Анатолий Маркович Цирульников
Неопознанная педагогика
Сибирские республики. Самые прекрасные кадры – смертельно опасны
Республика Алтай. Республика Бурятия. Республика Хакасия. ЕАО

* * *

© Цирульников А.М., 2025

© ООО «Образовательные проекты», 2025

* * *

«Я хочу понять эту жизнь, понять, кто я, зачем живу, в чем заключается человеческое совершенство. Каким мне лучше быть?

Таким, как эти люди, возвращающиеся нетвёрдой походкой с работы? Таким как отец? Таким как Сократ? Не знаю… Но то, что я могу думать и выбирать – это уже хорошо. „Ум – единственная надежда в деле улучшения человечества“».

Из ученического сочинения

Поиски образования в горных долинах
Предисловие

Герои этой книги несут в себе некую загадку. Одни из них на первый взгляд, не имеют прямого отношения к педагогике. Бывший лётчик, создавший народную библиотеку, старейшина хакасского рода, заведующая музеем у древних пещер…

Не школа. Не система дополнительного образования. А что же такое? Почему рядом крутятся дети? И что они вместе со взрослыми делают?

Другие герои книги – вроде бы при учительских и директорских должностях, но создают нечто, никакими должностными инструкциями непредусмотренное.

Вот уроки театра в бурятском Барагхане, где учат детей: «Пусть у тебя рваная рубашка, а ты веди себя так, словно на тебе королевская мантия». Вот сделанный в школе свой учебник бурятского языка, где на первой странице не доярка и трактор, а… Ворота в рай. Рядом (по сибирским меркам) в Тарбагатае прорастает «Школа народного календаря» – одна из тех реальных моделей русской национальной школы, которая не выдумана в учёных кабинетах, а возникла из живых усилий и размышлений людей.

Сначала я сам думал, что описываю артефакты. Знаете, попадаются такие чудики, про которых говорят – не от мира сего. Но чем дольше живёшь в «сём мире», тем больше задумываешься о несоответствии между замыслом и тем, что получается. Особенно явно видно это в России, где всё ещё нет гражданского общества, а государство в общем осталось тем же самым. Лишняя сотня или тысяча жизней граждан мало что значит в сравнении с государственными интересами. А уж отдельная, единственная человеческая жизнь – бесконечно малая величина, которой можно пренебречь. Когда такое отношение становится обыденным, то и модернизация образования скользит мимо человека и пренебрегает им. Что значит какая-то тысяча деревень, которые умрут в ходе реструктуризации школы? Зато в единственной выжившей на районе школе будет много компьютеров…

У людей появляется интерес к хорошему образованию, во всяком случае, диплому. Правда, как у меня как историка это вызывает беспокойство, известно, что всплеск интереса к образованию происходит у нас накануне социальных катаклизмов. Но даже если революции не будет, что изменится? Не пропадёт ли общественный интерес к образованию, как не раз бывало? Ведь система та же: экономика, право, культура не сцеплены, и никакой связи между уровнем образованности человека и жизненным благополучием, не говоря уже о безопасности, не наблюдается…

А между тем решение проблем можно поискать не только в заграничных рецептах. Но и в тех долинах между горами, где живут герои этой книги. Люди, которые скооперировались, как могли, и строят на фоне ураганов и землетрясений, какую-то свою жизнь. И она не происходит без детей, и вот в этих-то самодеятельных обстоятельствах и возникает живая, удивительная педагогика, не всегда сразу опознаваемая. Та самая, в которой нельзя пренебрегать человеком, маленьким и взрослым, и в котором школа, образование встроены как-то по-своему в экономику и историю, в государственное устройство и гражданское общество.

В Горном Алтае я услышал о молодом человеке, который ездит за семь километров на велосипеде в деревню и учит детей рисованию. Решил заехать посмотреть на энтузиаста. Оказалось, он не один. Рашид и Лена, Юра и Оля – несколько молодых пар живут чуть поодаль от села Нижний Уймон, на хуторе. Они не беженцы. Приехали из Новосибирска после окончания университета. Рашид Заунуитдинов – даже двух: технического и педагогического. Разработал свой собственный курс математики для начальной школы с комплектом кубиков, вырезанных из кедра: всего кубиков 103 и на каждом выжжена цифра – можно выкладывать всякие закономерности. Ещё есть свой курс по изобразительному искусству, а по русскому языку хотели бы использовать Миорадзе, а в целом им близки идеи Амонашвили, «школы жизни». У этих молодых людей, поселившихся на хуторе, есть опыт скаутства: восемь лет возили свой скаутский класс в горные края. Алтай они выбрали во время этих походов и объяснили мне, почему. Чистый воздух, богатство зрительного ряда, способствующего развитию, и доступность мест – на их взгляд, то, что надо для создания школы, которую хотят начать на новом месте.

Пока школы им никто не даёт, и они делают то, что могут: Оля ведёт кружок, Лена тренируется на детях знакомых, а Рашид ездит в другую деревню на велосипеде под дождем, на лыжах под снегопадом – учить детей рисованию…

Пока я с этими ребятами беседовал на ночь глядя, завроно Надежда Степановна сидела в машине и ждала. Мой рассказ об этих молодых людях, желающих построить свою начальную школу, не только не вызвал у нее энтузиазма, но неожиданно вызвал обиду. «О наших вы ни о ком так не говорили», – обиделась Надежда Степановна, имея в виду местных педагогов.

«Да с чего вы взяли», – пробовал я её успокоить. «Нет, – ещё сильнее обижалась местный руководитель образования, – я смотрела, у вас глаза так не блестели. А кто они такие? – набросилась вдруг она на предмет моей симпатии. – Откуда они взялись? Учить нас приехали?»

Едва с милой Надеждой Степановной не поругались.

С другой стороны, а чего мы хотим: чтобы всё на блюдечке? Наверное, каждое следующее поколение должно само пройти нечто, что уже прошло предшествующее. У него должен быть свой ВНИК, своя авторская школа, свой август 1991-го.

…Я размышляю о своём поколении. «Одарённые дети», годы рождения 1946-1953-й. До нас было военное, а после 53-го – какое-то другое. А наших я называю «благополучные». У нас в общем-то было безоблачное детство, прекрасная школа. Можно сказать, победная. Мы зачаты с победой, она была в наших генах, необыкновенная уверенность, пожалуй, даже самоуверенность, что всё для нас и нет ничего невозможного. Как быстро мы росли и как рано достигали успеха. Становились кандидатами в мастера, кандидатами наук… и неожиданно останавливались. Мы – поколение вечных кандидатов (даже если доктора, даже если нечаянно президенты), как когда-то в ХIХ веке было поколение «вечных студентов». Мы так многое обещали, нам так многое было дано…

Почему всё-таки не осуществилось – ни у нас, ни у тех, кто был перед нами? Страна во многом выглядит сценарием неуспеха. Но каждое новое поколение, вырастая из отцовских штанишек, упрямо карабкается на гору. Или, может быть, не бывает потерянных поколений – в каждом есть, как сказал мне когда-то выдающийся дидакт И.Я. Лернер, умные и дураки, негодяи и порядочные люди – примерно в одном и том же соотношении…

На фоне сгущающихся сумерек мой вывод может показаться излишне оптимистичным. Но если детям не запудрят мозги, у них может получиться сделать свой шаг вверх… Возможно, это будут ученики тех ребят, с вершин Алтая…

То, о чём я писал в этой книге, собрано в ходе поездок начала 2000-х годов (за что автор искренне благодарен газете «Первое сентября», предоставившей в те годы возможность для педагогических путешествий). В «новейшей истории образования» меня интересовали не «негатив» и даже не проблемы, к которым можно добавить ещё одну, а способы решения хоть маленькой проблемы, опыт достойной человеческой жизни.

Анатолий Цирульников,

2001–2025

Книга первая
Алтай. Самые прекрасные кадры – смертельно опасны
Путешествия 2000–2001 годов

Глава 1
Планида Калошина

Народная библиотека Уймонской долины. Лётчик-библиотекарь Леонид Калошин со своими читателями

Собирать книги он начал ещё лётчиком в Аэрофлоте – летал всюду, денег было много, покупал. Друзья пользовались. И вечно на обрывках оставляли расписки. Вдруг пришла в голову мысль, не понятно откуда – надо оформить, чтобы была библиотека. Раз пришла мысль, два… «А если, – говорит он мне, – мысль приходит к вам не однажды, к ней надо прислушаться…» В рериховских местах. В Уймонской долине. Да, он тогда ещё летал. Был туман, Новосибирск закрыли. Сели в Барнауле. И он решился: пошёл в отдел кадров и спросил: вам не нужен в какой-нибудь маленький аэропорт в горах – сторож? На него посмотрели с недоумением – красивый мужчина, штурман, двадцать лет стажа, и говорят: сторожей хватает, а вот нужен диспетчер в Усть-Коксу.

Он уволился из Аэрофлота, ушёл на пенсию, и три года, пока аэропортик в Коксе не закрыли, работал диспетчером. Построил дом, зарегистрировал: «Народная библиотека Уймонской долины им. Е.И.Рерих».

После этого, говорит, ему сразу стало легче. Как после реинкарнации.

Тысячный читатель

«Мы переходим из одного мира в другой, почти такой же, и тут же забываем, откуда мы пришли; нам всё равно, куда нас ведут, нам важно только то, что происходит сию минуту. Ты представляешь, сколько жизней мы должны прожить, прежде чем у нас появится смутная догадка, что жизнь не исчерпывается едой, борьбой и властью в стае…»

Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Дом с застеклённой террасой – на окраине села, рядом лес и горы. Я был осенью, в золотую пору, прихватил немного дождя, а как тут зимой – могу лишь себе представить: по заметенным дорожкам, тропинкам идут читатели. В доме топится печка, тепло. Интерьер не деревенский: картины, скульптуры. Во всех комнатах книги. Сам библиотекарь спит на крылечке, у него там закуток два на четыре.

Став юридическим лицом, Леонид Калошин съездил в Москву, добрался до директора «Ленинки» и представился: я такой-то, из алтайских лесов, не поможете?

Его завели в катакомбы с бесконечными стеллажами, сказали: бери, сколько унесёшь. И он сидел днями и ночами, руки все чёрные, и выбирал – дореволюционные фолианты, «Война и мир» издательства Сытина, Брокгауз и Эфрон…

Второй была сельскохозяйственная библиотека, куда Калошин набегал даже дважды, и теперь местный агроном набирает у него целую коробку книг: животноводство, семеноводство, почвоведение…

Собрал двадцать пять тысяч томов.

В народной библиотеке Уймонской долины, когда я туда пришёл, дети за столом играли у горшка с цветами. «Этот тюльпан, – говорил им Калошин, – можете домой взять и посадить». – «А как за ним ухаживать?» – «Я тоже не знаю, – признавался Калошин, – вот весной посажу и посмотрю».

Заявлялись из ближних деревень, и из дальних, везде у Калошина обнаруживались читатели. Однажды пришёл тысячный, им оказалась учительница, и Калошин подарил ей антологию гуманной педагогики Амонашвили…

В основном в библиотеку записываются дети, но берут книги и для родителей. А некоторые сами приходят – с такими испитыми физиономиями, Калошин сначала давал книги с опаской, но они аккуратно возвращают. Приезжают на конях, телегах, берут книг помногу… И учителя тоже много заказывают, коробками книги уносят, и вот таким образом, замечает Калошин, педагогический процесс улучшается.

Число читателей сильно выросло, когда он завёз учебники. Из московского северо-западного округа привёз в Коксу два пятитонных контейнера – одиннадцать с половиной тысяч учебников. Из библиотеки Ушинского – тысячи списанных книг. Учителя говорят, что у Калошина теперь лучшая педагогическая библиотека в Горном Алтае.

То, что больше пяти экземпляров, Калошин другим библиотекам раздаёт. Будь у него автобус, мог бы все деревни объезжать и выдавать книги. А пока к нему приезжают библиотекари и набирают две кипы, одну для взрослых, другую для детей.

«Ты из Башталы?» – «Ага. У вас есть физика для седьмого класса?» – «Только что последнюю отдал. Где ты была раньше?» – «А биология?» – «Биология есть. Тебе серую?» – «Нет, жёлтую.» – «Жёлтую разобрали. Поздно ты, подружка, прибежала».

В первых числах сентября тут у него не продохнуть. Родители бедные, многие не получают зарплаты, не могут ребёнку купить учебник. И вот Калошин ездит и достаёт на весь район. А сам сидит, зима на носу, а у него дров нет.

Куплю всё

«Смысл жизни в том, чтобы достигнуть совершенства и рассказать об этом другим… Мы выбираем следующий мир в согласии с тем, чему мы научились в этом. Если мы не научились ничему, следующий мир окажется таким же, как этот, и нам придётся снова преодолевать те же преграды с теми же свинцовыми гирями на лапах»

Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Отношения между Калошиным и детьми похожи на те, которые описал другой лётчик, сделавший вынужденную посадку в пустыне Сахара. Он, как вы знаете, встретил там мальчика, угадавшего, что на рисунке не шляпа, а проглоченный удавом слон.

Дверь библиотеки открывается, мальчик спрашивает: «Рисунки принимаете?»

Когда у Калошина идёт конкурс рисунков, здесь все картинами облеплено. Рисуют на обоях, на склеенных листах заявок на гранты, на обороте стенного календаря. «Задумчивый житель саванны», «Кот-аристократ», или вот произведение, называется: «Чтобы мир был полон людей. Никто ни на кого не обижался». Подписано: К.Н., то есть, Казанцева Надя из шестого класса. «Она, – говорит Калошин, – уже как маститый художник подписывается – К.Н. А ещё есть М.О.»

Раз две девчушки копировали профиль, и у одной Пушкин очень хорошо получился, а у другой непохоже. Калошин хотел сказать, смотрит, а она подписывает: «Брат Пушкина».

Единственный, наверное, в мире такой рисунок.

Без призов никто не остаётся.

Дети – замечательные художники. И вообще – замечательные, если с ними заниматься. Один его знакомый ездит за семь километров на велосипеде в другую деревню, там с детьми рисованием занимается, и эти дети все первые премии у Калошина получают.

В очередной свой набег на Москву зашёл народный библиотекарь в Академию художеств – попросить книг. Вдруг видит, а навстречу идёт сам Церетели со свитой. Калошин к нему, как ко всем: не поможете? Церетели говорит: «Ну, иди к кабинету». Бросил царственный взгляд на детские рисунки, взял координаты, сказал, вот будет фонд… Но так и не помог.

– Ну, может, забыл, много нас таких, – сказал Калошин и усмехнулся.

«Отвлекусь, – говорит, от темы. – В подземном переходе, знаете, стоят люди, держат в руках объявления – „куплю золото“, „куплю меха“. А один хлыст у Киевского вокзала стоит с объявлением: „КУПЛЮ ВСЁ“. Я, – говорит Калошин, – шёл и очень долго смеялся…»

Как-то он приехал к Амонашвили на семинар, но опоздал, смотрел в зал через занавески. Полный зал молодых людей, и настолько, говорит, было приятно на них смотреть. Обычно – маска на лице учителя, а тут полный зал молодых светлых лиц. Радостно видеть, что не заглохло, несмотря ни на что…

– Я, – говорит Калошин, – был лётчиком, теперь библиотекарь, в педагогике ничего не понимаю – и то у меня столько задумок. Будь я министром или царём, все бы провёл через детей, начиная с садика. Что творится в стране – тысячи беспризорных. А умницы? Их тормозит общий уровень, а у умника информация идёт из космоса.

«Учёным бы все это обдумать, – говорит Калошин свои наивные вещи. – С чего начинается страна? С учителя, библиотекаря – эти сословия надо поднимать».

Читатели подрастают и среди них встречаются такие смышлёные. Один говорит: «Я эту библиотеку всю перечитал, и вашу перечитаю. Дядя Лёня, у вас лучшая библиотека…» Такой парнишка никогда не свихнётся. Книгу когда выбирает – такой у него взгляд серьёзный.

– Я, – говорит Калошин, – таким в детстве не был. А этот мальчик будет необычный. Их пятеро ребят ходит и бабушка. И какие-то все дети хорошие. Бывают такие семьи. Как подарок.

Самый драгоценный подарок достался Калошину вот какой: ходила к нему читательница-четвероклассница, красивая – сказка. Однажды пришла, топчется у стеллажей то там, то тут, не может выбрать. Ну, он подобрал ей хорошую книгу. Девчушка ушла, задумавшись. «А я провожал её взглядом, вот отсюда, где вы сидите, смотрю, она вышла из калитки, раскрыла книгу и поцеловала. Представляете? И пошла по заснеженной тропинке, читая».

– Вы, может быть, – говорит Калошин, – понимаете моё состояние… А её отец против того, чтобы она сюда ходила. Библиотека Уймонской долины, Рериха, а к рериховцам отношение разное. Слухи распространяют, залепухи, чем нелепее, тем, думают, больше поверят.

Раз приехала проверять одна из администрации, в чёрном кожаном плаще, пенсне – вылитый Берия. Ходила-ходила, изучала. Ну и что тут особенного, говорит, библиотека как библиотека. И тут же сама записалась и взяла книгу, «Предсказания Нострадамуса». В другой раз к Калошину нагрянули пожарники и закрыли из-за того, что нет схемы маршрута покидания помещения. А какой маршрут, если у него одна дверь?

Ну, ничего, потом снова открыли, и в библиотеку ещё четыреста человек записалось.

– Так вот, насчёт благодарности, та девчушка, что книжку поцеловала, её отец бьёт за то, что здесь бывает, и она ходит теперь редко, украдкой. Ещё красивей стала. Эта девчушка, – говорит Калошин, – такая для меня награда. А у неё подружки, одна печенье ему принесёт, другая – солёный огурец: «Дядя Лёня, покушайте…».

Вид Сатурна из Уймонской долины

«Он говорил об очень простых вещах: о том, что чайка имеет право летать, что она свободна по самой своей природе и ничто не должно стеснять её свободу – никакие обычаи, предрассудки и запреты. Существует только один истинный закон – тот, который помогает стать свободным, – сказал Джонатан. – Другого нет».

Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Пропасть, словом, ему не дадут. Автономная электростанция на два киловатта – от Джорджа Сороса. Грузовик – подарил один филантроп из Новосибирска. Эти вот стол, полки, лавки – тоже все люди сделали. Картошку помогли выкопать и в подвал опустить, Калошин же здесь, как все, на натуральном хозяйстве.

Так что библиотека во всех смыслах народная. Кто чем мог, тот и помог. И вы, может быть, поможете, говорит мне Калошин, и ваши знакомые. Всё, что залежалось, старые книги, учебники, тетради. Что в городе не нужно, там другие программы. А тут всё пойдёт. Всё равно это какими-то учителями было придумано, лучше, чем ничего. Попробуйте использовать свои знакомства с издательствами… «А я, – говорит Калошин, – раз в год езжу в Москву, приеду с контейнером. Детишки уже ждут, вы ведь слышали?»

Он здесь один, а на нём и библиотека, и огород, и дом надо достраивать. Самому читать книги некогда. Ложится в час, встаёт в полседьмого. А помощников нет. Временные попутчики. Приезжают перебиться, перезимовать, говорит он, а чтобы всего себя отдать библиотеке – такого нет. Но он ждёт, может быть, Бог пошлёт.

Я спросил: «Вы живёте тут восемь лет. Что происходит с деревней?» – «Как везде, – сказал Калошин, – с одной стороны, наверное, вымирает. Даже удивительно, что где-то что-то посеяли, жнут». – «А с другой стороны?» – «А с другой стороны, – говорит он и смотрит на меня большими, спокойными, ясными глазами, – очень много детей».

– Как это, – не понимаю я, – много детей. Откуда? Все же говорят, что детей как раз мало.

– Нет, – повторяет Калошин, – много детей в Усть-Коксе, одна ребятня.

Пока мы стонали, охали, они народились?

Каждый человек появляется на свет под своей планетой. На неё можно посмотреть в телескоп – Калошин купил его, когда ещё летал, за триста рублей, и теперь ребятишки смотрят.

Бывает страшная толкотня, приходят смотреть сюда спутники Юпитера и Сатурна – целыми улицами. Даже маленькие дети, иного на руках держать приходится, чтобы в окуляр взглянул. Первый возглас, когда видят – это на всю жизнь. Вид Сатурна. Или Луна на весь экран, со всеми кратерами и тропинками.

Я спросил Калошина: «А вы когда лётчиком были, предполагали, что будет эта – библиотека?» Он засмеялся: «Даже в кошмарном сне не могло присниться».

– А не хотите опять летать?

Он сказал: «Есть выражение такое смешное, я взял его от последней жены – так хочется, аж морда болит… Страшно охота летать».

Судьба, планида Леонида Калошина чем-то напомнила мне Ричарда Баха – лётчика-писателя, тосковавшего по этажерке времён первой мировой, с открытой кабиной, где шумит ветер и ты отделен от земли одним-единственным ремнём безопасности… Я давно хотел прочесть «Чайку по имени Джонатан Ливингстон», в библиотеке Калошина нашлась. «Почитайте. Все определяется сердцем. Чайка это вы…»

Глаза у него немного ироничные, но больше в них грусти и света. Елену Ивановну Рерих, чьим именем названа библиотека, считает величайшей женщиной. В рериховское учение, в душу к Калошину, я лезть не стал.

Это может случиться с человеком и в одной-единственной его жизни – перевоплощение. Не только внешнее: место жительства, семейное положение, профессия. А внутреннее: был таким, а прошёл через муку, страдание, покаяние, и стал – другим. Вдруг понял, зачем люди появляются на свет. Ради чего все это мироздание. В чём смысл всего.

– Пойдёмте на улицу, – сказал Калошин, – покажу, как луна всходит.

Луна была необыкновенная, красная – в селе жгли ботву. Возвращаться мне надо было на ночлег на турбазу через реку, по подвесному мосту, а там в темноте по лесу. Калошин предложил подбросить меня на своём грузовике в объезд. Только, сказал, там переправа, шлагбаум, надо заплатить десять рублей, у меня денег нет.

Мы остановились у переезда, я сунул в окошко десятку, прыгнул в машину и спросил Калошина – надо же ещё на обратный путь? «Платят только в одну сторону» – сказал он.

Когда доехали до моего ночлега, луна стояла уже белая.

Глава 2
Нельзя убивать снежного барса

Копать могилы предков нельзя. И не копать, в смысле, не познавать, не исследовать – нельзя. Получается, противоречие. Что же делать?

Владимир Моносов, учитель истории Горного Алтая, пытается разрешить его.

Игрушка из того мира

При воспоминании о той ночи, его до сих пор пробирает дрожь. Он спускался с Теректинского хребта, там паслось стадо, от деревни километров сорок вверх, в альпийских лугах. Был сентябрь, на Моносове – алтайская шапка из лисьих лапок. Да, это было осенью, в тайге холодно уже, в сентябре идёт снег. Была примета: лошадь упиралась на полпути, не хотела идти. Моносов разбил нос, кровь потекла на гриву, и подумал: нехорошо. Спустился в урочище Сарычей – Жёлтую лиственницу, там рубленная юрта стояла. Сварили хороший чай из золотого корня, хозяева предложили остаться. Дальше путь через ущелья мрачные, нехорошие места, говорили старики. «Айэски» – старая луна, луна в ущербе – нельзя ночью ездить. Он не послушал, как будто спешил, стал спускаться дальше. Не боялся: на случай, если медведя встретишь, есть ружье, патроны и нож – самое главное, говорят старики, чтобы у мужчины был нож. Если нечистая сила, «турган», спутывает лошадь, и она дрожит от страха, всхрапывает, всаднику надо слезть с коня, выкурить трубку, потом вынуть нож и – перерезать путы.

В общем, он не боялся. Хотя все в тот день сходилось один к одному: тринадцатое сентября, в тринадцати километрах от деревни… Как раз проехал худые места, называется «грязная переправа» – справа огромные мрачные скалы, а слева лес, Моносов ехал между ними по тропке. В тринадцати километрах от деревни открылась поляна, ему запомнилось – как проплешина, ни единого деревца, и огромные валуны. И вдруг пришло это чувство. Такое нехорошее чувство, как будто впереди ожидает что-то. Он испугался. Лошадь внезапно остановилась, стала дрожать. Сперва мелкой дрожью, а потом как будто крупная волна пошла… У Моносова с собой были спички, он тогда не курил, но жена скотника, бабка, сунула, возьми на дорогу. Зажёг спичку – лошадь успокоилась немного, но продолжала двигать ушами. И пошла шагом, только как-то боком, боком…

Смотрит Моносов, а навстречу… сперва он подумал, женщина – маленького роста, в чём-то чёрном, как будто развевающемся. Сутулая, смотрит в землю. Подумал ещё: кто это может быть тут, в такой час. Была луна в ущербе, тоненький серп… Моносов натянул повод, остановил лошадь. На нём, вспоминает, была фуфайка, полушубок зимний накинут на плечо, правый рукав свешивался, в руке плётка, бич кожаный. Свесился с седла – разглядеть, кто это идёт ему навстречу, и в этот момент… волосы у него встали дыбом.

Это была не женщина и не мужчина. Его вообще нельзя было назвать человеком. Это было ОНО.

Моносов привстал на стременах, хотел сверху ударить бичом, поднял руку, но ОНО сделало какое-то движение, механическое – человек, зверь, так не могут – повернуло свою безносую голову-тыкву снизу вверх, и рука у Моносова онемела. Лошадь под ним рванулась, понеслась, он потерял сознание, когда очнулся, лошадь уже неслась в пролеске, там лесок был берёзовый… Принесла в деревню, не доезжая дома начала шататься и возле калитки его конь Коктёл, «синяя холка» – упал замертво. Потом ветеринар резал, оказалось, кровь свёрнута, у только что павших лошадей такого не бывает. А у самого Моносова после этого случая был инфаркт – врачи удивлялись, откуда у такого молодого, здорового…

С тех пор прошло много лет, но каждый год, когда наступает та ночь, Моносов не может уснуть.

Когда мы познакомились с ним в Горно-Алтайске, было двенадцатое сентября. В углу комнаты стояла картина, на которой Моносов изобразил ту жуткую встречу.

Я подумал, что он, возможно, все выдумал. Такое бывает: человек срастается с собственным вымыслом и перестаёт отличать сон от яви. Хотя что такое правда, а что такое вымысел в том деле, которым занят Владимир Моносов?

Предмет, который он преподаёт, появился в здешних школах недавно. Вот странно: этим горам миллионы лет, а предмета не было.

Моносов – учитель истории Алтая, можно сказать, от Бога. От вечных снегов Алтайских гор. В детстве выгнали из училища за драку («обзывали китайцем»), вернулся домой, отец говорит, раз так, иди говно месить. Он и месил. Был скотником, чабаном, преподавал музыку на топшууре – алтайском двухструнном инструменте, копал с археологами, собирал сельский музей.

Он из деревни Кунчеген Онгудайского района. Там его родина. В семье было пятеро детей, все мальчики. Отец охотник, как и дед, который прожил девяносто два года. Его звали Елдон – «спутник». А спутницу жизни, бабушку – Уул, она горбатенькая была от природы, маленькая, добрая. Жили в аиле – алтайской юрте, ели «толкан» – толчённый жаренный ячмень, испечённые в золе лепёшки, пили кислое молоко, чай. Приходили гости. Дед сидел с ними в сторонке, на мужской половине, тихо говорили, степенно…

Ребёнка усаживали на самое почётное место, выше очага, на войлочный коврик, называли «на Вы» и кормили самым вкусным. Никогда на детей не повышали голос. Вот такая в отсталой юрте была педагогика. Полная пережитков, конечно.

При рождении ребёнку давали неблагозвучное имя(чтоб чёрный дух не забрал), а потом переименовывали. Выбирали имя, не торопясь, приглядываясь к облику, характеру. Имя не было случайным. Алтнай – золотая луна, Кюндулей – приветливая. Тюд – неряшливый. «Но это не педагогично, – сказал я учителю Моносову, – останется же на всю жизнь». Он пожал плечами.

Бабушка говорила ему: «Хочешь, внучек, покажу тебе свою детскую игрушку?» И показывала, он хорошо это помнит. Говорила: «К курганам не подходи близко, не свисти, не играй, не веселись – там похоронены наши предки. Мимо проедешь, оставь кусочек еды».

Он и сейчас так делает. И своим детям, ученикам объясняет, как нужно себя вести у древних каменных изваяний – бабушка, когда ребёнком была, раз не послушалась и вся покрылась пятнами – возможно, ветрянка, а может быть…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.