Светлана Шевченко
Жить. Сборник

С огромной благодарностью за терпение, профессионализм, трепетное отношение к сюжету, героям, каждому слову и мысли.

Редактору Науановой Юлии и художнице Анне Кратировой (Нюта Златогорская).

Татка

Повесть

Глава 1.

Татка только глаза распахнула и сразу проснулась. Как будто и не засыпала. Да и не думала засыпать: чуть-чуть поссорилась с Мусей вчера и даже называла её тётей Машей, и стыдно было, что она себя так по-детски ведёт, и досадливо, но Муся сама виновата.

А Муся обиженно губы поджала и, тяжело переступая больными ногами, взяла да и ушла. И Татка, посердившись для виду, ходила мириться, но упрямая Муся вздыхала и складывала брови горестным домиком, и громыхала тазами и кастрюлями, как будто Татки тут вовсе и нет.

А всё из-за того, что Муся хотела завесить окно, потому что кто ж уснёт, когда светло, будто днём?! Во-вторых, холод такой от окна, что к утру и комната выстынет, и Татка закоченеет. А Татка спорила, что ничего и не светло, и она, может, вообще спать не собирается!

Татка и окно завесила, и помогала посуду мыть, и рвалась тесто месить на завтра, но тут уж Муся решила, что лучше помириться с Таткой, чем пустить её к тесту, потому что тесто – оно любит тишину и сосредоточенность, а у стремительной Татки покоя никакого нет. А сосредоточенности и подавно.

Татка проснулась, но так и лежала, не шевелясь. Слушала сонное дыхание дома. И улыбалась, улыбалась! Потому что знала, правда-правда, точно-точно, что сегодня всё сбудется! И он скажет, непременно скажет…

Что именно и как он скажет, Татка так придумать и не могла. Как оно вообще бывает? И спросить не у кого. И никто не понимает, что Татка взрослая, выросла! И что Таткой или Тусей хватит уже её называть. Но папа как будто вообще этого не понимает, а Петька специально называет так, как и Мишка с Колькой, – дразнятся.

***

Татке шестнадцать, но ещё совсем-совсем чуть-чуть, и будет семнадцать, а там уже и восемнадцать!

Но теперь, когда Татка только проснулась, ей не хотелось думать ни о ссоре с Мусей, ни о том, что братья никак не поймут, что она взрослая. И что папа говорит ей, что она взрослая, только когда хочет Татку призвать к порядку или усовестить. А для Муси она вообще младенец. Как будто даже младше детсадовцев Кольки и Мишки.

Нет-нет. О таком не стоит думать. Не теперь. Не теперь, когда всё непременно случится. Тата крепко сжимала веки, но внутри прыгало и дрожало, и лежать было совершенно невозможно.

Как ни завешивай окна, а за ночь пол стал ледяным. С конца мая Татка, забывая, что она уже взрослая, жарко уговаривала отца, подбивала Мусю и всех вокруг готова была взять в союзники. Не нужно им ещё на дачу! Холодно ещё! И близнецы в холодном доме ещё сильнее могут заболеть!

Но неделю назад отец принял решение, которое переспорить, Тата это знала, было невозможно. Нечего им делать в городе. Петька, конечно, остаётся, а всё остальное семейство переезжает, и точка!

Тата дрожала и натягивала кофту, путалась в рукавах и шипела, сдувала со щеки выбившуюся из косы прядь. Прокралась к окну и, стараясь не прикасаться к ледяному стеклу, потянула тяжелое стеганое одеяло, ожидая увидеть что угодно: заморозки, иней на листьях, даже снег, а что? В мае был снег. И в самом начале лета выпал снег.

Не было никакого не только снега, даже заморозков! И Тата закрутилась от нетерпения, потому что мальчики, Петя и Виктор, уже наверняка едут, едут! Встретили свой дурацкий рассвет и едут, едут, едут! Заторопилась, на руках тонкие волоски дыбом встали, и мурашки покрыли и руки, и шею, так хотелось скорее на улицу. Потому что несмотря на стылую комнату и ледяной пол, там, на улице, видно же – тепло, тепло, тепло!

Задохнулась. От внезапного солнца, которого было не так много, как бывает летом, но оно было! А неба, привычно серого за весь последний месяц, не было. Небо было низким, как всегда монументальным, но не серым. И туч, нападающих, наползающих, заставляющих город леденеть – тогда серыми и графитными становились не только дома, но и трава, и деревья, – не было. Задохнулась от наконец свалившегося на сад и дом тепла. Вытащила босую ногу из ботинка, жмурясь, приоткрыв от счастья и предвкушения рот, пошевелила голыми пальцами, опустила босую ступню на доски крыльца. Нет. Крыльцо было ещё не настолько тёплым, но уж точно не ледяным, как пол в доме. Днём доски совсем-совсем нагреются. Когда уже приедут мальчики, и папа наконец приедет, он обещал, хотя в последнее время он ничего не обещает. Уходит на работу и говорит: «Ничего не обещаю, мои родные, ничего не обещаю», – и у него становится строгое и немножко недоумевающее лицо. Потому что на работе уже несколько раз меняли график смен и уплотняли, а папа хотя и не должен выходить на все эти смены, но ходит, потому что он – главный инженер и должен быть в курсе всего.

Но он обещал, обещал, что сегодня непременно! Точно! Взаправду обещал приехать.

Тата с сожалением сунула ногу обратно в ботинок, но кофту расстегнула и решила, что умываться будет на улице, чтобы никого не перебудить в доме. Во-первых, потому что начнется суета, а ей так хочется ещё побыть одной. И чувствовать, как замирает всё внутри от предвкушения, и думать: как он скажет? Во-вторых, придётся идти в дом не только умываться, но и топить плиту и печку, и помогать готовить еду и комнату для Петьки и Виктора. А разве можно делать такие обыкновенные вещи в такой необыкновенный день?

Сердце замерло, прыгнуло вверх, к горлу, и снова как будто вернулось на место, и стало горячо и немного тревожно только от того, что сказала одними губами: «Виктор».

Вода в уличном умывальнике была леденющей, но Тата решительно сложила руки ковшиком, и мгновенно сковало пальцы, и дыхание остановилось, когда плеснула на лицо. Щёки обожгло, заполыхало, и снова защемило под ложечкой, тревожно и сладко вспыхнуло. Тата снова сложила руки ковшиком и снова плеснула на лицо, и уже не задыхалась, засмеялась тихо и, раскинув руки, как будто ей снова десять, а не «почти семнадцать», начала кружиться, кружиться, переступая ногами, и даже глаза не закрывала – смотрела, смотрела, как кружится небо, пока «мушки» не замелькали. Остановилась, покачиваясь, и мгновенно приняла вид независимый, привычно поджала губы и приподняла бровь.

– Проснулась, – прошелестела Татьяна с крыльца, улыбнулась робко Наталье, потом небу и солнцу. – Тепло, Наташа, – изумилась Татьяна, – тепло! – выдохнула счастливо.

И сегодня был такой день, что делать обычный неприступный и недружелюбный вид у Татки настроения даже не было, но она привычно холодно кивнула и пошла за Татьяной в дом.

Они разжигали печку и ставили большущие кастрюли – греть воду. Татьяна хмурила брови, считала, сколько же им сегодня воды кипятить? Мальчики приедут, а с ними, вполне вероятно, кто-нибудь из друзей-приятелей. Приедет отец. Улыбалась мечтательной улыбкой, но встречая колючий Таткин взгляд, улыбку прятала и принималась деловито хлопотать.

– Наташенька, я с завтраком сама уж, ты иди, иди, погрейся на солнышке, – шелестела Татьяна.

И счастливо, как только что Татка, но гораздо тише засмеялась и сказала, что сегодня чудесный, действительно чудесный день, редкий такой день за весь июнь!

Но греться на солнышко Татка не пошла. Юркнула в комнату и от счастья даже запрыгала, как маленькая. Хотелось вдруг взять и начать громко декламировать стихи или петь, или танцевать, так переполнял её восторг.

***

Платье скромное, но новое, свежее и воротничок, подаренный Татьяной, просто загляденье. Можно что угодно, самую простую блузу надеть, прикрепить воротничок вот так или наоборот, и блуза станет нарядной. Кружево ужасно шло Татке, и она даже ломаться не стала, мол, ничего ей от Татьяны не надо. Воротничок Татьяна подарила как раз на шестнадцатилетие.

Татка вздохнула, рассматривая себя в маленьком зеркале, то приседая, то привставая на цыпочки. Конечно, что семнадцать ей уже скоро, Татка сильно преувеличивала. Если совсем честно, то и шестнадцать ей только исполнилось. Но Татка сразу стала думать так: семнадцатый пошёл, а не исполнилось шестнадцать. Как будто приближала семнадцатилетие. А там уже и восемнадцать – совсем взрослая! И она точно уверилась, что Виктор тоже в неё влюблён, конечно! Первый раз поняла это в Новый год, а потом в свой день рождения.

Сама она сразу его полюбила. И если раньше иногда думала – как это? Взяла и влюбилась? И представить никак не могла. А когда увидела Виктора в первый раз, сразу поняла. И это было так же точно, как решённая задачка по учебнику. Вот и всё. Вот и влюбилась.

Татка опустилась на кровать, вооружилась щеткой и, повздыхав о надоевшей косе, решительно принялась распускать волосы. Стрижку отец ни за что не позволял делать. И Муся с Татьяной его поддерживали. Муся – категорично, Татьяна, как всегда, робко.

Муся громыхала на весь дом: «Чтоб такую красоту, да на букли сменить?!».

Татьяна своим шелестящим голосом показывала Нате – можно вот так косы забрать, будет венчик. Или вот так – будет корона.

А Татка злилась, сопела и фыркала, как ёж, потому что рассказать, зачем ей короткая стрижка, никому не могла. Одноклассница, Зойка Торошкина. подстриглась. И не узнать её стало. Пухленькая невысокая Зойка всегда выглядела младшеклассницей. А подстриглась – сразу стала старше. Вот была девочка – р-р-раз, и стала девушка.

В Новый год Виктор сказал: «Какая ты красивая, Ната». А потом – что она маленькая. Тата разумно ответила: «Но я вырасту», а он – так быстро и тихо, что подумала: не послышалось ли ей? Сказал, что будет ждать.

И тогда первый раз поняла, что Виктор тоже влюблён, но она, Тата, пока ещё просто младшая сестра его лучшего друга. И её можно пригласить в парк, например, и угощать мороженым, но ещё до того, как начнутся танцы и взрослые девушки и парни начнут танцевать танго и фокстрот, Татку надо уже проводить домой.

***

Татка нещадно драла волосы жесткой щеткой. Прикусила губу, перекинула всю гриву вперед, и волосы заструились золотом по голым покрасневшим коленкам, и Тата стала смотреть сквозь них в окно, как через густую крепкую паутину.

Последний аргумент не стричься – это Виктор сказал. Что, мол, не нужно это. Такая коса у тебя красивая.

И всё-таки Татка бы подстриглась. Подумаешь, коса! Отрастёт заново, будьте уверены. Зато Виктор сразу поймёт, что она не маленькая уже!

Татка зажмурилась и для верности закрыла лицо ладонями – вспомнить. В ту первую встречу, конечно, она была маленькой, хотя сколько там времени с тех пор прошло – всего ничего! Петька тогда из школы домой пришёл, громко, с порога, кричал:

– Эй, домочадцы, у нас гости!

А за его спиной стоял Виктор. Татка обомлела и даже рот раскрыла. Если бы боги существовали на самом деле, пронеслось тогда в голове, они выглядели бы как Виктор.

Густая каштановая прядь падала на лоб, скулу заливал румянец, резко очерченные губы растянулись в светлой открытой улыбке, и глаза…

«Честные», – подумалось Татке. – «Какие честные глаза».

Почти на голову выше Петьки, Виктор был полной противоположностью задиристому Таткиному брату не только внешне, но и характером. Петька всегда был готов сцепиться с кем-нибудь, вечно горел, лез на рожон, горячился и пылил. Виктор – сдержанный, спокойный, рассудительный.

– Принимайте сироту! – куражился Петька, а Виктор, смущаясь, бормотал, что вовсе он не сирота.

Виктор – москвич. Родители уехали в экспедицию, а его отправили в Ленинград, к тётке. Какой же он сирота? Но разве Петьку заткнёшь?

– Знакомься, это Муся, наш домашний управхоз и тиран, а это моя сестра! – и за косичку дёрнул, и вообще вёл себя как с маленькой!

***

– Пф-ф, – фыркнула Татка, не торопясь заплетать волосы. Она ещё не решила, в две косы или в одну собрать: – Маленькая!

Матери Татки было шестнадцать, когда отец её встретил. Приехал на родину к Таткиной матери, встретил и полюбил. Так Муся рассказывала, а в подробности Татка не вдавалась. Полюбил – и всё тут.

Муся матери не родня. Сама подхватила маленькую Анну в лихие годы, приняла и растила, как родную. Плохо жили, рассказывала Муся, голодно. И Муся всё боялась, что отберут Анюту в детский дом, и никак не могла оформить документы. И папа Таткин был спасителем для них. Продуктами помогал, по дому много чего руками сделал.

Когда закончилась длинная командировка, Таткиной матери ещё не исполнилось восемнадцати, а отец хотел забрать её с собой в Ленинград. И тогда он договорился, чтобы их расписали.

В семнадцать, так-то! И уже через год у них родился Петька!

***

Так и не заплетя волосы, Татка пошла к окну, повозилась с рамами, распахнула створки, и снова заныло сладко и тревожно под ложечкой. И такая тишина, оглушающая, замершая, и в этой тишине пробуждался день, и Тата стояла, прикрыв веки, и смотрела сквозь ресницы на сад, бормоча:

– Я чувствую, чувствую, что сегодня он скажет.

И перепугалась ужасно, вздрогнула, потому что где-то бумкнуло, и близнецы, которым сегодня исполняется пять, грохоча пятками по крыльцу, с дикарскими воплями вылетели в сад. Вопили, кувыркались и носились друг за другом. Даже спокойный Мишка носился, стараясь догнать резвого Кольку.

– Мальчики, мальчики! – звала своим шелестящим голосом Татьяна из дома.

Куда там! Даже Татка не стала их одёргивать. Она бы и сама носилась и вопила сейчас, если бы не надо было оставаться взрослой.

Сегодня всё было хорошо, всё всем прощалось – и мальчишкам неугомонным, и Татьяне, которая решила занять место Таткиной матери, и Мусе, которая сейчас будет строжить всех подряд: и Татку, и мальчишек, и даже Татьяну.

И уж от совсем нахлынувшей внезапно щедрости Татка готова была простить Мусе предательство матери.

***

Мать рождение близнецов пережила трудно. Что-то надломилось в ней, и из крепкой, кровь с молоком, молодой женщины она стала превращаться в выцветшую тень. Так Татка думала. У них такая скатёрка была, с цветами. Вся яркая, а в одном месте – тусклая. Так лежала всегда, что кусок ткани поблек, выгорел. Мать выгорала вся, целиком.

А потом заболела сильно и сгорела полностью за неделю.

– Пока я жива, – стучала Муся крепким кулаком об стол, – пацанят в детдом не отдам!

– Не детдом, – морщился резко постаревший отец, – в ясли. – И в сторону, хватая себя рукой за щеки, как будто у него болели зубы, цедил: – В круглосуточные.

– Я своё слово сказала, – поджимала губы Муся и возвышалась над всеми, задирая подбородок.

И Муся справлялась, пока не начали совсем невыносимо болеть ноги. Крепкие её ступни и лодыжки стали опухать, вены проступали, и она стонала даже во сне, так ноги крутило.

– А не видали мы хорошего, – кряхтела Муся, – всю жизнь впроголодь, да в работе, в воде холодной чуть не в пояс, вот и заболели ноги.

Поминала гражданскую грубым словом и немцев – словом ещё более грубым: – Сколько мужиков забрала, клятая война!

А потом стало совсем тяжко, близнецы всё болели и болели, и отец снова заговорил про очаг круглосуточный, мол, от работы дадут. Тогда Муся и нашла где-то Татьяну. Где только нашла?!

***

Татьяна живёт в центре, а они – в новом доме от завода, не соседи совсем.

Татьяна – с какой-то смутной историей и слухами вокруг: отец – враг народа. Говорилось об этом одними губами, не то, что шёпотом, пока отец не собрал всех за всё тем же столом, по которому стучала Муся. И Татьяна сидела прямая и бледная, а отец им всем, даже близнецам несмышлёным, строго выговаривал, что верить сплетням и слухам недостойно! Что Татьяна – дочь честного и хорошего человека! Который ничего не побоялся, защищая товарища! Татка таким отца и не видела, пожалуй, никогда.

Выходило, что отец Татьяны – важный человек, учёный какой-то. Правда, он не из рабочего класса, но он – преданный и честный товарищ. Работал отец Татьяны в Москве, занимал какое-то высокое положение, но арестовали его друга, и он искал справедливости.

– Он все пороги обивал, носился с документами, доказательства собирал, во все инстанции писал. Товарищи его убеждали бросить это – сам пропадёшь, мать на коленях ползала, умоляла. А он говорил: за что я боролся? Его предупреждали, что он сам уже попал в ненужное внимание, но он всё бился. А в один день пришёл, сел на стул, прямо в пальто, в комнате, и умер, – монотонно, как скучный, вызубренный параграф из учебника, рассказывала Татьяна. И взгляд у неё был такой, как будто она прямо там сейчас, в той комнате. И видит, как сгорбившись, шаркая ногами, как старик, отец проходит в пальто к столу. Садится сбоку и взгляд у него – детский, изумленный и неверящий, и он мнёт в руках шляпу, и шевелит губами, но что говорит – не разобрать, хотя и так всё понятно. И он тяжелым мешком клонится к столу, и рукавом пальто тянет скатерть, и бахрома становится дыбом, и человек заваливается неловко, с перекошенным в болезненной гримасе ртом. И воет, воет тихо и страшно на одной ноте мать.

И хотя их семью никто не трогал с того дня, но мать стала будто не в себе. Уходила куда-то, бродила где-то, терялась. А один раз не пришла. Татьяна хотела её искать, но папин товарищ остановил, сказал не привлекать внимания, ехать домой, в Ленинград, и забыть обо всём, чтобы не отобрали того, что осталось.

А остались комнаты, которые больше походили на царские палаты. И вещи, которые Татьяна потихоньку продавала. Устроиться на работу молодой женщине с консерваторским образованием и смутной историей с отцом было непросто.

Начала Татьяна работать няней у близнецов, и отец стал без неё беспомощным каким-то, что ли. И Татка, (ха, маленькая!) сразу поняла, что Татьяна хочет занять в их семье место матери! И уговаривала Мусю как-то повлиять, но Муся как будто не понимала, и пока мыла, месила, шила – только рассуждала:

– Дело молодое, чего уж. Видно, что слюбились, значит, так тому и быть. Чего плохого, у мальчишек – мать, у тебя – мать, отцу – отрада и опора.

– Она мне не мать, – пылала щеками Татка.

Какая любовь может быть у таких, не стариков, конечно, но уж точно – не молодых людей?!

Но сегодня мирилась с Татьяной, Мусей и чужой любовью. Помогала готовить, разбирать посуду, потому что Муся никак не могла представить, сколько народу может пожаловать в такой чудесный день к ним, сбивалась и велела перемывать и перетирать всё что есть! Сегодня Татка прощала и Татьяну, и Мусю, и даже на близнецов не шикала. И даже не делала неприступный вид, когда случайно встречалась с Татьяной взглядом. Та, как и Татка, волновалась и то и дело бросала взгляд на калитку и пыталась высмотреть на дороге: мальчиков на велосипедах и отца с дядей Олегом на машине.

– Должны уж приехать, – бормотала Муся.

Татка только успела заколоть брошкой, (чудо что за брошка!) воротник. И пальцем провела, улыбаясь, по цветочным лепесткам. Маленькая, хрупкая серебряная брошка, которую, заливаясь краской, подарил Виктор на шестнадцать лет.

Он сначала держал её в своих больших ладонях, а потом взял Таткину руку, перевернул её и положил серебряную вещичку на её ладонь – хрупкая веточка с бутоном, покрытым белой эмалью.

– Ната, как ты повзрослела, – удивился.

А Татка улыбалась победно. А он всё держал и держал её ладонь в своих.

И только она успела провести пальцем по этой эмали, как кто-то крикнул: «Едут!» И сердце сделало невозможное головокружительное сальто и взлетело, будто на трапеции, как та смелая циркачка, на которую маленькая Татка мечтала быть похожей!

«Кто? Кто? Кто?», – стучало сердце в груди, в горле, в висках.

***

Петька, балбес и шалопай, вертелся юлой, кривлялся и представлялся. Делал вид, будто он конферансье и ведёт концерт на летней эстраде, и объявлял всех, как артистов, и кто смущался, а кто смеялся. Смеялись девушки, а хлопцы смущались.

– Как можно было бросить в городе их? Ну как?! – притворно ужасался Петька. – Погоды нынче какие, а?!

Татьяна улыбалась, приветливо жала всем руки, восхищалась девушками, их прическами и платьями и всплёскивала руками:

– Это сколько же вы ехали?! На велосипедах, подумать только! Ну надо же! Молодцы, что приехали. У нас пироги и студень, и картошку будем печь!

Девушки смущались и говорили, что ничего не надо, и что они привезли вино, и что они не хотят быть в тягость.

А Татка смотрела только на Виктора, а Виктор на неё. Он спешился с велосипеда, держал двумя руками руль и смотрел только на Татку. Губы чуть подрагивали в улыбке, и он тихонько качал головой, когда Петька снова начинал нести свою ерунду.

В этой смущённой суете, в чуть нарочитом восторге окружающих Татка ещё отчётливей чувствовала то невидимое, незаметное другим, что делает их с Виктором будто особенными, связанными друг с другом. Твёрдо решила даже не смотреть на Элку, к которой, чего уж там, ревновала Виктора до слёз. Вот уж порода, так порода, как говорит о таких Татьяна. Высокая, черноволосая, черноокая. И точно влюблённая в Виктора, подумаешь! Смотрит-то он на Татку.

***

Весь их садик наполнился весёлым гамом и шумом, и Татка, изо всех сил стараясь сохранить вид взрослый и солидный, только успевала подавать воду, бегать за свежими полотенцами, показывать мальчишкам, какие брать стулья в доме, чтобы вынести в сад.

– А что, отца нет ещё? – резко сменил тон с шутливого на серьёзный Петя и пожал плечом. – Странно.

А потом мальчики вкатили во двор тележку, которую как-то умудрились прикрутить к одному из велосипедов, и Муся с Татьяной принялись охать и взмахивать руками и удивляться: откуда такое богатство?!

И вино было в тележке, и консервы мясные и рыбные, и колбаса, которая пахла изумительно и необычно – настоящие деликатесы.

– От моего дяди, – небрежно обронила Элка.

У Эллы – семья такая, какой ни у каких знакомых больше нет. И одета она всегда с иголочки, и её побаиваются, а некоторые даже заискивают.

Однако пироги Мусины и студень, и компот из прошлогодних ягод, которые целую зиму стояли засахаренными в банках в леднике, вызвали ликование даже большее, чем тележка с редкими продуктами.

Татка краем глаза видела всю суету и ликование и замирала, когда ловила взгляд Виктора.

Только раз он мимо прошёл, сжал быстро и легонько пальцы Таткины и пробормотал:

– Я был против, но Петьку не остановишь.

И ещё сказал:

– Я так торопился, Ната…

Теперь только дождаться отца. И счастье, безразмерное, бесконечное, будет абсолютным.

***

Татка почти не слушала, что обсуждают ребята. Понятно, что! Кто куда поступать будет – в миллионный раз за последний год. Петины шуточки по поводу выбранных профессий. И язвительные замечания, его же (как надоел!), что всё хорошо, если только войны не будет! И все на него набрасывались привычно: ну какая война! С финнами только кончили воевать! А Гитлеру не до нас, у него своя война! Да и не сунутся!

И Петька дурашливо вскидывал руки и говорил: сдаюсь, сдаюсь!

И поднимали чашки с вином: за будущих кораблестроителей, учёных, инженеров.

Спорили, может ли девушка стать лётчицей. Это Таткина тёзка, Наташа, так мечтает. Наташа влюблена в Петьку, давно и безнадёжно. Такая серьёзная девушка, а влюбилась в такого шалопая!

И ей говорит Петька: «Куда в небо женщин?». А девушки тут же накидываются на него, что он говорит, как старорежимный, и девушкам у нас везде дорога.

– А я буду летать, – упрямо и дерзко обещает Наташа, и, кажется, изумляясь собственной решимости, добавляет во внезапно наступившей тишине, – на истребителе. – И уже робея объясняет: – Сейчас не сунутся, конечно, но нам нельзя расслабляться. Враги не отстанут от нашей родины, ребята.

И Татка думает: надо же, такая тихоня, а такая решительная!

Муся всхлипывала и обнимала решительную Наташу и бормотала, что вот надо же! Никогда не думала, что доживёт до того светлого дня, когда так всё будет возможно и хорошо.

Татка понимала, про что говорит Муся. Та про жизнь до революции рассказывала так, что Ташка даже поверить не могла, что это вообще возможно.

Но самое тихое, самое важное Татка теперь не торопила. Знала, что он смотрит. И с одной стороны бок и щёку припекало солнце, а с другой было ещё теплее – это Виктор смотрел.

***

Если бы можно было взять и отослать всех на речку, Виктор бы давно уже всех отослал. И ехали же, смеясь, подшучивая друг над другом, и договаривались, что самые решительные пойдут купаться. И никто не верил, что найдутся желающие окунуться в ледяную ещё воду.

Собирались идти к реке, а теперь, после длинной белой ночи, все разомлели и сидели пригретые, сытые, и никто уже никуда не собирался, а ему так надо было, чтобы все ушли, а он бы тихо сидел бы рядом с Натой и рассказывал бы ей всё, что передумал за последнее время. Никто так слушать, как Ната, не может, не умеет. Даже мать. Мать слушала внимательно, задавала вопросы и очень серьёзно рассуждала. А Ната – совсем, совсем иначе. У неё ресницы, густые, длинные, у самого века темнее, а к кончикам – светлые. Она удивлялась, и ресницы эти делали такой взмах, что Витя замирал. Или вот брови. То вскинет высоко, то сведёт к переносице, и ей даже говорить ничего не надо, он знал, он всё-всё мог запросто понять по тому, как сходятся или приподнимаются её брови.

***

Он помнит, как увидел её впервые. На скуле розовое пятно, наивное и детское, и он понял, что она сидела, подперев щёку рукой, и глаза её помнит – веселые, живые, и ресницы, которые делали этот взмах.

И впервые за долгое время он вдруг почувствовал себя так, как будто он дома. Он чувствовал дом и в том, как вечно хлопотала Муся и сердилась, что они с Петькой не сядут поесть как следует. И был дома, когда Татьяна улыбалась своей робкой улыбкой и вскидывала ломкую хрупкую кисть, чтоб поправить ворот рубашки у него или у Петьки. И когда отец Петькин не делал разницы между ним и своим сыном.

Но только с Наташей он мог быть где угодно – и всё равно дома. Он не думал тогда о влюблённости, нет. Он просто смотрел в её ещё детское лицо и улыбался. Как будто он был в долгой-долгой экспедиции, и вот – вернулся.

Она младшая сестра его друга. Странно, что они с Петькой вообще друзья, но Петька – такой друг, что вернее нет и не будет, наверное, а Ната – его младшая сестра. Было в этом что-то такое, что не укладывалось у Вити в голове. Но рядом с Натой ему казалось, что он гораздо смелее, чем есть на самом деле. И плечи сами становились шире, потому что она не только слушала как никто другой. Она смотрела так, что Виктору становилось совершенно понятно, что подвести её он никак не может. И что всё, что бы он ни делал, он должен делать так, чтобы у Наты всегда был именно такой – обращённый к нему взгляд. И всё, о чём он мечтал холодно, как будто издалека, как будто это не его мечты, а он просто вычитал в книгах, стало вдруг действительным, настоящим, правильным. Не книжным и немножко вымышленным, а очень близким и конкретным.

***

Ещё в городе он хотел, чтобы все быстрее уже нагулялись. Бросить компанию не мог, это неправильно, и он ждал, улыбался, аплодировал Петькиным танцам, которые походили то на какой-то безумный гопак, то на какую-то блатную пляску. И пел вместе со всеми, и кричал «Ур-р-р-ра!», когда Петька вскакивал на парапеты набережной и, размахивая руками, орал, что вот идут они – новые строители мира! И мир этот будет таким, каким его ещё никто не видел!

***

Конечно, им надо выучиться. Конечно, им надо столько всего ещё сделать, но она должна знать, что она стала его домом, его маяком, хотя это звучало слишком уж сентиментально, немного мещански, что ли. Но она должна знать, что всё, чего он будет теперь добиваться, стало правильным, надёжным, нужным. Она придаёт его жизни и планам то, чего ему недоставало раньше. Раньше – было просто надо, потому что это для мира вообще. А теперь – у него появился ориентир, чёткий, осязаемый – не вообще, а зримый. И поделиться этим всем он мог только с Натой.

Он смотрел теперь на её щёку, и на этой щеке от яркого солнца золотился легкий пушок, и тогда у него сдавливало в груди, и хотелось подойти, встать рядом, чтобы ни у кого, ни у кого не могло возникнуть сомнений в том, что Наташа – под его защитой. Хотя от кого её защищать? И тихо посмеивался над собой.

***

Шум моторов все пропустили, кажется, кроме Татки. Она вся подобралась, отчего-то быстро взглянула на Татьяну и поняла, что Татьяна услышала звук ещё раньше: она чуть подалась вперёд и провела пальцами по кудрям. И эта её улыбка, блуждающая, неясно кому предназначенная, как будто она улыбается чему-то внутри себя, так изменила её лицо. Красивое, то самое, породистое лицо стало таким молодым, как будто ей лет не больше, чем этим девушкам, что спорят сейчас за столом. И все загалдели ещё громче, когда звук стал слышнее, и машины – почему-то две, одна за одной мелькнули за кустами и наконец остановились у калитки.

– Ур-ра! – продолжал дурачиться Петька и звонко чмокнул в щёку одну девушку и сразу следом – влюблённую в него Наташу, которая только что горячо доказывала, что будет летать, и она тут же порозовела. – Встречаем старших товарищей, передовиков производства, нашим старшим товарищам – троекратное ура, ура!

И они кричали и хлопали, но у Татки внезапно стало холодно и тоскливо внутри, потому что ни папа, ни дядя Олег не улыбались.

Но дело даже не в этом, просто они так шли рядом, даже в узкую калитку как будто плечом к плечу вошли. И лица у них были какие-то одинаковые, и глаза, и руки, и шаг – какой-то маршевый как будто. Остановились.

Все ещё не видели того, что успела увидеть Ната. Галдели, смеялись и наперебой выкрикивали «здравствуйте!», махали руками.

Отец поднял руку, а Татке стало совсем не по себе, такое было у него лицо. Такое, что это лицо было даже страшнее, чем тогда, когда он стоял около умершей мамы.

Он повёл шеей, дёрнул ворот рубахи, обвёл всю их развесёлую компанию взглядом, и тогда сменилось резко выражение его лица. И Татка мгновенно вспомнила. Как ветер повредил дерево в саду. Это было какое-то большое и красивое дерево, и его все любили, и Татка всё пыталась вспомнить, что же это было за дерево? Папа любил его особенно. И как бы Муся не говорила, что это дерево совершенно бесполезно, папа его защищал. Когда ветром его повредило, рубить было уже необходимо, потому что опасно держать его в саду. Оно может завалиться на дом. Или на близнецов. И папа смотрел на дерево и вокруг так же, как теперь. Стоял, примеряясь к топору и пиле, смотрел – не хотел рубить.

– Война, – взмахнул топором и вонзил в ствол, который даже не дёрнулся сначала. – Война, – с силой повторил отец.

И только тогда дерево звонко ойкнуло, и где-то вслед – охнуло глухим эхом. И не сразу Ната поняла, что это не дерево. Это кто-то из девчат.

И все, кто только что был за столом в саду, и к чьим лицам Тата уже присмотрелась, привыкла, вдруг стали странно далёкими. Она скользила, скользила по ним, выхватывая каждого по отдельности.

Татьяна – распахнутые глаза, дрогнувшая нижняя губа, которую тут же прикусили зубы, и тонкие пальцы у горла.

Петька – вдруг ставший таким молодым, как мальчишка, совсем-совсем мальчишка, и у него топорщились глупо волосы: просто пшеничная прядь, которую он перед тем теребил, запуская пятерню в волосы, встала дыбом.

Элла – застывшая, как мраморная статуя, и только ноздри породистого носа трепещут, и губы становятся жёсткими, а пальцы вдруг пробегают по вороту, как будто наигрывают мелодию на пианино.

Постаревшее, отяжелевшее лицо Муси, с каменным взглядом, направленным в неправдоподобно расслабленные расставленные руки на столе.

Скромная Наташа-«лётчица», тихая, как всегда, но с резко заострившимися чертами: стали тонкими губы, нос.

Виктор! Где Виктор? Кажется, Татка сказала это вслух, потому что тут же крепкая рука обхватила её плечо, и стало тепло, и он выдохнул в затылок и в щёку:

– Тихо, тихо, – и другой рукой сжал её ладонь.

Это длилось меньше секунды. Тишина, застывшие медленные лица и разом, как бывает во время грозы, когда мертвенную тишину разбивают шквал, ливень, молнии, все заговорили вместе, нервно, перебивая друг друга.

– Мальчики, ну что же вы? Надо ехать домой, домой! – в чьём-то голосе отчётливо звенели слёзы.

– А пакт?

– Когда?

– Где?

Папа и дядя Олег спокойно, как будто ничего не случались, уверенно отвечали на вопросы.

Тата слышала только обрывки: Молотов, без объявления, пересекли, бомбили…

Глава 2.

До войны Муся больше всего любила патефоны и радио. Она была малограмотна, так и не освоила письмо и беглое чтение, и всё, чему могла научиться, черпала из граммофонных пластинок и радио. Буквы запомнила разве только ради того, чтобы прочитать афишу. Но давались они ей с огромным трудом. Зато считала Муся так, что, пожалуй, никакой школьник или студент посчитать не смогли бы. А сколько раз Тата злилась когда-то на Мусю! Ведь так просто – читать и писать!

В голове у Муси была жуткая каша. В тот день, 22 июня, когда она хотела слушать «Кармен» по радио, а оказывается, оперу не передавали, а передали, что началась война. И Муся волновалась, будут ещё передавать по радио оперы или нет?

Что бы они делали без Муси? Татка глотала комок, который никак не глотался в сухом горле. Они бы умерли. Все.

И в который раз Тата, теперь уже с безразличием – а когда-то с ужасом! – произнесла про себя слово «умерли». Умерли – это теперь совсем другое. Умерли – и умерли.

Каша в голове у Муси была историческая. И образовательно-культурная. Но у Муси, в отличие от всех от них, кто остался тогда в Ленинграде, был здравый смысл. У них не было, а у Муси был.

Хотя это неправда. Не только у Муси. Татка смотрит на свои руки, почти бесчувственные руки, и ищет глазами девушку, и сразу узнаёт среди других, и, втыкая самодельную лопату в землю, идёт к ней. Не сговариваясь, они вместе бредут со двора под арку и спускаются по ступеням вниз. Девушка достаёт папиросу, щурится. Крутит в тонких пальцах, мнет табак, лихо, по-мужски зажимает зубами мундштук и прикуривает папиросу, чиркнув спичкой. Папироса дрожит в пальцах.

Татка смотрит на девушку, у которой теперь всегда, всегда трясутся тонкие, такие красивые раньше, а теперь – все в цыпках, в корочках – пальцы, и Татка обнимает девушку за шею, утыкается носом в её висок.

Татка знает, что вспоминать нельзя, думать нельзя. Надо следовать всем гласным и негласным, общим, установленным и усвоенным каждым лично правилам, потому что тогда и только тогда можно выжить, но она не может ничего с этим поделать. Она вспоминает и думает, и открывает иногда обрывистый свой дневник, тщательно припрятанный. Потому что она никак не может понять, сколько ей на самом деле лет, и иногда ей кажется, что она всё-таки повредилась умом. И тогда она пытается восстановить события, потому что сойти с ума – это верная смерть, но хуже – это страшная смерть.

Татка прячет старательно от всех сам факт, что она припоминает и пытается соединить одни события с другими, потому что это тоже негласное правило – беречь друг друга, во что бы то ни стало – сберечь. Потому что люди умирали просто так. Просто потому что их некому было беречь.

Татка не усмехается, просто думает: «Я хотела быстрее стать взрослой. И вот мне было шестнадцать, а потом сразу стало много-много лет, я теперь старушка. И глупо мечтать, чтобы стало опять шестнадцать».

Но как бы ни силилась восстановить в памяти даты или хотя бы какую-то логичную последовательность событий, у неё не выходило. Всё мешалось, путалось.

Она совсем не помнит, как прошло лето. Оно было коротким, совсем-совсем коротким. А осени, кажется, вообще не было, как будто сразу после короткого лета наступила зима, такая большая, такая длинная, нескончаемая зима! Татка всю зиму думала, что весна никогда не настанет. Просто так и будет – всегда зима, потом, может быть, устрашающе короткое лето и снова – зима, зима, зима. Но осень определённо была. И лето было. Короткое лето.

***

Лето началось 22 июня. Татка почти не помнит, что было до этого дня. Тот дачный летний день, лица, родные и чужие, запомнились навсегда, а потом – всё мешалось. Ребята под бесконечный скулёж всё той же девушки, причитающей: «Ну надо же ехать домой, мальчики, домой! Ну что же вы!», – всё спрашивали и спрашивали Таткиного отца и дядю Олега, и не торопились уезжать. И никто не обращал на ту девушку внимания, потому что казалось, что папа и дядя Олег знают что-то важное – важнее, чем попасть домой.

Тогда Тата этого не понимала. Она готова была всех прогонять и повторять за этим скулящим голосом: «Ну что же вы! Вам же надо домой, домой!».

Потом все собирались, Татьяна паковала в газетные листы каждому несъеденные пироги и что-то ещё.

А Элка всё не уезжала и смотрела, смотрела на Виктора, который вместе с Петькой стали вдруг как близнецы, так дружно они всё делали. Носили, собирали, даже двигались, как в марше, синхронно.

Рядом с Элкой вился один из парней из класса, заискивал, и девушка какая-то сквозь зубы шипела: «Элла! Поедем уже, поедем!», – и оглядывалась брезгливо и боязливо, как будто вот-вот откуда-нибудь выскочат немцы.

И Татке так хотелось, чтобы эта породистая Элла уже уехала и перестала следить напряженно за Виктором и Петькой.

***

«Какие глупости тогда лезли в голову!», – думала теперь Тата и рыхлила, рыхлила неподатливую землю, про которую Муся в сердцах говорила: «Тут только снаряды растить, но не картошку! – и сокрушалась: – Чернозёму бы!».

Тата смотрела на бак с водой и специально оттягивала момент, чтобы подойти попить. Привычка. Привычка экономить всё, что можно сэкономить, сохранить: силы, воду, все деревяшки, которые только можно найти.

Они смиренно, а честно – почти равнодушно слушали Мусю, которая зимой только и талдычила: дожить до весны, посеять, посадить… Только боялись, что Муся тронется умом. Не боялись. Нет. Не было чувств – совсем не было. Только смотрели: тронулась Муся уже умом или ещё нет? Сеять. Сажать. Это из какой фантастики?! Какой Герберт Уэллс мог придумать в Ленинграде во дворе или сквере сажать капусту или турнепс?!

Лёд и снег. Снег и лёд. Застывшие навсегда, покрытые шапками никем не чищенного снега дома, ненастоящие, картонные, как декорации в театре. Дома, с фанерными глазами, с вырванными клоками парадных, бельмами окон, нутра, с окоченевшими мёртвыми в арках. Сквер, как это хорошо – сквер! Их нет. Их уже никогда не будет.

Тата старалась зло тыкать самодельной лопаткой землю. Злость была только одна. Она так привыкла к смерти, что не считала её чем-то ужасным. Иногда – даже завидным. Вот ты уже умер. И тебе всё равно. Но если бы прямо сейчас. Прямо здесь. Татке попался бы фашист. Она бы эту лопатку без всякого сожаления воткнула бы ему в горло. Она бы ничего не чувствовала.

Когда пришли постановления, что огороды – это не Мусино безумие, а распоряжение, все снова смотрели на Мусю. А Муся качала головой, и губы у неё становились как коромысло.

Когда все, все буквально клочки земли чистили под «огороды», это было как будто не взаправду. Избитая земля. Мёртвая земля. И когда кто-нибудь швырял очередной кусок страшного металла в сторону, все провожали его взглядом и только. А потом и не смотрели.

Раскапывали, кидали, останавливались, замирали, копали. В тупом, немом, механическом действии находили как будто покой.

Глава 3.

Когда все чужие наконец разъехались в тот июньский день, наступила тишина, и в этой тишине папа сказал:

– Только самое необходимое.

Лишь тогда Татка отмерла и испугалась первый раз, потому что папа даже не спрашивал, не уговаривал, само собой, они уезжают в город.

Он объяснял отрывисто, быстро, и они с дядей Олегом, как и Петя с Виктором, были как одно целое и договаривали друг за другом предложения:

– Только самое необходимое.

– Эвакуация.

– Будет быстро и скоро.

– Оставь, Татьяна!

– Закрыть, взять….

И началась ерунда и суета, потому что никто не мог понять, что самое важное.

– Саша, – шелестела Татьяна, – что надо взять?

И отец оглядывался растерянно.

Татьяна быстро собрала вещи близнецов, а что дальше – никто не понимал, и тогда вдруг полководцем и главнокомандующим стала Муся! Подумать только! Её слушались и отец, и дядя Олег! Она что-то сначала объяснила им, а потом только отдавала короткие, быстрые, отрывистые распоряжения, а Татка злилась и страдала, подумать только! Потому что война, а какой из Муси главнокомандующий?!

Но даже Петька не шутил, не спорил и слушался Мусю, точнее, отца и дядю Олега, которые слушались Мусю! И Татка тоже стала выполнять распоряжения. В основном, она отвлекала близнецов и подавала что-нибудь, когда просили, и никак не могла понять, что они все делают?! Зачем прорубают на веранде пол? Копают и чем-то обкладывают яму, похожую на крохотную могилу. И везут дальше, за сад, где ледник, мешки и банки? А раскопанную яму закладывают обратно досками.

А потом они устроили настоящий разгром в доме, хотя дом и так был разгромлен с этими сборами!

Татке велели уложить спать близнецов. «Все поспят потом два часа», – сказал папа.

Мишка был сонный и заторможенный, а Колька скакал и вертелся, и хотел всё время есть, пить, писать. Татка накричала на него. И шлепнула в сердцах по попе. Тогда он замер и лёг, личико его вытянулось, он только моргал – часто-часто.

Татка уснула рядом с близнецами. И потом – сразу в машине. И только в полусне думала, что она – как дурочка: все взрослые что-то делали и понимали, что они делали, а Татка – как Колька с Мишкой, ничего не понимала. «Теперь Виктор ни за что не поверит, что я взрослая».

Что с ними был ещё водитель дяди Олега, Татка даже не поняла сразу. Только когда приехали в Ленинград.

Сначала в Ленинграде стало легко. Когда Татка проснулась в первый день, наконец выспавшись вволю, ей вовсе показалось, что всё, что случилось на даче, было сном, просто дурным сном, но очень быстро она поняла, что всё взаправду.

Она ожидала увидеть что угодно! Но город поначалу был таким, как и прежде: рабочие шли на завод, у булочной толпились женщины. И никак не укладывалось в голове, как это – война? А потом всё чаще соседи покидали квартиры, и Татка видела в окно, как выносят узлы и тюки, как расстроенно смотрят женщины на наспех собранные вещи и оглядываются на окна квартир, как ни с того ни с сего начинают вдруг плакать дети, чувствуя, что едут куда-то вовсе не для веселья.

Потом они сами собрали вещи: чемодан, саквояж (это так Татьяна его назвала), узел и какой-то мешок. Татка всё время путалась, не понимала, что ей нужно собрать, они с Татьяной и Мусей по нескольку раз всё перекладывали, потому что совершенно не могли предположить, насколько они уедут. Вернутся ли они к зиме, например? Или надо собрать тёплые пальто, кофты и шапки? Решали, что уж, наверное, вернутся! А потом приходил отец и говорил, что зимние вещи, хотя бы самое необходимое, надо взять с собой, и они опять всё разворачивали и складывали по новой! Пока наконец Татьяна, с несчастным видом оглядывая их баулы и узлы, не решила: ничего больше перекладывать не будем! Уж как есть, так есть. И время от времени казалось, что они вот сейчас уже поедут на вокзал и в эвакуацию, и Татка замирала в ужасе, особенно, если Пети и Виктора не было дома.

Каждый раз, когда Петю и Виктора возвращали домой, не брали в армию, она выдыхала и начинала ждать следующего дня, когда они пойдут проситься добровольцами.

Тётка Виктора уехала в эвакуацию сразу, и всё время, кроме того, которое ребята не тратили на попытку попасть армию или работы по укреплению, он проводил у них, но даже перемолвиться словом не получалось. Маленькая их квартира как будто всё время была полна народу. К отцу то и дело приходили сослуживцы, забегали соседки, надеясь, что Таткин отец знает что-то, чего не знают простые рабочие, и просто – поговорить и порассуждать с Мусей. Дядя Олег бывал редко, но если раньше Татка радовалась его визитам, теперь от них становилось тревожно. Они с отцом курили в кухне и обсуждали что-то напряженными глухими голосами. Как ни прислушивалась Татка, а разобрать, о чём тревожатся такие сильные и уверенные мужчины, не могла.

А потом встретила у гастронома Зойку Торошкину, и Зоя сказала так, как будто само собой разумеется, что Татка просто должна быть, и всё!

– У нас бригада от школы, – и назвала время сбора, когда грузовик завтра заберёт рыть окопы.

Окопы было копать сначала тяжело. И Татка, как и другие девочки из их «бригады», часто останавливалась, снимала грубые рукавицы, вытирала грязными руками лоб и пыталась разогнуть пальцы и спину. А пузырь мозольный от лопаты на ладони был уже такой огромный, что мешал крепко держать черенок. Но быстро поняла, что останавливаться нельзя, так ещё тяжелее. И копала, копала, копала с таким же остервенением бесконечные траншеи, как и другие женщины и школьники. Каждый день у кого-то забирали мужчин на войну. И те, у кого уходили муж, сын, брат, отец, становились серьёзней, сосредоточенней и рыли землю так, как будто они – машины, а не люди. А Татка представляла, что вот в этой самой траншее придётся вдруг быть Пете и Виктору?! И сил становилось больше, злых, нечеловеческих сил.

Каждый раз, когда грузовик вёз обратно их бригаду, Татка рассматривала ребят в тряском кузове и ужасно боялась. Боялась, что приедет, а Петя с Виктором уже уехали на фронт.

Она почти никакого не помнила из той бригады. Только Зойку и Лидочку. Лидочке – четырнадцать. У Лидочки огромные, всегда испуганные глаза, тихий тонкий голос, очень белая кожа, рыжие косички и совершенно рыжие ресницы. А вспомнить теперь, сколько она так копала траншеи, Татка не может.

В один день отец сказал никуда не ехать, потому что это, возможно, последний шанс эвакуироваться. Любой поезд может стать последним. И Татка никак не могла понять, как это – немцы совсем близко?!

Ленинград стал меняться. Неузнаваемо и неправдоподобно. Всё стало как декорация, но страшная и тревожная декорация: орудия, сетки. Когда шли колоннами мужчины, Татка, как и все, бежала смотреть, и было непонятно, что эти мужчины уже солдаты. На них ни формы не было, ни автоматов в руках. Просто идут и идут, и лица у них – какие-то непонятные. Потому что в одной колонне, которая старалась маршировать в ногу и слаженно, но получалось не очень, шли и совсем-совсем мальчики, и мужчины с морщинами на лице и венами на руках, и с седыми висками.

Несколько дней они так и сидели «на чемоданах», ожидая, когда отец велит срочно отправляться на вокзал. А потом, Татка помнит, как отец расстроенно, досадливо, тихо ругал себя, что он должен был, должен был отправить их с первыми же эшелонами от завода! С первыми!

А теперь хотя поезда, кажется, ещё ходили, уезжать опасно. Часть эвакуированных детей вернули в Ленинград из области. И теперь оттуда же беженцев собираются везти в Ленинград.

– Не от фашистов бежали, понимаете? – обводил отец взглядом комнату. – Навстречу, понимаете?

Потом память совсем начинала рваться и сбиваться. Татка не помнит, в какой день приехал дядя Олег и сказал, что вопрос его отправки на фронт практически решён. Его боевой опыт нужен стране. Отца пока перекинули почему-то на другой завод, но на фронт ещё не отправляют.

И они, эти умные взрослые мужчины, думали правильно. Их новенькая квартира в построенном недавно доме слишком близко к важным объектам, которые непременно будут бомбить немцы. Но эти умные мужчины тогда не предполагали даже, что бомбить будут всё. Весь город. И в центре, и окраины будут бомбить. Так, чтобы ничего не осталось, ничего. Но тогда они семью спасли. Решили, что надо перебираться всем в комнаты к Татьяне. И отцу – расписаться с ней. Татьяна нервно оглядывалась на Мусю и Татку, но Татке было уже совершенно всё равно.

Уговорились, что дядя Олег добудет разрешение на уплотнение и очень, очень просит позаботиться о его молоденькой перепуганной беременной жене. Она тоже будет жить с ними.

Виктор сидел совсем потерянный, сжимал кулаки и смотрел на Татку, а папа, который снова слушался Мусю, вдруг споткнулся как будто и сказал:

– Виктор, ну что же ты сидишь, марш за вещами! Петька, и ты с ним иди.

Виктор всё жал и жал руку отцу, а отец говорил ему: «Ну, ну», – и хлопал по плечу.

А ещё – Татка не помнит, когда точно, – но летом Муся прочно забирала в свои руки заботу об их семье и распоряжалась всеми деньгами и карточками, и никто не спорил, хотя все не понимали тогда, не понимали ещё.

Когда в магазине вдруг выкинули крабовые консервы, Муся, слюнявя пальцы, считала деньги, и велела идти их срочно скупать. И все смотрели на неё, как на ненормальную, потому что серьезных перебоев ещё не было, но Муся делала привычно губы коромыслом, и спорить с ней не решались, да и не хотелось.

Татке теперь кажется, что они были совершенно, совершенно глупы по сравнению с умной Мусей.

И они скупали с Татьяной эти консервы, а какая-то бабка смотрела на них и бормотала: «Ишь, на што они, тыи крабы?!». Татка была с ней согласна, она терпеть не могла крабовые консервы! Но это было раньше, до того, как стало совершенно ясно, что продовольствия в городе осталось ничтожно мало, а вражеское кольцо замкнулось. А отец летом и сердился, и смеялся, и все смеялись, хотя в то время смех был уже редким. Что, мол, Муся заразила его своим безумием, и он где-то отоварил карточки и скупил сахар.

Знал бы папа. Знал бы папа, что будет потом, но кроме прозорливой Муси, никто не думал ещё ни о чем таком, что случилось уже позже.

Татка помнит, как они приехали в центр. И смотрели на дом, который походил на дворец, и с ещё большим изумлением – на комнаты Татьяны. И робели, и не решались заходить и располагаться. А Татьяна чуть не плакала:

– Ну что же вы, ну что же? Проходите же!

Муся не стеснялась. Она живо распоряжалась, исследовала и Татьянины комнаты, и коммунальную кухню и радовалась, что в соседних комнатах никого нет – они стояли закрытые.

Мужчины делали снова и снова ходку в старую квартиру за вещами и отдельно – в квартиру дяди Олега, решали, что ещё необходимо организовать для внезапно увеличенного семейства. А Татка всё удивлялась музейному, а не жилому виду комнат. Когда-то это была одна большая комната, но её перегородили и стало комнат две, а двери три: две из коридора, а одна в перегородке. В каждой комнате – как в Зимнем Дворце: подпирающие потолок атланты, не такие парадные, как в Эрмитаже, но достаточно монументальные, чтобы поражать воображение. В одной комнате – пианино, в другой, подумать только, камин! Камин, а не печка!

– Дядьки голые! – хихикали близнецы и тыкали пальцами в статуи.

Татка младшим братьям даже завидовала. Она старалась быть взрослой и серьёзной, но ей было ужасно неуютно в новом жилье, она жалась к Мусе и всё время ждала, когда соберутся все: отец, Петя с Виктором, дядя Олег. Она честно пыталась помогать Мусе раскладывать утварь и продукты, но Муся сердилась, что Татка будто витает в облаках, и велела заняться чем-то ещё. Тогда предложила помочь Татьяне, но та испуганно моргала и уверяла, что сама справится, и предлагала Татке отдыхать. Татка чувствовала себя лишней.

Даже взрослые ещё не до конца понимали происходящее, а близнецы находили во всём приключение и пришли в совершенный восторг от нового жилища. Они носились по длинному коммунальному коридору, исследовали тайные местечки большой квартиры и все закутки, куда только смогли пробраться. Мишка и Колька были счастливы от свалившейся на них почти полной свободы – взрослые вдруг перестали поминутно одёргивать их и призывать к порядку. Татка, глядя, как шустрый Колька в очередной раз подбивает нерасторопного Мишку на приключения, нет-нет, да покрикивала, веля оставить в покое корыто, «которое вовсе не корыто, а вовсе – корабль», или прекратить скакать, как красноармейцы, на палках вместо всамделишных коней, грохоча на весь дом. Мальчишки быстро догадались, что главное – это не мешаться под ногами, обращать на себя как можно меньше внимания, особенно Таткиного, и не трогать некоторые вещи, например, не лезть в камин, не кричать там в каминную трубу, как привидения и не стучать по клавишам пианино.

Пианино. Татьяна играла на нём дважды. Один раз, когда они пришли с отцом, и папа сказал:

– Поздравьте нас, родные, теперь мы муж и жена.

И все упросили Татьяну сыграть, наконец. И казалось, что нет никакой войны. Раскрасневшаяся Татьяна, смущаясь, пробегала пальцами по клавишам и пела. И становилось на душе прозрачно, глубоко и тревожно:

– Я ехала домой, душа была полна неясным для самой каким-то новым светом….

Татка впервые слышала, как играет и поёт Татьяна, смотрела, распахнув глаза, на вдохновенное красивое лицо и хотя понимала не всё, о чём чистым голосом пела папина новая жена, но чувствовала каждую строчку. Ей так явственно представлялся зябкий розовый рассвет, перестук колёс, неровный туман, рассыпающийся росой на луг. А потом посмотрела на Виктора, и у него было такое лицо, что Татке хотелось обнять его, утешать и говорить, что всё-всё будет непременно хорошо, но вдруг ей самой стало неуютно, маятно и тревожно.

Потом Татьяна подбирала музыку на слух, и все пели песню Лебедева-Кумача, призывая вставать страну огромную. И лица у всех были застывшие.

Второй раз – перед тем как пианино разрубили на дрова – Татьяна играла какой-то страшный марш, и казалось, что это не музыка, и не клавиши черные и белые, а страшные, ненавистные черные фашисты, идут и рвут, рвут черными зубами бомб белую землю.

Пианино рыдало, стонало, и казалось, что долго-долго звенело в стенах, когда его ломали.

Первыми на войну ушли мальчики. Татка шла, шла долго рядом с Виктором. И он сжимал, сжимал её пальцы так, что ей было больно.

– Таточка, Таточка, родная, ты же всё-всё понимаешь, да? – держал её лицо в своих ладонях, смотрел в глаза – насквозь.

И обнимал, а Татка пыталась уцепить в горсть его пальто на спине, но ткань не поддавалась, и она тихо-тихо поскуливала. А он вытирал, вытирал ладонями её мокрое лицо и бормотал, обдавая горячим дыханием щёки:

– Сейчас нельзя, нельзя, ты просто дождись меня, хорошо? Хорошо? Я вернусь, я вернусь, Таточка. Я сейчас не скажу, а когда вернусь – скажу, Таточка. Чтобы было зачем, понимаешь?

А Татка так и скулила, и скулила.

Потом ушёл дядя Олег, и с ними осталась его перепуганная беременная жена. Совершенно не приспособленная ни к чему. Ни к какой жизни. И он очень просил её беречь. Ох, дядя Олег, как сложно было выполнять твою жаркую просьбу. Потому что беречь друг друга – недостаточно чтобы выжить. Надо, чтобы человек сам хотел выжить. Чтобы он что-то делал. Всегда что-то делал. Сел – умер. Этой зимой – так. Перестал думать о чистоте – заболел, умер. Не встал с кровати утром в промерзшем до ледяных корок доме, – умер, умер, умер.

Потом не вернулся с работы отец, и Татка с Татьяной сами ходили к почтальонше, раньше, чем она приносила письма, чтобы проверить, нет ли письма.

И остались только женщины и близнецы.

Комнаты стали слишком большими и пустыми. Татьяна никак не могла найти работу, и получала карточки как иждивенец, как и Муся. А Татка вошла в добровольческую бригаду при новой школе – быстро закончили курсы и сразу стали дежурить при обстрелах, разгребать чердаки, которые загорались стремительно, и дома выгорали до тла. И красили фосфатом деревянные балки, балясины.

Татка помнит первую «зажигалку». На крыше их было трое: она, ещё одна девушка, Таткина ровесница, и мальчик лет тринадцати. Зажигалка упала и крутилась, а Татка как будто оглохла и её словно парализовало, потом она резко метнулась к огненной гильзе, мальчик – тоже, и они стукнулись головами, подхватили смертельный огонь и скинули вниз. И смеялись. Страшным сумасшедшим смехом.

Муся все бормотала и бормотала, и сердилась, что папа и дядя Олег так и не нашли возможности поехать на дачу. Всё собирались, обещали, предполагали – и не успели. Муся всё перечисляла, перечисляла продукты, которые остались в леднике и в наспех вырытом неглубоком подполе.

Она приставала к Татьяне, брала в союзники Татку и даже тормошила беременную Шурочку.

И тогда они принимались рассуждать, что там, может, и нет уже ничего. И что туда – как добраться ещё! Ни лошадей, ни машин теперь ни за какие деньги не наймёшь. Всё для фронта, всё для победы. Велосипеды – Виктора и Петин – остались там. А идти опасно. И не дойдут они.

Голод, с тех пор, как сгорели Бадаевские склады, стал осязаемым, а не предполагаемым. Как ни была запаслива Муся, а продуктов было совсем немного. И цены росли стремительно. И те деньги, что присылали дядя Олег и папа, уже не казались достаточными.

– Там мука – раз, – загибала пальцы, поднося их под нос по очереди всем женщинам, Муся, – там картошка – два, молоко сгущенное – три.

Там было немного крупы, там была чечевица. Там остались засахаренные ягоды в банках, там остались Элкины консервы и вино.

И трагичным шёпотом Муся говорила, закатывая глаза:

– Там даже водка!

И Таня с Таткой не выдерживали и хихикали, хотя водка, как и табак стали ценнее денег.

Водки в магазинах не было с самого начала войны. Сгущёнка нужна была для близнецов и беременной Шурочки, а потом, как знать, и для ребёнка понадобится. Мука, подумать только, мука – это невероятное теперь богатство! Невозможное!

Осень захватывала город стремительно, сентябрь был холодным, а октябрь – ещё холоднее, и было понятно, что зима будет ранней.

И если и был хоть какой-то призрачный шанс добраться чудом на дачу, то это требовалось сделать сейчас, немедленно! Пока снег только присыпает изредка белой крупой город. Но никаких способов выбраться из города женщины придумать не могли.

***

Татка снова ищет глазами девушку, и становится легче, застывший намертво, кажется, навсегда сухой комок в горле как будто отпускает – что мы без тебя делали, Элка?

***

Татка стояла в очереди в булочную. На параллельной улице, а не на своей, там нет теперь булочной. Очередь не двигалась совершенно, и Татка с тоской смотрела в начало очереди и переводила взгляд в хвост, слегка приободряясь. Тем, кто в конце стоял, ещё дольше мёрзнуть. И рот открыла: в конце серого хвоста стояла Элка! Элка тоже посмотрела на Татку и кивнула едва заметно.

Ничуть не утратила Элла своей породистости и красоты. И смотрелась среди резко посеревших, тусклых женщин с ничего не выражающими лицами – как артистка среди рабочих и колхозников.

Шевельнулась привычно ревность, вспомнилось некстати 22 июня, а об этом думать – нельзя, нельзя! И Петька, который говорит, что Элла – мировая девочка, девочка что надо, хоть и видная, и неприступная, и вообще, высокого полёта птица.

Лицо у Татки «сквасилось», как сказала бы Муся, и тут же снова рот открылся сам по себе. Элка! Со своей роднёй! У которых, может, есть ещё машина? У таких могущественных родственников – наверняка есть, найдётся какой-то способ помочь им добраться до дачи?! И Татка вертела мысль то так, то эдак, то загоралась надеждой, то расстраивалась, что какая тут может быть надежда? Кто им Элла, а кто они ей? Но отоварив карточки, отошла в сторону, кусала пальцы и грызла губы, ожидая, пока отоварит карточки Элла.

И когда та, поравнявшись с Таткой, чуть приостановилась, отлепилась от стены дома и пошла рядом, совершенно не представляя, как спросить и что спросить.

– Все ушли? – внезапно спросила Элла.

И было, конечно, понятно, что она про мужчин.

Татка рассказала, что да, все.

– Виктор.., – Элка запнулась, продолжила, – и Петя – пишут?

– Пишут, – коротко ответила Татка и, не желая настраивать Элку плохо, торопливо добавила, – почти каждый день пишут. Они вместе.

– Хорошо.

– Элла, а ты как тут? – сбилась Татка.

– Я тут с дядей и тётей, – спокойно рассказывала Элка. Их район сильно бомбили. Папа ушёл. Мать ушла. Братьев старших первыми забрали. Дядя – тут. Тётка из детского доктора стала врачом на все руки, работает в стационаре.

– А вы? – спросила Элла, не глядя на Татку.

– У Татьяны, – выдохнула Тата и так же ровно рассказала про папу, мальчиков и беременную Шурочку.

– И все – иждивенцы, – не то спросила, не то подтвердила Элла.

А Татка быстро, пока не передумала, сбивчиво, торопясь, стала спрашивать про машину.

– А зачем тебе машина? – строго переспросила Элла.

И Татка, сомневаясь и даже пугаясь собственной решимости, рассказала про дачу, ледник и подпол.

– Там может уже и нет ничего, – глядя в сторону, рассуждала Элла.

И Татка призналась, как перед отъездом они устроили там разгром, чтобы казалось, что здесь уже кто-то побывал. И тут же пожалела обо всём, что успела рассказать Элке, потому что та, глядя вверх, на окна дома, сказала:

– Машина есть. И грузовик, и легковая. Но ты же знаешь, – глянула с сожалением на Татку. – В личных целях использовать их нельзя. И всюду – патрули. И за город точно не выехать. И вообще.

Татка кивнула, стараясь изобразить равнодушный вид, а Элла, прикусив свою прекрасную губу белыми зубами, вдруг сказала:

– Я подумаю. Я подумаю, что можно… Ты адрес ваш скажи, я к вам приду. Даже если не придумаю – зайду.

И Татка, радуясь, что закончился наконец этот тягостный для неё разговор, уже развернулась и сделала пару шагов к своему дома, но Элла схватила её за рукав и, приблизив губы к самой Таткиной щеке, зашептала:

– Таточка, ты никому, слышишь, никому про продукты не рассказывай! Будет хуже. Будет намного, намного хуже, чем теперь, я знаю.

И ушла.

Элла пришла через два дня, когда Тата решила, что та и забыла уже и про их разговор, и про Татку вообще. Дома никому ничего про случайную встречу не рассказывала, поэтому все были, мало сказать, изумлены явлению Эллы, которая, как фокусник из рукава, достала карту и принялась излагать свой план. Такой ужасный и сомнительный план, что соглашаться с ним нельзя было! Никак нельзя! Но они согласились.

Элка машину, если уж совсем честно, украла. Конечно, взяла без спроса и собиралась вернуть, но Татьяна смотрела с таким ужасом на Эллу, которая, оказывается, умеет эту машину водить!

Они тряслись от страха, не переставая, не разговаривали всю дорогу до той самой точки на карте, где Элка их высадила. Ещё раз – уже в сотый, договаривались обо всех экстренных случаях, но разве всё предусмотришь.

– Мы сошли с ума, – сказала Татьяна, и Татка была с ней совершенно согласна.

Но там мука – раз, сгущёнка – два, и даже водка! За один малюсенький шкалик водки на рынке можно обменять столько продуктов! А всё, что ещё оставалось от родителей у Татьяны мало-мальски ценного, стремительно таяло.

Татке казалось, что идёт она быстро, но выходило, что медленно. За городом было, как ни странно, теплее, или от ходьбы у них хоть немного согревалась кровь. Если бы не ветер, который поднимал с земли мусор, сухие листья и мелкие камни и бросал им в лицо, было бы совсем хорошо.

Они чуть не прошли поворот, но вовремя остановились, и Татка старательно избегала думать – а что если? Что если Эллу остановит патруль? Теперь всех ловят: дезертиров, шпионов и просто тех, кто подрывает дух граждан. А что если Элка не сможет так же лихо «одолжить машину», как проделала это теперь? А что если на даче люди – и люди с недобрыми намерениями? Или там уже всё нашли и вынесли, и они зря тратят силы?

И тем более старательно Татка не думала про тот летний день, когда ждала Виктора и ждала, что он скажет, непременно скажет!

Они были так счастливы, что, кажется, сил стало в десять раз больше. И ледник был цел, и подпол, и они работали, работали, работали, лишь бы не думать. Не думать, как всё было до войны. Не думать, что им предстоит провести тут часть ночи, и огонь разводить ни в коем случае нельзя.

Они радовались каждой находке, трясущимися руками укладывали в ту самую тележку банки, оборачивали мешки и паковали, паковали. Сначала преувеличенно бодро и громко переговаривались: как хорошо, что Муся на дачу из города переезжает основательно! Муся закупалась продуктами так, как будто им не лето жить за городом, а по меньшей мере – год. Так раньше казалось Татке. Тут были и высушенные сухари, и лапша большим мешком, и мука, и крупы, и консервы с тушёным мясом. И никогда ни одно яблочко, ни одна ягодка у Муси не пропадала. Что не съедали летом, всё варилось, засахаривалось, засушивалось. И водка нашлась, и вино Элкино.

Потом устали, переговариваться перестали. Темнота быстро заполнила не только углы, но середины комнат в доме, завладела садом. Ветер нещадно рвал ветви деревьев, жалобно звенели стёкла, и каждый звук, который Татка с Татьяной издавали в замершем тёмном доме, казался чужеродным, ненастоящим.

Долго рассуждали: имеют они право выпить вина или нет? И решали, что должны, потому что в доме был нещадный холод. А им ещё тут надо провести сколько-то часов, прежде чем выдвинуться к обусловленному месту назад. И им нужно тепло, и силы, совсем чуть-чуть.

Они устроили из матрасов и одеял «гнездо невиданной птицы», как сказала Татьяна. Мостились, прижимались друг к другу, откупорили вино и сделали по большому жадному глотку. Казалось, что они остались вдвоём на всём белом свете. Или, может быть, уже умерли? Но просто не поняли этого ещё. Все звуки казались страшными, даже шёпот, и они жались, жались друг к другу, и вдруг Татка поняла, что Татьяна плачет. Она плачет без всяких звуков, открыв рот, и от этого было ещё страшнее.

И она тормошила Татьяну, сжимала её пальцы, прикладывала её руки к своей груди и быстро, торопливо говорила:

– Танечка, нельзя, нельзя, не плачь, нельзя плакать теперь, мы потом поплачем, когда доберёмся домой.

А потом плакала сама, и Таня проделывала всё тоже самое уже с ней. И Татке было невозможно представить, что совсем недавно она была холодна, неприступна и почти ненавидела эту маленькую хрупкую женщину, которая теперь – её семья. Казалось, на много километров вокруг нет ни одной живой души, и оттого Татьяна становилась ещё ближе.

Они вышли из своего ненастоящего убежища гораздо раньше, чем планировали. Татьяна сказала:

– Как будто в склепе, лучше идти потихоньку.

И хорошо, что решились, потому что тележку было не сдвинуть с места. Пришлось возвращаться в дом, перекладывать часть банок в какие-то тряпки, вязать их узлами и крепить к рамам велосипеда. Ехать на нём теперь не выйдет, но его можно катить. О том, что Элла может их не встретить, старались не думать.

Элки не было. Прошли все условленные сроки. Прошло ещё время. Машина не пришла.

– Пойдём, – сказала Татьяна. – Надо всё равно идти.

А Татка в ужасе смотрела на неё и понимала, что они просто не дойдут! И даже не поверила, когда услышала звук мотора. Они сиганули, как нашкодившие кошки, в кусты, дышали тяжело и сипло, закрывали друг другу ладонями рты. И смотрели во все глаза. Потому что сюда они приехали на легковой машине, а это был маленький грузовик.

Машина остановилась, а мотор всё ещё работал. И они слышали, как открылась и захлопнулась дверь со стороны водителя, и невысокий человек в кепке – уж точно не Элка – обошёл нос машины и заоглядывался по сторонам. Но тут толкнулась пассажирская дверь, и оттуда выскочила легко – Элла! И тоже стала озираться и махнула в сторону мужчины, который что-то ей выговаривал. Только тогда Татка вылезла из кустов. Говорить не могла, просто стояла. У Элки через щёку шла красная царапина. Но от расспросов она отмахнулась – пришлось повоевать, мол, ерунда.

Бояться, трястись и ужасаться сил уже не было.

Элку, конечно, поймали. Поймал этот самый невысокий коренастый водитель и, не разобрав сразу в пойманном воришке Элку, пытался её скрутить, так она и получила царапину. А потом, несмотря на все уговоры, даже со слезами, притащил Элку к дяде.

– Как он кричал! – изумлялись Элка. – Что я безответственная, что я ненормальная, и много чего ещё! – она усмехнулась. – Но мой дядечка – очень хороший человек. И если нас остановит патруль, то мы – беженцы.

– Но лучше бы нас не остановили, – сердито буркнул водитель и покосился на Элку, неодобрительно покачав головой.

***

Такой уж сегодня случится день, когда Татка будет вспоминать и вспоминать. И ничего с этим не поделаешь.

***

Элка с водителем торопились затаскивать узлы, а Татьяна с Таткой еле на ногах держались. Татку неудержимо клонило в сон, но когда они смогли наконец затащить тюки, тележку и велосипед в квартиру (водитель, Тимофей Егорыч, ругался шёпотом и говорил: «Чтобы все видели, как же! Ну ждите гостей теперь!»), – сон как рукой сняло. Только теперь поняла, как страшно было в опустевшем, разгромленном, тёмном и стылом доме. Но ещё сильнее за них с Татьяной боялись те, кто остался ждать.

«Тимофей Егорыч, – отдувалась Элка. – Нет никого и затемнение, авось, за беженцев примут! Давай-давай, Тата, бодрей!».

Водитель ушёл, продолжая бормотать и ругаться, и выговаривать Элке, что её, небось, дома ждут. Элка отмахивалась и уходить не торопилась. Татьяна совала водителю какие-то свёртки, а Муся, ох уж эта Муся, смотрела на Татьяну так, что могла бы прожечь дыру или сжечь Татьяну дотла, как ведьму в средние века! От свёртков и кулёчков Тимофей Егорыч отказался и смотрел на их семейство с жалостью, с какой смотрят на убогих.

Элка осматривала их «хоромы» с любопытством, и было непонятно, одобряет она или наоборот, потому что иногда Элка едва заметно приподнимала бровь или покачивала головой.

Разбирать продуктовые сокровища при Элке не стали. Но тоже пытались с ней чем-нибудь поделиться. А Элка сказал:

– Вы так не выживете, – и смотрела на Шурочку. – Я зайду ещё, – сказала так, что было ясно, что зайдет, даже если её никто не пригласит.

Когда закрыли дверь за Элкой, все наконец кинулись к тюкам, а Муся прикрикнула и велела всем сесть и не мельтешить.

Татка с Татьяной наперебой рассказывали о своих приключениях, и выходило, что всё было смешно как будто, а не страшно. Для тех, кто с ними не ездил. А Татка с Татьяной, не сговариваясь, оставили этот страшный поход и ночь – только для них двоих.

Теперь у Татки много таких воспоминаний. Разделенных с кем-то на двоих, или на троих, или вовсе тех, которые приходится тянуть на себе одной.

Муся позволила вскрыть одну банку с мясом, развела её в кипятке, и все не спорили, потому что суп – это питательней, чем просто мясо. И покрошила лапши. Так мало лапши, что она растворилась, кажется, в супе.

Татка смотрела на Мусю с укоризной – зачем жадничать? А потом уснула за столом, с ложкой в руках. Проснулась, когда Татьяна с Мусей уже разбирали продукты. Ей ужасно хотелось спать, но ещё сильнее – видеть, что они настоящие богачи, и что продуктов теперь много, и им не грозит голод, о котором все вокруг говорят. И который многих уже коснулся, потому что у многих, у очень многих запасов нет никаких совсем. Только карточки. Хотя карточки выдают и на хлеб, и на крупы, и на жиры, и даже на рыбу и мясо, но часто, кроме хлеба, ничего не купить. Не успеть, или попросту не завозят в гастроном.

Татьяна записывала в тетрадку, а Муся взвешивала кулёчки и мешочки в руках или прикидывала вес на глаз: сколько у них муки, сколько и каких круп, считала консервы. Татке казалось, что много, очень-очень много еды! А Муся складывала страдальческим домиком брови и говорила, что мало, и надолго им этого не хватит. И сердито отбирала у Татки консервы, из которых та соорудила «крепостную стену», чтобы казалось, что консервов ещё больше.

Утром Татка ходила на рынок, добыла амбарный замок, и они вдвоём с Татьяной, опасаясь звать слесаря, просто прибили железные какие-то планки к дверцам шкафа и сами повесили этот замок. Ключи были у Муси. От себя самих еду прятали.

– Как теперь не думать, что еда – вот она, – гладила Татьяна массивную дверцу шкафа.

– А хоть думай, хоть не думай, мимо меня – крошка не пройдёт, – отвечала повеселевшая Муся.

Муся, Мусенька! Они бы умерли, если бы не Муся! Конечно, и Тата с Татьяной понимали, что экономить еду надо, но так, как по крохотным порциям делила драгоценные продукты Муся, им бы в голову не пришло.

И поджимать губы и делать деревянное лицо, как Муся, когда Шурочка или мальчики принимались скулить: «Живот сводит, хоть лепёшечку бы сделали», – они с Татьяной не смогли бы, уступали бы.

И всё равно, Татка считала тогда, что они – настоящие богачи! Как же она ошибалась!

Сколько времени с их похода прошло, Татка не помнила. Но ту ночь помнит. Ужин был скудным, Татка никак не могла уснуть и слышала, что Татьяна тоже не спит – вздыхает. Мусю слышно не было, но как оказалось, она тоже не спала. Сначала Татка подумала, что ей просто чудится, и даже закрывала и открывала ладонями уши, чтобы понять, есть этот странный глухой стук или нет.

– Тата, кажется, в дверь колотят, – сиплым шёпотом позвала Татьяна.

– Да, – просипела в ответ Татка.

Она слышала, как Татьяна крадётся к столу и чиркает спичкой, и зажмурилась, потому что когда неясный огонь свечи выхватил Татьянин силуэт в темноте, поняла, что лоб заломило от того, как она таращит глаза.

Татьяна оглядывалась на Татку, и Татка, хотя предпочла бы, чтобы им обоим показалось и послышалось, но выползла из постели и, стараясь двигаться бесшумно, прокралась к Татьяне.

Теперь много разговоров, что по пустым квартирам ходят «криминальные элементы», да и те, кто остался без запасов. И все знают, что управхоз их – тот ещё «элемент» и сам не стесняется заходить в квартиры эвакуированных под предлогом «проверки».

Им не чудилось. Странные глухие удары, очевидно, шли от коридора, от двери на лестницу.

Пока из своего угла к ним шаркала Муся на больных ногах, Татка изо всех сил мечтала, что те, кто колотит в дверь с небольшими перерывами, попросту уйдут. Тараща глаза, они смотрели на Мусю, а Муся отвинчивала от края стола мясорубку, на которой перебила вот только днем крупу.

Холодный чугун лег в Таткину руку неудобно, она перехватила его и даже руку приподняла, как будто решаясь, уговаривая себя, что если там, за дверью, кто-то с недобрыми намерениями, она и впрямь ударит.

Сцепившись пальцами, крадучись, как будто они сами – «криминальные элементы» или потерявшие совесть и стыд мародёры, стараясь почти не дышать, не то чтобы звякнуть ключом в замочной скважине, Татьяна с Таткой вышли из комнаты в коридор. Да, монотонный, глухой стук шел от двери, теперь это было очевидно.

Хриплый голос из-за двери между глухими ударами повторял:

– Пустите, пустите.

Голос Татьяны на удивление был твёрдым:

– Вы кто и к кому?

А Татка так и тряслась, и чугун в руке ходил ходуном, и она боялась, что сейчас его выронит.

Сначала за дверью была тишина, а потом голос, который был тихим и глухим, стал вдруг громче, отчаяннее:

– Зоя я, Зоя, Зоя Торошкина, мне Тата, Наташа адрес этот дала, пустите!

Татка уже пальцы Татьянины отпустила, но Татьяна, откуда только бралась твёрдость и сила, остановила и, строго глядя на Татку, спросила как будто у неё, а не у того, кто за дверью:

– Вы одна, Зоя? Кто с вами?

– Одна, нет, со мной дети, двое, сестра, пустите же, пустите нас!

Потом после той ночи Татка видела много ужасного. То, что говорила Зоя, было только началом. Но потом на жуткое сил уже не было, а тогда – ещё оставались силы ужасаться.

Муся отпаивала девочку. Маленькую девочку с выбивающимися из-под шапки рыжими волосами, удивительно похожую на кого-то, но Татка тогда никак не могла отчего-то вспомнить, на кого? Вторую, ещё меньше, поила с ложечки Татьяна. А Зойка, бойкая пухленькая Зойка была теперь худой, и глаза стали большими. Она хлебала подслащенный кипяток и говорила монотонно, глядя в пустоту, даже когда смотрела кому-то в лицо.

Татка видела, как у Татьяны дрожит подбородок, и катятся, катятся слёзы, и думала, надо же, сама она, Татка, заплакать не может. И только когда повела по лицу ладонью, поняла, что оно мокрое, просто она даже не поняла, что плачет.

– Не жилец она, не жилец была, – в пустоту говорила Зоя и в который раз повторяла, как упала Лидочка под бомбёжкой. А Зойкину сестру откинуло почему-то далеко. И Зойка узнала сестру по рукаву пальто, отороченному синей тесьмой. Потому что голову не видела.

А у Лидочки открывался и закрывался рот, и она вся булькала, но она «не жилец, не жилец», потому что одна половина тела у неё была совершенно целая, а вторая – сплошное красно-чёрное месиво.

Татке хотелось закричать на Зойку, чтобы она молчала, молчала, потому что тут Шурочка, которая тоже проснулась и смотрит своими вечно перепуганными глазами на детей, на Зойку. Потому что теперь Татка забудет милое лицо с рыжими ресницами, а будет видеть две половины.

– Не гоните, – взгляд у Зои стал вдруг осмысленным. – Я не с пустыми руками.

Из-под свитера она вынула какую-то тряпку с бурыми пятнами и медленно её развернула.

Под грохот и взрывы, Зойка, волоча за собой Катю, Лидочкину сестру, бежала, как могла, а потом сидела в каком-то подвале, а когда взрывы затихли, вернулась.

У Зойки и сестры метрики были с собой. А у Лидочки и её сестры – нет. А ещё были карточки и немного денег. И у Лидиной мамы, и у Зоиной.

Татка смотрела по сторонам и называла про себя окружающие предметы: шкаф, буфет, комод, камин, чтобы не представлять, как Зоя искала среди мёртвых тела мам – своей и Лидочкиной, и обшаривала их, чтобы забрать эти карточки.

И тогда нашла вторую девочку. Девочка не говорит, не двигается и вообще ни на что не реагирует и теперь, а тогда – Зойка её волоком волокла.

Утром всё казалось ещё более страшным, но теперь все пытались рассуждать и советоваться, что дальше делать. Зойка ждала. Не уговаривала, не упрашивала больше не гнать. Карточки сначала мозолили глаза своим вызывающим и несчастным видом на столе, а потом Муся убрала их в буфет. Но Зойка не просила назад.

Только когда заговорили про детский дом и детей, Зоя сказала категорично, что Катеньку не отдаст.

– Теперь она моя сестра.

Гнать – нехорошо. Но кормить лишние рты, пусть и с карточками в самом начале месяца, не под силу их семье, где все – иждивенцы и дети.

– Я работать пойду, – говорила Зойка. – Я на завод как раз собиралась..

Но все смотрели на неё с жалостью. Татьяна вон сколько ищет работу. Добровольцем – пожалуйста, даже надо, по разнарядкам для гражданских. Дадут тарелку жидкого супа в столовой, а работы, чтобы платили и давали служебные карточки, не находилось для консерваторской Татьяны.

Конечно, лучше бы Зойка тогда сразу и прибивалась к заводу, чем добиралась сюда. Где они, где завод теперь.

– Надо к Элле сходить, – вдруг сказала Татьяна.

– А Элка что сделает? – ревновала Татка.

Татьяна пожимала плечом и говорила, что Элла уж такая. Особенная. И много знает и умеет. Ну и дядя у неё.

Татка не верила, что Элка станет им и дальше помогать. Кто они ей?

Так ничего и не могли решить несколько дней. А девочка, та, вторая, маленькая девочка, слегла совсем. И у неё странно опухло горло, и Татка решилась пойти к Элке, у неё всё-таки тётя врач! Но Элка пришла сама. И мигом как-то оценила обстановку и командовала всеми. И велела не подходить пока к девочке, сказав: «Я сейчас», – и ушла.

Пришла через пару часов, наверное, с женщиной-врачом из поликлиники. Они вдвоём осматривали девочку, а потом врач спросила Шурочку:

– У вас какой срок? Сейчас в родильный дом можно заранее лечь. Вас там подкормят.

И добавила, что девочку надо забирать в амбулаторию, а она туда вызовет бригаду, чтобы везли в стационар. Врач с Элкой переложили девочку в одеяло, связали края узлом и, перекинув через плечи, понесли. Но Элка строго всем велела не расходиться, уверив, что она ещё придёт. И успела переговорить о чём-то с Мусей и Татьяной. Муся потом делала взвар с теми самыми засахаренными ягодами с дачи и вином. А Зойка сидела, как каменная, и видимо, всё ждала, когда её начнут ругать и стыдить, что она привела к ним больного ребёнка, а у них дети и беременная Шурочка, а у той девочки может быть дифтерит или скарлатина.

Тогда ли у Татки стало всё внутри меняться? Или позже? Или даже раньше. Когда Зойку надо было пустить, и они пустили, но сразу, сразу мысли лезли в голову, что эти люди, они – «рты». И что Муся права – у них мало, так мало продуктов. Но Зойку они не выгнали. И тогда никто из домашних не заболел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.