворачиваюсь, Марса во дворе уже нет.

Только тогда решаюсь нараспашку открыть окно, впуская в комнату воздух.

Глава 2

Ри

Если забыть о злобной ведьме Запада и парочке ее приспешников, моя жизнь в Озе напоминает сказку. Вкуснейшие блинчики на завтрак по папиному рецепту – моя любимейшая часть дня. Особенно по таким дням, как сегодня.

– Снова пойдешь слушать, как играют «Волки»? – папа подкладывает мне еще несколько блинчиков, которыми я до отвала набиваю рот.

Он считает, что я – как бы это выразиться? – дружу со Стадом. Ну там, хожу на их тусовки и репетиции группы, гуляю допоздна – в общем, по полной провожу свое лето. Не зная, что все это время я либо сижу на пристани, либо помогаю в книжном клубе.

Не хочу заставлять его волноваться, раскрывая свою маленькую безобидную ложь, поэтому киваю.

– Может, мне сходить разок с тобой? – облокачивается о кухонный шкаф и складывает на груди руки, а я едва не давлюсь любимым завтраком.

– Э-эм… ты ведь не любишь рок, пап.

– Нет, но было бы неплохо проникнуться молодежной музыкой, как считаешь? Во сколько у них репетиция?

– В семь, – сдает меня Итан.

Интересно, сколько дают за убийство младшего брата?

– Отлично, думаю, к этому времени я смогу закончить свои дела.

– Ну-у… это ведь только репетиция, – хватаюсь за соломинку, – концерт намного масштабнее…

– И многолюднее, – перебивает. – Не люблю толпу, ты ведь знаешь.

Ага. Знаю.

– А можно я тоже пойду? – Итан улыбается, а мне так хочется отвесить ему смачный подзатыльник, что едва сдерживаюсь.

– Нет. Я уже говорил, подобные мероприятия – не для детей.

– Мне уже тринадцать!

– Итан.

– Вот вечно так, – бурчит, а я облегченно выдыхаю.

Хоть с чем-то повезло.

– Ладно, мне пора, – вскакиваю со стула, на ходу дожевывая последний кусок.

– Идешь гулять?

– Мм-м, вроде того. Сегодня книжный клуб.

– Верно. Что обсуждаете?

– «Грозовой перевал», – отвечаю, но в который раз ловлю себя на мысли, что было бы неплохо начать читать учебники. Ту кучу умных книг по психиатрии, которую Нью-Йоркский университет рекомендует всем своим студентам прочитать к началу обучения и которую я, поступив, притащила с собой в Оз.

– Я рад, что ты нашла здесь друзей, Бэмби.

– Пап. – смущаюсь. – Ну договаривались же.

– Еще пять лет назад тебе нравилось, когда я так тебя называл, – смеется.

– А еще пять лет назад я играла в куклы и думала, что стану модельером.

Притягивает меня к себе и крепко обнимает. Дышит прямо в волосы так, что я расслабляюсь, забывая обо всем на свете. В его объятиях всегда как в коконе – безопасно.

– Иногда я забываю, что ты уже такая взрослая. И мне страшно тебя терять.

– Не потеряешь. Потому что я никуда от тебя не уеду.

– Иди, – целует в волосы и отпускает, – повеселись, ладно?

– Как всегда! – обещаю, практически вылетая из дома.

Вдыхаю влажный утренний воздух и улыбаюсь, поправляя за спиной рюкзак.

Оз – огромная территория с многочисленными дорожками, улицами и кварталами, но мне нравится прогуливаться по нему пешком. Узнавать, исследовать, наблюдать.

Проект поселка официально еще не завершен. Папа планировал сдать его в июне полностью доделанным: как привык, до мелочи. Но запущенная заказчиком реклама дала настолько ошеломительный результат, что покупатели начали съезжаться толпами. Никто не хотел ждать. Участки скупали с еще недостроенными домами, причем, насколько я знаю, по просто баснословным ценам. В итоге, так как остались больше косметические работы, нежели капитальные, было решено разрешить заселение.

Собственно, так Стадо здесь и оказалось.

Ну и мы вместе с ним.

Но знаете что?

Не все в Озе такие.

Есть и простые, добродушные люди, нашедшие здесь не только тихое пристанище, но и работу. Не испорченные деньгами и влиянием. Обычные. Как мы.

Добредаю до небольшого книжного магазинчика, спроектированного по моему детскому рисунку, в который папа словно вдохнул новую жизнь. Это уютный домик в стиле прованс, окруженный лавандовым полем, летними скамейками и волшебными огнями. После пристани это еще одно место в Озе, где я чувствую себя своей. Особенно ночью, когда все вокруг будто бы оживает.

Толкаю калитку и вдыхаю пьянящий пряный запах, смешанный с ароматом свежей выпечки и книг. Один из моих любимых.

– Доброе утро, дедушка!

– Ри, милая, это ты?

– Как и всегда в это время, – широко улыбаюсь, когда большие медвежьи лапы заключают меня в свои объятия.

– Грейс испекла твой любимый пирог.

– Не терпится попробовать.

Дедушка Эл смеется, а затем машет в сторону дома.

– Иди, дочка, иди. До открытия еще целых полчаса.

У меня нет родных дедушки и бабушки. Я потеряла их рано. Точнее, папа потерял, а я просто их не знала. И так уж вышло, что за какие-то несколько недель эти люди сумели подарить мне целую семью. Наверное, глупо, но я люблю их, как если бы знала всю свою жизнь. И они так же любят меня.

– О, детка, я так рада, что ты пришла! Помоги-ка мне скорее.

Успеваю подхватить пирог прежде, чем он плашмя падает на пол.

Что было бы весьма прискорбно.

Весьма-весьма прискорбно.

– Кажется, я готова съесть его весь, – широко улыбаюсь, и бабушка смеется.

– На здоровье, милая. В духовке еще два подходят.

Через двадцать минут я уже могу похвастаться тремя выпитыми кружками облепихового чая и четырьмя съеденными кусками персиковой сдобы. И не спрашивайте, куда в меня столько влезает (особенно после двойной порции блинчиков на завтрак), но я всегда очень много ем. Это мой бич. Мое проклятие. Называйте, как хотите.

И ах да, я из тех самых злобных ведьм, которые едят и не поправляются.

Теперь можете меня убить.

Закончив уборку, завариваю большой чайник чая и ставлю на стол два оставшихся пирога. Как говорит бабушка – «хорошая книга и выпечка, приправленная щепоткой любви, способны растопить любое сердце». Вообще-то наш книжный клуб не похож на остальные. Да, мы обсуждаем книги, делимся впечатлениями, переживаниями, идеями. Но главное – находим здесь дом. Каждый по-своему и свой. Но дом.

– Итак, сегодня обсуждаем «Грозовой перевал»…

Плюхаюсь в широкое подвесное кресло и рядом, сворачиваясь клубочком, пристраивается Хитклифф – крошечный светло-серый котенок, которого я подобрала в прошлый четверг. У папы аллергия на шерсть, поэтому дедушка с бабушкой оставили его у себя. Так беспризорный уличный дворняжка стал благородным пушистиком с замашками дворянина. Которого, кстати говоря, балуют вкусной едой чаще, чем меня.

Сегодня пришло даже больше людей, чем обычно. Две уже пожилые пары с южной стороны, их внуки – Мейси и Адам: обоим вроде бы лет по шесть. Люси из цветочного. Стив – наш сосед. И еще несколько человек, которых я видела впервые. Наверное, зазывные листовки сработали. Нужно обязательно расклеить еще.

За бабушкиным вступлением и шутками дедушки не замечаю, как расслабляюсь. Настолько, что уже через пять минут не слышу посторонних звуков и голосов. Ни детского смеха, ни топота неугомонных ног – ничего. Абсолютно.

И слишком поздно понимаю почему.

Не без хорошего пинка, конечно.

– Милая, просыпайся, – тепло знакомого голоса обволакивает, и я лишь сильнее проваливаюсь, – нет-нет-нет, не вздумай. Сегодня ведь концерт, помнишь?

Концерт.

Марс!

Меня так резко выбрасывает из сна, что на мгновение даже забываю, где нахожусь.

– Я что, уснула? – О, нет, это плохо, очень-очень плохо. – Я ведь должна была с докладом выступать…

– Ничего страшного, детка. Люси неплохо справилась.

Успокаиваюсь, хотя чувство вины все еще грызет.

Хитклифф растягивается и мурчит сквозь сон, а я по инерции бросаю взгляд на часы.

– Уже три? – ахаю, не понимая, как могла проспать почти пять часов.

В кресле. Сидя.

– Вот так вырубило тебя, сами диву даемся, – смеется дедушка, – поди ночка совсем бессонная была.

– Замолчи ты, старый, – шутливо бьет его по руке.

А я бы смутилась, если бы было чему.

Если бы я, скажем, гуляла с Макстоном, а не пялилась всю ночь в его окно.

Что, наверное, тоже своего рода неловко, но ведь об этом никто никогда не узнает, верно? Кроме Скайлер. Ей я рассказываю все.

– Мне, наверное, пора. Еще переодеться нужно.

– Конечно, милая, иди. О, и захвати несколько кусочков пирога для папы.

Дома ставлю контейнер в холодильник, принимаю душ и выбираю джинсовые шорты и простую белую майку. Как бы ни хотелось надеть платье: а) оно неудобно в долгой дороге; б) так я буду менее заметной, учитывая, что на этот раз мне придется войти…

Может еще не поздно сказать, что я заболела?

Как раз достаю с полки худи, когда звонит мобильник.

Папа.

Черт.

Черт-черт-черт.

Закусываю губу и отвечаю, потому что не сделать этого и довести единственного и любимого родителя до приступа – плохая затея.

– Да, пап, я уже выхожу.

– Бэмби, прости, на объекте возникли срочные дела, которые необходимо доделать к утру. Боюсь, что не смогу пойти с тобой на репетицию.

– Ничего. Сходим в другой раз.

ГОСПОДИ, СПАСИБО ТЕБЕ!

– Будь осторожна, ладно?

– Пап, до клуба всего несколько километров.

– Тебя подвезут?

– Как и всегда.

– Не забывай звонить.

– Обещаю.

– Люблю тебя.

– И я тебя.

Отключаюсь и сую телефон в боковой карман кожаного рюкзака. До репетиции остается полтора часа. Как раз, чтобы добраться до черты города, а там – и до бара.

Почти всю дорогу болтаю со Скай, моей единственной лучшей подругой и здесь, и в Нью-Йорке. Она поддерживает меня, какие бы глупости я не вытворяла. А еще – разделяет мою страсть к музыке. Как и каждую среду, мы слушаем, как репетируют «Волки». Смеемся, поем и практически без устали говорим о Нем.

Макстон Рид – восходящая звезда.

Уникальный драммер[2], умеющий отбивать сумасшедшие ритмы на барабанах и одновременно быть на бэк-вокале.

Несомненно, ведущим голосом «Волков» остается Дейтон. Однако некоторые песни звучали бы совершенно по-другому, если бы не Макстон. Его резкий хрипловатый голос на фоне гладкого вокала Метьюза формирует собой особую гармонию. А хулиганский стиль исполнения добавляет пикантности в звучании.

Когда Скайлер отключается, прислоняюсь к кирпичной кладке и прикрываю глаза. Стена вибрирует, и мне кажется, что так я становлюсь к Нему ближе. Что не только слышу Его, но и чувствую. Каждой клеточкой тела и каждой потаенной струной души.

Кто бы мог подумать, что голос – простой человеческий голос – может так стремительно пробираться под кожу. Может так воздействовать на мир внутри. Переворачивать мысли, чувства… пробуждать желания.

Так заслушиваюсь, что едва не забываю про время.

Чейз должен вот-вот подъехать. Он работает в городе, поэтому, когда его смены совпадают с репетициями, подхватывает меня у клуба. Сегодня как раз такой день.

Не знаю, сколько жду – пропускаю, наверное, всех, кто присутствовал на репетиции. Заметив Метьюза, отворачиваюсь, хоть в этом и нет никакого смысла. Он так увлечен своими визжащими фанатками, что заметил бы меня, только будь я без верха.

И то не факт.

Клуб довольно быстро пустеет, и я начинаю нервно кусать пересохшие губы.

Если честно, я до коликов боюсь темноты.

И тех чудовищ, которых эта темнота рождает.

Смелость – не моя сильная сторона. Я без страха прихожу на репетиции лишь потому, что на них всегда многолюдно, и потому что, когда Чейз не может меня забрать, я езжу на последнем автобусе, на который сейчас уже опоздала.

Пьяные крики вынуждают вздрогнуть.

Ухожу дальше в тень, но это уже не спасает.

– Эй, малышка, скучаешь? – замираю, и по коже проносится мороз. – Может, присоединишься?

Не реагировать, не реагировать… повторяю, как мантру и, плотнее закутавшись в худи, набрасываю на голову капюшон. Отступаю, но поздно понимаю – некуда.

– Похоже ты ей не нравишься, Рем.

Грязный смех смешивается с тошнотворным запахом алкоголя.

Срываюсь, чтобы убежать, но не успеваю.

– Куда это ты собралась? – самый пьяный хватает за локоть, но я в отвращении отдергиваю руку. – Ты смотри какая недотрога, – ухмыляется. – Нравится, когда к тебе применяют силу? – На этот раз вырваться не удается. Отморозок до синяков стискивает запястья и жмет к себе, дыша в лицо перегаром.

– Зачем тебе эта глухонемая?

– Молчать будет, это даже хорошо, – мерзкая издевка током бьет по перепонкам.

И нужно бы бороться, но вместо этого цепенею, врастая ногами в асфальт.

Еще не зная, какого зверя разбудила.

Глава 3

Ри

– Эй! Закурить не найдется?

Рвано выдыхаю и едва не всхлипываю от облегчения. Этот низкий с хрипотцой голос узнаю из миллиона самых похожих. Подонки расступаются, и я вижу ЕГО.

Макстон Рид расслабленно сидит на своем байке – одна нога на подставке, другая небрежно касается асфальта – и смотрит на происходящее, как на что-то обычное. А я засматриваюсь на его мужественные руки, виднеющиеся из-под спущенной до локтей кожанки, и черную футболку в стиле кэжуал бренда Dsquared.

– Свалил бы ты отсюда, парень, – тот, которого называют Ремом, поворачивается и смотрит в те самые глаза, которые жгут сильнее лавы. – Весь кайф ломаешь.

– Думаю, мы сделаем иначе. Вы свалите, а я заберу девчонку.

Хватка, которой меня держат, тут же ослабевает.

– Повтори-ка, – сплевывает и делает несколько шагов вперед.

Макстон спокойно встает с байка, вырастая над подонком, а у меня сердце с разбега ухает в пятки.

– Девчонку отпусти, – без опаски тянет.

– С какой стати?

– Потому что она моя.

Так просто и естественно, что верю даже я.

– Как сильно ты ее хочешь? – усмехается Рем, а затем неторопливо стягивает с себя куртку.

Макстон все понимает.

Как и я.

Один взгляд в мои глаза – он снимает кожанку и вешает ее на руль.

– Девчонка будет ждать у байка.

– А хотелка не треснет?

– Это мое условие.

Не дыша смотрю на отморозка. Не знаю, что им руководит – жажда победы или глупость, но он соглашается. Понятия не имея, с кем связывается.

Меня практически выталкивают из толпы. И только оказавшись ЗА кругом, наконец, дышу в полную силу. Разумом овладевают инстинкты, и я прячусь за широкую спину, за которой, как и думаю, ощущаю себя в безопасности.

– Ты в порядке? – спрашивает шепотом, и я утвердительно киваю. – У байка жди.

– Но…

– Иди, Ри.

Ри. Он снова называет меня по имени.

Так мягко и заботливо, что почти теряю голову.

Отрезвляет маячащая перед глазами красная кнопка, сигнализирующая об опасности. О той, в которую Макстон попадает из-за меня. Из горла рвутся немые всхлипы, и я до боли в ладонях стискиваю пальцы и кусаю обветренные губы.

Секунда.

И весь мир окрашивается в багровый.

Один удар. Второй. Третий.

Макстон дерется как зверь. Разбрасывает моих обидчиков, будто они пушинки. А я стою как вкопанная, не решаясь пошевелиться. В какой-то момент жмурюсь и отключаю слух – всегда делаю так, когда сильно чего-то боюсь. Знаете это предобморочное состояние, когда в ушах начинает звенеть, а голова напоминает несущуюся по кругу карусель? Я ощущаю его каждый раз, когда подхожу к большой воде ближе, чем на метр.

Вот такой нелепый парадокс.

Озеро в Озе – мое любимое место. Я часами сижу на понтоне, читаю и думаю, но еще ни разу не заходила за начерченную в голове черту.

Я не боюсь воды как таковой. Но боюсь ее глубины.

Испытываю постоянный, неконтролируемый страх перед морями, океанами, бассейнами сколько себя помню. А это очень-очень долго.

– Ри, – знакомый голос проникает в сознание и расплывается в нем каким-то фантастическим теплом. – Ты слышишь меня? Ри.

Открываю глаза, врезаясь ими в любимую жидкую лаву. Тону в ней, горю, а еще вся от кончика носа до пят дрожу.

– Замерзла?

И что мне сказать?

На мне теплый худи с флисом, а его близость – горячее поверхности солнца. Но нужно ведь объяснить, отчего тело прошибает озноб, поэтому киваю, понимая, что лгу.

Макстон снимает с байка кожанку и молча накидывает ее мне на плечи.

– Порядок?

– Да.

С ним разве может быть иначе?

Моргаю и перевожу взгляд на отморозков. Трое все еще валяются на асфальте – пьяные, побитые, жалкие. А самый главный поднимается, вытирая рассеченную губу. У него вообще все лицо в крови, и это определенно пугает.

Меня.

Потому что Макстон Рид хладнокровно спокоен.

– На чем ты приехала?

– Эм… на этом, – неуютно переступаю с ноги на ногу, и Марс усмехается.

– То есть пришла пешком?

– Имеешь что-то против? – не знаю, как вообще связываю больше двух слов.

Он снова усмехается, а затем забирается на свой байк и кивает.

– Запрыгивай, подвезу.

Оборачиваюсь, сталкиваясь взглядом с Ремом. Он все еще смотрит, но уже не понтуется. Больше – нет. И точно не сейчас.

Скорость – не моя стихия, и от одного лишь вида мотоцикла душа стремглав сбегает в пятки, но перспектива остаться тут одной кажется хуже той, что ждет меня, если я рискну. Поэтому на все еще ватных ногах подхожу к «Харлею», и Макстон протягивает мне шлем.

Беру его в руки, а затем просто глупо пялюсь, понятия не имея, с чего начать.

Как эту штуковину вообще надевать?

– Давай помогу, – усмехается, но как-то без издевки.

Мило, что ли.

Легко, будто делал это уже миллион раз, помогает мне натянуть на голову шлем, сам регулирует ремешок и застегивает его до щелчка. Кажется, будто рядом с ним и не боюсь ничего, будто все по плечу, даже глубина. Но это ощущение так же обманчиво, как и суровая реальность – страхи не исчезают по такому же простому щелчку.

– Теперь обопрись об меня. – его сексуальный с хрипотцой голос звучит как проклятие. – Не бойся, я не кусаюсь.

Выдыхаю, а затем сжимаю его плечо и перебрасываю ногу через байк.

– Вот так, а теперь держись.

Держаться? Прямо за… него?

Рев двигателя заглушает визг, и я как маленькая тут же обнимаю широкую талию.

Хотя ВЦЕПЛЯЮСЬ подходит к ситуации куда больше.

Раз, два…

Даже испугаться не успеваю, Макстон пинает подножку, и байк резко срывается с места. От неожиданности вскрикиваю, зажмуриваюсь и вжимаюсь в его спину. Вот тут-то меня и накрывает. Дрожь волной прокатывается по позвоночнику, сердце ухает куда-то в пятки, а дыхание едва не останавливается.

Я умираю?

Это смерть?

– Расслабься! И наслаждайся ветром!

Расслабиться? Наслаждаться?

Не знаю, возможно ли это вовсе.

Скорость так пугает, что я мысленно перебираю в голове все варианты возможной катастрофы. Как мы врезаемся в летящий навстречу грузовик. Или переворачиваемся, потому что на дороге появляется лось. И не спрашивайте меня, откуда. Ну или вылетаем куда-нибудь в кювет, внезапно теряя управление. А что, если откажут тормоза?

Представляя все это, цепляюсь за Макстона сильнее. И кажется, что через минуту уже стискиваю его до скелетного хруста. Вот так мне страшно.

Слышу, а после ощущаю, как адский байк сбавляет скорость.

– Так лучше?

Не знаю, чувствует ли он, но киваю.

Так действительно лучше.

Я все еще крепко его обнимаю – не знаю больше потому, что до сих пор страшно, или потому, что, вероятно, это мой первый и последний шанс побыть с ним вот так, очень-очень близко. Но, наверное, и то, и другое вкупе.

Не замечаю ни времени, ни пространства.

Но расслабляюсь.

Невероятно, правда?

Просто доверяюсь ему и ловлю встречный ветер, хоть все еще и не размыкаю глаз. Дышу его ароматом – таким… как воздух в марокканской пустыне. Не знаю, его ли это запах или так раскрываются оставшиеся на коже нотки парфюма, но клянусь, почти физически ощущаю горячий ветер, твердый песок, высушенные травы и пряности. И еще… что-то такое анималистическое, словно дающее намек на то, что пустыня живая и где-то там, неподалеку, обитают бедуины и верблюды.

И эта химия поражает каждую клеточку внутри меня.

– Приехали, – шепчет, когда я едва не засыпаю, уткнувшись ему в футболку.

Заснуть на двигающемся мотоцикле, вы можете себе представить?

Нехотя расцепляю руки, чтобы не выглядеть той самой влюбленной дурочкой, которой, по сути, и являюсь. Ни важничаю и не играю, просто не хочу давать самой себе повод для надежды. Знаю ведь, что не будет между нами ничего. У Макстона есть Кайли, а я… мы разные слишком, между нами грань, разделяющая миры, к которым мы принадлежим.

Он уберег меня от неприятностей, а после – подвез. Не стоит придавать этому слишком большое значение. На его месте, наверное, так поступил бы любой.

– Макстон.

– Добрый вечер, мистер Митчелл.

Папа выходит из дома, вероятно, услышав звук ревущего Харлея. А, возможно, увидев нас из окна. В любом случае, не знаю, куда деть глаза.

– Как репетиция?

– Отлично. Через неделю концерт. Придете?

– Посмотрим, – улыбается, а я уже готовлюсь бежать без оглядки, прячась в своей комнате, как в защитном коконе. – Спасибо, что подвез мою дочку.

– Пойдем, пап, нам пора уже, – встреваю, дабы он не проговорился.

Это вообще очень опасный момент – во всех его смыслах.

– Можете дать нам еще пару минут?

Замираю на месте как вкопанная. А папа, нет чтобы проявить твердость, просто кивает, оставляя нас наедине и бросая мне что-то вроде: жду тебя дома, Бэмби.

Или послышалось? Хоть бы послышалось.

– Бэмби? – одними уголками губ, а я сглатываю, мечтая провалиться.

– Он постоянно меня так называет, хотя мне уже и не четыре давно.

– Это очень мило, – шепчет, а я и хочу продлить этот миг и мечтаю, чтобы он поскорее закончился. Стыдно. Страшно. Хорошо. Я испытываю такой невероятный спектр чувств и эмоций, что не знаю, как вообще нахожусь в сознании.

Столько всего за один вечер – слишком для меня.

– Что ты делала у клуба?

– Что?

– Ты на репетицию приходила?

– Я… встречалась кое с кем.

– Парень?

– Друг, – отвечаю быстро, слишком-слишком быстро.

Он усмехается, а я чувствую, как пунцовею.

– Спокойной ночи, Ри, – тихо, томно, или мне так только слышится.

Заводит двигатель, чтобы доехать до своего гаража, заглушая мой мягкий шепот:

– Спокойной ночи, Марс.

Глава 4

Ри

Мой папа – главный архитектор. Папа Макстона – крупный бизнесмен, по заказу которого строился Оз. Только вот он сам сюда никогда не приезжал. А я влюбилась в его сына прежде, чем узнала его фамилию.

Вот так крупно я влипла.

– Так он серьезно тебя спас? А затем подвез до дома на своем «Харлее»? И как об этом еще на всю планету не раструбили, – смеется Скайлер, черпая из банки мороженое.

Даже несмотря на то что между нами нескончаемые километры, мы общаемся почти постоянно – по телефону, голосовыми, через мессенджеры или как сейчас – по видеосвязи.

– Наши дома по соседству.

– О, ну конечно. Хочешь сказать, что, если бы ты жила в соседнем штате, он бы бросил тебя у клуба ночью?

– Нет. Я просто пытаюсь не придавать этому слишком большое значение.

– Что-то вроде: «не взлетай высоко, а то больно будет падать»?

– Что-то вроде, – тихо отвечаю, невольно засматриваясь в соседское окно.

Интересно, чем он сейчас занят?

Уже почти полночь, свет в его комнате не горит, да и из гаража не доносится ни звука. Значит, не репетирует. Может, гуляет? Интересно, с кем – с ребятами или с Кайли?

– Ты так дыру в его окне просверлишь.

Моргаю и перевожу взгляд обратно на экран.

Скайлер заливается смехом, а я жалею, что банка и подруга находятся так далеко, иначе бы первая давно уже полетела во вторую.

– Сегодня просто луна красивая.

– То есть планета, – поправляет, и я закатываю глаза.

– Иногда ты просто невыносима!

– За это ты меня и любишь!

И это самая чистая правда.

– Так что ты решила, пойдешь на концерт?

Едва думаю об этом – задыхаюсь. Становится плохо, мутит, кружится голова.

– Не знаю, смогу ли я…

– Терри! Ты была с ним наедине уже дважды! И ни разу не грохнулась в обморок!

Так-то оно так…

– Это твой шанс, глупая, – не унимается Скайлер. – Макстон пригласил твоего отца, так дерзай, составь ему компанию. А там, глядишь, он и станет той самой ниточкой, которая вас свяжет. Этот загадочный барабанщик – твоя половинка, я знаю это.

– Точно, – усмехаюсь, – тебе ведь об этом звезды сказали.

– Люди врут, вселенная – никогда, – Скайлер не обижается, лишь выдает мне давно знакомую мантру, в которой, если уж быть откровенной, есть смысл.

Однако вообразить, что я и Макстон в самом деле можем быть половинками одного целого… невозможно.

Кто я и кто он?

К тому же, Кайли… она была, есть и будет в его жизни. А разлучать двух влюбленных не в моем характере. Даже если очень сильно хочется.

Всю ночь ворочаюсь.

Не знаю – то ли дело в эмоциях, которые до сих пор бьют через край, то ли в том, что мысли вертятся в голове, как потерявшая управление карусель – безостановочно. Я знаю, что этот вечер ничего не меняет – ни в моей жизни, ни тем более в жизни Макстона. Но это саднящее чувство внутри, будто бы что-то не так, не оставляет.

Я не должна придавать этому значение, – не знаю, в какой раз повторяю.

И головой понимаю – все правильно, но сердце беснуется.

Не хочет признавать очевидное.

Не помню, как успокаиваюсь. Помню лишь, что окно напротив начинает раскрашиваться в багряный, а колыбельной в ушах становятся любимые строчки. Глаза закрываются, и я погружаюсь в каждое слово, исходящее из Его сердца. В этой песне главный вокал у Марса. Потому она моя любимая. Спокойная, без сильных басов и громкого сопровождения – больше акустическая, немного выбивающаяся из стиля группы, но между тем западающая глубоко в душу. И навечно остающаяся в ней.

Просыпаюсь спустя несколько часов, а может и минут, под знакомый звериный рев. Снимаю наушники и, отбросив в сторону одеяло, выглядываю в окно.

Макстон глушит «Харлей», а я знаю, что произойдет дальше с точностью до секунды. Поэтому соскакиваю с постели, хватаю кожанку, которую забыла ему вернуть вечером, и выношусь из дома в том виде, в котором проснулась – в своих стареньких поношенных лосинах и растянутой розовой футболке, а еще, наверное, с полнейшей катастрофой на голове.

Когда сбегаю с крыльца, Макстон уже закрывает дверь гаража.

– Привет.

– С добрым утром, Бэмби, – улыбается, а я едва голову не теряю от его голоса, взгляда и этого… очень интимного для меня прозвища, – не спится?

– Ранние подъемы – моя вредная привычка, – вру, не краснея.

Скайлер-таки как в воду глядела.

– А я думал, ты поздняя пташка.

– А я думала, ты никогда не расстаешься со своей курткой, – протягиваю ему кожанку. И вот вроде бы должна была сравнять этим счет…

– Читаешь мои соцсети?

– Мы соседи. Я наблюдательна.

– То есть ты за мной следишь? – на полном серьезе, сдвигая брови.

– Нет, я… – наверное, сужаюсь до молекулы, а еще начинаю пунцоветь и запинаться, потому что лицо Макстона вдруг расслабляется, и он заливается смехом.

Самым настоящим и безумно красивым смехом.

– Да расслабься, олененок, это шутка. Кстати, зачетные тапочки.

Ноги тут же напрягаются, и я чувствую, а потом и узнаю свои розовые кигуруми-тапки, которые надеваю на автомате, каждое утро вылезая из постели.

И в которых выхожу на улицу.

Прямо к нему!

ГОСПОДИБОЖЕ.

Какой стыд!

– Твои?

– Эм-м… а ты бы поверил, если бы я сказала, что это тапочки моего брата?

– Будь они не девчачьи – может быть, – улыбается, а я снова краснею с макушки до пят. – Спасибо, что вернула куртку.

– А тебе за то, что спас.

– Ты поосторожнее в следующий раз, окей? Все-таки время неспокойное, да и место тоже. Захочешь встретиться со своим другом – маякни, я подвезу.

– Подве-зешь? – абсолютно не ожидаю.

Наверное, так сильно распахиваю глаза, что становлюсь похожа на лемура.

– Стесняешься меня?

– Нет. Что ты, конечно, нет. Просто…

…никакого друга нет, я выдумала его, чтобы не сознаваться, что тайком прихожу на твои концерты.

Не так уж и сложно, правда?

– …это, наверное, не совсем удобно.

– Зато я буду за тебя спокоен.

– Ты за меня волнуешься? – Кажется, что мир начинает быстро-быстро вертеться, и я почти забываю, как правильно дышать.

– Теперь, когда один раз я уже выручил тебя из беды, мне кажется, что я несу за тебя ответственность.

Как за зверушку – мысль больно ударяется о ребра, и вся эйфория сходит так резко, что каждый миллиметр кожи прошибает неконтролируемый озноб.

Дурочка-дурочка, Ри.

Сглатываю и давлю наружу улыбку.

– Я буду осторожна, – не знаю, насколько искренне выходит.

Но я в принципе плохо лгу.

– Эй, все в порядке? – делает шаг, а я как ошпаренная отпрыгиваю от него на два.

– Да, – улыбаюсь шире. – В полном. Мне идти нужно, папа ждет.

– Тогда увидимся?

Мычу что-то вроде «угу», а затем разворачиваюсь резче, чем следует, и почти несусь в сторону дома – своей уютной, безопасной берлоги. Где не так плохо, не так больно, где все, как надо…

Захлопнув дверь, прислоняюсь к ней спиной и защелкиваю замок.

Все еще знобит.

А сердце бьется как лихорадочное.

Так вот, кто я для него теперь. Соседская девчонка, которую нужно защищать. Вытаскивать из неприятностей, подвозить, когда это необходимо и укрывать курткой, чтобы не замерзла. Младшая сестра. Когда-нибудь, возможно, друг. Но та, отношения с которой никогда – ни при каких обстоятельствах – не перерастут в нечто большее.

Так уж заведено.

Макстону уже двадцать три, а мне едва исполнилось восемнадцать.

Он почти известный на весь мир музыкант, а я только-только окончила школу. Я еще даже не первокурсница. Слишком маленькая и неопытная в его глазах.

Так чего я жду?

На что рассчитываю?

Закусываю губу и захожу на кухню. Включаю духовку, достаю все необходимое. Все движения на автомате – яйца, сахар, мука: взбиваю, мешаю, разливаю в формы. Крошу шоколад и зефир. Сосредотачиваюсь на консистенции и вкусе, и уже через полчаса понимаю, что расслабляюсь. Отпускаю мысли, чувства, переживания.

Причем совершенно нелепые.

И почему я так реагирую?

Будто бы после всего случившегося все-таки даю себе надежду.

Глупая? Безумная?

Наверное, и то, и другое одновременно.

Запах свежей выпечки – мое самое лучшее седативное. Я глубоко вдыхаю его, раз за разом доставая противень из духовки, и очень скоро он заполоняет весь наш дом, каждый его укромный уголок. И всю меня.

– Шоколадные кексы?

Улыбаюсь, ставя горячую форму на стол.

– С зефиром.

– Запах потрясающий, – хвалит папа, и я чувствую, как от его слов в каждой клеточке зарождается ни с чем несравнимое тепло.

– Будешь?

– Я когда-нибудь отказывался? – Никогда.

Пока наливаю облепиховый чай, ощущаю, как родной взгляд до мурашек прожигает затылок. И начинает прожигать сильнее, когда ставлю кружку рядом на стол.

– У тебя все хорошо?

– Да. – Ведь хорошо же? – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что как бы я ни обожал твои кексы, ты печешь их только когда чем-то расстроена. – Тот случай, когда близкий человек понимает тебя лучше, чем ты сама.

– Все правда хорошо.

– О, кексы! – Итан хватает три сразу и довольно плюхается на стул.

Я улыбаюсь, а папа внезапно тянет меня к себе и целует в волосы.

Врать выше моих сил. Поэтому просто прикрываю глаза, наслаждаясь его теплом и безопасностью, кутаюсь сильнее, чтобы спрятаться.

– Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне все? – шепчет, и я киваю.

Знаю, что могу. Но иногда это слишком волнительно и страшно.

Да и что я скажу?

Пап, я влюбилась? Крепко и безответно?

Порой я просто не знаю, чего хочу больше: уехать или остаться.

– Не забудь про вечеринку сегодня.

Ве-че-ринку?

Наверное, моргаю как глупая кукла, потому что папа добавляет:

– День рождения Метьюза. Ты что, забыла?

Блин.

И правда забыла.

– Ну я…

– Планируется какая-то грандиозная тусовка, – усмехается, – так у вас говорят?

– Вроде того… – пытаюсь улыбнуться я.

– Надолго не задерживайся, хорошо?

– Пап, я… не уверена, что пойду.

– Это еще почему?

Наверное, потому, что меня туда не звали?

– Ты ведь знаешь, все эти… пьяные сборища не для меня.

– Вы ведь так дружили раньше, Тереза.

– Когда нам было по пять.

Точнее, мне – пять. Дейтону на тот момент было уже девять, и я бегала за ним словно приклеенный хвостик. Он – тот мальчик, на которого я равнялась. И как часто бывает, с которым немного позже нас развело по разным сторонам. Его семья переехала в дом побольше и район подороже. Вроде бы тогда мистер Метьюз получил новое назначение и начал больше зарабатывать. Для них поменялось почти все – окружение, потребности, вещи. Несмотря на это, с папой они всегда оставались в довольно теплых отношениях. Чего не скажешь о нас с Дейтоном.

Наверное, он и не помнит меня уже.

А я не то чтобы хочу напоминать.

– Не буду давить на тебя, но ты подумай, договорились?

– Договорились, – обещаю, хотя и так давно все решила.

– А ты не забудь сделать математику. И начни хоть что-то из списка на лето.

– Ла-а-адно, – Итан едва не закатывает глаза. По мнению моего брата, чтение – сущее наказание. И он охотнее сделает любую работу по дому, чем откроет книгу.

Этот чертенок – полная моя противоположность.

– Ты что, действительно собираешься пойти на эту вечеринку? – когда за папой закрывается дверь, интересуется Итан.

– Ты ведь знаешь, что нет.

– Тогда, может, перестанешь, наконец, врать папе?

Сглатываю, виновато сжимая пальцами чашку.

Перестану, обещаю.

Мне просто нужно еще немного времени с Ним.

Пять недель. Всего пять.

Ведь это так мало, верно?

Ну что может случиться?

Глава 5

Ри

– Так что ты наденешь?

Я все еще в растерянности пялюсь на лучшую подругу.

В моей комнате.

У моего шкафа.

НЕ через ноутбук.

Ровно час назад Скайлер позвонила в дверь нашего дома и с радостным ТА-ДАМ уронила чемодан на крыльцо. Не нужно быть Нострадамусом, чтобы понимать – если я не была в курсе ее ЗАПЛАНИРОВАННОГО приезда, то в курсе однозначно был папа. То есть эти двое сговорилось за моей спиной. Несмотря на это, я была так рада видеть подругу, что, наверное, около получаса не расцепляла рук – это были мои самые долгие объятия.

– Может, это?

– Я ведь сказала, что не пойду.

– Это твой шанс стать к Макстону Риду еще чуточку ближе, – уговаривает, но это не то чтобы работает.

– Вряд ли он хочет этой близости.

– Откуда ты знаешь, чего он хочет? Ваш самый долгий разговор едва ли продлился дольше двух минут.

– Он сказал, что беспокоится обо мне, – шепчу, вспоминая его слова.

– И-и?

– И что после произошедшего чувствует за меня ответственность, – выдыхаю, подтягивая к себе колени. – Как за зверушку, Скай. Это ведь не любовь. Возможно, когда-нибудь я стала бы для него другом или сестрой, но вряд ли кем-то большим.

– А я смотрю, ты уже все за него решила, – и ей это определенно не нравится. – Это неправильно, Ри. Ты поступаешь глупо.

– Глупо на что-то надеяться, зная, насколько мы с ним разные. Мы ведь здесь только одно лето. Только одно, Скай. А затем наши пути навсегда разойдутся. Совсем скоро он станет известным на весь мир музыкантом, а я? Кем буду я?

– Это решать только тебе, – без укора и нравоучений, почти шепотом. И так заботливо, как умеет только она. И я почти верю, что действительно могу решить, что, возможно, что-то возможно. – Одевайся.

– Скай…

– Одевайся или пойдешь в чем есть.

Знаю ведь, что так и будет. Скайлер никогда не идет на принципы, которые не сможет отстоять, особенно в том, что касается меня. За почти восемь лет дружбы я усваиваю это, как теорему.

– Ты хочешь моей смерти?

– Твоего счастья.

Знаю, что это так, поэтому замолкаю.

Скай долго и упорно заставляет меня надеть платье. Из своего чемодана. Так как в моем гардеробе, кроме старой джинсовой юбки, больше вообще ничего подходящего нет. Мы долго и оживленно спорим, но в итоге я все-таки побеждаю. Сходимся на моих любимых джинсовых шортах, прикрывающих все, что как говорит Скайлер, я должна показывать, и топе, о существовании которого я вообще забываю.

– У тебя отличная фигура, не дрейфь.

– Я не очень люблю… так оголяться. Может, я накину сверху худи?

Скай упирает руки в бока, но довольно быстро сдается – что, если быть откровенной, немного настораживает.

– Вот, – достает из своего чемодана удлиненный белоснежный кардиган и бросает мне. – Должно подойти.

Аллилуйя!

И все бы ничего, но сама мысль о том, что я буду на этой вечеринке, пугает. Так, что трясусь, как маленькая пятилетняя девочка, которой сообщили, что под ее кроватью обитает монстр. Хотя, наверное, и пятилетние ведут себя храбрее, чем я.

Ведь, по сути, мой единственный монстр – я сама.

Мои страхи, моя неуверенность – лишь в моей голове.

И нет, это не мои мысли.

Скайлер вдалбливает мне это всю дорогу до озера.

И так эффективно, что я действительно готова во все это поверить.

– Вот это размах, – присвистывает Янг, и я поднимаю голову.

Это третья вечеринка за лето.

И ее, как и все прочие, организовывает Кайли.

У ее отца своя еvent-компания, у мамы – элитное модельное агентство. Красота и стиль у Куинн в крови. Точно так же, как заносчивость и повышенное чувство собственной важности.

В том числе поэтому все по ту сторону озера кричит о грандиозности и богатстве.

Барная стойка, декорированная тростником и камышами и создающая подобие пляжной хижины. Релакс зона с диванами и мягкими подушками. Зона барбекю и несколько игровых зон. Зона у костра. И сцена – самый зрелищный на мой взгляд элемент. Прямо на воде, с натянутым во всю ширину экраном и огромной вывеской BEACH PARTY.

Поразительно.

Дорого.

Помпезно.

В дьявольском стиле адской стервы.

– Эй, книжная гусеница, этот берег сегодня занят.

С утонченной грацией лебедя к нам подплывают Куинн и ее свита.

Вспомнишь, как говорится…

Открываю рот – хотя зачем? Все равно ведь ничего не скажу.

– В любом случае, читать здесь будет слишком шумно, – ухмыляется Мелисса, и все три ведьмы давятся таким знакомым мне смехом.

И вся эта затея уже начинает казаться мне отстойной. Поэтому собираюсь сделать то же, что и обычно – бежать. Как можно быстрее. Но главное – как можно дальше отсюда.

– Кайли Куинн, верно? – узнаю твердый голос подруги.

Стерва впервые отводит от меня взгляд, фокусируя его на свежей крови.

– А ты еще кто такая?

– Гостья. Как и Терри.

– Вас не звали. Мероприятие только для своих.

– Не вижу заградительной ленты и охранников на входе. Постойте-ка. Верно. Место ведь общественное. Для ВСЕХ желающих.

– Вечеринка закрытая, – повторяет Куинн, делая предупреждающий шаг, понятия не имея, что Скайлер этим не возьмешь. Слишком бесстрашная. Не то что я.

– Это ТЫ так решила?

– Я все здесь организовывала. Поэтому да, Я так решила.

– Скай, пойдем, – шиплю, и хочу потянуть подругу за руку, но поздно.

Она заводится.

А заведенная Скайлер Янг – хуже атомного взрыва.

– Не ты хозяйка вечеринки. Значит, не тебе диктовать на ней условия.

– Что ты сказала?

– Что слышала. Мы остаемся.

Хлопаю глазами, а после чувствую, как Скай хватает меня за руку и тянет вглубь уже начинающей веселиться толпы. Последнее, что вижу – покрасневшее от злости лицо Кайли Куинн, кажется, еще немного, и оно лопнет от переполнившей его желчи.

Господи.

Господи.

ГОСПОДИ!

– Объявлять войну Куинн – плохая затея! – стону, понимая, что теперь стерва точно меня уничтожит. Такие, как она, не прощают подобного.

– А лучше все это терпеть? Ри, пора поставить сучку на место!

И я давно этого хочу, но…

– Мне проще убежать.

– Вот именно! – Скай резко тормозит, и я едва в нее не врезаюсь. – И я сильно на тебя за это злюсь!

А мне даже оправдаться нечем.

– С чего стервятница решила, что может тебя задирать? – продолжает. – С того, что у нее куча денег? Какой-то мнимый статус?

– Скай, может просто уйдем?

– И пропустить веселье? – смеется, а мне все это жутко не нравится.

Как бы то ни было, через каких-то несколько минут мы без труда смешиваемся с толпой. Вообще-то не все здесь уподобляются ведьме. Большинство ребят – таких же обычных, как мы – здесь для того, чтобы классно провести время и послушать «Волков». Так что (не без помощи Скай) через два безалкогольных коктейля я окончательно расслабляюсь.

А когда звучат первые аккорды – вновь растворяюсь в Нем.

Марс – лучший драммер, которого я знаю. И хотя знаю я немногих, это не меняет абсолютно ничего. Он – самый красивый, умный, целеустремленный и талантливый парень на свете, и я люблю его каждой животрепещущей клеточкой.

Каждой.

Понимаете?

Это просто невозможно излечить.

Да я и не пытаюсь.

Каждый день вру себе, что забываю. Что мне легче и что у меня получается быть счастливой без него – его голоса, улыбки, глаз. Но стоит лишь раз услышать: Марс! И сердце вновь совершает опасный прыжок. Без страховки и поддержки.

Просто ухает на скорости вниз.

Не страшась, что рискует разбиться.

– Порядок? – кричит Скайлер, а я едва ее слышу, больше даже читаю по лицу.

Когда киваю, она улыбается и крепче сжимает мои пальцы. Толпа скандирует: «Волки! Волки! Волки!» И когда Боллард Гилл задевает гитарную струну, раздается оглушительный рев.

– Это их новая песня, – шепчу, узнавая каждый следующий аккорд.

Я заслушала «Ветер» до дыр. Кусочками, но кажется, будто уже не раз – целиком. Главная партия здесь именно у Бо, но игра Макстона в этой песне прекрасна – во вступлении и ближе к концу, когда ребята дают ему разыграться и сильнее взорвать толпу.

И она взрывается.

Разлетается миллионом заряженных частиц.

И это самое прекрасное, что мне когда-либо доводилось видеть.

«Волки» отыгрывают еще четыре песни, а затем объявляют перерыв.

– Принесу нам что-нибудь выпить, – говорит Скайлер на паузе.

Вдыхаю свободнее, когда толпа понемногу расходится: часть ближе к бару, часть – к озеру. Машу Чейзу и только делаю шаг, чтобы подойти, как передо мной вырастает ОН.

– Привет.

Сердце с разбега ударяется о ребра.

Кажется, задыхаюсь еще до того, как вижу любимое лицо и ощущаю этот неповторимый запах. Ни с чем не сравнимый.

– Привет, – волнение, вероятно, с потрохами выдает мой голос.

– Ты пришла.

– Да, я… – по привычке стягиваю вниз рукава: всегда, когда нервничаю, – моя подруга приехала специально, чтобы услышать вас вживую.

– Вот оно как? – усмехается, и я млею. – Надеюсь, что мы ее не разочаровали.

Никогда бы. Как такое возможно?

Вместо ответа улыбаюсь, хотя, вообще-то, не должна.

– Удивительные.

– Что?

– Твои ямочки на щеках, – шепчет.

А я замираю, ассоциируя себя с героиней индийского сериала.

Момент, когда двое, не говоря ни слова, смотрят друг другу в глаза, фоном играет трепетная музыка, а сердце так гулко бьется, что, кажется, вот-вот вывалится из груди. Момент, когда все, кроме вас, раскрашивается в черно-белый, мир растворяется, а люди перестают иметь значение. Момент, когда осознаешь, как легко можно задохнуться.

– Поверить не могу, что ты серьезно!

Одновременно поворачиваемся, и я узнаю голос подруги.

– Эй-й, птичка, ты чего такая буйная? Расслабься.

Возможно, не заслушай я «Волков» до дыр, не узнала бы их солиста так мгновенно.

Макстон не знает Скайлер Янг. Не знает, что она как горючее и ей достаточно искры. Несмотря на это, срывается вместе со мной, будто, как и я, предчувствует катастрофу.

– Скай, – вижу, как ее всю трясет, поэтому осторожно касаюсь плеча, – что случилось?

– Он меня поцеловал, вот что!

– Не нужно было брать меня на слабо, – усмехается Метьюз, а я как стояла, разинув рот, так и стою.

– Я не брала тебя на слабо, я сказала, что ты сделаешь это только через мой труп!

– Это и значит брать на слабо, птичка. К тому же, тебе наверняка понравилось. К чему так шуметь?

– Что ты сказал?

– Я сказал, что не всем так везет. Считай, что сегодня ты сорвала куш.

Насмешливые слова вылетают из его рта прежде, чем я успеваю их остановить.

БУМ.

Скайлер хватает со столика бокал и прыскает содержимое Метьюзу в лицо.

Я распахиваю глаза.

Макстон замирает.

А с лица Дейтона мгновенно исчезает все веселье.

– Ты прав, мне повезло, что стакан оказался под рукой! – Со стуком ставит его обратно и резко разворачивается к выходу.

Успеваю мельком взглянуть на Макстона, замечаю перешептывающуюся с ведьмами Кайли, а затем бросаюсь за взбешенной подругой.

– Даже не думай его защищать, – предупреждает, а я пусть и не думаю, все же не понимаю, что испытываю сильнее: смятение или веселье.

Молчу всю дорогу, вполуха слушая, как причитает Скайлер.

Что-то про то, что теперь она ненавидит самовлюбленного Метьюза и что, если встретит его еще раз, то непременно убьет. А я киваю, периодически мычу и думаю, что почувствовала бы сама, если бы Макстон вот так при всех украл мой первый поцелуй.

Глава 6

Ри

– Я никуда с ним не пойду!

– Не с ним, Скай. Он просто будет там.

– Хочешь, чтобы я убила засранца в его день рождения?

– Ну, фактически его день рождения был вчера…

– Это неважно, Ри! – кричит, и я даже малость подпрыгиваю.

Давно привыкла к вспыльчивости подруги, но сегодня она с самого утра как на иголках. И все из-за одного поцелуя?

– Он тебе понравился, – выдаю и, когда Скайлер вскакивает, кусаю губу.

– Чушь не мели!

– Ты всегда говорила, что больше всех из группы тебе симпатичен Дейт.

– Внешне, – поправляет, а я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. – Ты вообще на чьей стороне?

– Я тебе палочка твикс что ли? Какие стороны могут быть в любви?

Пытаюсь увернуться, но поздно.

Подушка прилетает мне прямо в голову.

Тихо смеюсь, потому что, если честно, впервые вижу Скай настолько потерянной. Уже несколько часов уговариваю ее пойти на сейшен[3], который на этот раз ребята организовывают исключительно для своих. Макстон пригласил меня, когда мы виделись утром. Я выбрасывала мусор, а он выгонял из гаража свой байк. Слово за слово… вспомнили окончание вчерашнего вечера, ну и как-то все само собой получилось – он позвал, а я согласилась. Что само по себе уже невероятно.

– Давай так – мы пойдем на вечеринку, побудем на ней немного и, если что-то пойдет не так, сразу же уйдем. Договорились?

– Это самый скверный план, который я когда-либо слышала, – складывает на груди руки. – Потому что все БЕЗ СОМНЕНИЯ пойдет не так.

– Попробуй не обращать на Дейтона внимания.

– А ты – сказать Макстону, что с ума по нему сходишь.

При мысли об этом, желудок моментально скручивает.

Не знаю, что должно произойти, чтобы я когда-нибудь на это решилась.

Молчу, потому что мой багаж аргументов и причин стараниями Скайлер Янг полностью опустошен. Слышу, как с тихим скрипом прогибается кровать, а затем вижу, как подруга забирается на подоконник и, подтянув к себе колени, оказывается напротив меня.

Мы сидим так – не знаю, десять минут, двадцать. Молча, в тишине.

Я вновь изучаю Его дом, хотя и так знаю наизусть – до каждого вкрапления и изъяна. А Скайлер завороженно смотрит на небо, будто бы даже днем видит в нем звезды.

– Ты замечаешь, что ведешь себя иначе?

– Иначе?

– Ну… ты уже не шарахаешься от Макстона, как раньше, и не теряешь в его присутствии дар речи. – Говорит спокойно, без издевки, обнажая правду, которую я так старательно от себя гоню. – Только не говори, что не видишь этого сама.

Вижу, конечно, но…

– Иногда мне кажется, что это не я, – шепчу. – Я ведь не такая смелая, верно?

– Просто ты, наконец, перестала его бояться. Поняла, что он не пытается издеваться над тобой и не стремится тебя обидеть. И это здорово, Ри.

Плотнее подтягиваю к себе колени, все еще не веря, что действительно могу быть такой бесстрашной. Что могу не заикаться, говоря с ним. И пускай я все еще болтаю всякие глупости, это ведь не так важно. Я говорю с ним. Это уже достаточно большая победа.

Моя победа.

– Порой мне кажется, что это ничего не меняет. Кайли – она…

Не могу думать о том, что она его девушка. И произносить вслух – тоже. И пускай это слишком очевидно, мне легче жить в мире, где у меня все еще есть надежда.

В мире, где стерва Куинн ничего для него не значит.

– Давай сделаем это.

– Что?

– Пойдем на этот сейшен.

– Серьезно? То есть ты сделаешь это для меня?

– Думала, я оставлю тебя одну? – из ее уст звучит как самая большая на свете глупость.

– А как же Дейтон?

– Захвачу перцовый баллончик. – заявляет, открывая шкаф. – И в следующий раз врежу ему в нос.

* * *

В отличие от большинства особняков в Озе, дом вокалиста «Волков» располагается у самого берега. Окруженный лесом с одной стороны, с другой он открывается величественному озеру, и от этой величественности неизбежно захватывает дух.

И не только у меня.

– Знаешь, наверное, это самый грандиозный проект твоего отца.

– Папа планировал этот дом как экспериментальный. Но он так сильно понравился Гарри Метьюзу, что тот, не задумываясь, его купил. Сайрус Рид был в то время его партнером по бизнесу. Он заинтересовался архитектурой и землей. И через отца Дейтона почти сразу связался с моим. Через три месяца появился первый макет Оза. Еще совсем сырой, но уже такой невероятный.

Знаю, что Скайлер слышит эту историю в миллионный раз, но, кажется, что я никогда не устану рассказывать ее, так же, как и она – слушать.

– Снова ущербная и ее голос? – слышу за спиной и мгновенно поворачиваюсь.

Стерва Куинн буквально вжимает меня в землю взглядом. И ее приспешницы не отстают.

– Ну прямо Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф, – закатывает глаза Скайлер.

А мне и хочется смеяться, и понимаю: лучше не надо.

– Что вы здесь забыли? – хлещет, приблизившись. – Вас не приглашали.

– Где-то я уже это слышала, – язвительно тянет Скайлер.

– Только на этот раз тебе нечем парировать. Это частная собственность. – В глазах Куинн столько триумфа и презрения, что, кажется, ядом напитывается даже воздух. – Или думаешь, пососалась с богатеньким музыкантом и стало все можно?

Ой-ей.

– Что ты сказала?

– Что слышала. Шлюх у нас быстро осаживают.

– Тебе ли не знать об этом, – шипит Скай, и я вовремя выпрыгиваю вперед, предотвращая едва не начавшуюся драку.

– Давайте успокоимся.

– Не строй из себя миротворца, Митчелл.

– Мы просто пришли развеяться. И не хотим враждовать.

– Да ты оказывается не немая, – прыскает, а затем делает свой коронный шаг, и я тут же теряю всю храбрость. – Слушай сюда, ущербная, это не твой мир. Тебе в нем не рады. И лучше бы тебе убраться, если не хочешь нажить себе ненужных проблем.

– Кайли, хватит!

И не только Куинн, кажется, замолкает вообще все.

Макстон возникает между нами словно буфер – усмиряя двух сцепившихся взглядом кошек. Хотя мои коготки по сравнению с коготками стервы…

– Это я их позвал, – говорит прежде, чем ведьма открывает рот.

– Что? – то ли ушам своим не верит, то ли воспринимает как шутку. – Но…

– Кайли, все, – останавливает ее.

Господи, действительно останавливает.

Просто назвав по имени.

И ей очень хочется возразить, но она заталкивает всю свою желчь обратно в глотку.

Макстон улыбается и победно играет бровями, а Кайли едва не лопается от злости.

Что довольно трудно не заметить.

– Ведьма похожа на вареного рака, – шепчет подруга мне на ухо, и я кусаю губу, чтобы не рассмеяться.

– Простите за это. Иногда она излишне…

– Стервозная, – Скайлер за словом в карман не лезет, да.

Макстон усмехается, а затем приглашает нас войти.

Убежище Дейтона внутри – как и снаружи – восхитительно. И дело не в дороговизне и шике, нет. В атмосфере. Я помню родителей Метьюза не очень хорошо, но то, как его мама любит уют, светящиеся гирлянды и декоративные фонари – отчетливо. И она украшает всем этим дом едва ли не целиком.

И веранду.

Веранду особенно.

Из гостей на сейшене насчитываю всего человек пятнадцать, включая самого именинника и нас, конечно. Из закусок почти сразу обращаю внимание на луковые кольца, за которые – ГОСПОДИБОЖЕ – готова продать Владыке Ада душу. И картошку фри.

Мы со Скай почти до отвала набиваем животы – и это в первые же полчаса.

Все это время дом почти беспрерывно сотрясает веселье.

Из динамиков звучат бесподобные Scorpions.

И я вдыхаю запах любимого озера, стоя на веранде почти у самого края, куда выхожу чисто автоматически. Наверное, чтобы немного проветрить мысли.

– Пива? – Макстон так внезапно оказывается рядом, что от испуга и смущения едва не переваливаюсь через перила.

– Эм, нет, я…

– Оно легкое.

И правда – к черту.

Беру бутылку и почти сразу же отпиваю из горлышка.

– Ну как?

– Не сок, но пить можно.

Макстон усмехается, а затем облокачивается о перила рядом.

Он стоит так близко, что вновь ощущаю его сводящий с ума запах. Горячий ветер и марокканский песок… как в тот день, когда он катал меня на своем байке. И все внутри вновь трепещет и словно по какому-то зову тянется к нему. Сегодня на нем простая белая футболка и светло-голубые джинсы. Его непослушные волосы – как я люблю – растрепаны. А пухлые губы маняще дразнят их поцеловать.

Боже, о чем я только думаю?

Макстон Рид и поцелуи?

Отворачиваюсь, ловя себя на мысли, что, наверное, снова пунцовею.

А еще – что, вероятно, выгляжу безумно глупо рядом с ним.

– Почему ты убегала?

– Что?

– Каждый раз, как мы подходили друг к другу ближе, чем на десять метров.

– Я не…

– Убегала, Ри. – Безапелляционно.

А я не знаю, хочу ли с этим спорить.

– Не всем я по душе, – не собираюсь откровенничать, но как-то вырывается.

– Ты про Кайли? Слушай, она не такая плохая, какой кажется на первый взгляд. И думаю дело в том, что она тяжело принимает новеньких.

Ага.

Именно в этом.

– Все устаканится. Вот увидишь, – подбадривает, а я не спорю.

Потому что меньше всего на свете – здесь, сейчас, с Ним – хочу обсуждать стерву и ее гребаные чувства.

Почему он так ее защищает?

Брось, Митчелл, ты прекрасно знаешь почему.

Так стоит ли строить из себя дурочку?

– Ты загналась, верно?

– Что? – вскидываю взгляд, моментально цепляясь за его. – Вовсе нет.

– Паршиво ты врешь, – усмехается, а я понять пытаюсь – это настолько очевидно, или Макстон знает меня лучше, чем я думаю?

От внезапного ветра инстинктивно кутаюсь в мягкую вязку. Инстинктивно. Потому что мне ни капли не холодно рядом с Ним.

Рядом с ним я всегда ощущаю лишь тепло. А еще тишину, спокойствие и уют. И это не объяснить так просто, не выразить обыкновенными словами.

Сентиментально? Да.

Но я знаю, что бы не бушевало в мире – бури, грозы, тайфуны – я всегда буду в безопасности с Ним. Мне не страшны метели и ливни, потому что Он будет крепко сжимать мою руку. Пусть и не в этом времени, не здесь и не с настоящими нами.

Но ведь никто не запрещает мне мечтать?

Так?

Вздрагиваю, ощутив, как по плечам мягко скользит плед – окутывает, будто кокон. Руки Макстона жгут даже через ткань, и кажется, я в самом деле прекращаю дышать.

– Подумал, ты замерзла, – шепчет, когда наши взгляды встречаются.

А мне бы отвернуться, сказать что-то, но не могу. Молча гляжу в любимую лаву, наслаждаясь каждой отведенной секундой, запоминая его касания и то, с каким трепетом он на меня смотрит. Сердце с грохотом барабанит в уши, врезается в ребра и делает сальто. А я стою как завороженная, не в силах все это остановить.

– Эй, голубки, мы играть собираемся, айда к нам!

Макстон слабо усмехается, а я едва не сгораю от неловкости и стыда. Осторожно отстраняюсь, и сильные пальцы небрежно соскальзывают с плеч.

– Идем.

– Да, – шепчу, все еще чувствуя, как по позвоночнику – словно безумные – несутся электрические змейки. И несутся так быстро, что едва не задыхаюсь.

ГОСПОДИБОЖЕ, если бы он только знал, КАК на меня действует.

Когда входим, обнаруживаю, что Скайлер о чем-то увлеченно болтает с Кеем – клавишником группы, тогда как Дейтон упорно клеит какую-то брюнетку, которую я вообще впервые вижу. Не знаю почему, но как-то непроизвольно представляю этих двоих в собственном загородном доме с тремя мальчишками сорванцами, невозможно похожими на Янг, и одной большущей мохнатой собакой, всюду таскающейся за Метьюзом.

Хотя по всем законам и правилам представлять такое не должна.

Вообще-то я хорошая подруга.

Но отчего-то это сильнее меня.

– Во что играем? – спрашивает Макстон, когда мы садимся на пол в круг.

На подушки.

Что, кстати говоря, добавляет определенной теплоты атмосфере.

– Правда или действие.

– Эй, чувак, мы что, тринадцатилетки?

– К твоему сведению, в это играют независимо от возраста, – закатывает глаза Куинн. – Рейтинг поднимают задания и вопросы. Все в твоих руках, Лось.

– Итак, начнем. – Метьюз так смешно потирает ладони, будто задумывает что-то неприличное. – Правда или действие, птичка? – спрашивает и смотрит точно на Скайлер.

– Вообще-то по правилам первую жертву выбирают все играющие, – недовольно мурлычет та самая брюнетка, которую еще минуту назад Дейтон зажимал у стенки.

– У меня есть только одно правило, малышка – никаких правил, – усмехается, и брюнетка тут же надувает губки.

– Попкорна бы сейчас, да? – шепотом шутит Макстон, и я улыбаюсь, потому что, если честно, думаю о том же.

– Ну так что, птичка, правда или действие?

– Правда.

– Тебе понравился наш поцелуй? – нахально щебечет, но Скайлер была бы не Скайлер, если бы это выбило ее из равновесия.

– Он был отвратителен.

– Эй, друг, – лыбится Дейт, – напомни-ка, что мы делаем с теми, кто лжет?

Кэмерон не успевает ответить. Скай вскидывает средний палец, и вся компания – кроме ведьм, конечно – давится со смеху.

– Правда или действие, Бо?

Бо – а вернее, Боллард Гилл – самый серьезный из ребят. Сужу по его поведению на концертах и сдержанности в социальных сетях. Однако эта сдержанность, порой даже отстраненность, не мешает ему быть хорошим другом и фантастическим гитаристом.

Его партии – особенное волшебство.

– Правда.

– Хм. Твоя самая любимая песня?

– Too Late. Kingdom Come.

– Правда или действие, Куинн?

– Правда.

– Отсосешь мне? – выкрикивает кто-то. И по комнате вновь прокатывается смех.

Отключаюсь. Ухожу глубоко в свои мысли. Иногда такое бывает. Я просто на время теряю связь с реальностью. Отдаленно слышу смех и разговоры, и вроде бы, как Бо задает Кайли свой вопрос. Она отвечает – мне так кажется. Но что – не слышу.

Я думаю о Макстоне.

О том, что значу для него и значу ли хоть что-то.

Это его прикосновение – невинное или нет?

Говорит ли оно о чем-то? Имеет ли смысл?

Мне кажется, что да… или я слишком сильно хочу в это верить?

– …ущербная? – обрывок фразы проникает в сознание, и я замираю.

– Кайли.

– Ну ладно-ладно, – закатывает глаза. – Так правда или действие?

– Я…

– Это простой вопрос, Митчелл.

Действительно.

Почему я так боюсь?

– Правда, – бормочу, и уже через секунду сильно об этом жалею.

Ухмылка Кайли Куинн будто с приветом от самого дьявола. И меня до конца не покидает чувство, будто бы я заключила с этим дьяволом сделку на собственную душу.

– Был ли у тебя секс? Оральный не считается.

От вопроса стервы прошибает мороз. Плотнее заворачиваюсь в плюшевую вязку, чтобы то ли согреться, то ли спрятаться. А, может, заснуть и не просыпаться.

Пытаюсь найти глазами Скайлер – тщетно. В круге ее нет.

– Что? – хлопает глазами Куинн. – Нормальный вопрос.

А я дышать не могу от стыда и страха.

Мне будто сердце с корнем вырывают.

Глупо? По-детски?

Возможно, когда ты – королева.

Но я… я совсем другое дело. Я…

– Я не хочу отвечать, – выдавливаю кое-как.

– Тогда придется выполнить действие, – что звучит еще более зловеще.

– Кайли…

– Таковы правила, Макстон. И ты об этом знаешь. Если игрок отказывается говорить правду, то… его наказывают, – Ведьмы прыскают вслед за своей королевой.

А у меня сердце с разбега валится в пятки.

Во что я, черт возьми, ввязалась?

Глава 7

Марс

Мне это не нравится.

Абсолютно.

«Правила есть правила» – паршивый принцип для желающих повеселиться. А Куинн чертовски любит веселиться.

– Сделаем исключение.

Стерва цокает и, смотря мне в глаза, отрицательно качает головой.

– Если ущербная хочет вписаться, исключений быть не должно.

– Кайли…

– Сэмми, помоги.

– С удовольствием, – усмехается придурок, а я чувствую, что это херовая затея, и что ничем хорошим она не обернется.

– Эй, да расслабься ты. Ничего с девчонкой не случится. – И вот вроде бы и прав Дейтон, но что-то будто не так. И пес его знает, как это объяснить.

Ри напоминает мне беззащитного испуганного котенка – смотрит во все глаза и недоверчиво идет за Саймоном. А я едва держусь, чтобы не сгрести ее в охапку и не убраться отсюда к чертовой матери.

Почему?

– Не бойся, крошка, больно не будет, – лыбится дебил Сакс, а я клянусь, слышу, как громко и часто стучит ее пульс.

Девчонка не знает таких игр. Все эти бессмысленные пьянки до утра, пошлость, грязь – она не такая. И это наказание тоже не для нее.

Саймон подходит к ней под давящие на мозг вопли, под свист Метьюза и смех Кайли. А затем подхватывает на руки и всего через секунду швыряет в воду.

– Ри! – крик Скайлер хлопушкой бьет по перепонкам. – Она воды боится, черт возьми!

«А если боится, значит не выплывет сама…» – проносится в голове. Сердце с грохотом ударяется о ребра еще до того, как срываюсь и с разбега прыгаю с понтона.

Никогда в своей жизни я так не боялся.

Кровь практически закипала в венах, горел каждый сантиметр кожи. Головой понимал, что успею – обязан, но душа с каждым вздохом все сильнее обращалась в пепел.

«Дыши только, дыши!» – хватаю и вытаскиваю дрожащую из воды: помогают Дейт и Бо. А она едва не захлебывается, откашливает воду. И вся будто не здесь.

Сука.

Весело вам теперь?

– Ри! – Скайлер расталкивает зевак и падает на колени рядом. – Боже, только дыши!

– Дышит, – шепчу, не знаю: для нее больше или для себя. Потому что у самого крыша едет – не угнаться.

Пытаюсь привести Терезу в чувства – тщетно. Кажется, будто она в сознании, а в следующую секунду уже падает – на полном серьезе, в гребаный обморок.

– Ее домой нужно.

Киваю и подхватываю девчонку на руки, что есть силы жму мокрую к груди. С меня самого в три ручья льет, а я думаю лишь о том, чтобы Она не простудилась. Чтобы под эту тоненькую рубашку, которая теперь почти прозрачная, не забрался сраный ветер.

– Захвати мою куртку, – прошу, и Скайлер мгновенно мчится в дом. Когда выбегает, мы вместе укрываем Терезу, хотя оба понимаем, что это не спасет. Ей в тепло нужно и переодеться в сухое. А лучше – нырнуть в горячую ванную и выпить что-то от простуды.

– Мистер Митчелл?

– С Итаном в городе, – сообщает Скай.

Ее саму не слабо потряхивает, голос практически срывается.

– Я наберу. – На ходу достает из кармана мобильник, и пока пытается дозвониться, я уже метеором долетаю до дома Терри. Дверь – лестница – кровать. Все на каком-то бешеном адреналине.

Не знаю, насколько по шкале до десяти ее состояние худо, но Она так ни разу и не открывает глаз. В какой-то момент даже кажется, что и не дышит.

Или я превращаюсь в долбаного параноика?

Укладываю Терезу на гору забавных подушек-зверят и тянусь к тоненьким пальцам на футболке, чтобы осторожно их отцепить.

– Не уходи, – шепчет, и сердце откликается тихим ударом.

Столько, черт возьми, боли и надежды в ее тихой просьбе, что меня мгновенно парализует. Что я ответить могу? Что не уйду? Что останусь?

Заболеет ведь, глупая…

– Тебе переодеться нужно.

Вцепляется в футболку сильнее – сжимает до боли в костяшках, намертво, а я чувствую, что что-то не так, что не должно так быть. Ее дыхание учащается, сердцебиение – следом. А затем первое до хрипа в легких спирает.

Девчонка на моих глазах начинает задыхаться. На полном серьезе!

– Эй! – сжимаю в ладонях ее лицо. – Эй-эй-эй! Ты чего? Ри! – она впервые поднимает на меня глаза и смотрит так, что все внутри падает со стометровки.

Приоткрывает пересохшие губы, но молчит. Не роняет ни звука.

– Ингалятор? – бросаю наугад. – У тебя есть ингалятор?

Мотает головой, а я уже собираюсь звонить в скорую, но не нахожу в кармане телефон.

Оставил у Дейтона.

Твою ж мать.

– Скайлер!

Секунда. Вторая.

Тишина дома безжалостно рвет перепонки.

И нет – это не на озере было как никогда страшно. Это здесь, сейчас – когда понимаю, что, черт возьми, ничего не могу со всем этим дерьмом сделать.

– Ри, – вновь сжимаю ее влажное от воды лицо, – посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Ты в безопасности, слышишь? Дома.

Тонкие пальцы сильнее стискивают мокрую ткань, и я понимаю, что она слышит. Дает мне это понять. После чего медленно поднимает взгляд.

– Не уходи, – повторяет, а я проваливаюсь в ее бескрайние, как вселенная, глаза. Мне хватает секунды, чтобы осознать, что и не хочу. Поэтому плюю на все условности, забираюсь рядом и молча притягиваю маленькую к себе.

Девчонка жмется сильнее, будто ищет во мне тихую гавань.

А я, придурок, даже не знаю, как себя вести.

Как часто бьется ее крохотное сердечко? Сколько ударов в минуту отбивает?

Сто пятьдесят? Двести?

Кажется, будто вот-вот вылетит через ребра.

Не знаю, сколько времени проходит – десять минут, двадцать, – но ее дыхание становится ровным, и она перестает панически сжимать на мне футболку.

Стрелка переваливает за одиннадцать, а мы так и сидим – мокрые, обнявшись. И самое хреновое – я понятия не имею, КАК мне уйти. Так, чтобы не потревожить Бэмби, чтобы она не проснулась, и это не спровоцировало новый приступ.

Приступ… я не знаю его природы – лишь логически складываю два и два.

Одного не пойму… как человек, который так панически боится воды, может сидеть возле нее часами? Любить ее лишь издалека, не имея возможности коснуться?

Тихие шаги на лестнице вынуждают повернуться.

– Мистер Митчелл уже едет, – шепотом сообщает Скайлер, а я даже не знаю, как будет правильнее: дождаться его и все объяснить или уйти, чтобы не тревожить Терезу?

– Она уснула, и я…

– Ничего, – шепчет, понимая с полуслова, – я помогу.

Киваю, осторожно высвобождаясь из уютных объятий.

Замечаю уже почти остывший чай на столе, и понимаю, что Скайлер приходила раньше. Просто я этого не заметил. Мы оба.

– Я зайду утром.

И знаю, что она и без моих советов помнит про горячую ванную и сухую одежду, но все равно какого-то черта об этом напоминаю.

– Тебе стоит подумать и о себе, – заботливо говорит, когда провожает до двери, – точно не хочешь остаться? Я бы поискала, во что ты мог бы переодеться, приготовила бы еще имбирный чай…

– У меня дела, – отказываюсь, хотя очень хочу быть сейчас здесь.

Точно знать, что Тереза в порядке, а чертов приступ окончательно отступил.

Почему?

Возможно, потому, что во всем этом вижу на сто процентов СВОЮ вину.

Даже не вину Кайли. Или идиота Саймона.

Свою.

Потому что обещал, но не защитил, мудак.

Потому что просто стоял и смотрел.

Не сделал ничего, хотя мог. Не остановил.

Даже не спросил, умеет ли она плавать.

Элементарно, правда? Это первое, что, черт возьми, нужно было сделать перед тем, как бросать девчонку в озеро. Прежде чем вообще затевать всю эту игру.

– Дерьмо! – долблю кулаком в бетон, до крови разбивая костяшки.

Злюсь.

Киплю весь изнутри.

Одна лишь мысль о Ней – беспомощной, задыхающейся – наизнанку выворачивает ребра, в клочья, сука, рвет легкие. Я забыть не могу ее полные страха глаза, то, как она шепчет, умоляет ее не оставлять. То, как почти не дышит – едва, черт возьми.

И понимаю, что все обошлось. Что Ри в безопасности, дома, что с ней Скайлер и уже, наверное, отец и брат. Понимаю. Но никак не могу принять.

Мозг будто пребывает в каком-то вакууме. И из-за него все катится по наклонной.

– Эй, друг, порядок? Как Ри?

Приходится продышаться, чтобы выразительно не послать Метьюза на хрен. Не потому что НА НЕГО злюсь. Потому что ПРОСТО все еще злюсь. Поэтому молча сжимаю челюсть, киваю и прохожу мимо него в дом.

И я все еще чувствую вину ЗА СОБОЙ, понимаю, что САМ все это допустил, но этот ядовитый смех из кухни бьет кувалдой по оголенным нервам.

– …и что? Нянька я ей что ли? Откуда я знала, что ущербная трусиха такая?

– Барахталась, как слабоумная.

– Могла бы сказать, что плавать не умеет.

– Эта немая? Если только папочку на помощь позвать, – прыскает Кайли, Мелисса и Дайан – за ней, а меня будто взрывной волной отбрасывает.

В два шага настигаю Куинн и, схватив ее за локоть, насильно поднимаю со стула.

– Что ты…

– Весело тебе? – цежу, а она испуганно смотрит, потому что не понаслышке знает, КОГДА я злюсь. И когда это, черт возьми, серьезно.

– Макстон, я… это ведь шутка.

– Она задохнуться могла, пойми. Твоя шутка едва не обернулась трагедией.

Беспомощно открывает рот, словно рыба, лишившаяся кислорода, и в какой-то момент мне даже становится ее жалко. Только Я знаю, какая Кайли на самом деле. Сколько всего ей пришлось пережить. Но это вообще не оправдывает всего этого дерьма.

– Мне больно, – шепчет, и я почти сразу ослабляю пальцы.

Понимаю, что перегибаю, что не должен так себя вести.

Особенно здесь, при ребятах, подпитывая их сраное любопытство.

– Так, расходимся, – встревает Дейтон, – не на что тут смотреть. Вечеринка окончена. Валите все по домам.

Дом Метьюза пустеет с той же скоростью, что и чаша моего терпения.

Достаю из холодильника бутылку крафтового и залпом выпиваю почти половину.

О чем я вообще думаю? И почему так на все это реагирую?

Почему так злюсь, когда ей плохо? Почему чувствую свою за нее ответственность? Почему, мать твою? С чего вдруг?

Митчелл – всего лишь соседская девчонка. Простая и тихая – да, не такая, как многие здесь, к каким я в принципе привык. Но с каких пор меня это волнует?

С каких пор она вообще в моих мыслях?

И почему?

Бью дном бутылки по стойке и понимаю, что слишком взбешен для того, чтобы обо всем этом думать. Мозг теперь не просто в вакууме, он плавится. Посылает какие-то бредовые сигналы. Выдумывает то, чего и в помине нет. Нервы натянуты. Пульс ускорен. А руки чешутся надрать кому-нибудь зад.

– Дерьмо, – стягиваю мокрую футболку, решая, что сегодня останусь у Дейта.

Мне нужен горячий душ.

И сон.

Остальное, черт возьми, подождет.

Глава 8

Ри

Мне все это снилось?

Его теплые ладони на моем лице, успокаивающий голос и запах, проникающий в легкие и заполняющий их так плотно, что хотелось глубже дышать.

Его пылающие беспокойством глаза, в которых я безвозвратно тонула. Тепло, которым он согревал каждую клеточку меня. И пульс, воедино слившийся с моим.

А еще шепот – тот самый, которым он умолял меня оставаться здесь.

С ним.

И я бы в самом деле подумала, что все это только сон, если бы не аромат, который впитали в себя подушки. Его неповторимый аромат.

Вдыхая глубже, плотнее прижимаю мистера Пибоди к груди.

Я так боялась, что запах исчезнет – а с ним и волшебство вчерашнего вечера, – что твердо решила не вылезать сегодня из постели.

А может, и не только сегодня.

Сколько времени нужно, чтобы запах окончательно выветрился?

– Ри! Ну сколько можно, ей-богу! – влетая в комнату, Скайлер отодвигает плотные шторы. – Скоро обед, а ты еще даже зубы не чистила!

– Банза-а-ай! – Итан прыгает на меня сверху, но сегодня это даже не бесит.

– Еще пять минуточек.

– Я слышала это два часа назад. Вставай. – Срывает с меня одеяло, а я не реагирую ровно до тех пор, пока подруга не тянется к подушке. – Это я тоже забираю.

– Эй! – вскакиваю, пытаясь отобрать своего теперь любимого кота.

Безуспешно.

– Он уже дважды приходил, – дразнит, подняв к верху подушку.

Пользуется, зараза, тем, что я почти на пятнадцать сантиметров ниже.

– Кто?

– Он, – намекает, и до меня, наконец, доходит.

– Приходил? Зачем?

– Хотел узнать, как ты себя чувствуешь.

– И что ты сказала?

– Что ты в порядке. Но неизлечимо больна его запахом.

В возмущении открываю рот, а Скайлер ржет во весь голос, когда я еще упорнее стараюсь забрать у нее игрушку.

После десяти отчаянных попыток я проигрываю заразе с разгромным счетом, как итог – мы долго и до коликов в животе смеемся, завалившись на кровать, а Итан исподтишка снимает нас на камеру.

И такие моменты – самые важные для меня.

– Тебе облепиховый или с мятой? – слышу уже на улице, после того, как мы решаем спуститься и закрепить примирение чаем.

– С мятой! – а когда хлопает задняя дверь, замираю с пакетом мусора в руках.

– Привет, – Макстон оттягивает карманы на джинсах, а я пытаюсь придумать, как незаметно себя ущипнуть.

Я ведь все еще сплю, да?

– Привет. – Э-э… – Что ты делаешь на моем заднем дворе?

Он усмехается и сексуально взъерошивает пальцами волосы – мой самый любимый жест. Мой и его фанаток, разумеется.

– Если я скажу, что забрел сюда по ошибке, ты ведь не поверишь?

– Не очень, – морщу нос, после чего он обезоруживающе улыбается.

А я засматриваюсь, хотя не должна.

Вновь впускаю в свою голову мысли о Нем. Вновь думаю: а каково это, когда твой парень – Марс? Когда его улыбка, губы, глаза – все это полноправно твое? И когда для тебя одной бешено бьется его сердце?

– На самом деле я хотел узнать, как ты. – Знаю, боже, Скай ведь уже все уши мне про это прожужжала… – После вчерашнего…

– Я в порядке, – прерываю прежде, чем он скажет что-то вроде: «…твоего истерического припадка». Но уже через секунду больно кусаю губу и мысленно бью себя по лбу. Потому что знаю: он бы не сказал.

– Уверена? Может, тебе что-то нужно?

Ты! – кажется, еще немного, и выкрикну, потому что так устала держать это в себе.

– Нет, – отвечаю вместо этого. И между нами почти сразу возникает та самая неловкая пауза, которую я всегда так боялась услышать.

Вижу, что хочет спросить, но не решается. Что не по себе ему, возможно, он испытывает стыд. Я ведь опозорилась вчера. Опозорила Макстона. Наверное, все ребята, не скрывая, надо мной потешались. Особенно Куинн – такая вряд ли упустит возможность.

– Мне было пять, когда это началось. – мы не сговариваемся, но одновременно начинаем идти. – Через месяц после смерти мамы я перестала подходить к воде. Стоило приблизиться ближе, чем на метр, пульс учащался, и я задыхалась. Папа сразу понял, что трагедия сильно на мне сказалась. Водил меня к психологам и психотерапевтам, пытался говорить со мной сам. Но все было бесполезно. Каждая новая попытка зайти в воду сопровождалась очередным приступом. И каждый новый был сильнее предыдущего. Через несколько месяцев он оставил попытки. Просто смирился и дал мне время. Но всегда все эти годы был рядом, зная, как сильно мне нужен. – договариваю шепотом.

И, не глядя на Макстона, выбрасываю мусор в бак.

После Скайлер Он – первый, с кем делюсь этой своей частью жизни. Кому открываюсь без стыда и сомнений. Кому доверяю, как себе.

Возможно, это по наивности и влюбленности, но наверняка – правильно.

И я ни капельки об этом не жалею.

– Твоя мама…

– Утонула. Почти сразу после рождения Итана.

– Прости.

– Все нормально, – слабо улыбаюсь, чтобы он не чувствовал неловкость. – Если честно, то я почти ее не помню. Какие-то отдельные моменты. И тепло, которое ощущала всегда, когда она меня обнимала. Но мы часто говорим о ней, чтобы не забывать. И чтобы Итан знал, что, несмотря ни на что, она очень сильно его любила.

– Твоему отцу, наверное, было нелегко.

– Он – мой герой, – признаюсь и знаю: другие слова ни к чему.

Будто нам они и не нужны вовсе.

В его глазах столько понимания и поддержки, что в который раз теряю ориентир. Смею ли я мечтать о нас? Надеяться, что между нами случится что-то большее?

Скайлер говорит, что мечты – больше, чем просто желания. Они – наши маяки. Мечты способны вывести нас из самой непроглядной тьмы. И дать надежду в самые темные моменты нашей жизни. Наверное, если не мечтать, то можно и не жить вовсе. Зачем?

Макстон собирается что-то сказать: чувствую, вижу, но то ли я в детстве головой сильно билась, то ли я просто сама по себе такая – трушу.

– Хочешь позавтракать с нами? – выдыхаю прежде, чем в легких кончается кислород.

Не знаю, наверное, в этот момент мне кажется, что приглашение на завтрак – меньшее из того, чего я в самом деле боюсь. Потому что больше я боюсь понять, что не справляюсь. Что открываясь ему, вместе с сидящей внутри болью выпускаю всю свою смелость и силу. И что, если он всю ее заберет, а после – разобьет мне сердце, я уже не соберу себя обратно.

Секунда. И вот его глаза беспощадно плавят мои. А я стою как завороженная, понимая, что ни за что не променяю эту истлевающую жару ни на что другое.

Точно не сейчас.

– Я никогда не завтракаю. – Четыре слова, одним выстрелом убившие всю мою надежду.

Отпустившие с небес не землю.

И заодно подрезавшие мне, глупой, крылья.

– О, – давлю улыбку, пока мой внутренний трус несется прочь, – ладно.

– Ри…

– Ничего, все в порядке. Я просто…

…что?

Хотела поблагодарить?

Не ври хотя бы себе.

Ты просто с ума сходишь, как мечтаешь провести с ним еще хотя бы лишние десять минут, вот и ищешь разные предлоги.

– …ничего, – выдыхаю и бросаю что-то вроде: увидимся. Хотя очень сомневаюсь, что теперь высуну свой нос из дома.

– Ри, – тверже, останавливая мой побег.

Боже, разве можно чувствовать себя хуже?

Поворачиваюсь, хотя очень хочется провалиться. А лучше отмотать все назад и никогда – слышите? – никогда не спрашивать парня, который мне нравится: не хочет ли он со мной позавтракать. Потому что его ответ не сделает меня счастливой.

– Я сказал, что не завтракаю, но от чая с мятой не откажусь. – буравит взглядом так глубоко, что чувствую, как его слова касаниями пробираются под кожу.

Ласкают каждый оголенный нерв.

Расходятся по телу мурашками.

И это так эротично, что почти не дышу.

Как здесь вообще можно дышать?

Глупо улыбаюсь – определенно глупо, разве я умею иначе? – а затем веду его в дом. Словно гамельнский дудочник – без слов, под ритмичное тук-тук-тук – представляя, как он завороженно идет следом. Ведомый мной.

Все влюбленные такие?

– Постой, с мятой? – оборачиваюсь слишком внезапно. Так, что едва не врезаюсь ему в грудь.

Ноздри мгновенно окутывает знакомый – любимый – запах, и я проваливаюсь в теплый песок, понимая, что он скорее всего зыбучий.

Господи, ну почему, почему этот мужчина так божественно пахнет? Где справедливость?

– Это проблема?

Прихожу в себя и отступаю на шаг – наверное, слишком резко (и очевидно), потому что Макстон усмехается.

– Нет, просто…

…я тоже очень люблю с мятой.

Больше. Всего. На. Свете.

– Почему ты не завтракаешь? – решаю сменить тему на более безопасную. – Ты завтраконенавистник?

Уголки его губ вновь дергаются, а я ловлю себя на мысли, что застреваю. На их полноте и симметрии. А еще на том, что ужасно хочу эти губы целовать.

Боже, зачем я позвала его?

Заче-е-ем?

– Нет, Бэмби. Я просто люблю поздние ужины.

– Но это ведь неправильно. – толкаю дверь, и тянусь за чашками к шкафчику. – Завтрак – самая важная часть дня.

– Правда?

– Да! Он – наш лучший будильник. Я уже молчу о том, сколько в нем пользы. А наш мозг? Ты знаешь, что правильный завтрак улучшает концентрацию, внимание и память? А еще помогает при стрессе, заряжает энергией, укрепляет иммунитет. Ученые уже давно доказали, что человек, привыкший завтракать, более устойчив к патогенам внешней среды, чем тот, кто от завтрака отказывается. К тому же, когда ты позавтракаешь, настроение сразу же улучшается. День начинается совершенно по-другому. – улыбаюсь и непроизвольно прикрываю глаза. – Ты только представь этот теплый аромат свежеиспеченных блинчиков с вишневым вареньем! А облепиховый чай? И пальчики оближешь, и тарелку! – смеюсь, оборачиваясь, а после – ловлю его пристальный взгляд.

Мы стоим в ничтожном миллиметре друг от друга, и я не знаю почему. Как это произошло и кто подошел первый. Кто сократил это бессмысленное расстояние. Но знаю, что мне чертовки это нравится.

Слишком сильно, чтобы я хотела уйти.

– Ты… не достанешь мяту? Она на верхней полке, – шепчу, чтобы хоть чем-то разбавить эти проклятые флюиды между нами.

Я не уверена, что Макстон чувствует то же.

Не уверена, что относится ко мне так же.

Но ведь эта близость – она неспроста?

Или я просто выдумываю то, чего нет?

Вжимаюсь в столешницу, понимая, что заперта в кольце его рук. Что зыбучие пески утягивают – снова – и что сопротивляться им нет ни сил, ни желания.

Но больше, конечно, желания.

Макстон тянется за банкой, при этом почти не отрываясь от меня. Это похоже на сумасшествие. Что-то граничащее с безумием, но в то же время такое естественное и правильное, что сдаюсь. Принимаю правила.

Опасно. Страшно.

Да.

Но бороться с этим выше моих сил.

Да и стоит ли?

Ведь если чему-то суждено произойти, оно произойдет – несмотря ни на что и вопреки всему. Таков непреложный закон Вселенной.

– Что-нибудь еще? – спрашивает.

Твой поцелуй, признаюсь.

Не вслух, но в какой-то момент кажется, что он читает каждое слово по замершим губам. Что это слишком очевидно и просто. И что даже если бы я хотела соврать, у меня бы это не вышло.

– Ой, – веселый голос Скайлер, влетевшей в кухню, буквально отшвыривает нас друг от друга. Я облизываю пересохшие губы и отворачиваюсь, чтобы себя не выдать.

Уверена, цвет моего лица сейчас напоминает красную тряпку во время корриды.

– Привет, – улыбается, а я так и слышу сквозящее в этой улыбке «я же говорила!», адресованное, естественно, мне.

Макстон отвечает ей, а дальше уже не слышу. Сосредотачиваюсь на чае. И кажется, отсчитываю листочки по одному. Что весьма расслабляет, если начистоту. Тело понемногу успокаивается (его перестает сотрясать дрожь), а мысли… с ними сложнее.

Я схожу с ума или парень моей мечты в самом деле хотел меня поцеловать?

Бред. Это невозможно.

Я больше поверю в то, что обезумела, чем в то, что парень моей мечты действительно хотел украсть мой первый поцелуй.

Интересно, догадывается ли Макстон о том, что он первый? Что еще никто до него…

До него – так хочется, чтобы это стало правдой. Чтобы Он перестал быть несбыточной мечтой, недосягаемой планетой. Чтобы был той, от которой тело бы било неиссякаемым зарядом.

– Ты хочешь расслабить нас всех или усыпить? – весело шепчет Скайлер, возвращая меня в реальность и забирая из рук банку.

А я только после этого соображаю, СКОЛЬКО мяты бросила в чайник.

Боже, да что со мной?

– Иди лучше парня своего развлеки.

– Он не мой парень.

– Но очень скоро может им стать, – шепчет, бесстыдно играя бровями, и я просто ощущаю, сколько пошлости в ее голове.

Пинаю подругу локтем, чтобы перестала смеяться, но заразе становится лишь веселее.

Отлично, убью ее позднее.

Глава 9

Марс

Дейтон бросает мне банку портера[4] и достает еще две: для себя и Бо.

– Стайлз хочет, чтобы мы снялись в рекламе кроссовок. Говорит, это повысит популярность группы, – усмехается, дергая за колечко до характерного щелчка.

Эггзи Стайлз – наш вечно неунывающий менеджер едва ли намного старше нас. Все думают, что его имя – липа. Что оно такое лишь потому, что внешне он дико схож с участником англо-ирландского бой-бэнда One Direction. На самом же деле придурок с ним родился. Все остальные совпадения в его жизни случайны.

– Если будет такая же низкопробщина, как с батончиками в том месяце, я – пас.

– И я, – поддерживаю, отпивая из жестянки.

Их тягуче-мерзкий глиняный вкус до сих пор комом во рту.

– У меня коробка под кроватью так и стоит, не знаю, выбросить или сжечь, – усмехается, – даже собакам такое дерьмо скармливать стыдно.

– Эй, это ведь реклама, парни, – подзадоривает нас Дейтон. – Наша реклама! Так какая к черту разница, кто будет вестись на всю эту хрень? Нам заплатят, а цены на наши билеты взлетят. А еще в нашем арсенале прибавится десяток-другой сексапильных фанаток, – довольно плюхается на диван.

Метьюз, вообще-то, тот еще мудак, но в глубине души – сентиментальный и мягкий, что старательно прячет за толстым слоем непрошибаемой брони. Он хочет выглядеть хуже, чем есть на самом деле, потому что считает, что только так можно чего-то добиться. Только засовывая свою совесть глубоко в задницу, отключая чувства и демонстрируя всему миру свой твердый фак.

Не таким его знаю только я.

Мы дружим со школы. Той самой дружбой, когда и в огонь, и в воду, и через медные трубы. Когда с разбитым носом и с содранными кулаками, но на смерть друг за друга.

И только я знаю, что он не всегда был таким.

– Эй, надеюсь, я ничего не пропустил? – Кэмерон бросает рюкзак в угол и без усилия ловит полетевшую в него бутылку.

Финч – самый молодой и отчаянный «Волк», заслуженно получивший звание самого «няшного няшки» в группе (если что, я просто цитирую соцсети). Девчонки без ума от его плюшевой внешности и шикарной платиновой шевелюры. Ну и глаз, конечно. Они у него без преувеличения особенные. Ледяные, как шутит Дейтон, роковые.

Ну а если серьезно – я никогда еще не встречал настолько целеустремленного, трудолюбивого и напористого идеалиста. Настолько… кайфующего от себя и жизни.

Мы все, как уверяет Стайлз, в одном шаге от бешеной популярности. От звания кумиров и одних из самых узнаваемых лиц в мире. Работа с самыми известными рекламными брендами, бесчисленная череда съемок, телевидение, многомиллионные контракты… не скажу, что всегда мечтал об этом, но знаю, как к этому стремился Финч.

Он – единственный из нас без, так сказать, громкого имени.

Вижу, как он жопу рвет на пути к своей цели, как развивается вместе с нами, и не знаю, гордость что ли берет. Как за младшего братишку.

У сукиного сына офигенный гитарный скилл и три миллиона шибанутых подписчиков.

А еще ему чертовски идут костюмы.

– Кстати, как дела с новой песней?

Взгляды придурков мгновенно устремляются на меня.

– В процессе.

Это все, что я хочу ответить. И все, что нужно слышать моим друзьям, чтобы понимать – мои дела крайне паршивы.

– Приятель, если тебе нужна помощь, только скажи.

– Можно сделать новую аранжировку, – предлагает Бо, – или проиграй то, что есть, а мы подкинем парочку годных идей.

– Я в норме.

– Уверен?

– Прогуляюсь пойду, – не хочу разводить эти сопли и дальше. Между строк читать их сочувственные взгляды и осторожно подобранные слова. Не хочу. Мне не нужна вся эта гребаная жалость. Знаю, они это из добрых намерений, но это все равно слишком дерьмово.

– Эй, – тот Дейтон, которого знаю только я, тормозит меня за плечо, – ты сказал, что справишься, помнишь?

– Да.

– Так ты справишься?

Да. Таким был бы идеально правильный ответ, но вся соль была в том, что я не знал, так ли это на самом деле. То есть действительно ли я справлюсь после всего.

– Песня будет, – уверяю, хоть и понимаю, что друг не идиот, понимает, что к чему.

– Эггзи может сдвинуть сроки…

– Нет.

И он мог бы продолжить лечить, но вместо этого кивает, выпуская из гаража.

На улице вдыхаю кислород с такой силой, что он нещадно сжигает легкие.

Прошло уже пять месяцев. Но с того гребаного дня я так и не написал ни единой строчки. Просто не смог. Последняя запись в моей тетради датируется двадцать девятым января. А на следующий день моя жизнь делает резкий кульбит, опрокидывая с высоты. Разбивая сердце.

Когда включаю телефон, он едва не взрывается от оповещений. Два пропущенных – один от отца, другой от Стайлза, куча непрочитанных сообщений. Лайки, комментарии, отметки… все это кажется таким неважным сейчас. Поэтому скачиваю демку и по привычке отключаю интернет.

Музыка бьет через наушники, и я слушаю ее снова и снова, зацикливая. Думая, что в голову придут хоть какие-то строчки, но все вхолостую. Ничего не меняется ни через месяц, ни через два, ни через пять – я все так же мертв. Для рок-мира и вообще.

Ноги приносят к пристани, и я сам не замечаю, как остаюсь. Просто сажусь на доски, наблюдая за тем, как небо постепенно раскрашивается в багряный.

Многие любят смотреть на закат, я же обретаю силу в рассвете. Не знаю, мне просто кажется, будто он выполаскивает душу. Будто солнце не просто восходит, а обрушивается как лавина, наполняя собой мир. Наполняя меня. Как музыка когда-то.

– Говорят, огненные восходы – предвестники ветреной погоды, – слышу сквозь биты и, снимая наушник, оборачиваюсь. – Прости. Не хотела тебе мешать.

– Это вроде как твое место, верно?

Ри улыбается, а я ловлю себя на мысли, что это невероятно красиво.

– Ты в порядке?

– Да, – шепчет и сильнее тянет на запястья рукава.

Сегодня на ней тот же необъятный худи, что и обычно, белые найки и светлые скинни до щиколотки. Волосы завязаны в высокий хвост, а на лице ни грамма штукатурки.

Не помню, чтобы она хоть когда-то красила глаза или губы. Надевала юбку или что-то подобное. Ри была самой простой и естественной из всех, кого я знал.

Настоящей.

– Хочешь послушать?

Не сразу, но кивает.

Когда садится рядом на понтон, отдаю ей один наушник – слишком большой для ее крохотных ушей. Как будто не для нее вовсе. Но она держит его пальцами так легко, что кажется, правильнее места просто нет.

Как только включаю музыку, что-то меняется. В воздухе, в мире – везде. Ри слушает так завороженно, что я не сразу понимаю, что слушаю ее. Ее мысли и чувства. И весь тот эмоциональный спектр, что отражается на ее лице – эйфория, смятение, боль.

– О чем по-твоему песня?

Наверное, она воспринимает это как игру. Потому что улыбается, прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Полностью отдается музыке.

– О девушке, – шепчет. – В ней… немного радости и почти столько же грусти. Она красивая, как цветок, нежная и сильная, хотя иногда и плачет, оставшись в комнате одна. Счастливая. Но одинокая. Мне кажется… будто она летит. – Ри вдруг улыбается и, замолкая, открывает глаза. – Прости. Это все глупости, наверное. Папа говорит, что у меня слишком богатое воображение.

Отдает мне наушники, а я оторваться не могу от ее глаз и улыбки.

В сердце так западают слова, что оно почти перестает качать кровь.

Кроет. А еще кажется, будто Кроха снова здесь, в ней.

– Скажи, я хоть немного угадала?

– Это демо, – голос будто ломается, потому что я сам его не узнаю.

– Значит, слов еще нет?

– Я над этим работаю.

– Ты… пишешь тексты сам? – Ее глаза так мило расширяются, что порывисто хмыкаю. – Значит, все песни «Волков» – твои? Об этом нигде не написано.

– Я просил Стайлза не указывать меня как автора.

– Почему?

– Не хочу еще большей славы.

– То есть… это вроде как секрет? О котором знают только ребята из группы и твой продюсер?

– И ты, – шепчу, и Ри вдруг смущенно отводит взгляд.

– Я… никому не расскажу.

– Знаю.

– Откуда? – вскидывает свои большие голубые глаза.

А я застреваю в них, хотя не должен.

Это так необычно – встречать рассвет с девушкой, с которой даже ни разу не переспал. С такой… искренней и простой. Не такой, как другие. С той, что не пытается влезть тебе без разрешения в душу. И не старается любым способом заполучить в свою постель. С той, что просто слушает, когда тебе хреново. И слышит, даже если ты молчишь.

Это не объяснить.

Но рядом с ней мир не кажется таким уж черно-белым.

Хотя красок в нем уже давным-давно нет.

– Отец устраивает благотворительный бал в честь тридцатилетия компании. Хочешь пойти?

– С тобой? – испуганно, и это так мило, что усмехаюсь.

– Со мной, Бэмби, да.

Молчит, прокручивает мой вопрос в голове. А еще непроизвольно кусает нижнюю губу. Как делает всегда, когда сомневается, – это ее милая привычка, я знаю.

Я многое знаю, хотя все эти недели мы толком и не говорим.

Но мои окна выходят на ее. И я часто вижу, как она слушает музыку, закинув ноги на стену, или сидит на подоконнике и что-то сосредоточенно рисует в дневнике.

Ее комната светлая. В ней полно забавных безделушек, стены увешаны гирляндами, на каждой из которых десятки, сотни фотографий, а кровать завалена мягкими подушками-зверятами абсолютно различных цветов и размеров.

И я знал об этом задолго до того, как впервые в ней оказался.

– А как же Кайли? – спрашивает, и понимаю, что пора расставить точки над i.

– Что ты знаешь о нас с ней?

– Ну-у… стерва вроде как твоя девушка.

– Нет.

– Нет?

– Нет. – твердо, чтобы больше не было недоразумений. – Наши семьи давно дружат. Мы ходили в одну школу и до сих пор живем по соседству, тусуемся в одной компании. Возможно, наши родители видят в нашей дружбе нечто большее, но только не я.

– Значит, ты и стерва – не вместе? То есть ты мог позвать любую, почему я?

– Потому что я не хочу с любой.

Она замирает, а я понимаю, что это не просто слова. Что нечто намного большее. Что всего за каких-то несколько недель (дней, если не считать те из них, которые она держалась в стороне), девчонка запала мне в душу. Такая, какая есть – в своих смешных розовых тапочках и с глазами как чистое море.

– То есть… ты хочешь пойти на этот бал со мной?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Свадебный марш.

Вернуться

2

Музыкант, играющий на ударной установке в рок-группе (жарг.).

Вернуться

3

Сейшен – сборище, тусовка; вечеринка (жарг.).

Вернуться

4

Пиво Anderson Valley Solted Caramel Porter.

Вернуться