Tina Jay Rayder
Эдельвейс и Ликорис

Пролог

Мария Лиренталь привыкла, что взрослые сильнее и умнее.

Матушка, графиня Аврора Лиренталь, знала ответы на все ее вопросы, умела следовать даже малейшим нюансам этикета, во всем светском обществе она считалась поистине прекраснейшей и мудрейшей женщиной. Даже сам король прислушивался к ней. Мария всегда хотела быть похожей на нее.

Отец, граф Рейнхард Лиренталь, тоже знал многое. Он был сильнейшим после короля рыцарем, его правой рукой в политике, отличным стратегом и вообще – он выиграл их королевству последнюю войну! Мария мечтала, чтобы ее будущий избранник был таким же сильным и смелым мужчиной.

Братья, несмотря на то, что им, по мнению младшенькой сестры, недоставало ума и терпения, любили ее той нежной и слегка навязчивой любовью старших братьев, что бывает во всех семьях, где есть заботливые старшие братья и младшенькая милашка-сестренка.

Мария Лиренталь привыкла, что другие взрослые, не из ее семьи, уважают отца и матушку. Им кланялись другие дома аристократов, их любили обычные горожане, и даже на рынке, когда она прогуливалась во времена ярмарки, торговки все предлагали бесплатно лишнюю булочку.

Мария Лиренталь привыкла, что в саду их поместья росли цветы. Самые разные – отчего-то матушка любила заниматься ими сама, – самые удивительные. Особенно любимыми у графини Авроры были Ликорисы.

– Ты не смотри, Мари, что они красивые. Это очень ядовитые цветы. – рассказывала графиня дочке. – Тебе трогать их запрещается.

– Но матушка!

– Без но! Если отец и разрешает тебе играться с мечом, хотя это и недостойно леди благородного дома, то это не значит, что тебе можно подвергать свою жизнь опасности!

Девочка тогда нахмурилась и топнула ножкой. Значит матушке можно, а ей нельзя? Несправедливо! Графиня вздохнула, видя обиду дочери.

– Детка, пыльца и сок этих цветов невероятно ядовит, а я слишком люблю тебя, моя драгоценная, чтобы вот так по неосторожности потерять тебя. – графина Аврора погладила любимую доченьку по волосам, нежно-каштановым, как и у нее самой и поймала взгляд светло-серых, почти серебристых глаз.

Малышка Мария родилась с удивительным цветом глаз. Ни в роду Авроры, ни в роду Рейнхарда, не было такого. И впору было заподозрить графиню в неверности, да только дитя было просто копией отца с поправкой на женственность и мягкость черт лица. Младшая дочь, любимое дитя, Мария Лиренталь обожала учиться фехтованию с братьями и слушать наставления матушки в ее саду. Марии Лиренталь позволялось многое, что не позволялось другим девочкам ее возраста. Девочка могла вести себя как леди, так и переодеваться в простое, гоняя с городскими мальчишками по полям, да лазая по деревьям. Этот мир любил Марию, и она отвечала ему тем же.

Мария Лиренталь смотрела, как яркая, алая кровь заливает траву матушкиного сада. Тела отца и братьев безжизненно лежали чуть поодаль. В ушах шумело. Перед глазами пылало алым. Алой была кровь, забрызгавшая все вокруг, алыми были плащи королевской гвардии, заполонившей сад, алым цвели Ликорисы в матушкином саду. И только золотая лилия на воротнике юного короля нестерпимо сверкала, больно слепя глаза отражением солнечных лучей.

Мария Лиренталь подняла взгляд. Мир расплывался в ее слезах, но девочка даже не моргала, вглядываясь в неожиданно четкое лицо напротив.

– Я убью тебя. – хрипло прошептала она. – Я растопчу тебя.

– Что ты такое городишь, девчонка?! – подскочил к ней один из гвардейцев. – Перед тобой король!

– Еще вчера моя семья клялась тебе в верности. – продолжила Мария, не обращая на гвардейца внимания. – Еще вчера братья называли тебя просто Арти, а ты звал моего отца “дядюшка Рени”. А сегодня ты пришел в мой дом, король Артур, убил ни за что мою семью и что ты хочешь? Верности? Уважения? – с каждым словом девочка все повышала и повышала голос, почти визжа от ненависти. – Ты больше не мой король! Ты предал своих подданных!

– Они предали меня! – холодно ответил юноша, махнув рукой своим людям, чтобы те не двигались. – Они сплели заговор, из-за них ушел мой брат, из-за них погиб мой отец…

– Что? – Мария вдруг истерически расхохоталась, сгибаясь пополам от пронзительной боли в груди. – Заговор? Наглая, гнусная ложь!

– Так, ну все! – рассердился юноша, грозно хмурясь. – Я пощадил тебя лишь из уважения к прошлым заслугам твоего отца, но теперь и ты пощады не дождешься.

– Что? – широко улыбнулась девочка, глядя на него безумными светлыми глазами. – Убьешь?

– Нет. – презрительно скривился король. – Сколько тебе там, двенадцать? Я отправлю тебя в приют. Самый дальний, на окраине королевства. В тот, откуда не возвращаются.

– Тогда я сдохну! – прошипела с ненавистью девочка, пока гвардейцы скручивали ей руки веревкой. – Сдохну и вернусь к тебе призраком!

– Я не верю в призраков. – бросил юноша. – Сжечь тут все!

Пылала ненависть в больших серых глазах Марии, пылал сад, полный ликорисов и крови, пылало поместье графа Лиренталя.

И Мария Лиренталь больше не верила во взрослых. Отныне она верила только в себя. И в месть, жажда которой не утишимым огнём пылала в ее сердце…

Арка 1. Убить зверя. Глава 1. Звериный инстинкт

По дороге, выложенной плоскими камнями, тихо стучала повозка. Темная, старая, она двигалась не особо торопясь. Казалось, что стоит разогнаться, как повозка просто разлетится на отдельные доски. Может быть раньше ее можно было назвать каретой. Все же закрытая, похоже формы, да только она была такой грязной и унылой, что язык не повернулся бы даже у бродяжки. День радовал жителей королевства Азуре солнцем и теплом. Весна активно вступала в свои права, радуя глаз свежей зеленью и ароматов цветов с полей и садов. Жители еще не знали свежих новостей. Лишь те, кто жил неподалеку от столичного поместья графа Лиренталь и видели пожар, тихо трясясь от страха, перешептывались между собой. За стенами же города, никто ни о чем не подозревал. Фермеры, вышедшие в поля, провожали мимолетными взглядами старую повозку, катившую по дороге и забывали о ней, стоило лишь отвлечься на лошадей или работников.

А в темноте грязной коробчонки сидела девочка. Ее некогда светлое и красивое платьице, сшитое по последней столичной моде, было заляпано странными бордовыми пятнами, измазано в коленях грязными разводами от травы и земли. Руки ее покрылись красными пятнами от грубой веревки, которой были связаны.

Пусть ненависть и отравляла ее сердце, на глазах все еще кипели слезы. Мария не могла перестать плакать. Такой боли она не испытывала никогда. Она тряслась в старой вонючей повозке, на деревянных сидениях, ее платье все еще было грязным, в крови матери, а девочка никак не могла осознать, что же ей делать теперь. Что бы она не кричала в лицо королю, под влиянием боли и острым отчаянием, ей было дико страшно. Теперь она – никто в этом мире. Мари была уверена, что уж что-что, а король свое слово сдержит. Учитывая, какую повозку ей выделили и мерзкого кучера, есть все шансы не доехать до приюта.

Мария пыталась не скатываться в истерику, а продумать хоть какой-нибудь план дальнейшей жизни. О, она бы очень хотела умереть, но не сейчас. Она должна прожить достаточно, чтобы отомстить, а значит, умирать нельзя, и она выгрызет зубами, если потребуется, себе место в этом мире.

Внезапно повозка остановилась. Девочка мгновенно насторожилась, разве они уже приехали? Прошло едва ли пару часов с момента, как ее, связанную, засунули в эту замызганную клетушку и та затряслась прочь из столицы Азуре.

Девочка почувствовала, как качнулась повозка, стоило кучеру слезть со своего места. Девочка притихла, поглядывая в маленькое оконце. Неужели ее все-таки убьют? Мария не обольщалась, несмотря на некоторое обучение от отца и братьев, в борьбе со взрослым человеком она ничто.

Скрип открывшейся дверцы заставил девочку задержать дыхание. Кучер был не старым, но уже обрюзгшим мужчиной, с маленькими мутными глазками, отчего-то блестящими сейчас нехорошим светом. Марию затошнило от смутного подозрения.

– Почему мы остановились? – попыталась она сесть ровно, с достоинством, как учила матушка.

– Ты же уже разменяла двенадцатую весну? – улыбнулся мужчина и от этой улыбки Мари затошнило лишь сильнее.

– Почему мы остановились. – повторила она дрожащим голосом.

– Видишь ли, детка, – гадливо усмехнулся кучер, заслоняя своим телом солнечный свет, – ты едешь туда, где тебе будет очень плохо, я знаю. Так может ты послужишь мне? А я позабочусь о тебе, а? – с ухмылкой коснулся он ее платьица.

Мария распахнутыми от ужаса глазами смотрела на огромную лапищу которая к ней тянулась. Отчего-то она не думала о том, что с ней может случиться такое. Она слышала, но не понимала, что ей обещал король. Правда, он же говорил это про приют. Неужели и этот человек слуга короля, и выполняет его поручение?

Девочка перевела взгляд на мужчину и поразилась тому мерзкому выражению, что увидела. Ей было страшно и противно, ее тошнило. И Мари не стала сопротивляться, ее вырвало прямо на отвратительные чужие руки.

– Мерзкая девчонка! – обозлился кучер, хватая ее за руку и дергая к себе. Мари вскрикнула, выпадая из повозки на землю.

Вскрикнула и захлебнулась воздухом, когда ей прилетел удар в бок. Что-то жалобно хрустнуло в боку и Мари пронзила боль. Боль мешала думать, мешала защищаться, противно лишала сил.

А мужчина что-то кричал, едва ли не плюясь слюной ей в лицо. Девочка не понимала, что, пытаясь дышать и слепо глядя перед собой. Так же слепо она лягнулась ногами и внезапно услышала как кучер захлебнулся руганью. Передышка долго не продлилась. Чужие руки схватили ее за веревку и вздернули вверх.

Мари взглянула и задохнулась от ужаса. С окровавленного, с разбитым носом и губами, лица мужчины на нее смотрело нечто пострашнее смерти. Она вдруг осознала – сейчас ее будут убивать. Взгляд неосознанно выхватил местность – лес и река. Они в глуши, где ей не у кого искать помощи. У нее связаны руки и нет оружия. У нее просто не хватит сил убежать. Ей… конец.

Изнутри поднялся дикий страх. Он, словно краски в стакане с водой у учительницы по искусствам, причудливо смешался со злобой и отчаянной решимостью. Девочка вдруг осознала, прерывисто дыша, что у нее нет выбора. Или она, или ее. Она подняла голову и кучер на миг замер, пораженный тем, как кривая ухмылка изломала бледное лицо. Похоже девчонка сошла с ума?

А Мари, продолжая безвольно висеть в чужих руках, потянулась и впилась зубами в то, до чего дотянулась – в чужое горло.

Мужчина, не ожидавший подобного, взвизгнул и дернулся, откидывая от себя девчонку. Вот только он не учел того, насколько сильно Мари хотела выжить и насколько строгими в ее семье были правила гигиены. У девочки оказались крепкие зубы и сильная воля. Мужчина недолго радовался тому, что ему удалось оторвать от себя девчонку. Воздух вдруг закончился, а вместе с болью перед глазами заплясало и алое. Случайно ли, намеренно ли, Мари вцепилась ему прямо в слабое, мягкое, пылко бьющееся под кожей.

Девочка брезгливо сплюнула то, что выдрала из чужой шеи и чуть отошла, равнодушно наблюдая за чужой смертью. Несколько мгновений мужчина пытался дышать. А потом его глаза остекленели и он упал, некрасиво сложившись вниз, лицом в мокрую алую землю.

Мари с трудом вдохнула, осознавая, что она жива. В нос шибануло вонью крови и девочку стошнило. Еще утром она кушала за столом с семьей, а после обеда она перегрызла горло человеку. Как зверь. Когда тошнить стало нечем, девочка, все еще содрогавшаяся в судорогах завыла. Она выла зверем и плакала горькими слезами от страха, от ненависти, от боли. Она сидела возле чужого тела и выла до тех пор, пока не охрипла. Мари взглянула на небо, полное нежной весенней синевы и медленно моргнула. О, как же ей хотелось сейчас умереть! Просто лечь и уснуть. Но сознание, как назло, отказывалось выключаться. Мари смотрела на небо не в силах что-либо думать, она смотрела как оно постепенно темнеет, и лишь когда ее заколотило от ночного холода, Мари вскарабкалась в повозку, заперлась изнутри и скрючилась в углу на холодном деревянном сидении.

Они были в лесу. Труп кучера привлечет животных. Лошадь, старая кляча, едва передвигающая ноги, убежать не сможет, Мари нет смысла пытаться ускакать на ней. Да и связанные руки не помогали. Девочка взглянула на веревку и поднесла запястья к рукам. Она мочалила и грызла крепкие нити, смачивая их слюной. И когда в узкое окошко протиснулся слабый свет, Мари смогла встряхнуть затекшими руками.

С реки тянуло холодом. Девочка не смотрела на мертвое тело, которым, похоже, побрезговали даже лесные звери. Мари подошла к воде, находя относительно пологий спуск, и окунула руки в ледяную воду. На нее, в изломанном рябью отражении, смотрел бледный монстр с алыми раззявленым в искаженной улыбке ртом. А, это же не монстр, – заторможенно осознала Мари, – это она сама. Седая как лунь, с мертвыми глазами и измазанная кровью. Девочка умылась, прополаскала рот пахнущей тиной водой и, наплевав на все, разделась, ныряя в холодную воду. Плавать ее научили прошлым летом. А на холод отчего-то стало плевать. Мари казалось, что она уже мертва и просто двигается для того, чтобы суметь отомстить. Но нет, внутри все изломано и больно колет острыми краями. Настолько, что больно дышать. А когда мертвый – не больно.

Мари, одевшись в уцелевшие и наименее грязные остатки одежды, вдруг расхохоталась.

– Я – зверь! – с безумным смехом воскликнула она. – Я победила другого зверя! Я сильнее! Я же перегрызла ему горло, совсем как собака!

Истерика ушла так же резко как и пришла. Девочка, подошла к месту кучера. Ожидаемо, там была небольшая котомка. Мари деловито разворошила ее, достав запасной плащ. Он был ей слишком велик, но не могла же она бродить среди людей в одном нижнем белье? Матушка не одобрила бы.

Внутри вновь кольнуло разбитое стеклянное крошево души. Мари с каким-то странным удовольствием прислушалась к этой боли. Хорошо. Больно – значит хорошо. Значит она еще жива и сможет отомстить.

Девочка замоталась в плащ и села подумать. Что же ей делать дальше? Она не знала, как был устроен мир взрослых. Ей были доступны только те знания, что давало аристократическое сообщество. Вот только аристократы не учили своих дочерей убивать. Сражаться – и то не всегда, Мари скорее исключение. Да и то, как ее учили? Так, пара приемов чисто для красоты? Разве что лук ее отец научил правильно держать, а вот глазомер у девочки оказался на редкость хорошим. К летней охоте ей обещали подарить более легкий арбалет, который пусть и стрелял намного ближе, был больше ей по руке. И пускай Мари заглядывалась на братьевы кинжалы, острые клинки те дали ей подержать от силы пару раз.

Мари рассудила, если она хочет отомстить, ей нужно научиться убивать. Девочка перевела взгляд на труп и поморщилась. Убивать не так грязно. Да и тащить в рот всякую гадость больше не хотелось.

Мари вытащила деньги, что были у кучера и с трудом освободила лошадку от повозки. Как хорошо, что она умела ездить верхом! Чуть подумав, девочка разорвала свое грязное платье и бросила его неподалеку от тела. Пусть думают на зверье.

Она хихикнула чуть безумно и вскочила на лошадь. Пора убираться отсюда!

День вступал в свои права, а девочка тихонько пробиралась вместе с лошадью через лес. У отца было графство, границы которого начинались в нескольких днях пути от столицы, но соваться туда было опасно. Если ее кто-то узнает, что вряд ли, но возможно, то ее сдадут короне. Второй раз король ей жизни не оставит. А она еще не готова мстить. Пока.

Ей нужно было научиться убивать. А возможно это было только на улицах самого опасного во всем королевстве города. Мерд. Город отбросов.

Глава 2. Разбойники

В Мерде царила анархия. Зачем нужен был этот город королевству, Мария никогда не понимала. Отец говорил что-то про «внутреннее зло», «теневую сторону» и прочее, что девочка не совсем понимала. Однако слухи в аристократическом обществе ходили самые ужасающие. Мол, что Мердовские выкормыши похищают детей из других городов, чтобы пополнять легионы убийц, воров и наемников. Что по улицам этого города бродят красивые женщины, за ночь с которыми ты отдашь жизнь. Последнее было совсем из разряда страшилок, но Мария догадывалась – подоплека у всех этих слухов все же есть. В конце концов, гильдия убийц существовала на самом деле. Вот только отец презрительно морщился при упоминании о ней, ведь достойный аристократ выйдет на бой лицом к лицо, храбро и с честью встречая противника, а не будет нанимать человека, чтобы тот замарал руки занего. Матушка в такие моменты вздыхала и называла Рейнхарда идеалистом.

Но что бы там ни было в этом городе – лучшей школы жизни для бездомного ребенка не существовало. Или приют, или в бродяжки. Но в одном король был прав. Она девочка. И в этом ее проблема. Из приюта Марии дорога либо в наемные работницы где-нибудь в полях, когда тебе платят за тяжелую ежедневную работу, да еще и местные, или хозяин могут обидеть и никто не заступится, или прямо в продажные девки. Если повезет – приглянешься богатенькому. Если не повезет – умрешь от «работы» и болезней. Мария не понимала до конца, что происходит с такими женщинами, матушка ей еще не рассказывала о взрослении, все ждала чего-то. Но сама любопытная девочка частенько подслушивала служанок да братьев, когда те болтали, думая что их никто не слышит.

Нет, сначала Мари даже подумывала попробовать устроиться в слуги, уж не до гордости сейчас в ее положении, да только опять же – служанка – существо почти бесправное. В аристократических домах да, и деньги платят и уважают хоть сколько то, но в столицу пробиваться? Нет уж, там быстренько прознают и уничтожат как личность. А вот в маленькие баронства на окраинах можно было бы устроится.

Мария задумчиво поглядела на свои руки. Маленькие, грязные, поцарапанные – она не умеет ничего делать, а кормить незнакомого ребенка задарма никто не будет. Да и идти в служанки, чтобы потом отомстить? Хорошо, как?

«Милая, прежде, чем стрелять, посмотри, где твоя цель. – учил отец, помогая держать тяжелый для детских рук лук. – Затем продумай, как будет лететь твоя стрела. Какой у нее путь, что ей будет мешать. Что может помешать тебе самой. Затем выстрой правильно свое тело, от того, как ты поставишь руки тоже многое зависит. И только после, успокой разум и стреляй».

Мария вздохнула, глядя на зеленые деревья вокруг. Ее лошадка продолжала тихо брести, давая ей время на размышления.

«Цель – месть. – размышляла девочка. – Но как именно? У меня нет никакого оружия, мне не подобраться близко к королю, да даже во дворец не войти. Если убить – то как? Из лука? Ненадежно. Зарубить мечом? Не сумею при всем желании. Значит нужен учитель, а его найти я смогу в городе отбросов. Вот только надо же и самой выжить. А для этого… »

Мария притормозила лошадку, почувствовав запах дыма. Где-то рядом есть жилье. Или путники в лесу. Хоть так, хоть эдак, надо быть осторожнее.

Девочка поежилась. Хоть она и закуталась в чужой плащ, ей все равно было холодно. «Лишь бы не заболеть!» – промелькнуло у нее в голове. Мари показалось, что впереди виден просвет, и она, привязав лошадь – «кляча, а не лошадь!» – к дереву, тихонько вышла вперед. И правда, лес заканчивался пологим холмом. А чуть ниже была деревушка. Там, впереди, виднелись поля с темными точками голов. Мария присмотрелась – по улицам бегали мальчишки и девчонки, лаяли собаки, дрались петухи. Чуть сбоку текла река, куда, похоже, и бежала детвора.

Девочка, прячась за деревьями, подбиралась все ближе и ближе. А когда беззаботные деревенские дети поскидывали свою одежку, кидаясь купаться прямо голышом, Мари, прячась за кустами, подбежала и схватила, что под руку попалось.

Она рванула в лес, не слыша ничего за бешено стучащим сердцем. Кажется, ее заметили, потому что сзади раздавались детские вопли и улюлюканье. Но Мари словно летела от ужаса, что ее могут поймать. Она дернула поводья, развязывая нехитрый узел и взлетела на лошадь, поворачивая ее в сторону от деревни. Другой рукой девочка крепко прижимала к себе комок из ткани.

Лишь когда лошадь всхрапнула, отказываясь скакать дальше без отдыха, Мари остановилась. Прислушалась. Вроде бы было тихо, лишь ее шумное дыхание, да живущий своей жизнью лес. Она спешилась, едва встав на трясущиеся ноги и наконец рассмотрела, что же ей удалось украсть.

Мария с легким недоумением взирала на штаны и рубаху из простой ткани. Что ж, мальчишечья одежда – тоже одежда. Хотя ей казалось, что она схватила платье. Выбора не было, и девочка переоделась в то, что есть, старательно отгоняя от себя брезгливые мысли. Она заплела из растрепанных волос простую косу, подвязав ее шнурком, что вытащила из воротника рубахи и, оседлав отдохнувшую лошадь, вновь поплелась через лес, силясь придумать, как ей добраться до Мерда, не попавшись в лапы зверей и разбойников.

* * *

Мари понимала, что она неженка. Она, дитя графского дома, маленькая аристократка, знала этикет высших кругов, могла станцевать с десяток танцев, знала науку цифр и умела читать как минимум на языках двух соседних королевств. Однако она не умела выживать в лесу, не умела прятать свои следа и совершенно не знала, что ей делать, когда ее схватили разбойники.

Мари выехала на них совершенно случайно. Вот она пытается не уснуть на лошадке, а вот перед ней костер и пугающие лица бородатых мужиков с кривыми мечами и острыми кинжалами.

– А это что за диво? – хрипло пробасил один из бородатых, пока Мари замерла от неожиданности.

Другой тут же подскочил, хватая индифирентную ко всему лошадь под уздцы. Мари было дернулась, но третий разбойник уже держал ее за косу, стаскивая вниз. Девочка вскрикнула от боли в голове, но мужики лишь загоготали от ее вида.

– Чистенькая, беленькая! – грубо схватив девочку за лицо рассматривал ее самый бородатый разбойник – главарь видимо. – Мордашка красивая! Небось из дома сбежала, болезная? Али выгнали? Откуда ты, мы тебя сдадим и выкуп получим!

Мари сжала зубы, прогоняя выступившие от боли слезы – ее волосы так и не отпустили.

– Немая что ль? – удивился главарь и вдруг с размаха зарядил ей пощечину.

– Ай! – вскрикнула девочка.

– Нет, говорящая. – нахмурился мужик. – Тогда отвечай, девчонка, что ты тут делаешь?

– П-пусти! – попыталась она вырваться из чужих рук. – Я просто мимо проезжала!

– Ну что ж, твой путь окончен. – равнодушно хмыкнул кто-то из шайки. – Рыж, давай продадим ее?

Тот, кого называли «Рыжем», а это оказался державший ее за волосы разбойник только коротко хохотнул:

– Да мала еще для улиц!

– Ничего, и на такую тушку любители найдутся. Чай не деревня какая, видно, что из благородных. Кто-нибудь из Мердовских да отвалит пару золотых.

Мари насторожилась.

– А где этот Мерд? – спросила она, чувствуя, как в ней поднимается что-то дикое, как тогда, с кучером.

Разбойники расхохотались.

– Не близко! До него еще лес, да две реки! Прям перед горной грядой заныкался. Так что ты девочка с нами надолго! Но не боись, не тронем. С синяками тебя не продашь, бить больше не будем. Если сбежать не попробуешь.

Тот, что держал ее за волосы, неуловимо ловким движением перехватил ее руки и обмотал их веревкой. Мари дернулась, но поняла, что выпутаться не сможет, так сильно ей перетянули запястья. С другой стороны, истерить девочка не стала, хотя и чувствовала, как от страха колотится сердце. Разбойники посадили ее у костра, даже смилостивились сунуть в рот кусок хлеба, да ткнуть горлышко походной бутылки с водой. И плевать, что Мари едва не захлебнулась, она смогла поесть и попить воды не из реки. Да и, если разбойники действительно не солгали, то она может с ними добраться до Мерда, а там уже… Что будет дальше, Мари пока не придумала. Да и как освободиться, она тоже не знала. Но вот, что она может попытаться использовать этих людей – это да, было где-то в хладнокровном уголке разума, спрятанное за более живым и ярким «страшно».

Как ни странно, но эти несколько дней вместе с разбойниками вышли для Мари одними из самых спокойных. Конечно, в сравнении было только то кошмарное сопровождение в самом начале, но эти мужики хотя и были огромны, бородаты и вонючи – Мари не понимала, как они могли не мыться? – так или иначе, заботились о ее сохранности. Когда после первой же ночи в лесу девчонка начала кашлять, ругаясь на «фиялку нежную», их главарь, Рыж, отдал Мари свой теплый – и такой же вонючий, – плащ, и в тот же вечер напоил ее какой-то горькой травой, от которой, впрочем, быстро прошли и кашель и саднящее горло.

– Больше не полезешь в воду, у меня не так много запасов травы этой, чтобы тебя лечить каждый раз, как тебе вздумается искупаться! – ругался он.

– Мыться важно. – буркнула тихо Мари. – Не хочу вонять!

– Дура мелкая! – огрызнулся мужик. – Вода ледяная, греть тебе ее никто не будет, а больная ты нам не нужна!

Мари заткнулась, не желая злить своих пленителей и закуталась в плащ, уже почти не чихая от «ароматов». Руки ей развязали после первой ночи, взглянув на синюшные полосы и проворчав что-то про бледную поганку. Мари всеми силами показывала, что она просто потерянная девочка, что ей страшно и вообще, она слабая и беспомощная.

Мари ждала случая, тихо храня в своей душе того страшного зверя, что был способен убивать. И разбойники расслабились.

Мари не знала точно, сколько дней она провела с этой бандой. Она знала, что в ней что-то сломалось после смерти семьи, но все еще хотела сохранить остатки человечности. А потому она не планировала убивать своих похитителей. Лишь замедлить, или же просто уйти тихо. Но девочка еще не научилась ходить по лесу тихо, а ночью у костра бородатые громилы дежурили по очереди, а значит, убежать не получилось бы.

Оставалось только действовать по ситуации.

Когда банда остановилась на очередную ночлежку, главарь Рыж заметно повеселел. Он то и дело довольно поглядывал на Мари, и ухмылялся, видимо, предвкушая звонкие золотые. Девочка взглянула на деревья, и поняла, что те редеют. Похоже скоро на их пути встретится та самая вторая речка, от которой до города совсем недалеко. Она думала, что время еще есть, когда случайно проснулась ночью и услышала разговор разбойников:

– Рыж, ты уверен, что стоит связываться с ними? – тихо спрашивал главаря черный мужчина – Мари не запоминала тех по именам, лишь отмечала отличный цвет волос, или какие-то еще приметы, – Эти люди пострашнее королевской гвардии будут. Не может быть такого, что они просто заберут девчонку и прирежут нас самих?

– Угомонись ты! – шикнул недовольно главарь, искоса поглядывая на девчонку, но та, похоже все так же крепко спала. – Завтра напоим малую сон-травой, она почти не отличается на вкус от лекарственных трав, и оставим ее в условленном месте. Там же заберем свое вознаграждение.

Мари мысленно отметила себе ничего не пить на следующий день. И не есть по возможности. И не дать разбойникам понять, что она что-то знает. Но кто здесь есть такой страшный, что его боятся даже эти люди?

– Откуда ты знаешь, что Белый не обманет? Он же… даже мы его боимся, Рыж. Он если пожелает, о нас не вспомнят даже наши жертвы! Он же короля сильнее!

– Не бреши, силен, да, но не настолько. У них с королем соглашение, ну или типа того. Да и сколько лет уже Бел держит Мерд? Ему трупы на границе не нужны. Это в стенах города он может творить что захочет, а вот здесь его власть заканчивается. Поэтому я и договорился с ним встретиться в лесу, на границе.

– Ой и рискуешь же ты, Рыж, сильно рискуешь. А если девчонка сбежит? Зачем вообще она ему нужна?

– Там какие-то свои заморочки. – отмахнулся главарь. – То ли элитную игрушку из нее хочет сделать, то ли чокнутым живодерам из Парталета отдать, говорят, те любят на детях свои… эк… спри… ненты какие-то ставить. Или класть. Не знаю, что это. Не важно, не наше дело, куда они малую пристроят, лишь бы золотом платили. А девчонка не сбежит, она ж спать будет.

– Ну как скажешь, ты ж у нас главный. – недовольно буркнул черный и отошел, грузно ложась на свое место.

А у Мари сон как рукой сняло. Однако же она продолжала медленно и глубоко дышать, старательно держа лицо и глаза расслабленными. Ох, сколько раз она обманывала служанок и матушку, читая по ночам стянутые из библиотеки книжки старших братьев. Даже свечу без дыма гасить научилась, и спящей притворяться тоже. Кто бы знал, что ей это пригодиться в таких условиях…

Девочка отогнала грустные мысли и продолжила размышлять над планом. В банде было пять человек. Убежать она не сможет, не от взрослых мужчин, привыкших разбойничать по лесам. Убить? Ну только если прирежет всех во сне, что тоже нереально. Но как тогда ей не уснуть днем от подмешанных сонных трав и в то же время спастись от незавидной участи? Решение не приходило, зато приходило отчаяние, неподъемным одеялом укрывая сознание и тело.

А потом вспышкой воспоминания к ней пришло решение.

Сегодня, перед тем, как улечься спать, Мари отодвинула свою лежанку чуть в сторону от костра. На поляне, где они все обосновались, росло весьма неприятное растеньице. Если просто коснуться его, то ничего страшного. Но вот есть его сок попадет на кожу, та онемеет надолго. Несколько лет назад сама Мари не себе почувствовала это действие. Она задыхалась от слез и страха, но не могла пошевелить ногами. Доктор, которого вызвала матушка, сказал, что ей повезло – сок не попал внутрь, на язык и глаза. Иначе Мари могла и умереть. Мол и взрослым не особо хорошо было бы, а ребенок не справился бы с действием этой травы.

С тех пор Мари крепко накрепко запомнила, на какие листья лучше даже не рисковать ложиться. Пройти сквозь заросли, закутавшись в одежду и не допуская контакта с голой кожей можно было, сок терял свои свойства, стоило ему высохнуть. Но вот несколько минут… Это может помочь, верно? Если она сумеет как-то добавить его в общий котел?

Но как?

Мари какого-то особого интереса к приготовлению пищи не проявляла, ела, что дают, к котлу почти никогда не подходила. Если она приблизится без особого повода, ее тут же заподозрят. Эти разбойники не глупы, хотя и могут показаться такими на первый взгляд.

Девочка держала глаза закрытыми, дыхание ровным, а ум – ясным. До рассвета оставалось всего несколько часов, и за них ей необходимо было придумать план.

Глава 3. Личность

У неё было всего несколько минут. Предрассветные часы – самые сложные: ночь уже прошла, а рассвет только протянул свои серые лучи сквозь угасающую тьму. В такое время дико хочется спать. Разбойник, дежуривший всю ночь, тоже чувствовал усталость. Оглядев маленький лагерь осоловелыми глазами, он решил, что в этом месте им ничего не грозит. Лес шумел, но это был обычный, пробуждающийся лесной шум. Разбойник прикрыл глаза и облокотился спиной о дерево. Стоило ему тихо захрапеть, как Мария распахнула глаза, сверкнувшие призрачной сталью в отблесках костра.

Она повела взглядом, стараясь не смотреть на разбойников пристально – ещё учителя по этикету объясняли ей, что прямой взгляд ощущается почти физически людьми с развитым чутьём. В их кругу это было естественно, а у разбойников – выработанным навыком.

Двигаться тихо было непросто. Мария старалась двигаться максимально медленно. Обернув ладони тканью длинных рукавов, она аккуратно рвала стебельки растений, следя за тем, чтобы сок не попал на кожу.

Когда Мария нарвала достаточно растений для своего плана, возникла новая задача – подмешать их в котелок с едой. Пробраться тихо она ещё могла, но как снять тяжёлую крышку? Подсыпать яд в личные фляги разбойников она не успевала – на каждого требовалось время.

Солнце постепенно окрашивало небо в розовые тона. Мария нервничала, чувствуя, что время уходит. Вдруг её взгляд упал на приоткрытый мешочек с зерном. Она быстро подошла к нему и начала растирать соцветия, рвать листья и стебли. Если бы это было обычное зерно, разбойники могли бы заметить подмену, но мешочек содержал «кашную смесь» – готовый набор для варки с пряными травами и солью.

Закончив, Мария заметила, что рукава её одежды пропитались соком растений. Ещё немного – и он попал бы на кожу! Она поспешно вернулась к своей лежанке, завернулась в плащ и сняла верхнюю рубашку. Её била дрожь – то ли от утреннего холода, то ли от страха. План должен был сработать. Обязательно!

Когда солнце поднялось над лесом, начали просыпаться бандиты. Мария сидела, закутавшись в ткань, и мелко дрожала. Притвориться спящей или только что проснувшейся не получалось. Она невидящим взглядом смотрела на тлеющий костёр, не обращая внимания на разбойников.

– Эй, малая, ты чего, не спишь уже что ли? – удивился Рыж, подходя ближе.

Девочка вздрогнула от неожиданности, вскинув на него взгляд. Разбойник хмыкнул, решив, что понял причину её поведения:

– Кошмары, что ль? Ну да, оно бывает, уж под утро точно. Ну ничего, не боись больше, сны приходят и уходят, а жизнь бывает и похлеще.

Главарь, уверенный в своём превосходстве, не считал детей особенно умными. Он признавал ловкость и актёрскую игру детей‑попрошаек и мелких воришек, но никак не ожидал подвоха от этой девочки. Зевнув и почесав живот, он отвернулся к своим людям, не замечая, каким пристальным взглядом она следит за ним.

Мария ждала. Её план едва не провалился, когда выяснилось, что в котелке осталась вчерашняя похлёбка. Но тут ей помогли лень и жадность разбойников: разделив остатки, они остались бы полуголодными. Поэтому решили добавить в похлёбку сонной травы, а новую порцию сварить позже.

– Держи, болезная, – с насмешкой протянул один из разбойников глиняную плошку с жидкой кашей. – Ты у нас сегодня прям графиня, первая жрать будешь!

Замечание про графиню больно задело Марию, но она лишь кивнула, принимая плошку. Ложек у разбойников почти не было – только одна большая, чтобы мешать кашу в котелке. Обычно еду пили из плошек или ели руками, если это было жареное мясо.

Марии не хотелось есть – от волнения её тошнило. К тому же она знала, что находится в её «тарелке». Девочка понимала: сонная трава действует медленно, и если не проглатывать похлёбку, эффект будет слабее. Она отошла подальше от костра, закуталась с головой в плащ и незаметно выплевывала кашу в его полы. Когда вернула пустую плошку, её губы были измазаны кашей – будто она всё съела.

Неприятная усмешка разбойника, забравшего посуду, вызвала у Марии отвращение. Они собирались воспользоваться её положением, зная, что её ждёт нелёгкая участь. Но Мария сделала вид, что её клонит в сон, прикрылась капюшоном и сквозь полуприкрытые ресницы наблюдала за происходящим.

Оказалось, она умеет ждать. Когда разбойники начали спотыкаться, шататься и потирать грудь, она подняла голову, наблюдая за ними с холодным удовлетворением.

– Да что происходит? – наконец не выдержал главарь Рыж, пытаясь совладать с непослушным телом. – Кто из вас, ослов, кашу на вине сделал вместо воды?

Один из его людей хотел что‑то ответить, но вдруг покраснел, схватился за грудь и упал, дрожа.

Мария хмыкнула, не отрывая от него взгляда. Так вот как это выглядит? Внутри неё было пусто, губы кривились в равнодушной усмешке. Интересно, бросятся ли они за ней в погоню, когда смогут двигаться? Даже если да, это будет позже. Отравление надолго лишит их возможности преследовать её. Она сама в детстве несколько недель отходила после подобного.

Главарь смотрел, как один за другим корчатся его люди, и вдруг заметил: единственное спокойное пятно на поляне – девочка, наблюдавшая за происходящим ясным взглядом.

– Ты… – прохрипел он, вскакивая. – Ты это сделала!

Он рванулся к ней, схватив за длинную косу. Мария вскрикнула от боли, но тут же сжала зубы, глядя на Рыжа с ненавистью.

Мужчина чувствовал, что его силы на исходе. Спутанным сознанием он отметил размазанную по ткани кашу в распахнувшемся плаще девочки и белые соцветия неподалёку.

– Болиголов! – взревел он. – Ты подсыпала нам болиголов! Дура! Ты…

Мария, едва не сломавшая шею от рывка, заметила рукоятку кинжала на поясе разбойника. Она была так близко! Одной рукой всё ещё цепляясь за руку разбойника, другой она потянулась к оружию. Рыж, кажется, даже не заметил, как она вытащила кинжал. Мария резко резанула по основанию косы, за которую её держал разбойник.

Голове стало невероятно легко. Телу тоже. Девочка пошатнулась, освободившись от хватки, и тут же отскочила. Разбойник выпучил глаза, попытался что‑то сказать, но лишь издал невнятный звук и упал.

Мария выдохнула, оглядела поляну с тихо хрипящими разбойниками, подхватила котомку с нетронутой едой и парой монет и бросилась прочь. Неподалёку шумела река, а прямо за ней виднелись стены Мерда.

* * *

После полудня, когда солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, на поляну, где оставался лагерь разбойников, вышла группа людей. Впереди шёл крепкий старик с седыми волосами. Его глаза, холодные и проницательные, скользнули по телам, раскинувшимся у дотлевающего костра.

– Напоролись на поистине безжалостного противника, – произнёс старик ровным голосом, поднимая с земли обрывок светлой косы. – Или это была девчонка?

Один из его спутников – юноша с татуировкой ворона на щеке – пожал плечами:

– Может, и была. Но расправиться с целой бандой? Рыжий говорил, что она из богатеньких. Вряд ли смогла бы. В любом случае в Мерде без покровителя такой тепличный цветочек долго не протянет. Либо уже мертва, либо её никогда и не существовало. Бандиты, скорее всего, просто решили нажиться на нашем запросе, да сами оплошали.

Старик покрутил в пальцах прядь светлых волос, затем бросил отрезанную косу в тлеющий костёр. Тот на несколько мгновений вспыхнул, поглощая подношение, а потом утих, позволяя ветру развеять серый пепел.

– Всё равно проверим. Если она жива, она нам пригодится.

Старик в последний раз окинул поляну взглядом, и в его глазах промелькнул странный блеск. «Кто же это был? – размышлял он. – Поразительная выдержка и решимость! Ох, я бы многое отдал, чтобы заполучить такого человека!»

* * *

Мерд встретил Марию грохотом кузнечных молотов и криками торговцев. На первый взгляд город казался обычным: каменные дома, лавки с яркими вывесками, аптека с витриной, полной склянок, даже библиотека с резными дверями. Но стоило свернуть в переулок – и картина менялась. В тени арок шныряли попрошайки, женщины в ярких нарядах зазывали клиентов, а стражники, лениво опираясь на копья и поигрывая мечами, закрывали глаза на мелкие преступления – за монету.

Мария прижималась к стенам, стараясь слиться с толпой. Но её глаза – те самые «алмазные», что когда‑то делали её изгоем даже в аристократическом кругу – притягивали взгляды.

Дети улицы, сбившиеся в стаю, заметили её сразу.

– Гляньте, какой чистенький! – крикнул один, хватая её за рукав и затаскивая в подворотню.

Четверо мальчишек окружили её, толкали и пытались вырвать из рук мешок. Мария пыталась отбиваться, но она устала: её вымотали бессонная ночь и страх. Да и попасть за городские стены удалось лишь с огромным трудом – пришлось рисковать жизнью, прячась под днищем повозки. Тогда она едва продержалась, стараясь не свалиться под колёса.

Удары мальчишек, грязных и взъерошенных, сыпались градом, пока девочка не опустилась на влажные камни. Стая с гиканьем разорвала на части мешочек с едой, едва не передралась за найденные монеты и исчезла среди улиц, ища новую мишень. А Мария осталась.

Когда она сумела подняться, забилась в узкий проход между домами, сжимая на груди разбитые кулаки и изредка облизывая губу, на которой выступила кровь. Она не знала, сколько просидела так, проваливаясь в полусознательное состояние, когда не можешь ни думать, ни оценивать ситуацию – только дышать и изредка шевелиться.

С улицы донеслись громкие голоса и визгливый смех.

– Эй, смотри‑ка, ребятёнок! – одна из теней остановилась напротив Марии. – Пацан, ты живой хоть?

Девочка подняла глаза. Перед ней стояли три женщины в пёстрых платьях. Одна, с рыжими кудрями и шрамом на щеке, наклонилась ближе. В её взгляде читалось любопытство человека, смирившегося с несправедливостью бытия, но не потерявшего желания жить.

– Пацан? – переспросила другая, темненькая, прищурившись. – Уж больно хорошенький! Как девчонка. Правда, на улицах такие не живут, да и побит он явно не взрослыми. Ты из чьей банды будешь, мальчишка?

Мария хотела было сказать, что она девочка, но… Она взглянула на пёстрые платья – не самые красивые, местами грязные, сшитые из разных лоскутов ткани, но неизменно яркие. Женщины перед ней были накрашены: алые губы, красные тени на глазах, чёрные линии вдоль ресниц – видимо, из угля. И вдруг Мария поняла: вот что её ждёт, если всё останется как есть. Стать одной из них. Потерять себя и оказаться в одиночестве. За несколько дней путешествия с разбойниками она узнала немало о жизни – и о её тёмных сторонах.

Вместе с осознанием пришло решение: ей нельзя больше оставаться девочкой.

– Эй, ребятёнок, ты там не отключился часом? Неужели уже способен оценить нашу красоту? – визгливо хихикнула рыжая со шрамом.

– Я… не из банды, – прохрипела Мария, не поднимая взгляда. – Я сам по себе.

– А… понятно, – скучающе протянула рыжая. – Что ж, тогда мы пошли. Пелли, Лира, пойдём.

– Стойте! – рванулась Мария вперёд, цепляясь за подол чужого платья.

– А? – удивилась рыжая, обернувшись. – Ты чего, пацан? Мы тебе денег дать не сможем, даже хлеба с собой не взяли. Так что иди попрошайничай в другом месте.

– Работу! – прохрипела Мария, поднимая на неё взгляд. – Вы можете дать мне работу? И крышу над головой? Я готов на всё!

Она едва не сказала о себе в женском роде, но успела исправиться – и заминка прозвучала вполне естественно.

– К чему ты там готов? – покачала головой темненькая, Пелли. – На тебе живого места нет, да и худющий ты как палка. Сразу видно – к работе не привык. Неужто ты из украденных? – Она вдруг испуганно заозиралась. – Девочки, а если он от Бела сбежал? Аша, оторви его от себя и пошли отсюда!

– От кого? – удивилась Мария, не сразу вспомнив прозвище того, о ком говорили разбойники накануне ночью.

Её искреннее удивление успокоило Пелли.

– Тогда говори, как тебя зовут и как ты сюда попал? – почти приказала она.

Мария робко отпустила платье рыжей женщины – Аши – и съежилась, стараясь казаться меньше.

– Меня зовут Мар… – она запнулась, но тут же продолжила, решив, что теперь это будет её новое имя. – Мои родители погибли на войне, и я прибился к разбойникам в лесу. Мы несколько дней путешествовали вместе, а потом я ушёл с поляны ненадолго, а когда вернулся – там уже никого не было. Я думал, дядька Рыж уже вошёл в город, и пришёл сюда. Но местные мальчишки меня побили, и… вот, – скомкано закончила она.

Третья женщина, чуть старше первых двух, внимательно оглядела Мари и хмыкнула, погрузившись в свои мысли. «Лира», – вспомнила Мари. – Её имя должно быть Лира.

– Хорошо, – вдруг сказала Лира. Две её подруги с удивлением взглянули на неё. – Можешь пойти с нами. Нам понадобится лишняя пара рук. Жаль, конечно, что к рукам прилагается ещё и рот, но куском хлеба и закутком в доме мы поделимся. Захочешь больше еды – выкручивайся сам, хоть на улице попрошайничай, когда не будешь занят. И если что‑то увидишь, для глаз твоих не предназначенное – молчи. Здесь живут те, кто умеет молчать. Однако если ты посмеешь воровать у нас, не то что пристанища – жизни лишиться можешь, понял?

– Да, – тихо выдохнула Мари. – Спасибо!

– Пока не за что, – ещё раз окинула его внимательным взглядом Лира. – Иди за нами… Мар.

* * *

Мар старалась выполнять любое поручение быстро и хорошо. Десять женщин, обитавших в «Доме удовольствий» (так они сами называли это место), действительно дали ей крышу над головой и больше, чем кусок хлеба. Каждый день у Мара – девочка изо всех сил привыкала мысленно называть себя мальчишкой – была тарелка с горячей кашей, супом или чем‑то ещё из запасов дома. Конечно, мяса ей не давали – его берегли для «элитных девочек» и клиентов. Но для Мара главное было просто поесть.

Он привыкал к постоянному чувству лёгкого голода. Он заметно похудел: одежда, которая и раньше была ему велика, теперь висела как на палке.

– Давай‑ка подошью тебе рубаху со штанами? – как‑то предложила Аша. Она считалась «неликвидом» и потому работала редко. Мари (или уже Мар?) казалось, что Аша – самая добрая из всех в этом городе.

Но раздеваться при ней Мар отказался. Даже одежду он стирал сам – ночью, стараясь, чтобы никто не увидел его без неё. Он – мальчик. Так и должно оставаться.

Однажды Лира, главная в «Доме удовольствий», позвала Мара к себе в кабинет – небольшую комнату, дверь которой она тут же заперла.

– Сколько тебе лет? – спросила женщина.

– Д‑двенадцать, – прошептал Мар, чувствуя, как по спине ползёт холодок.

– Значит, скоро взрослым станешь, – вздохнула Лира, покачав головой, и подошла к шкафу. Мар замер. «Взрослым? Она про…»

– Будешь пить это раз в неделю, – Лира поставила перед ним баночку с сушёными листьями. – Это замедлит твоё развитие. Чёрный паслён. По одному листику: тщательно прожевать, смачивая слюной, но не запивая водой. Будет горько, может заболеть живот, но если хочешь сохранить свой секрет и выжить за пределами этого дома – придётся терпеть.

– Что? – едва слышно спросил Мар.

– Я не глупа, дитя, – тяжело вздохнула женщина. – Меня не обмануть твоими короткими волосами и худобой. То, что ты девочка, я поняла сразу. Но просто так на улицах Мерда девочки не оказываются. Если ты смогла пройти весь свой путь откуда бы то ни было и выжить, значит, будешь делать это и дальше. Я уважаю стремление. Если бы ты плакала и жаловалась, я сдала бы тебя страже сразу, как нашла. Но ты приспосабливаешься, не изменяя своей цели. Это достойно уважения.

Мар сжал кулаки, бросив мимолетный взгляд на окно.

– Вот оно! – с лёгкой усмешкой сказала Лира. – Этот взгляд! Ты готова биться насмерть и всё равно выжить! И не гляди на окно – рискуешь сломать руки или ноги. Я не выдам твой секрет. И даже научу, как скрыть свой пол.

– В обмен на что? – голос девочки звучал почти спокойно. Казалось, она была готова ко всему.

– Я научу тебя кое‑чему. А ты сделаешь это для меня, – жёстко усмехнулась Лира. – Ты уже слышала про Белого?

Мар кивнул.

– Этот человек держит в руках город. Он буквально король этого маленького мира. Он диктует нам правила, и мы обязаны их соблюдать. Если он скажет моим лучшим девочкам упасть на колени и лизать его ноги – они сделают это. Если скажет страже поджечь наш Дом – она сделает это. Если прикажет своим людям обворовать каждого путника поблизости и принести деньги сюда, чтобы мы купили шёлковые и бархатные платья, – они сделают это.

– И что я должна сделать? Разве я что‑то могу? – слегка удивился Мар.

– Да. Ты можешь, – Лира чуть наклонилась вперёд. – Ты можешь стать его учеником. Каждый маленький бродяжка в этом городе знает: если станешь учеником Бела и выживешь после его тренировок, сможешь взять от жизни всё, что пожелаешь.

– Кого он учит? – медленно спросил Мар, уже предчувствуя ответ.

– Убийц, наёмников, воров. Люди из‑под его руки выходят умелыми и решительными. Поверь, если кто‑то умер естественной смертью и очень не вовремя, скорее всего, постарались его люди. А если смерть была жестокой и мучительной – это уже были его Пальцы.

– Пальцы?

– У него есть десять любимчиков – лучшие среди лучших. Он называет их Пальцами на своих руках и через них творит дела, которые даже мне не всегда понятны.

– Но как вы обо всём этом узнали?

– Милая, ты что, ещё не поняла? – хмыкнула Лира со злым весельем. – Я была его женщиной! Именно поэтому мой «Дом удовольствий» ещё стоит нетронутый никем, хотя мы довольно дерзкие для этого города.

– Тогда зачем?

– Он знает, что должен мне, – лицо женщины исказилось от боли. – Он отобрал у меня нечто очень важное. И теперь я хочу, чтобы ты уничтожила его самого.

– Смогу ли я справиться с этим? – тихо спросил Мар, впервые опуская взгляд, хотя внутри не чувствовал ни капли неуверенности.

– Ты сможешь, – твёрдо ответила Лира. – У тебя нет выбора.

– Хорошо, – Мар поднял голову, глядя на хозяйку борделя с готовностью. – Что мне нужно делать?

Глава 4. Улицы

Дом удовольствий умел быть тихим только ночью. Днём он дышал, смеялся чужими голосами, пах сладким дымом, дешёвыми духами и усталостью. Мар научился узнавать шаги по коридору так же легко, как раньше узнавал матушкины нотки в голосе: Лира – коротко, уверенно, идёт, будто стучит печатью; Аша – чуть волоча носок, словно ей всегда холодно; Пелли – быстро, нервно, как мышь.

И всё равно – это был дом. Пусть грязный, пусть чужой, пусть построенный на том, что Мар когда‑то презирала. Тут было тепло. Тут были стены. Тут не спрашивали, почему он жив. Но стены – это не защита. Это клетка.

Она слишком долго пряталась внутри. Слишком долго была «удобным мальчишкой», который моет полы и носит вёдра, не задавая вопросов. В Мерде за это не уважали. В Мерде за это переставали тебя видеть. А быть бесправной невидимкой – это смерть. Медленная. Почти ласковая.

Мар поняла это в тот день, когда услышала, как одна из «элитных» девочек шепчет другой, лениво поправляя локон:

– Лира совсем сдурела, подобрала этого… мальца. Ещё немного, и он станет частью мебели.

Часть мебели. Смешно. И страшно. У Мар всё ещё звенели в голове слова Лиры. Задание. Возможность. Цель – не основная, лишь промежуточная. Но об этом никому не стоило знать.

Вечером она вышла.

Не героически. Не с плащом на плечах и клятвами. Просто подождала, пока внизу начнётся привычный шум – клиенты, смех, ругань – и прошла мимо двери так, будто делает это каждый день. На ней были те же штаны, та же рубаха, капюшон натянут пониже. Спина чуть сгорблена. Взгляд вниз. В Мерде выживают те, кто не смотрит людям в глаза первым.

На пороге она оглянулась всего раз – не на женщин, не на тепло, а на Лиру. Та стояла у стены в полутени. Их глаза встретились на секунду. Лира не улыбнулась. Не остановила. Не кивнула. Просто смотрела, пока Мар не шагнула на улицу окончательно. Отчего‑то Мар была уверена, что не вернётся.

«Отныне я – Мар. Даже в мыслях! Всегда. Я просто бродяжка», – и когда захлопнулась дверь, отрезая от шума разнузданного веселья с гнилостным привкусом отчаяния, на улице остался стоять лишь тощий подросток.

Улица встретила его безразлично. Мерд не удивлялся новым лицам. Мерд только нюхал – можно ли тебя использовать, или же твоё нутро сгнило окончательно? Мар шёл, чувствуя, как город цепляется к нему своими призрачными руками: запах жареного жира у лавки, крики, грязные рукава, щепки под ногами, хриплый смех.

В переулке кто‑то кашлял, и звук был такой будничный, будто человек просто прочищает горло. Мар прибился к бродяжкам не из желания «дружить». Дружбы тут не было. Тут были стаи. Стая – это тепло. И зубы. Его приняли потому, что он выглядел как заблудившийся ребёнок. Далёкий. Неместный. Слишком тихий, чтобы сразу стать угрозой.

– Эй, мелкий, – окликнул его парнишка с разными глазами: один мутно‑карий, другой будто выцветший. – Ты откуда? Чего молчишь?

Мар поднял плечи, делая вид, что не понимает половины слов. Слегка кивнул в сторону ворот, куда заходили повозки. Это было безопасно: новенькие тут появлялись именно так.

– Забрёл, – выдавил он сипло.

– Забрёл, – передразнил другой и засмеялся. – Ну ты смотри. Тут если забрёл – назад не вылезешь.

Они отвели его к подворотне, где пахло мокрой тряпкой и кошками. Там сидели ещё трое. Один жевал что‑то серое. Двое спорили, кто будет «на углу». Мар слушал. Запоминал. Учил город, как учат язык: сначала понимаешь, где тут «привет», а где «сейчас тебя оттолкнут».

Он держался так, чтобы не стать первым. Не стать заметным слишком быстро. Это вызывает зависть. А зависть – точно яд. Убивает.

И всё равно в этот день всё случилось слишком быстро.

После дождей было сыро и холодно. Подножная детвора выползла из своих нор в переулках, чтобы поживиться проезжими. Они уже строили план, как обобрать как можно больше народу, когда на рыночной площади кто‑то вскрикнул, и толпа качнулась. Мар не сразу понял, что происходит: здесь вскрики были частью фона. Но потом увидел – тонкая рука соскальзывает в чужой карман, как рыбка в воду, и в ту же секунду крепкая ладонь торговца схватывает воришку за ворот.

– А ну стой!

Воришка дёрнулся. Капюшон слетел – девчонка. Лицо в грязи, глаза огромные, как у загнанного зверька. И – знакомое чувство под ребром у Мара: то самое, что шевелилось, когда кучер тянулся к шее. Инстинкт. Не жалость. Не «правильно». Просто – опасно.

Мар шагнул вперёд раньше, чем подумал. Он толкнул рядом стоящего мужика так, будто его самого толкнули. Мужик ругнулся, задел торговца локтем, торговец отпустил воришку на долю секунды, девчонка вывернулась – и исчезла, как вода в трещине. Толпа снова сомкнулась. Кто‑то посмеялся. Кто‑то продолжил торговаться, будто ничего не было.

– Ты чё это сделал? – прошипел рядом голос. – Ты вообще кто?

Мар медленно повернул голову, чувствуя, как глухо бьётся сердце о костлявую грудь. Кто‑то всё же заметил. Он поднял глаза и увидел его.

Этот мальчишка был ему знаком. Мар знал, что не очень хорошо запоминает лица. Но это лицо – то, что глумливо смеялось, избивая его в первый день в городе, – он запомнил. Эти слишком голодные глаза и не слишком лёгкая рука. Сейчас на лице знакомца расплывалось узнавание – мерзкое, липкое, как плесень.

– Это ты… – выдохнул тот. – Это ты, чистенький. Ты тогда…

Он шагнул ближе. Его товарищи – тоже. Они не кричали. В Мерде не кричат, когда знают, что могут взять добычу тихо.

– Ты ошибся, – хрипло сказал Мар.

Мальчишка ухмыльнулся.

– Ошибся? А глаза? – он ткнул пальцем в сторону лица Мара. – У тебя глаза…

Мар под капюшоном напрягся. Камни. Проклятые алмазы вместо глаз! Он сделал шаг назад. Ещё. А потом резко рванул в сторону – туда, где два дома стояли слишком близко друг к другу, оставляя узкий проход. Он знал этот проход. Он проходил мимо него ночью, когда выносил мусор из Дома удовольствий. Там был старый мостик – доска над дренажной канавой. Скользкая. Полупрогнившая.

Мальчишки бросились за ним. Мар слышал их дыхание сзади. Слишком близко. Почти на затылке. Он не оглянулся. Нельзя оглядываться. В погоне оглядывается лишь жертва, а он не хотел быть жертвой.

В проходе пахло сыростью. Доска блеснула мокрой поверхностью. Мар прыгнул на неё первым, лёгким шагом, как кошка, и почти сразу отступил в сторону, прижавшись к стене.

Первый преследователь пронёсся мимо, даже не заметив ловушки. Второй тоже. А тот – узнавший – бежал третьим. Он бежал, уже готовый схватить и унизить. В Мерде это было почти так же важно, как и найти чего пожрать на день. Ведь если есть кто‑то ниже тебя, ты уже не такой отброс, каковым тебя считает жизнь.

Он наступил на доску. Доска хрустнула – тихо, как ветка. И мальчишка резко остановился, потеряв равновесие и отступив назад.

Раздался глухой звук удара о край канавы.

Мар замер. Секунда. Две. Снизу не было визга. Не было ругани. Только бульканье воды. Другие мальчишки остановились. Один присел, заглядывая вниз.

– Эй… – сказал он неуверенно. – Ты чё…

Тишина.

Мар не собирался причинять вред. Не хотел. Но понял, что случайно – тоже выбор. Потому что он мог бы закричать. Мог бы попытаться помочь. Мог бы сказать «помогите». Мог бы сделать что‑то «правильное». Но он стоял и смотрел, как вода медленно окрашивается тёмным. Мальчишки переглянулись. Один попятился.

– Это… ты… – пробормотал он, не веря.

Мар поднял на них глаза – мёртвые, ровные.

– Он сам бежал, – сказал Мар. Голос звучал чужим. – Как бежали вы. Как бежал и я. В Мерде все бегут. Он – добегался.

И он ушёл. Не побежал. Не рванул. Просто развернулся и вышел из прохода, оставив за спиной дрожащие чужие страхи. В этот момент он ещё не знал, что за ним уже смотрят.

* * *

Белый не приходил сам. Никогда. Город был его телом, его глазами, его руками. Он мог стоять на одном конце Мерда и знать, что шепчут на другом – просто потому что у него были те, кто шепчет ему в ладонь.

Мар почувствовал внимание не сразу. Сначала это было как лёгкий зуд под кожей: взгляд, который не «скользит», а цепляется. Потом начались странные совпадения: слишком быстро узнавали его имя, которое он никому не называл; слишком точно перекрывали переулки, когда он шёл один; слишком часто рядом оказывался человек с татуировкой ворона на лице – то ли причудливый узор, то ли знак, притягивающий взгляд.

Однажды Мар не сумел ускользнуть. Его окружили, перекрыв все выходы из очередного переулка.

«Знакомые все лица», – мелькнуло в голове у Мара, когда он исподлобья разглядывал человека перед собой. Юноша с вороном смотрел на него так, будто видел не мальчишку, а задачу, которую нужно решить.

– Ты, – сказал он без приветствия, – пойдёшь со мной.

Мар не спросил «куда». В Мерде это лишнее. Лишние вопросы – лишние зубы во рту.

Его провели через улицы, где даже грязь казалась иной – более плотной, более въедливой. Через ворота во внутренний двор, где молотки стучали по‑особенному: не по металлу, а будто проверяя на прочность что‑то живое – терпение, волю, слабость.

Там стояли дети. Подростки. Разные. Худые, настороженные, с усталыми глазами, в которых давно не было сна. Они смотрели на Мара, словно голодные псы на нового щенка: примеривались, можно ли оттеснить первым.

А перед ними – Белый. Отчего‑то Мар узнал его сразу.

Старик был… не старым. Не так, как бывают старые люди. Его тело было крепким, собранным, как туго стянутый ремень. Волосы – седые, почти белые. Глаза – холодные. Не потому что злые. Потому что пустые. В них не было места для чужих оправданий.

– Это он? – спросил Белый, будто оценивал товар.

Ворон кивнул.

Белый подошёл ближе. Мар ощутил запах – травы, металла, пепла. Смесь, которую невозможно назвать «ароматом», но невозможно и забыть. Отчего‑то она казалась смутно знакомой.

«Ах да. Так пахнет смерть», – перед глазами мелькнула картинка‑воспоминание и тут же пропала, задавленная волей.

– Ты выжил там, где не должны выживать такие, как ты, – сказал Белый тихо. – Ты умеешь не кричать. Ты умеешь думать. Ты умеешь быть… полезным.

Мар не ответил.

– Хочешь учиться? – спросил Белый.

«Хочу отомстить», – хотел сказать Мар.

Но сказал другое. То, что здесь работало:

– Хочу жить.

Белый усмехнулся, едва заметно.

– Тогда начни с того, что перестань быть мешком костей.

Он махнул рукой:

– В отряд.

Так Мар оказался среди учеников. Самый маленький. Самый слабый. И самый ненавидимый.

* * *

Они поначалу не били его.

Сначала лишь издевались: обзывали «бархатным», «чистюлей», «крысёнышем», отнимали еду, подставляли, лгали. Мар молчал. Смотрел. Запоминал. Не показывал, что понимает больше, чем должен. Не показывал, что читает их, как простой букварь.

Мар ещё помнил уроки матушки и отца, рассказы братьев, которые считали, что маленькая Мария их не понимает. Аристократов учили улыбаться, когда внутри кипит. Учили не лгать, но недоговаривать, оплетать собеседника словесным кружевом. Мар просто заменил улыбку на пустоту.

Первый неприятный инцидент случился ночью: один из старших учеников «случайно» пролил воду на лежанку Мара. Потом другой «случайно» наступил на руку. Потом третий предложил «проверку» – украсть монету у стражника. Когда Мар отказался, его столкнули в грязь – так, чтобы все видели и смеялись.

Белый наблюдал, но никогда не вмешивался. Он смотрел так, как смотрят на щенка, которого бросили в стаю: с брезгливым любопытством – выживет или нет?

Мар выжил. Он начал делать то, что когда‑то ненавидел: использовать слабости других. Подталкивал одних против других, подбрасывал слова, «случайно» оставлял на виду чужие мелкие пропажи. Делал так, чтобы наказание обходило его стороной. Это оказалось проще, чем он думал: эти дети, хоть и были жестоки, оказались наивны и легко поддавались на провокации. Главное – не показывать собственные чувства, спрятанные на самом дне изломанной души.

Мар не запоминал чужих имён и лиц – только Белого и его ближайших помощников. Его считали странным, но постепенно начали опасаться холодного, прозрачного взгляда.

Однажды старший ученик попытался его задушить. Мар не укусил, не закричал, не зарыдал. Он просто надавил пальцами на свежую царапину на плече обидчика. Боль ломает всех одинаково – даже самых сильных, особенно если они привыкли считать себя неуязвимыми.

Мар вырвался и ушёл, оставив позади потрясение и обиду. Белый видел это. И запомнил.

* * *

Мар понял: быть учеником – не значит учиться. В Мерде «учат» лишь тех, кто интересен. Остальных используют как расходный материал. Значит, ему нужно было стать интересным. И Мар сделал то, что умел лучше всего с детства: начал наблюдать. Только теперь он изучал не людей, а систему.

У Белого была личная гвардия – его «Пальцы». Десять любимчиков, через которых он управлял городом, делая грязную работу так, чтобы сам Белый оставался в чистоте.

Мар не лез к ним напрямую – знал, чем заканчиваются прямые вопросы. Начал с малого: отмечал, кто куда ходит, что ест, кому улыбается, кого презирает. В Мерде еда – валюта. Привычки – ключ.

А потом он вышел за стены. Всего один раз – на рассвете, под видом поручения. Послание он передал тени в домике на границе, а после позволил себе немного погулять. Его отпустили как минимум до полудня – то ли Белый не знал, то ли намеренно дал столько времени.

По канавам и проулкам Мар добрался до леса менее чем за полчаса. С собой у него был нож – «случайно» оставшийся после разделки мяса – и мешочек, выглядевший как мусор. Удивительно, как стражники не замечали бродяжек, выходящих из города.

В лесу Мар собирал травы. Не ядовитые – хотя мысль о них порой приходила. Сейчас он выбирал безопасные: горькие от живота, помогающие от кашля или боли. Такие знали все – деревенские знахарки, разбойники, даже Лира как‑то обмолвилась.

Но Мар помнил другое: мир ломается не от громких ударов, а от сочетаний. Матушка говорила, что неправильно принятое лекарство может стать ядом. Он не читал книг по травам, но догадывался: если смешать понемногу разных – эффект будет уже не лечебный.

Самым сложным для Мара оказалось не привыкнуть к нищете, голоду или тяжёлым тренировкам, а смириться с отсутствием нормальной гигиены и календаря. Другие ученики насмехались над его тягой к чистоте, но Мар не мог иначе. С упорством следил за телом и волосами: зимой обтирался снегом или собирал дождевую воду, тщательно выполаскивал короткие волосы, потом сидел у огня, чтобы не простудиться. Даже украл на рынке гребень с частыми зубчиками – не чета графской расчёске, но хоть что‑то.

Весна. Мар повёл головой, отгоняя непрошенные воспоминания, и сосредоточился на том, что было под ногами: срывал листья, выкапывал корешки, аккуратно раскладывал их по отдельным тряпицам.

* * *

Мар знал: обхитрить Белого напрямую не получится. Тогда он решил действовать тоньше – сыграть на особенностях системы. Он стал аккуратно подмешивать травы не друг к другу, а к еде. Доступ к мешкам с мукой, крупой и специями был у всех воспитанников – это служило своеобразной проверкой: смогут ли голодные дети устоять перед соблазном украсть у своих.

Мар подстроил ситуацию так, чтобы старшие мальчишки заперли его в кладовой. Они рассчитывали, что новичок не выдержит и возьмёт что‑нибудь – а потом получит наказание. Но Мар удержался от воровства. Вместо этого он незаметно добавил в один мешок немного женьшеня – тот попался ему случайно, когда он споткнулся и упал прямо на растение. В другой подсыпал валериану, которую узнал по характерному запаху. В третий положил нечто незнакомое по названию, но знакомое по виду – он видел такое в комнате графского лекаря.

Особое внимание Мар уделил листьям чёрного паслёна. После их приёма живот сводило от боли, но он старательно делал вид, что это последствия тренировок или пропущенных ударов. Кусок ткани всегда был при нём – он скрывал грудь, подчёркивая образ мальчишки. Мар твёрдо решил: он станет кем‑то большим, кем‑то… интересным. Но для начала нужно было устранить предшественника – аккуратно, без прямых улик.

Каждому блюду – своя трава. Обильно и вкусно питались только Белый и его «Пальцы». Именно им и достались незаметные добавки – так, чтобы никто не смог заявить: «Это отравление». Всё выглядело как временная слабость, неудачная ночь, просто невезение.

Мар умел ждать – почти идеально.

И вот однажды юноша с татуировкой ворона на щеке – тот самый, кто привёл Мара к Белому, – вышел на тренировку не в лучшей форме: глаза чуть мутнее обычного, шаги менее точные, дыхание сбивалось чаще.

Он был сильным. Был «Пальцем». Был уверен, что мир ему обязан.

И потому в обычной тренировочной схватке допустил небольшую ошибку – оступился на полшага. Этого оказалось достаточно: он потерял равновесие и неудачно упал. Происшествие выглядело до обидного простым – будто нелепая случайность на рядовой тренировке.

Юноша попытался что‑то сказать, но вместо слов вырвался лишь прерывистый вздох. Затем он затих. Не героически, не эффектно – просто перестал быть.

Белый впервые за всё время проявил эмоцию – ярость. Не крик, не истерику, а холодный, пронизывающий взгляд. Его обычно пустые глаза пылали гневом, когда он смотрел на погибшего. Он не скорбел – он был в бешенстве: как тот посмел сломаться? Как посмел уйти?

– Кто, – произнёс он тихо, и тишина вокруг стала тяжелее камня, – посмел тронуть мою руку?

Никто не ответил. Никто не мог доказать ничего наверняка. А в городе, где доказательства ценились дороже золота, пустые подозрения могли стоить жизни.

Белый выпрямился:

– Значит, – сказал он, – у меня будет новый «Палец».

И объявил отбор.

* * *

Это было не просто испытание. Мару казалось, что Белый хотел на ком‑то выместить свой гнев. Участников заставляли бежать до полного изнеможения, стоять ночью на холоде до стука зубов, выбирать между сиюминутной выгодой и долгосрочной перспективой. Им приходилось наблюдать, как другие не выдерживают нагрузки.

Мар проходил этапы спокойно, без надрыва и громких побед. Он просто делал то, что требовалось.

Слабость – не в том, чтобы испытывать боль или усталость. Слабость – в надежде, что кто‑то заметит твои страдания и облегчит участь. Мар давно перестал надеяться. С тех самых пор, как увидел, как одно состояние сменяется другим.

Последний этап выглядел просто – и оттого казался особенно тревожным.

Всё происходило на привычном дворе – том самом месте, где они тренировались. Площадка никогда не убиралась: считалось, что ученики должны уметь владеть телом при любых условиях – неважно, скользко ли под ногами или попадаются острые камни.

Перед Маром стоял другой ученик, почти его ровесник. В глазах – страх, руки дрожали, но он крепко держал нож. Мар мысленно удивился: как тот вообще дошёл до этого этапа? Ему стоило сдаться ещё в начале.

Белый произнёс лишь одно слово:

– Убей.

Мар посмотрел на нож, затем на лицо мальчика, потом – на Белого. Внутри было пусто. Не «добро», не «жалость», а холодный расчёт. Он опустил нож и коротко качнул головой.

Белый прищурился:

– Почему? – в его голосе зазвучала скрытая угроза.

Мар не сглотнул, не опустил взгляд:

– Он может быть полезен, – ответил он ровно. – Мёртвый не принесёт пользы. Живой – может. Даже если будет ненавидеть. А этот – принесёт.

Тишина сгустилась настолько, что Мару стоило усилий сохранять ровное дыхание. А потом Белый улыбнулся – не тепло, не по‑человечески, а так, как улыбается мастер, нашедший подходящий инструмент.

Мар почувствовал: его цель – и задание Лиры – становятся ближе к исполнению, чем прежде.

– Подойди, – сказал Белый.

Мар сделал шаг вперёд.

– С этого дня, – произнёс Белый, – ты мой личный ученик.

Мар понял: он одновременно и выиграл, и проиграл. Теперь Белый будет наблюдать за ним особенно пристально. А пристальное внимание – всегда риск.

Мар опустил взгляд и позволил себе ощутить то, что давно прятал в глубине души – не преданность, а неугасимый огонь, питающий его решимость.

Глава 5. Ученик

Белый не дал ему времени ощутить победу.

В толпе учеников и недоучек, в грязи двора, среди чужого хриплого дыхания Мар успел только один раз моргнуть – и всё. Мир снова стал узким, как лезвие.

– За мной, – сказал Белый.

Не приказал громко. Не повысил голоса. И от этого стало холоднее, чем от ночи на камнях. Мар пошёл. Он шёл чуть позади, как положено. Не обгоняя. Не отставая. Так ходят слуги. Так ходят те, кого можно ударить, если раздражаешь.

Они вошли в дом, куда до сих пор вход им – простым дворняжкам Белого, – был запрещен. Им оставался сарай с лежанками, благо теплый, и кладовка с едой. Мар медленно водил глазами по сторонам. Двор остался за спиной. Крики, стоны, ругань, мокрая грязь под ногами – всё отрезало каменными коридорами. Здесь пахло иначе: сухой пылью, старым железом, горькими травами. Мар поймал этот запах и снова почувствовал, как под ребрами что-то дёрнулось. Пепел. Кровь. Лекарства.

Его провели туда, куда остальные не заходили.

Низкая дверь. Железная скоба. За ней – помещение без окон, где свет давала одна коптящая лампа. У стены – стол. На столе – ножи. Не один. Не два. Целая семья ножей: тонкие, широкие, с зубцами, с крючками. Рядом – верёвки, куски ткани, деревянные палочки, похожие на те, которыми доктор когда-то осматривал горло.

Мар сглотнул. Но не показал как ему страшно от мысли, что эта комната похожа на пыточную. Бродяги не знают, что такое пыточная. Лишь слухи.

Белый сел за стол и долго смотрел на него, как на страницу, которую собирается читать медленно, по буковкам. Мар почувствовал себя голым.

– Твоё имя. – произнёс он.

Мар на секунду почувствовал, как в груди шевельнулась паника – старая, детская, смешная. Имя – это власть. Настоящее имя – цепь.

– Мар, – сказал он спокойно.

Белый кивнул.

– Возраст.

– Двенадцать, – соврал Мар так же легко, как дышал. Он давно уже не был уверен. Годы здесь текли не календарём – голодом и холодом. Кажется, когда должна была зацвести лаванда ему должно было стать тринадцать. Но он не видел, цвела ли она.

Белый снова кивнул, будто и так всё знал.

– Ты понимаешь, что значит «личный ученик»?

Мар молчал.

– Это значит, что теперь ты не принадлежишь стае этих мелких отбросов, – продолжил Белый. – Стая тебя не защищает. И не спасает. Если ты ошибёшься – никто не будет тебя жалеть. Даже я.

Мар поднял взгляд.

– Я не ошибусь.

Белый усмехнулся, едва заметно.

– Все ошибаются. Вопрос только – сколько раз.

Он встал.

– Раздевайся.

Мар окаменел.

Не потому что стыдно, и даже не потому что «женское тело». Потому что инстинкт. Тот самый, звериный, который он прятал глубоко – чтобы не сорваться, не выдать себя, не стать добычей.

Белый наблюдал.

– Рубаху, – уточнил он, словно разговаривал с глупым. – Я должен видеть твою спину и плечи.

Мар медленно снял верхнюю рубаху, оставшись в тонкой, прилипшей к телу тканюшке. И отрез, которым он замотал грудь. Руки не дрожали. Он заставил их не дрожать. Белый подошёл ближе и резко, коротко ткнул пальцами в ребра – там, где у Мара чаще всего появлялись синяки от ударов.

Мар втянул воздух, но не вздрогнул.

– Здесь, – сказал Белый, – ты бережёшься. Значит, здесь у тебя слабость.

Он прошёлся пальцами по плечу, где у Мара ещё не до конца зажила порванная кожа после очередной «случайной» драки. Ткань окрасилась кровью. Мальчишка едва подавил раздражение от того, что опять отстирывать придется.

– Ты не плачешь, – произнёс Белый. – Хорошо. Плач – это для тех, кто ещё надеется на помощь.

Мар почувствовал, как горло само пытается сомкнуться.

– Но ты прячешь, – добавил Белый, – не только боль.

Он остановился. И тогда Мар понял: Белый не «осматривает». Он снимает мерки.

И от этого было хуже, чем от ножа.

– Одевайся, – сказал Белый внезапно. – Пока.

Пока.

Мар натянул рубаху обратно, будто это могло вернуть ему кожу. Было бы его желание – он бы закутался в ткань с головой. Белый сел за стол и достал из ящика маленькую баночку. Там черными листьями свернулась Марова тайна.

– Ты пьёшь паслён, – произнёс он не вопросом.

Мар замер на долю секунды. Слишком маленькую долю. Но Белый заметил.

– Не отвечай, – сказал Белый. – Я не спрашивал. Я констатирую то, что есть.

Мар почувствовал, как на языке появляется горечь, хотя ничего не ел. Белый покрутил баночку в пальцах, будто в ней был не сушёный лист, а судьба.

– Умно, – сказал он наконец. – Глупо – что ты думаешь, будто я не знаю.

Мар молчал. Дышал ровно. Разум держал ясным.

– Чтобы не болеть от холода. – ровно произнес он, едва вспомнив что это растение может еще и снимать воспаления.

Белый отставил баночку в сторону.

– С этого дня ты пьёшь то, что скажу я, – произнёс он. – И ешь то, что скажу я. И спишь тогда, когда скажу я.

Мар впервые позволил себе дерзость:

– А если нет?

Белый смотрел на него долго. Потом сказал тихо:

– Тогда ты умрёшь. Не красиво. Не героически. Очень скучно. Как те, кто думает, будто у него есть выбор.

Мар опустил глаза.

– Понял.

Белый удовлетворённо кивнул, словно поставил галочку в списке.

– Первый урок: не быть личностью.

Мар поднял взгляд.

– Но…

Белый поднял ладонь, и «но» умерло ещё до того, как родилось.

– Личность – это роскошь, – сказал он. – Она мешает. Она заставляет выбирать «правильно». Ты уже понял, что «правильно» – это слово для тех, кто живёт за стеной и верит во взрослых.

Мар почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Ликорисы. Голубое платье матушки. Кровь. Он задавил это.

Белый продолжил:

– Второй урок: тело.

Он отодвинул от себя ножи.

– Все думают, что я делаю убийц. Это смешно. Убийцы – это дешёвый товар. Их много.

Белый наклонился вперёд.

– Я делаю инструменты.

Мар слушал.

– Инструмент не устает, потому что не жалуется. Инструмент не сомневается, потому что не мечтает. Инструмент не боится, потому что ему некуда отступать.

Белый встал.

– Пошли

* * *

Мар потерял счет времени. Лишь мельком, краем сознания пытался запоминать смену лета и зимы. Тренировки были не похожи на те, что происходили во дворе. Во дворе били, чтобы проверить. Здесь ломали – чтобы собрать заново.

Белый не бил Мара «просто так». Он бил его за реакцию. За моргание. За лишний вдох. За попытку отвести взгляд.

– Ты предупредил тело, – говорил Белый, когда Мар напрягался до удара. – Тело глупое. Оно верит, что может успеть.

Но самое страшное – Белый учил, как причинять боль. Не ножом. Не кулаком.Белый заставлял его падать правильно. Не красиво – эффективно. Учил, как «не ломать» кости, когда тебя сбрасывают на камень. Как не терять сознание от боли. Как дышать так, чтобы кровь в голове не шумела. Белый учил его читать – Мар усердно делал вид, что он гений и очень быстро учится. Белый стал давать ему книги. Самые разные, среди которых был справочник по ядам. Мар полюбил яды. Яд – тихое оружие, смертельное. От него не защититься, если не знаешь о нем. И оно многогранно.

Словом.

Однажды он привёл Мара в комнату, где сидел мальчишка из учеников. Тот, которого Мар не убил на последнем этапе. Он сидел на полу, связанный. Лицо в синяках. Глаза – пустые. Уже не мальчишка, но еще и не юноша.

«Сколько лет прошло?» – мелькнуло и погасло в голове у Мара.

– Он пытался сбежать, – сказал Белый ровно. – И теперь он будет учиться оставаться.

Мар посмотрел на мальчишку.

– Что я должен сделать? – ровно, спокойно, почти скучающе спросил он у Учителя.

Белый пожал плечами.

– Сломай его.

Мар почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Кровь. Он ненавидел, когда та лилась, отстирывать одежду было все так же трудно. От вида крови все так же тошнило, хотя он и прятал это.

– Я не…

Белый поднял бровь.

– Ты уже сломал Пальца, – сказал он мягко. – Не притворяйся.

Он знал. Конечно же он знал. Мар медленно подошёл к пленнику и присел напротив.

Мальчишка поднял на него взгляд – и в этом взгляде было то, что Мар узнавал слишком хорошо: страх быть никем. Мар не ударил. Лишь сказал тихо:

– Ты хотел убежать. Куда?

Мальчишка молчал.

– Куда, – повторил Мар. – В город? В стаю? В грязь? Тебя там сожрут. И ты это знаешь.

Мальчишка сжал губы. Мар наклонился ближе.

– Ты думаешь, что ты особенный, – произнёс он почти ласково. – Что тебя ждёт что-то другое. Что кто-то тебя пожалеет.

Мальчишка вздрогнул. Мар продолжил, ровно, тихо, как читает урок:

– Никто тебя не пожалеет. Ты не сын, не внук, не часть семьи. Ты не любимец. Ты – расход. И если ты не станешь полезным, тебя просто заменят.

Мальчишка вдруг дёрнулся – не телом, глазами. В них промелькнула ненависть. Мар поймал его лицо в свои тонкие пальцы. За подбородок повернул к себе.

– Вот, – сказал он спокойно. – Уже лучше. Ненависть – это энергия. Используй её. Не на побег. На выживание. На то, чтобы стать кем-то.

Белый наблюдал из угла.

– Достаточно, – сказал он наконец.

Мар поднялся.

– Ты его не сломал, – произнёс Белый.

Мар посмотрел на него.

– Я сделал лучше, – ответил он. – Сломанное не приносит пользы. Правильная мотивация – да.

Белый усмехнулся.

– Умно, – сказал он. – И опасно.

* * *

Позднее Белый дал ему первое настоящее «дело».

Он вывел Мара за город, к дороге, где часто проходили мелкие торговцы. Там стоял камень, на котором была выцарапана метка. Ничего особенного. Для чужого глаза – просто царапина.

– Этот человек, – сказал Белый, показывая на мужчину в телеге, – должен исчезнуть.

Мар посмотрел на мужчину. Он был не похож на врага. На преступника. На кого-то, кого хочется убить.

– Почему? – спросил Мар.

Белый улыбнулся – едва, неприятно.

– Потому что он сделал выбор не в мою пользу, – сказал он. – И теперь мир должен научить его, что каждый выбор имеет цену. И последствия.

Мар кивнул. Он понял: «почему» тут не имеет значения. Значение имеет «как».

Мар не стал нападать. Он пошёл следом. День. Второй.

Он узнал привычки. Узнал, что мужчина пьёт, когда нервничает. Узнал, где он останавливается ночевать. Узнал, что он любит сидеть у колодца вечером, когда рядом никого.

На третий день Мар подмешал в его вино траву. Не яд. Просто то, что делает человека медленнее. Соннее. Тупее. Срывает шаг. А дальше… Мар не вмешался. Мужчина оступился у колодца. Камень. Удар. Тело ушло в воду, как будто так и должно было. Когда его нашли, все говорили: “Сам”. “Пьяница”. “Не повезло”.

Мар вернулся к Белому.

– Сделано, – сказал он.

Белый смотрел на него долго.

– Ты не убил его руками, – произнёс Белый.

– Я убрал его, – ответил Мар. – Разница только для тех, кто хочет считать себя чистым.

Белый впервые рассмеялся тихо. Коротко. Как щёлкнул замок на дверях Маровой темницы.

– И это говорит мне мальчишка, которого я подобрал из грязи.

Мар не дрогнул.

Белый подошёл ближе.

– Ты понял главное, – сказал он. – Ты не ищешь оправданий. Ты ищешь результат.

Мар молчал.

Белый наклонился к самому его уху:

– А теперь третье. Самое важное.

Мар напрягся, но не показал.

– Ты думаешь, что обманул меня тем, что ты «мальчишка», – прошептал Белый. – Думаешь, что это твой щит.

Мар почувствовал, как мир на секунду сжался. Белый отстранился и посмотрел прямо в его лицо.

– Я знаю, что у тебя есть секрет, – сказал он ровно. – Я знаю, какой. И пока мне это не мешает – мне всё равно.

Мар сделал вдох. Белый продолжил:

– Но если твой секрет однажды поставит под угрозу мою руку – я вырву его вместе с твоим горлом.

Мар кивнул.

– Понял.

Белый удовлетворённо кивнул в ответ.

– Хорошо. Значит, ты будешь жить.

Он повернулся к двери.

– Завтра начнёшь учиться тому, чему не учат во дворе. Пальцы не дерутся. Пальцы решают.

Мар остался один в комнате с ножами. Он смотрел на них, пока не погасла лампа. А потом, в темноте, впервые за долгое время позволил себе одну мысль – короткую, как укол:

Если Белый знает, что у меня секрет… значит, он уже ищет, как его использовать.

И Мар понял: следующий этап будет не про силу. И даже не про кровь. Он будет про то, кто из них двоих первым ошибётся.

Глава 6. Призрак

Время перестало быть. Потерялось под грудой непрекращающихся дней. Оно не шло вперёд – оно стачивалось, как камень под водой. Зима сменялась весной, весна – летом, но Мар замечал это только по запахам: сырость уходила из камня, в воздухе появлялась пыль, потом – цветочная горечь, потом снова плесень. Тело менялось быстрее, чем память. Боль становилась короче. Раны – тише. Сон – глубже и реже.

Его называли Призраком.

Не за белую кожу, не за глаза, седые волосы и не за молчание. За то, что он появлялся там, где его не ждали, и исчезал, не оставляя следов. За то, что его не слышали, даже когда он стоял рядом. За то, что после него оставалась пустота – не шум, не кровь, а именно пустота, будто кто-то вытер место ладонью. Он был вездесущ. Им пугали детей. Фигура в черном капюшоне, из под которого сверкают светлые пустые глаза.

Белый готовил его к посвящению. Последний шаг. Клятва. Имя, которое не принадлежит человеку. Кровь – как печать. Палец Белого. Официально. Навсегда.

Но Мар понял: ему это больше не нужно.

Он понял это не сразу. Понимание пришло не через страх и не через бунт. Оно пришло через скучное, ровное знание, как приходит зрелость: ты просто смотришь на то, что раньше казалось целью, и понимаешь – это уже пройдено.

* * *

Проезжий торговец вошёл в Мерд под вечер – один из тех упрямых, старых, с телегой, обитой железом, и лицом человека, который слишком долго жил и потому почти перестал бояться. Такие не задерживались. Но этот остановился.

Мар следил за ним с крыши. Час. Второй. Пока город не расслабился и не принял чужака как часть ежедневной грязи. В его комнату Мар вошёл без шума. Не взламывая двери и не стуча ставнями. Просто оказался там – как если бы всегда был.

– Не ори, – сказал он тихо. – Я не за тобой.

Торговец вздрогнул, но крик проглотил. Умный.

– Ты… из Белых? – спросил он сипло.

Мар чуть наклонил голову.

– Мне нужен календарь.

Старик моргнул.

– Что?

– Календарь. Бумажный. Любой.

Торговец долго шарил в сундуке, пока не достал потрёпанную книжицу, исписанную датами, именами, мелкими расчётами. Мар взял её осторожно, будто это было оружие. Он ушёл в тень и начал считать. Не сразу. Несколько раз. Пальцами. Мысленно. Потом снова пальцами.

Семнадцать. Ему теперь семнадцать лет.

Мар аккуратно вернул календарь.

– Ты можешь идти, – сказал он.

– Ты… – начал торговец.

– Иди, – повторил Мар. – И забудь.

Старик ушёл. А Мар остался сидеть в темноте, прижавшись спиной к стене, и впервые за много лет почувствовал не ярость и не холод.

Время вернулось и возобновило свой нормальный ход.

* * *

Слухи приходили в Мерд обрывками. О том, что творилось в столице, о том, что творилось в королестве Азуре. Слухи приходили с наемниками Белого, вернувшимися с заданий, какие-то новости Мар узнавал сам, уходя по поручениям Учителя.

Дома, которые поднимаются и падают.Король Артур. Совет. Новые налоги. Казни.

Фамилия Лиренталь не звучала нигде. И вот это уже было неправильно. Графства не стирают просто так. Их либо чтят, либо проклинают. Забвение – это работа. Значит, кто-то очень хотел, чтобы эту фамилию не вспоминали. Но что же тогда произошло с их землями? Кому они достались? Что произошло с людьми, что жили в поместье?

Мар понял: пора. Но прежде чем идти дальше, нужно было закончить то, что держало его здесь. Он вспомнил про задание Лиры. Или не забывал никогда?

Белый чувствовал изменения раньше других.

Он всегда чувствовал момент, когда инструмент перестаёт быть инструментом и начинает думать о другом. Его задания стали короче. Его взгляд – внимательнее. Его вопросы – реже, но точнее.

– Ты почти готов, – сказал он однажды своему ученику. Лучшему из всех, надо сказать. – Ещё немного – и ты станешь Пальцем.

Мар кивнул, соглашаясь. Он не солгал. Он просто не сказал правды. Действительно, еще немного…

* * *

Правда пришла ночью.

Мар проснулся не от шума – от ощущения. От того самого, что спасало его в детстве, в лесу, на земле, под чужими руками. Инстинкт. Холодный и ясный. В коридоре говорили тихо. Голоса Белого и одного из старших Пальцев. Непривычно близко.

– …он созрел, – сказал Белый. – И слишком долго прятался.

– Ты уверен? – спросил второй. – Он полезен. И кстати, мы слишком близко, не проснется?

– Чай с сонной травой. Не проснется.

– Хм, ну как скажешь. И все-таки… Зачем?

Белый усмехнулся.

– Полезность бывает разной. Иногда инструмент нужно проверить иначе.

Мар не дышал. Сонная трава не действовала на него уже очень давно, только он об этом молчал. Видимо не зря.

– Девчонка, – продолжил Белый спокойно, как говорят о погоде. – Всегда был ею. И похоже та самая, которую мне хотел продать Рыжий. Думаешь, я не знал? С первого дня. Запах. Кости. То, как он держит равновесие. – он хмыкнул. – Эта паталогическая тяга к чистоте.

Мар почувствовал, как в груди что-то сжалось, но лицо осталось пустым.

– И что ты хочешь? – спросил Палец. Паук – вспомнил его прозвище Мар. Это Паук. Который тоже пользуется ядами, но не такими как он, другими. Более явными. Фу, грубая работа, грубый человек. Только и способен, что плести сети – уж в ловушках тому не было равных.

– Хочу посмотреть, – сказал Белый. – Сломается ли он, если напомнить, кто он на самом деле. Или станет ещё полезнее. Ты представляешь себе? Соблазнение и смерть! Идеальный инструмент под маской куклы. Я уже пытался это провернуть, но ни одна не выдержала. Он – она – сможет.

Пауза.

– А если нет?

Белый ответил без колебаний:

– Тогда это будет наказание. И урок для остальных. От меня не уходят.

Шаги удалились.

Мар сидел в темноте и считал удары сердца. Не чтобы успокоиться. Чтобы убедиться, что оно ещё подчиняется. Он понял сразу: это не угроза. Это решение. И тогда Мар сделал то, чему Белый учил его лучше всего. Он стал действовать.

* * *

Ночь была тихой – не сонной, а настороженной. Такой, где каждый звук кажется неправильной, чудовищной ошибкой.

Мар вошёл в комнату Белого так же, как делал это десятки раз. Он знал все ловушки. Все привычки. Все слабые места. Знал, где Белый оставляет нож. Знал, как он дышит во сне.

Белый сидел за столом.

– Ты пришёл рано, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да, – ответил Мар.

Белый повернулся и улыбнулся. Мара затошнило.

– Ты вырос, Призрак.

Мар подошёл ближе.

– Ты всегда знал, – сказал он.

Белый кивнул, будто речь шла о чём-то незначительном.

– Конечно. И именно поэтому ты выжил. Мне нужно было попробовать.

– Ты хотел использовать меня, – сказал Мар ровно.

Белый развёл руками.

– Использовать – неправильное слово в данном случае. Я хотел проверить. Все вещи проверяют на прочность.

Мар смотрел на него долго. Потом сказал:

– Ты ошибся в одном.

Белый прищурился.

– В чём же?

– Ты решил, что я – вещь.

Мар ударил быстро. Точно. Без злости. Без размаха. Белый отшатнулся, захлебнувшись воздухом. Упал. Попытался подняться – и не смог. Не тогда, когда клинок был смазан ядом.

Мар стоял над ним спокойно. Даже нервное пламя свечи успокоилось, не потревоженное его движениями. Поистине, Призрак.

– Ты многому меня научил, – сказал он. – В том числе – тому, что если выбор человека сделан не в мою пользу, то мне не нужен этот человек. И да, болиголов – чудесное растение, Учитель.

Белый попытался что-то сказать. Может, имя. Может, проклятие. Мар не стал слушать. Он закончил быстро.

* * *

Мешочек был тяжелым, несмотря на маленький размер. Тяжело он несся, тяжело и ухнул, падая на стол перед ней.

Лира сидела в полутени, как всегда. Вино в бокале бликовало алым. Она посмотрела на мешочек. Развернула. И медленно выдохнула – так, будто держала этот воздух много лет.

– Твоя месть свершилась. Это было подозрительно просто. И ты знала, что так будет. – Мар стоял перед ней, глядя спокойно, без ожиданий.

Лира закрыла глаза.

– Знала, – ответила она.

Мар молчал.

– Он убил моего сына, – сказала Лира тихо. – Нашего. Потому что я слишком много знала. Потому что отказалась молчать. Я знала, что ты сумеешь это сделать, потому что ты похож на него. На нашего мальчика. У Бела не было сердца, но была поразительно четкая память. Я знала, что он допустит тебя к себе, чтобы хотя бы посмотреть, что могло бы получиться из… него.

Мар сжал пальцы.

– Поэтому он не трогал Дом удовольствий, – продолжила она. – Это была его плата. Его трусость.

Мар кивнул.

– Задание выполнено.

– Да.

Они молчали.

– Ты уходишь, – сказала Лира.

– Да.

– Ты вернёшься?

Мар подумал.

– Если будет зачем.

Лира впервые улыбнулась по-настоящему.

– Тогда иди, Призрак.

Мар вышел в ночь. Теперь у него был возраст.

Была цель.

И было знание, которое нельзя забыть. Он больше не был ничьим инструментом. И когда придёт время, мир узнает, что бывает с теми, кто путает людей с вещами.

Арка 2. По следам. Глава 7. Где их нет

Дорога была ровной – настолько, что это бесило. Удивительное чувство для Мара, которого, казалось, не трогает больше ни одна эмоция. Но нет – бесило.

В Мерде даже камни дышали гнилью. Здесь же камни лежали, как положено камням: молча и честно. Тракт уходил вперёд полосой вытоптанной земли, по краям – мокрая трава, молодая, липкая после ночного тумана. Мар шёл и ловил себя на том, что дышит глубже. И даже не потому что стало легче. Просто воздух не вонял чужими испражнениями и страхом.

Смешно.

Он пять лет хотел вырваться – и теперь, когда вырвался, тело не знало, что с этим делать. Оно то ускорялось, будто ждали погони, то замедлялось, будто кто-то должен приказать: «стой», «иди», «не смей». Но никто не говорил.

Над головой не было длани Белого.

И это было… пусто. Непривычно. Страшно. Как идти без тени.

Мар поправил ремень на плече. Мешок был лёгкий – слишком лёгкий для человека, который собирается жить. Но он привык. В Мерде жили на голоде, как на чем-то устойчивом. И всё равно внутри шевелилось что-то странное, почти тёплое. Что-то, похожее на…

Цель.

Цель была как веревка, за которую можно ухватиться, когда тебя тащит под воду.

Он не шёл искать месть – не сейчас, не напрямую. Он шёл искать причины. Это было… взрослее. Равнодушные. И почему-то от этого хотелось жить ещё сильнее. Будто он наконец выбирал не просто «убить», а «понять, кого именно». Ну, кроме короля, конечно. Там без вариантов.

Шаг. Ещё шаг.

Тракт кишел жизнью. Повозки, лошади, люди в грубой одежде, торговцы с корзинами, один солдат на обочине, который смотрел на всех так, будто он хозяин мира, но сапоги у него были изношены и дырявы.

Мар проходил мимо и ловил взгляды. Здесь смотрели иначе: не как в Мерде, где любой взгляд – проверка на то, можно ли тебя съесть. Здесь взгляды были липкие не потому что кто-то прикидывает, как тебя сожрать повкуснее, а от любопытства и скуки. Люди не боялись умереть завтра – они боялись опоздать на рынок, напороться на плохого кузнеца и запороть лошади подковы, пропить последние деньги в таверне.

В трактире было тепло. Слишком тепло, и от этого начинало тошнить. Запахи: жирное мясо и пиво, мокрые плащи и дым очага. Звук: смех, ругань, звон ложки о миски. Деревянный пол скрипел, как старый зуб. Противно и привычно.

Мар сел в угол. Спиной к стене. Руки ближе к себе. Мысленно отметил выход. И – неужели и правда можно? – позволил себе заказать похлёбку.

Он ел медленно. Не потому что хотел растянуть, а потому что не доверял. Тело помнило: еда – это крючок. Еда – это повод. Еда – это цена. Но здесь, в обычном мире похлёбка была просто похлёбкой. Глупый, скучный мир. Он уже и забыл, что так можно.

За соседним столом говорили громко. Так громко, как в Мерде говорили только те, кто уже решил умереть. Мужики спорили о налогах, о новой мостовой в столице, о том, что «король Артур совсем уж…», и тут же – быстрое – «да ладно тебе». И то, они боялись не короля, а того, что он услышит через чужие уши.

Мар слушал. Не вмешивался. Он умел быть мебелью. Умел быть тенью. Умел быть мальчишкой, которому до чужих разговоров нет дела.

Пока один из мужиков не сказал:

– …а вот раньше, при Лиренталях…

Слово прозвучало, как нож по стеклу. Пронзительно.

Мар не поднял голову. Только замер. Ложка застыла на полпути ко рту. Внутри будто кто-то дёрнул за нитку, больно резанувшую прям по сердцу.

– При каких ещё Лиренталях? – хмыкнул другой. – Таких графьёв у нас сроду не было.

Первый хотел что-то ответить. Рот уже открылся.

Но тут из-за их спин поднялась старуха. Низкая, сухая. Лицо, как сморщенная корка хлеба. Глаза – злые и живые. Она не суетилась. Не театральничала. Она просто сделала шаг, наклонилась к мужчине и резко шикнула, а потом положила ему ладонь на рот, как ребенку.

– Тихо! – прошипела она. – Ты совсем одурел?

Мужик моргнул. Рот у него был закрыт чужой рукой, и он вдруг стал похож на мальчишку, которого застали за воровством конфет.

– Чё ты, бабка… – попытался он, но она не убрала ладонь.

– Я сказала – молчи, – тихо, отчётливо произнесла старуха. – Здесь уши. Везде уши. Хочешь, чтобы тебя нашли? Чтобы твой дом сожгли? Чтобы жену в рудники забрали? Молчи.

Она убрала руку. Мужик кашлянул, как будто вынырнул из воды. Второй отвернулся и сделал вид, что пьёт. Третий вдруг вспомнил, что ему срочно надо выйти. В трактире стало чуть тише. Не полностью – просто как будто в шуме появилась дырка, и в этой дырке стояла фамилия. Лиренталь.

Мар медленно доел ложку похлёбки. Вкус исчез. Осталась только мысль, сухая, как кость. Это не забыто. Это запрещено.

Он поднялся и вышел на улицу.

Снаружи воздух был холоднее. И от этого – легче дышать. Трактирная дверь хлопнула за спиной, отрезая запахи, а перед глазами раскинулось: дорога, серое небо, тонкие деревья. На обочине валялась щепка. Мар пнул её носком сапога и вдруг усмехнулся. Без радости. Просто так. Механически.

Ему было… хорошо? Не счастье, не довольство, но ясность.

Если фамилию затыкают ладонью, значит, за ней есть цена. Значит, кто-то платит, чтобы её не произносили. Значит, это не просто смерть – это стирание из бытия. И Мару от этого стало странно светло внутри. Цель перестала быть туманом. Она стала линией на карте.

Но вместе со светом пришла и другая мысль.

Теперь никто не скажет, куда идти. Никто не ударит за ошибку – и никто не спасёт от неё. Белый ушёл из его жизни не как враг, а как потолок. А без потолка можно не только взлететь. Можно и сорваться.

Мар пошёл дальше по тракту. Шёл и ловил себя на том, что иногда хочется идти быстрее, почти бежать – как мальчишке, которому пообещали праздник. Смешно. Он давно не был мальчишкой. Он давно не был никем.

А иногда хочется остановиться. Просто лечь на обочине и смотреть в небо, пока не станет всё равно. Потому что цель – это тяжесть. Она держит тебя живым, но и давит так, что ребра скрипят.

«Когда ребра скрипят – это больно!» – мелькнуло вдруг в голове тихим голосом. В груди на миг рвануло глухой, забытой болью, фантомными синяками от чужого сапога.

Вечером он остановился у другого постоялого двора. Здесь были конюшни, собаки, грязные дети, которые дрались за кусок хлеба и смеялись. Не мердовский смех, а нормальный, глупый, детский. Мар смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то шевелится. То ли зависть. То ли тоска. То ли злость на то, что им просто можно быть детьми.

«Мне когда-то тоже было можно! Почему…» – он оборвал мысль, пряча ее к прочим, на дно стеклянного крошева. Под него. Забыть все, кроме мести. Иначе начнет тошнить.

Он отвернулся.

За ужином он снова слушал. Снова молчал. И снова пробовал выяснить хоть что-то. Он не спрашивал прямо. Это было бы глупо. Люди закрываются, когда их бьют прямо. Хоть кулаком, хоть словами. Но они расслабляются, когда думают, что говорят неважное.

– А что за дом раньше владел теми землями, где сейчас коронные сборщики ежегодной дани? – бросил Мар тихо, будто себе под нос.

Кучер рядом фыркнул.

– Да ничей. Там всё выжгли. Там теперь только чиновники да волки.

– Выжгли? – повторил Мар, сохраняя пустое любопытство.

– Ну… – кучер замялся, и в этом заминке было больше правды, чем в его словах. – Говорят, изменники были. И их… того. Король тогда ещё молодой был. Говорят, тяжко ему пришлось.

Мар кивнул.

«Молодой был. Тяжко пришлось». Фразы, которыми оправдывают чужую кровь, когда не хотят думать о причинах.

Он вышел ночью наружу. Небо было чистым. Звезды – мелкие, холодные. Мар смотрел на них и вдруг вновь поймал себя на странной мысли: он жив. Он действительно жив. Он не в Мерде. Он не под Белым. Он идёт. Он дышит. У него есть цель.

Но если ты жив, значит, ты можешь снова потерять всё. Мар сжал пальцы так, что побелели костяшки. Потом разжал. Слишком заметно. Слишком по-человечески.

«Мар», – сказал он себе внутри. – «Ты Мар. Ты не можешь потерять все, потому что у тебя ничего нет».

А где-то глубже, почти без голоса, будто в щели между ребрами, отозвалось другое.

«Мария».

Он не ответил. Не сейчас. Не здесь.

Он лёг на жёсткую скамью в углу сарая, закрыл глаза и приказал телу уснуть. Тело послушалось не сразу. Оно всё ещё ждало удара сверху. Всё ещё ждало шага Белого по коридору.

Но удара не было. Была только дорога. И молчание вокруг фамилии Лиренталь.

И Мар понял: чем дальше он будет идти, тем меньше останется в нём места для того, что когда-то называлось человеком.

«Уже не осталось. Ты – убийца. Ты – отброс высочайшего качества. И все ради чего? Что ты ищешь?» – не унимался голос в голове.

– Правду. – тихо ответил Мар сам себе и выдохнул.

Потому что правда – это не свет. Правда – это нож. И он почти уже держал этот нож в руке.

Или ему так казалось…

* * *

Воду он не любил. И одновременно жаждал. Вода была честной. И ещё – равнодушной. Она не спрашивала, кто ты, если в нее не смотреться. Она просто стирала грязь с тела и одежды. Жаль лишь, что только внешнюю. Иногда хотелось выстирать кишки изнутри, в тщетной и бесполезной надежде отмыться от чужих смертей на своих руках.

У колодца стояла бочка – тёмная, с облупившимся железным ободом. Внутри плескалась вода, и в ней отражалось небо, обрезанное кругом, как будто мир кто-то аккуратно вырезал ножом. Мар наклонился, упёрся ладонями в холодное дерево. Кожа отозвалась неприятно – слишком резко, слишком живо.

Он поймал себя на этом слове: живо.

Отражение проявилось не сразу. Сначала – свет. Потом – глаза. Чужие. Не потому что другие, а потому что смотрят иначе. В них не было привычной настороженности добычи. В них было… ожидание. Как будто кто-то внутри него ждал разрешения заговорить.

Лицо – угловатое, худое. Скулы острые. Но взгляд – не мальчишеский. В Мерде взгляд всегда был оружием. Кинжалом, нет, крюком, что цепко выхватывает из пространства все необходимое.

Мар наклонился ниже.

На миг – всего на миг – вода показала другое лицо, другое отражение. Линию губ, которую он знал слишком хорошо. Не свою теперешнюю. Мягче. Тоньше. И в этом было что-то непозволительно спокойное. Почти… настоящее.

Он резко выпрямился. Бочка качнулась, отражение разорвалось.

– Не сейчас, – сказал он вслух. – Уже поздно.

Слова прозвучали странно. Слишком мягко. Так он не говорил. Он умылся. Холодная вода ударила в кожу, возвращая тело на место, в рамки. Мар вытер лицо рукавом и не стал смотреть снова. Отражения – это разговоры с собой. Разговоры требуют времени. А времени у него не было.

* * *

Днём он вновь увидел детей. На самом деле они попадались ему довольно часто на пути, в деревушках, с родителями в постоялых дворах, просто на тракте с обозом. Как сейчас.

Они бегали вдоль дороги – грязные, шумные, настоящие. Один споткнулся и заорал так громко, что Мар вздрогнул. Не от испуга – от неожиданности. Крик был пустой. Без смысла. Без последствий. Другой мальчишка засмеялся. Девчонка с растрёпанной косой подхватила подол слишком большого платья и побежала, показывая кому-то язык.

Мар остановился.

Он смотрел на них дольше, чем собирался. Не с теплом. И не с ненавистью. С осторожным, почти болезненным любопытством. Эти дети не проверяли тени. Не слушали шаги за спиной. Они падали – и поднимались. Кричали – и им отвечали. Их смех ничего не стоил. Он не был валютой. Он просто был.

– Глупые, – сказал Мар тихо.

Слово прозвучало фальшиво. Он знал это сразу. Глупыми были не они. Глупой была мысль, что у всех детство выглядит одинаково. У некоторых его просто не забирают.

Один из мальчишек подбежал ближе, остановился, уставился прямо в лицо.

– Ты откуда? – спросил он без страха.

Простой вопрос. Слишком простой. Мар замер. Ответы в голове рассыпались, точно брошенное пшено. Все, что он знал, было про пути отхода, ложные имена, короткие фразы. А тут – будто спросили не дорогу, а кто ты.

– С дороги, – сказал он наконец хрипло и тихо.

Мальчишка кивнул – и убежал, будто этого было достаточно.

Мар почувствовал странное раздражение. И сразу следом – укол. Почти стыд. Не за то, что солгал. За то, что ответ вообще понадобился. Он прошел дальше, не оборачиваясь. Смех остался за спиной. И в нём не было угрозы. Только напоминание о том, что мир может быть не заточен под выживание. От этого внутри стало тесно, как в одежде, из которой ты вырос, но всё ещё носишь.

* * *

К вечеру он пересчитал деньги.

Мало. До смешного мало. Хватит, чтобы не умереть сразу. Но не хватит, чтобы идти дальше. Расследование стоило дорого – люди, бумага, время. Как ни странно, в Мерде всё решалось иначе, не всегда за монеты, хотя и они были в цене. Здесь же всегда приходилось платить звонким металлом. Глупый мир, считающий, что может золотом купить жизнь.

Мар сидел на ступенях у глухой стены, смотрел, как тени медленно ползут по камню, и вдруг поймал себя на том, что думает не о том, как, а о том, зачем. Мысль была опасная. Она не помогала действовать.

Он выдохнул.

Белого больше не было. Но голос остался – как плохо заживший шрам.Белый бы сказал: «Ресурсы – это форма контроля».

И всё же теперь рядом с этим голосом появлялся другой. Тише. Неувереннее. Он не приказывал. Он спрашивал.

Мар встал, глядя на простую деревянную доску с надписью. Мимо проходили люди. Это была самая обычная улица самого обычного городка – Мар даже не удосужился запомнить его название. Он просто искал. И нашел.

Гильдия нашлась не сразу. Она всегда находилась так – будто ты идёшь не туда, куда нужно, а туда, куда тебя уже ждут. Вывеска была скучной: «Сведения. Посредничество». Слишком обычной, чтобы быть честной. Внутри было чисто. Аккуратно. Как в местах, где кровь смывают сразу.

– Имя, – сказал человек за столом, не поднимая глаз.

Мар открыл рот – и замер. Старые имена тянули вниз. Новые – пугали. Он вдруг понял, что не хочет, чтобы его называли так, как звали раньше. Ни там. Ни здесь. Впрочем, было одно – то, чем он по праву гордился. То, что он готов был принести из прошлого. Имя – обещание. Имя – навык.

– Призрак, – сказал он.

Слово легло ровно. Правильно. Человек поднял взгляд. Оценил. Кивнул.

– Работаешь?

– Да.

– Что умеешь?

Мар задумался. Впервые – не для вида. Список в голове был длинным, но всё в нём было про разрушение. Про исчезновение. Про то, как не быть.

– Исчезать, – сказал он. – «И делать так, чтобы исчезли другие».

Человек усмехнулся, поняв невысказанное.

– Этого достаточно.

Он протянул лист с заданиями. Обычные. Грязные. Ничего важного. И именно поэтому – надёжные. Мар взял лист и почувствовал, как внутри снова что-то сдвинулось. Не радость. Удовлетворение от порядка. От того, что мир снова стал понятным: сделал – получил.

– Плата? – спросил он.

– По результату. И по тишине.

Мар кивнул.

Когда он выходил, кто-то в углу тихо произнёс:

– Призрак?

Он не обернулся. Но внутри что-то отозвалось – странно, почти болезненно. Имя прижилось слишком быстро. Как будто его здесь ждали. Но на самом деле, спустя мгновение ему было уже все равно.

Теперь у него было две задачи.

Другая – зарабатывать на эту правду, не задавая лишних вопросов.Одна – искать правду о доме Лиренталь.

Мар вышел на улицу. Небо темнело. Мир снова становился резким, чётким, пригодным для движения. И всё же где-то глубоко, в месте, которое он раньше надёжно запирал, кто-то осторожно прикасался к этому миру иначе. С интересом. С болью. Почти с надеждой.

Он не позволил этой мысли оформиться.

Пока он был Призраком – он мог идти дальше не смотря ни на что.

Глава 8. Бумага не врет

Бумага пахнет тишиной.

Не той тишиной, что бывает ночью, когда мир замирает, а той, что остаётся после слов, которые нельзя сказать вслух. Сухой запах пыли, старых чернил и древесной золы. Мар понял это в первой же комнате – узкой, с низким потолком, где балки нависали, как сжатые челюсти. В гостевом доме, где он остановился, комната была похожа на все остальные: стол, кровать, окно, выходящее в стену соседнего дома. Но здесь стены не шептали. Здесь они запоминали. Именно таким виделся Мару архив города Торста.

Он раскладывал листы на столе аккуратно, будто затачивал ножи. Один – к другому. Копии, выписки, списки. Бумаги были разные, а история – нет. Дом Лиренталь исчезал с них, как след, смытый дождём: неровно, торопливо, оставляя грязные разводы.

Снаружи так же шёл дождь. Не ливень – мелкая, терпеливая морось. Она стекала по стеклу медленно, как если бы сама считала время. Мар ловил себя на том, что считает вместе с ней: строки, даты, промежутки. В одном списке – весна. В другом – осень. В третьем – зима. Слишком много времён года для одного события.

– Ты опять бормочешь, – сказал голос за спиной.

Комната сразу стала теснее. Писец стоял в дверях, сутулый, с руками, навсегда окрашенными чернилами. Он пах бумагой так же, как другие пахнут потом. Безобидный. Мар не станет от него избавляться.

– Привычка, – ответил Мар, не оборачиваясь.

– Привычки убивают, – сказал писец и ушёл, оставив за собой сквозняк.

Мар собрал бумаги подавив дрожь – слишком знакомы были эти слова. Слишком. Он сделал выписки на отдельный лист и спрятал остальное обратно на полки. В конце концов, эти бумаги тоже были лишь копиями. Все оригиналы должны были храниться в столичном архиве. Или у того, кто ко всему этому был причастен.

* * *

Первое задание от гильдии для Призрака было почти мирным.

Дорога вела вдоль полей, где трава ещё держала зелень, а земля дышала влагой. Купец шёл неторопливо, оглядываясь чаще, чем нужно. Мар держался на расстоянии, растворяясь в складках местности: в изгибах дороги, в кустах, в чужих тенях. Мир здесь был шире, чем в Мерде. Опасность не нависала сверху – она пряталась по краям.

Купец торговал слухами, как яблоками: брал дёшево, продавал тем, кто не разбирается. Мар понял это, услышав его разговоры у костра. Пустые слова, безопасные. Он вернулся в гильдию под вечер, когда улицы пахли ужином и дымом, получил деньги и почувствовал, как мир снова складывается в понятную форму. Работа. Результат. Тишина.

Второе задание сломало привычное. Сломало тишину. А ведь ему просто надо было отнести пакет с бумагами из одной точки в другую. Возможно ему не совсем добровольно отдали эти самые бумаги, но это были уже детали. Так или иначе Мар шел через рынок, держа в руках очень важный для кого-то пухлый конверт.

Рынок жил, как и все подобные места: пёстрый, громкий, липкий. Под ногами – раздавленные фрукты, шелуха, грязь. В воздухе – сладость яблок, соль рыбы, и вонь дешевых духов. Мар шёл, чувствуя, как шум обволакивает, делает движения вязкими. Он не любил такие места – слишком много случайностей, слишком мало контроля.

Визг разорвал воздух.

Он увидел всё сразу: лошадь, повозку, ребёнка. Мир сжался до узкого коридора решений. Он мог бросить пакет. Мог крикнуть. Мог толкнуть. Он выбрал не отвлекаться. Ведь повозка не могла разогнаться слишком сильно. Ведь вокруг еще было много людей, кто-то, да оттащит дитя.

В комнате той ночью было душно. Окно не открывалось до конца. Тени от свечи прыгали по стенам, и казалось, что они шепчут.Колесо прошло тяжело, будто сама дорога взяла плату. Когда всё закончилось, мальчишка лежал на земле странно тихо. Люди кричали, суетились, кажется, кто-то звал лекаря. Мар уже уходил, чувствуя, как внутри что-то опадает, как пепел. Не оттащили…

Ты мог.

– Замолчи, – сказал Мар, глядя в потолок.

Доски молчали. Они ничего не обещали. Ни понять. Ни простить. Ни забыть.

* * *

Третье задание он взял сам. Устранение неудобства – как его обозвали в бумагах. Нужно было, чтобы человек исчез из этого городка.

Возчик жил на окраине, где город редел, переходя в поля. Там дома стояли низко, будто приседали от усталости. Вечером воздух был чистым, пах сеном и дымом. Мар сидел в тени, слушая, как возчик поёт – фальшиво, громко, уверенно. Он подмешал не яд. Просто слабенькая сонная трава. Чтобы замедлить чужую реакцию.

Ночью камень был холодным. Надёжным. Удар – короткий. Мар смотрел ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: всё кончилось. На обратном пути луна висела низко, и поля казались серебряными. Мир был слишком красивым для того, что он сделал. Это злило. Нагоняло воспоминания. Сегодняшний день был слишком похож на тот, другой. Когда Белый дал ему его первое задание. Мара затошнило.

Мар остановился. Серебристая луна встретилась со взглядом алмазных глаз. Если раньше он убивал, потому что надо, теперь – потому что мог.Ему ведь не обязательно было… так. Есть столько способов убрать человека: подставить, пустить слухи, натравить стражников. Во всех этих вариантах извозчик остался бы жив. Но он мертв, якобы случайно упав головой прямо на придорожный булыжник. Пить меньше надо было – скажут люди.

Тошнота прошла так же резко, как началась. Мысль, мелькнувшая случайно, легла в него, как клинок в ножны. Точно. Удобно. Страшно… Восхитительно…

* * *

К бумагам он вернулся уже другим.

Комната стала теснее, но ярче: пыль в воздухе, царапины на столе, неровности стены – всё обрело чёткость. Он нашёл печать, смещённую на волос от затертого чего-то. Это оригинал! Нашёл осторожные строки на бумаге. Так пишут тем, кого боятся убедить и в то же время хотят, чтобы поверили.

Писец пропал. Исчез из архива. Для разнообразия – не дело рук Призрака. Но теперь в его руках были оригинальные документы. Мару не было дела, почему старик решил ему помочь, но преследовать его он не стал. Мар улыбнулся. Не губами – зубами. Не улыбка, но звериный оскал хищника, напавшего на след. Он забрал все, что нашел.

Ночью ему приснился рынок. Без шума. Дети стояли неподвижно, как вырезанные из дерева. Один повернул голову и посмотрел взрослым взглядом. Мар проснулся резко. Комната была пустой. За окном светало. Дождь прошёл, оставив мир чистым и равнодушным. Как будто бы ничего не случилось.

Он оделся, спрятал бумаги в потайной карман и вышел на улицу.

Город просыпался. Камни были влажными, небо – высоким. У него была работа. И правда, за которую уже совсем скоро кто-то начнет платить.

* * *

Еще после первого задания Мар понял одну простую вещь: его слишком хорошо видно.

Не лицом – телом. Движением. Контуром. Он выделялся, как неправильно поставленная фигура в комнате. Слишком аккуратный. Слишком собранный. Слишком… не из этих мест. А маскироваться для того, чтобы просто не выделяться? Глупо между заданиями и целями. Тогда уж лучше выделяться сразу, чтобы тебя видели и не замечали одновременно.

Он вошёл в лавку портного на окраине, где пахло шерстью, дублёной кожей и мышами. Старик за прилавком даже не поднял глаз – в этих кварталах клиентов оценивают по шагам.

Мар долго молчал. Долго трогал ткань. Пальцы помнили шёлк, бархат, тонкое сукно. Это раздражало. И тогда он специально выбрал грубое и жесткое.

– Платок. Или шарф. Чтобы закрывал.– Плащ, – сказал он наконец. – Тёмный. Чтобы не блестел. – Капюшон? – Обязательно. – Лицо? Мар чуть наклонил голову.

Старик поднял взгляд впервые. Встретился с глазами – серебристыми, холодными, слишком ясными.

– От случайных ножей, – поправил Мар. – Впрочем, от стрел тоже не помешает.– Защита от стрел?

Кожаные и металлические вставки вшили в подкладку. Плотно. Неброско. Так, чтобы ткань ложилась мягко, а сталь – принимала удар. Когда он надел плащ, тело вдруг стало… меньше. Уже. Безопаснее. Не потому что его нельзя было ранить – потому что его стало сложнее поймать взглядом. Уж точно не в ночи.

Платок закрывал нижнюю часть лица. Видны были только глаза – и несколько седых прядей, выбившихся из-под капюшона. Мар задержался перед мутным зеркалом.

– Призрак, – сказал он тихо.

Зеркало не ответило.

* * *

Города сменяли друг друга быстро.

Узкие улицы – широкие площади – грязные дороги между ними.Камень – дерево – снова камень.

Мар научился двигаться так, как двигаются те, кто не принадлежит месту. Он брал задания в одном городе, выполнял в другом, исчезал в третьем. Его имя передавали шёпотом – без описаний, только с результатами.

Он собирал яды.

Потом – терпеливые.Не только смертельные. Сначала – искажающие. Потом – ослабляющие.

Он узнавал новые травы. Исследовал смолы, о которых читал в книгах Белого. Понял, как меняется действие, если добавить тепло, холод, алкоголь, страх. Его мешочек становился тяжелее – не весом, знанием. Иногда он ловил себя на странной, почти детской радости: мир снова был в его руках.

Мария внутри него поднимала голову именно здесь. В дороге. В запахе хвои. В чистой воде рек. В том, как рассвет ложится на камни.

Как братья смеялись.Она вспоминала, как матушка учила различать растения. Как отец говорил о терпении.

Мар злился на это. И всё равно – позволял. Немного. Потому что без этого дорога становилась слишком пустой. Бессмысленной. А еще это служило напоминанием о мести. О том, ради чего все это. Ради чего он продал свою человечность.

* * *

Очередное задание гильдии отличалось. Не слух. Не передача. Не наблюдение. Имя на бумаге было подчёркнуто дважды. Коротко. Без объяснений.

– Убрать, – сказал человек из гильдии, не глядя на Мара. – Тихо. Без следов.

Мар кивнул, не спрашивая, почему они решили доверить ему убийство. Он-то сразу понял, что эта гильдия отнюдь не информационная, ну или не только…

Он нашёл свою цель в маленьком городке, где дома стояли светло, а окна не закрывали ставнями днём. Мужчина был… обычным. Купец. Семья. Дети. Мар отметил это сразу и отложил в сторону. Лишние детали.

Он следил два дня. Три.

На четвёртый понял: просто отравить не получится. Слишком много переменных. Он выбрал ночь. Выбрал кинжал с тонким слоем яда на лезвии. В конце концов, нечего изменять жене и бродить в ночи. Ведь в одном из темных переулков могут и напасть, правда? Стража всполошится конечно, но лишь утром. Когда найдут. Подумаешь, на грабителя нарвался. Бывает.

Кошелек будет валяться под дверью вдовы.

Когда всё закончилось, Мар долго сидел на крыше, глядя, как внизу зажигаются огни. Он чувствовал только ясность. Холодную. Чистую. И дрожь, странную, идущую откуда-то изнутри, словно бы от сердца, которое, как считал сам Мар, у него уже давно сгнило в прах.

– Вот так, – сказал он сам себе. – Хорошая работа.

И оскалился в безумной улыбке.

* * *

Один – рыбой и солью. Другой – дымом и тёплым хлебом. Третий – железом и страхом. Мар учился различать их не хуже, чем когда-то различал травы в саду матушки. Тогда запахи были обещанием жизни. Теперь – предупреждением.Города пахнут по-разному.

Он шёл вдоль дороги, где камни были вдавлены в землю так глубоко, будто их втаптывали годами – телами, копытами, повозками, чужими судьбами. Плащ тянул плечи вниз, привычно, почти успокаивающе. Под плотной тканью кожа чувствовала мир приглушённо, как через слой ваты. Это было правильно. Мир не должен касаться слишком близко.

В этот городишко – Лирна, кажется, – он вошёл под вечер. Солнце уже не грело, но ещё светило – низко, косо, высвечивая неровности стен и лиц. Здесь дома стояли плотнее, чем нужно, будто боялись, что между ними поселится что-то лишнее. Люди говорили тихо. Не потому что боялись – потому что привыкли.

Мар остановился у колодца. Наклонился, будто хотел напиться, и посмотрел в воду. Отражение было удобным. Чужим. Глаза – единственное, что оставалось настоящим. Всё остальное – роль.

Сегодня он был купеческим приказчиком. Немного сутулым. Немного уставшим. Чуть раздражённым жизнью, но не сломленным. Он знал этот типаж – таких он видел сотнями. Людей, у которых ещё есть надежда, но уже нет иллюзий.

Он выпрямился, поправил платок, спустив его на шею, изменил походку – стал тяжелее ступать, ленивее переносить вес. Это всегда начиналось с тела. Характер – потом.

Гильдия здесь называлась иначе. Не «Информация», не «Работа по найму». Просто – «Обмен». Здание было невзрачным: серый камень, узкие окна, никаких знаков. Внутри – тепло, полумрак и запах дешёвого вина. Люди сидели по углам, не глядя друг на друга. Каждый был занят своей правдой.

Мар сел. Подождал. Его узнали не сразу – и это было хорошо. Призрак не должен входить громко. Но когда узнали, все негромкие разговоры притихли, давая ему право голоса.

– Слышал, – сказал он, обращаясь в пустоту, – тут иногда всплывают старые истории. Те, что слишком неудобны, чтобы их помнить.

Молчание было долгим. Потом кто-то хмыкнул.

– Старые истории стоят дорого.

– Я плачу не за историю, – ответил Мар. – Я плачу за направление, откуда она пришла.

Это сработало.

Ему рассказали про солдата почти между делом. Молодой. Из простых. Служил под началом тогда ещё не барона – просто командующего. Слишком много видел. Слишком много писал. Поговаривали, что был замешан в «неприличном скандале». Формулировка была скользкой, как мыло в грязных руках. Командующего отмазали. Солдата – нет.

– Умер быстро, – сказал один из голосов. – Случайно. Стычка с варварами. Конь. Камень. Не повезло.

Он слишком часто слышал это слово.Мар слушал и чувствовал, как внутри что-то медленно смещается. Случайно.

– Но были письма, – добавил другой голос, тише. – Говорят, писал брату. Много. Почти каждый вечер. А потом – всё. Брат исчез. Или уехал. Или умер. Никто не знает.

Мар кивнул, будто это его не касается. Но уже знал: касается. Даже очень.

Ночевал он на окраине, в гостевом доме, где стены были тонкими, а кровать скрипела от малейшего вздоха. За окном шумели поля. Там, за городом, начиналась другая тишина – не городская, не лесная. Просторная.

Он лежал и смотрел в потолок. Мысли шли неровно, рывками.

Слишком много «случайностей».Командующий. Скандал. Письма. Пять лет назад.

«Письма – это всегда правда, даже когда лгут. Так матушка говорила, помнишь?»Мария внутри него вдруг подняла голову – осторожно, как зверёк, проверяющий воздух. «Письма», – подумала она. Не приказы. Не доносы.

Мар стиснул зубы. Он не позволял ей говорить громко. Но и заткнуть полностью больше не мог.

* * *

На следующий день он был другим человеком.

Теперь – странствующим писцом. Чуть говорливым. Чуть суетливым. С чернильным пятном на рукаве и привычкой поправлять воображаемые очки. Он собрал волосы иначе, спрятал седину под яркой повязкой, изменил голос – выше, быстрее. Люди любят тех, кто кажется безобидным.

Так он узнал имя. Барон Ширли.

Титул лег тяжело. Слишком гладкий. Слишком новый для человека, который когда-то отдавал приказы на поле боя. Как вообще солдат, пусть и командующий, получил баронство?

Мар шёл по дороге, ведущей к этому Ширли, и смотрел, как меняется земля. Поля становились ухоженнее. Камни – ровнее. Дороги – шире. Это всегда выдавало власть. Она любит пространство, где можно видеть всё и сразу.

К вечеру поднялся ветер. Он шевелил траву, как воду. Баронство ждало впереди. А вместе с ним – ещё один слой лжи, который придётся снимать аккуратно. По живому.

Призрак улыбнулся под платком. Мария – вздохнула. И оба пошли дальше. Пешком. Ах да. Пожалуй, стоит купить постоянную лошадь, а не перебиваться случайными попутчиками.

Глава 9. Молчание

Баронство встречало его не шумом и не стражей – тишиной, которая была слишком ухоженной, слишком ровной, будто её тоже подметали по утрам вместе с улицами.

Мар вошёл в город ближе к полудню, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы светить прямо, без утренней мягкости, и в этом свете камни мостовой выглядели не просто чистыми, а почти блестящими от чистоты. Здесь не было ощущения, что грязь прячется за углом; здесь её, казалось, вырывали с корнем, не оставляя даже запаха. Он шёл медленно, позволяя городу рассмотреть себя – это было важно, потому что в местах, где привыкли к порядку, слишком торопливые люди всегда казались подозрительными.

Плащ он пока не надевал. Капюшон был откинут, платок убран. Сейчас он не был Призраком – слишком рано. Сейчас он был просто человеком, проходящим по улице, и это должно было быть незапоминающимся. Он позволил себе сутулость, чуть развёл плечи, сделал шаги короче, словно привык носить тяжёлые вёдра, а не нож под рёбрами. Взгляд – скользящий, цепляющийся за мелочи: вытертые пороги, трещины в штукатурке, следы от телег, оставшиеся с утра. Очередной проходящий навстречу путник.

Он мысленно отмечал людей не потому, что они были важны, а потому что они были фоном, а фон всегда говорит больше, чем главные фигуры.

Мальчишка лет десяти, несущий корзину с бельём, – слишком аккуратный для своего возраста, значит, бьют за малейшую провинность. Женщина с красными руками у колодца – стирает не своё, служанка или провинилась чем. Старик у лавки – смотрит не на товар, а на проходящих, как сторож без полномочий. Всё это Мар складывал в голове так же автоматически, как когда-то складывал в мешочек травы: не для красоты, а на случай, если потом понадобится вспомнить, где именно он был, когда что-то пойдёт не так.

Особняк барона Ширли находился не в центре – и это было примечательно. Власть, которая боится, прячется за стенами. Власть, которая не уверена в себе, отступает на шаг и наблюдает. Дом стоял на возвышении, окружённый садом, который выглядел так, будто его вычесывали каждый день, выдёргивая не только сорняки, но и лишние мысли каждого вступившего на его тропы. Дорожки были посыпаны мелким светлым гравием, и он тихо похрустывал под ногами тех, кто шёл по ним с разрешения хозяина.

Мар не пошёл к главному входу. Это было бы слишком прямолинейно. Он свернул к задней части усадьбы, туда, где хозяйственные постройки теснились друг к другу, образуя собственный маленький мир – мир служанок, конюхов, кухарок и тех, кого замечают только тогда, когда они ошибаются.

Эту служанку он заметил не сразу.

Сначала – голос. Высокий, немного сиплый, с привычной усталостью человека, который говорит много, потому что иначе его не слышат. Потом – смех, короткий, обрывающийся, словно она сама не была уверена, что имеет на него право. И только потом – фигура: невысокая, плотная, с быстрыми движениями рук и слегка рассеянным взглядом. Кто-то окликнул ее и Мар услышал имя. Анна.

Мар остановился в тени стены и просто смотрел.

Анна была удобной. Не красивой – это было бы проблемой. Не уродливой – это вызывало бы жалость. Она была именно такой, какой и должна быть служанка в богатом доме: достаточно заметной, чтобы выполнять работу, и достаточно незаметной, чтобы на неё не обращали внимания. Её лицо не запоминалось. Глаза – тёмные, чуть водянистые. Волосы – мышиного цвета, всегда убранные под платок. Походка – быстрая, но не суетливая. А еще, как он понял из разговоров других – она была новенькой, не проработавшей здесь и месяца.

«Идеально», – мелькнула равнодушная мысль.

Он наблюдал за ней два часа.

За тем, как она ругается вполголоса, когда кто-то проливает воду. За тем, как она поправляет подол, поднимаясь по ступенькам. За тем, как она машинально трёт запястье, когда нервничает. Эти мелочи Мар запоминал легко – тело подсказывало, какие из них важны. Он смотрел и примерял на себя чужую личину.

Когда настал вечер и служанки начали расходиться по своим комнатам, Мар уже знал достаточно.

Комната Анны находилась на втором этаже служебного крыла, узкая, вытянутая, с маленьким окном, выходящим во двор. Он дождался момента, когда в коридоре стихли шаги, и вошёл так тихо, будто комната сама его впустила.

Анна сидела на кровати и чесала ногу, сняв башмак. Она подняла голову, когда он вошёл:

– Ты кто…

Он не дал ей закончить.

Движение было мягким, почти заботливым: ладонь на рот, другая – на плечо, прижимая к матрасу. Анна дёрнулась, но Мар уже был ближе, чем мимолетная мысль и из его хватки невозможно было вырваться. Он чувствовал, как под её кожей бьётся жилка – быстро, глупо, отчаянно. Запах – мыло и дешевые травы.

– Тихо, – прошептал он ей в ухо, и голос его был спокойным, почти тёплым. – Ты не умрёшь.

Он дал ей вдохнуть сонный порошок – совсем немного, ровно столько, чтобы тело обмякло, а сознание уплыло, не оставляя после себя паники. Анна обвисла в его руках, как мешок с бельём, и Мар аккуратно уложил её под кровать, поправив юбку так, чтобы не было видно ног. Он проверил дыхание – ровное, глубокое. Она проспит долго. Достаточно долго.

И только после этого Мар позволил себе выпрямиться.

Комната вдруг показалась слишком маленькой. Слишком личной. Он снял плащ, сложил его, убрал ножи, оставив только самый тонкий – на случай, если что-то пойдёт не так. Затем достал парик. Волосы Анны были темнее, но в этом не было проблемы. Он аккуратно надел парик, поправил, спрятал свои седые пряди. Потом – капли для глаз. Они щипали, как всегда, заставляя моргать чаще, чем хотелось.

Когда боль отступила, он посмотрел в зеркало.

Оттуда на него смотрела Анна.

Не идеальная, не точная, но достаточно близкая, чтобы обмануть тех, кто не привык смотреть внимательно. Мар изменил выражение лица – расслабил челюсть, сделал взгляд чуть более пустым, забитым. Плечи опустились сами собой, будто тело вспоминало.

Ты слишком легко это делаешь, – сказала Мария где-то глубоко, без упрёка, почти с удивлением.

Мар не ответил.

Он надел платье Анны. Ткань была грубой, но чистой. Приятно. Хоть кто-то старается мыться и стирать вещи чаще раза в неделю. Платье легло на тело неожиданно знакомо, повязку с груди пришлось снять, и от глубокого вдоха – слишком легко, слишком потерянно ощущается эта легкость! – по позвоночнику прошла короткая, острая волна. Он завязал передник, посмотрел на свои руки – теперь они казались меньше, тоньше, чем были под плащом. Более девичьими.

– Это роль, – сказал он себе шёпотом. – Всего лишь роль.

Но когда он вышел в коридор и прошёл мимо другой служанки, которая кивнула ему, бросив короткое: «Анна, ты куда запропастилась?», – что-то внутри ответило раньше, чем он успел подумать.

– За водой ходила. – сказал Мар.

Говорил Мар, но голос был – Мари. Более тонкий, звонкий, выше, чем он привык за пять лет. Он – она! – быстро прикрыл – прикрыла – дрожащие руки передником.

* * *

Ночью баронство становилось другим. Отчего-то ночью всегда обнажается правда. Люди наконец прекращали притворяться, что здесь всё держится на порядке, и оставляли на поверхности то, что днём пряталось под выскобленными досками и ровно подстриженными кустами: страх, усталость и привычку к чужой власти.

Мар ушёл из дома так, как уходят те, кого никто не должен запомнить: не торопясь, не оглядываясь и не оставляя за собой ни всплеска, ни мысли, которую мог бы ухватить чужой взгляд. Анна спала под кроватью – живая, тёплая, неудобно согнутая, как ненужная вещь, которую прячут до утра; и это было странно, потому что Мар уже давно не прятал вещи, он избавлялся от них, но сейчас он не мог себе позволить ни лишней крови, ни лишнего шума, ни лишнего внимания, и потому оставил её дышать, как оставляют дышать огонёк в лампе, пока он ещё нужен. Вот только сам спать в чужой комнате он не смог.

Он не пошёл в город. Не снял комнату. Не стал искать харчевню, где шум, запахи и люди, которые любят задавать вопросы, когда выпьют. Он выбрал конюшню – не из романтики и не из жалости к лошадям, а потому что конюшня была честной: там пахло лошадьми и сеном, тёплым телом и холодным железом, и никто не требовал от тебя улыбки. Там тебя могли не любить, могли прогнать, могли ударить – но в конюшне редко задают вопросы, если ты умеешь держать себя так, будто ты просто ещё один мальчишка, который пришёл переночевать, потому что иначе замёрзнет на уличных мостовых.

Он устроился в дальнем углу, где тень от балки падала густо, словно чёрная ткань, и где сквозняк меньше трогал лицо. Снаружи было холодно, даже если днём солнце делало вид, что весна уже окончательно победила: ночью земля всё ещё помнила зиму, и это ощущалось кожей – холод поднимался снизу, тянулся по костям, будто проверял, кто здесь слабее. Мар укрылся плащом, сел, прислонившись спиной к деревянной стене, и позволил себе закрыть глаза на пару вдохов, ровно настолько, чтобы тело перестало дрожать, но не настолько, чтобы мозг выключился.

Он слушал.

Конюшня жила собственным дыханием: лошадь переступает, скребёт копытом, фыркает, будто ругается на ночь; где-то в сторожке неподалеку храпит человек – коротко, как собака, но громко; щёлкает ремень, когда кто-то снимает упряжь. В такие звуки легко уйти, раствориться, если ты обычный. Если ты просто устал. Если ты не ждёшь удара.

Мар ждал всегда, даже когда говорил себе, что это уже не нужно.

А потом он открыл глаза. Так, словно и не спал вовсе. Он услышал голос, и сначала это была просто грязная, пьяная мелодия, невнятная и глупая, как бормотание в темноте, но потом в ней просочилась интонация, знакомая больше не слуху, а коже: таким голосом кричат приказы не потому что надо, а потому что хочется почувствовать власть; таким голосом смеются над тем, кто слабее; таким голосом произносят «случайно», когда всё было решено заранее.

Мар вдохнул. Рвано. Словно внутри вдруг щёлкнуло лезвие.

Снаружи не изменилось ничего. Лишь пронзительный взгляд алмазных глаз впился в черный зев широких дверей. Тяжелый взгляд, не моргающий.

Шаги приближались – гулкие, сбивающиеся, неровные, как у человека, который не умеет пить красиво. В проёме показался силуэт, затем второй – конь, которого вели за уздцы. Человек ругался вполголоса, спотыкаясь о собственные слова, будто они мешали ему идти, и лошадь терпеливо шла рядом, слегка поворачивая голову, как будто уже привыкла к этому запаху, к этому человеку, к этому бессилию.

Мар отодвинулся глубже в тень, почти растворяясь в ней. Он не шевелился. Не дышал громко. Лишь смотрел.

Мужчина завёл коня в стойло, хлопнул по бокам – не заботливо, а раздражённо, как хлопают по мебели, когда она стоит на пути. Затем снял упряжь, бросил её на крюк слишком резко, будто хотел, чтобы железо звякнуло громче. Он что-то бормотал, и в этом бормотании было столько грязи и усталости, что любой другой человек отвернулся бы, чтобы не пачкаться.

Мар не отвернулся.

Когда мужчина повернулся боком, Мар увидел профиль – нос чуть кривой, губы расплывшиеся от пьянства, подбородок тяжёлый, как у тех, кто привык, что его не перебивают. А когда тот повернул голову к свету, и лампа, подвешенная у входа, на мгновение выхватила лицо – Мар узнал его так же ясно, как узнают запах дыма после пожара.

Лицо было постаревшим. Пожухлым. Не таким уверенным, как тогда, в саду, но достаточно узнаваемым, чтобы в горле встал привкус железа.

Это был он.

Тот, кто стоял рядом с графиней Авророй Лиренталь в тот момент, когда её жизнь стала красным пятном на голубой ткани. Тот, чья рука двигалась слишком точно, слишком умело, чтобы назвать это случайностью. Тот, кого потом можно было забыть, потому что король сказал «сжечь тут всё», и он послушался.

Мар почувствовал, как внутри поднимается жар – не тёплый, не живой, а кипящий, сухой, жгущий, как перечный порошок, который высыпают на язык. На секунду ему показалось, что ему – ей – снова двенадцать, что на щеках ещё слёзы, что в носу ещё стоит запах крови и трав, а перед глазами – алое от огня и ликорисов, перед глазами, которые нельзя сомкнуть, не получается, потому что моргнуть – значит признать, что это происходит на самом деле.

И Мария, где-то глубоко, шевельнулась, как спящий зверёк. Пробудилась тем хищником, тем инстинктом, что позволил ей выжить до того, как она стала им – Призраком.

И Мар не удержал её. Не захотел.

Ритм рванул.

Слишком точно.Он встал слишком быстро. Слишком тихо.

Мужчина не услышал. Пьяные всегда глухи к тому, что может их убить.

Мар вынул из мешочка порошок – белёсый, почти незаметный. Он делал его долго. Не как яд. Как инструмент. Это было сочетание трав, которые могли обмануть тело: дать ему чувствовать, но не позволить двигаться. Лишить конечности приказа, оставив нервам возможность кричать внутри кожи. Идеальный, восхитительный в своей жестокости инструмент…

Он подошёл ближе.

Два шага.

Ещё один.

И бросил порошок прямо в лицо.

Мужчина успел только вдохнуть – коротко, удивлённо, будто хотел сказать «что за…», но слова не вышли. Он дёрнулся, поднял руку, попытался вытереть глаза – и рука остановилась на полпути, зависнув, как чужая. Ноги подогнулись, и он рухнул на колени, затем на бок, неуклюже, тяжело, как падает мешок с мокрым зерном.

Конь фыркнул, нервно переступил, но не шарахнулся. Лошади быстро учатся, что люди странные.

Мужчина пытался закричать – рот открылся, горло напряглось, но Мар уже оказался рядом и ладонью зажал ему рот, давя так, чтобы ни звук не прорвался наружу. Лицо мужчины было близко. Слишком близко. От него воняло дешёвым алкоголем и жирным мясом с приправами. Воняло не властью – остатками власти, которые человек пытается удержать, когда больше ничего не осталось.

– Узнаешь меня?

Глаза стражника вытаращились. Он понял. Не сразу – но понял, взглянув в горящие внутренним огнем алмазные глаза. Это не грабёж. Не шалость. Это то, что приходит за тобой спустя годы, когда ты уже решил, что всё забыто. Дети вырастают. И становятся взрослыми, которые мстят.

Мар наклонился к самому его уху.

– Тихо, – сказал он шёпотом. – Если ты будешь умным, еще поживешь.

Мужчина попытался мотнуть головой, но шея не слушалась. Он только дёрнул глазами, как зверь в капкане.

– Ответишь на вопросы, – продолжил Мар, и голос его был сухим, почти спокойным, будто он говорит о погоде. – И уйдёшь. Не красиво. Не гордо. Но уйдёшь. Понял?

Стражник моргнул – раз, два. Согласие. Или страх. Впрочем, разницы не было.

Мар убрал ладонь с его рта на мгновение, но сразу же прижал два пальца к горлу – не чтобы душить, а чтобы напомнить телу, где у него самая важная дверь.

– Что тогда случилось? – спросил Мар.

Рваная пауза.

– М… – мужчина пытался говорить, но губы плохо слушались, язык был тяжёлым, как свинец. – М… мне…

Мар наклонился ближе.

– Говори.

– При… приказ… – выдавил тот хрипло. – Мне… приказали…

Мар почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, и мир на секунду стал слишком ясным.

– Кто? – резко. – Король?

Стражник затряс глазами. Ему было больно, не потому что Мар бил его, а потому что тело в панике пыталось двигаться и не могло, и эта паника билась внутри мышц, как птица в мешке, без возможности вырваться.

– Нет… не… знаю… – выдавил он. – Не… имя… не… говорили…

– Не знаешь, – повторил Мар медленно. – А меч все же поднял. На беззащитную женщину, что пыталась защитить свое дитя.

Глаза стражника наполнились слезами. Он пытался дышать часто, мелко.

– Случайно… – прошептал он. – Сказали… «случайно»… чтоб… чтоб выглядело… как…

– Как будто ты не виноват, – закончил Мар.

Стражник моргнул – да.

Мар отпустил его горло, сел рядом на корточки. Плащ касался грязной соломы, но ему было всё равно. Он смотрел на лицо мужчины, как смотрят на насекомое, которое давно следовало раздавить, но ты почему-то оставил его жить.

– Почему ты здесь? – спросил Мар. – Почему ты пьёшь в баронстве? Ты же был королевским стражником. Не самая плохая должность, чтобы менять ее на это захолустье.

Стражник попытался сглотнуть. Не вышло.

– Вы… выгнали… – выдавил он. – После… всего… не нужен… стал… Король… не любит… свидетелей…

На слове «свидетелей» Мар коротко усмехнулся.

– А говоришь, не король приказал. А барон Ширли? – спросил он. – Ты знаешь его?

Стражник напрягся, и это было заметно, даже через паралич. Страх – всегда заметен.

– Командующий… был… – сказал он. – Тогда… война… пять… лет… назад… Он… да… он был… там…

Мар почувствовал, как внутри вспыхивает интерес, холодный и ясный, как тонкая игла.

– Рассказывай.

Стражник заговорил, сбиваясь, то ли потому что язык не слушался, то ли потому что память сопротивлялась.

– Был… случай… – прошептал он. – Новобранцы… отряд… попали… в ловушку… варвары… никто… не вышел… Ширли… вышел… героем… но… титул… позже… не сразу… как будто… ждали… чего-то…

Мар слушал и складывал. Слова становились нитями. Нити переплетались, завязываясь меж собой узлами. Ширли получил награду позже. Значит, кому-то нужно было время. Время – чтобы подчистить. Чтобы переписать. Чтобы сделать из войны правильную историю. Ведь героями вышли отец и старшие братья. Графство Лиренталь.

Мар поднялся. Смотрел на стражника сверху.

– Хорошо, – сказал он.

Мужчина попытался выдохнуть – облегчённо. Он поверил, что его отпустят. Потому что люди всегда верят в милость, когда лежат на земле и оружие в руках противника.

Мар наклонился.

– Я обещал, – произнёс он тихо, почти мягко, – что ты поживешь, но не сказал сколько.

Стражник моргнул судорожно. Надежда рушилась неохотно и неотвратимо.

Мар вынул из мешочка ещё щепотку порошка – другого. Более тонкого. Того, что не парализует тело целиком, а забирает горло, голос, самую простую человеческую возможность – позвать на помощь.

– И я не обещал, – добавил Мар, – что ты не умрёшь. Ты уйдешь, да. Из жизни. Как я и сказал: не красиво и не гордо.

Он высыпал порошок прямо в рот стражника, прижимая челюсть так, чтобы тот проглотил. Мужчина попытался кашлянуть, но кашель оборвался – связки сжались, словно кто-то обвязал их верёвкой. Из горла донесся только жалкий, едва слышный сип.

Мар достал кинжал.

Тонкий. Верный. Не тот, которым можно заколоть насмерть. Тот, что пишет алые письме на коже. Чисто и изящно. Смертельно.

Он начал с царапин.

Не глубоко. Сначала по предплечьям – линии, словно кистью, вырисовывая одному ему ведомые узоры. Затем по груди, по шее – осторожно обходя сосуды, потому что быстро закончить – подарок. Он работал спокойно, почти аккуратно, как когда-то матушка работала в саду, обрезая лишние веточки, чтобы цветок рос «правильно».

Пытался уйти в обморок – и это тоже было бы слишком легко, а потому в его горле были бодрящие травы, что не дадут уйти сознанию.Стражник пытался извиваться – но не мог. Пытался кричать – но не мог.

Мар достал мазь – маленькую баночку, густую, тёмную. В ней были яды, собранные годами, смешанные так, чтобы не убить сразу, а сделать боль живой, яркой, непрерывной.

Он намазал мазь на каждую царапину.

И увидел, как лицо стражника меняется.

Непонимание. Осознание. И наконец – ужас такой чистоты, что он стал почти красивым.

Мужчина дёрнулся всем телом, насколько позволяла параличом скованная плоть, глаза налились кровью, рот открылся в немом крике, и из него вышло только хриплое, бесполезное дыхание.

Мар смотрел.

Долго.

И замечал в себе не то, что ожидал.

Не было даже гадко.Ему не было противно. Не было страшно.

Ему было… радостно?

Тихое, мерзкое удовлетворение расползалось по внутренностям, как горячий чай в холодную погоду.

Ты чудовище, – сказала Мария внутри, не с ужасом, а почти спокойно, как факт.

Мар моргнул.

Рвано.

– Нет, – прошептал он. – Мы – чудовище.

В конце концов, это была именно ее идея. Маленькой Марии, прячущейся в голове. Той, что помнила все.

Стражник лежал в соломе, в темноте, под храп лошадей, и умирал медленно – не потому что Мар хотел «справедливости», а потому что Мар хотел, чтобы боль, которую он носил в себе годами, перешла в чужое тело хоть на мгновение.

Он поднялся, вытер кинжал о чужую рубаху, не торопясь. Спрятал баночку. Порошки. Всё.

На прощание наклонился и тихо сказал – так, чтобы стражник услышал и понял:

– Матушка любила цветы. Ты любил приказы. Теперь у тебя будет время подумать, что из этого красивее.

Он ушёл, оставив мужчину в стойле.

И, уходя, Мар вдруг поймал себя на странной мысли: ему не хочется бежать. Не хочется скрываться. Не хочется отмываться.

Ему хочется… просто идти.

Так идут те, кто впервые за долгое время почувствовал себя живым.

Это было бы самым страшным, если бы он еще мог бояться.

Глава 10. Бумаги

Утро в баронстве было таким, каким его любили показывать приезжим: аккуратным, выверенным, будто каждую тень здесь заранее согласовали, а каждый звук допустили к существованию после проверки. Солнце поднималось не спеша, без резких лучей, и ложилось на камни мостовой ровным светом, который не прощал пятен. Даже воздух казался вымытым – прохладным, с лёгкой примесью влажной земли и сена, как если бы ночь здесь работала не для отдыха, а для наведения порядка.

Мар шёл не по улице – по краю, там, где дома чуть отступали, где можно было идти, не становясь частью движения. Он не прятался, но и не выставлял себя. Ему было интересно.

Конюшня просыпалась медленно. Лошади переступали с ноги на ногу, фыркали, тянулись к воде; кто-то из работников, ещё не до конца проснувшись, ругался вполголоса, путаясь в ремнях и узлах. Обычные звуки. Обычные движения. Всё, как должно быть, если ночь прошла «без происшествий».

Сначала заметили странный запах.

Не резкий – нет. Не тот, от которого сразу хочется стошнить под ближайшим кустом. Скорее густой, тяжёлый, как тёплый металл, оставленный на солнце. Кто-то остановился. Кто-то нахмурился. Кто-то сказал вслух: «Чуете?» – и этого оказалось достаточно, чтобы порядок дал трещину.

Тело нашли не сразу. А когда нашли – крик разлетелся далеко.

Люди собрались быстро. Не из сочувствия – из привычки. Кто-то охал. Кто-то отворачивался, бормоча, что «сам виноват». Кто-то смотрел слишком внимательно, будто пытался вычитать в чужом теле предупреждение для себя.

Мар стоял чуть в стороне, опершись плечом о столб, и смотрел так, как смотрят те, кто не имеет права вмешиваться. Его лицо было пустым, взгляд – рассеянным, но внутри он отмечал всё: цвет кожи, положение пальцев, странную чистоту царапин, не похожих на драку. Он со странным любопытством ждал – что же дальше?

– Лекаря! – крикнул кто-то. – Позовите лекаря, или травника, хоть кого-нибудь!

Лекарь появился не сразу. Он был в дорожном плаще, чуть запылённом, с сумкой, потёртой на сгибах, словно её часто открывали и закрывали. Лицо – спокойное, внимательное, без привычной для баронских служащихсуетливой почтительности.

Мар отметил его сразу. Что-то в походке, в том, как человек держал плечи, как смотрел не на толпу, а сквозь неё, заставило внутренне подобраться. Не опасность. Нечто иное.

Лекарь присел рядом с телом, не трогая его сразу. Дал глазам привыкнуть. Вдохнул – осторожно, будто пробуя воздух на вкус. Потом аккуратно раздвинул солому, осмотрел руки, шею, грудь. Его пальцы двигались медленно, почти нежно, но в этой нежности не было жалости – лишь уважение к работе, какой бы она ни была.

– Это не грабёж, – сказал кто-то из толпы.

Лекарь не ответил. Он продолжал смотреть.

– И не драка, – добавил другой голос, уже увереннее.

Тогда лекарь поднял голову. Глаза у него были светлые, спокойные, слишком спокойные для человека, который только что увидел нечто, от чего самых впечатлительных тошнило за углом конюшни.

– Нет, – сказал он. – Это не драка.

Он снова наклонился, провёл пальцем вдоль одной из царапин, не касаясь кожи, словно боялся нарушить уже сложившийся порядок.

– Здесь использовали травы, – продолжил он тихо. – Редкие. Некоторые – почти забытые. Не чистый яд. Смесь. Сложная. Долгая.

Кто-то хмыкнул. Кто-то сказал: «Да что ты понимаешь».

Лекарь не стал спорить.

– Он чувствовал всё, – сказал он, словно продолжая мысль, начатую не здесь и не сейчас. – И не мог ни закричать, ни пошевелиться, пока яд жег его внутренности. Поистине мучительная смерть.

– Зачем так? За что? – спросила женщина из толпы, прижимая к груди платок.

Лекарь выпрямился. Его взгляд скользнул по лицам – быстро, точно, спокойно.

– Этот человек причинил кому-то ужасное зло. И этот кто-то ему отомстил. Отомстил жестоко и беспощадно. Я ничем не смогу помочь здесь, как и сказать – кто это был и какими травами он убил. Некоторые из них я угадаю по запаху, некоторые по действию, но смысла в этом нет, так как без полного состава яда, я даже противоядие не соберу. Впрочем, вряд ли убийца объявится еще раз в этих краях. Если только здесь нет тех, кому он мстит лично.

Слова легли тяжело. Люди переглянулись. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то пожал плечами, будто эта мысль была слишком сложной для утра. Толпа начала расходиться, а лекарь вновь повернулся к трупу.

– Несчастный. – пробормотал он тихо, но Мар услышал и едва не фыркнул насмешливо, но прислушался и заткнулись даже собственные мысли. – Несчастный убийца. Насколько же больно было тебе самому, что ты так отыгрался на этом человеке? Сколько же лет ты пылаешь в огне своей боли? И стало ли тебе легче хоть на миг?

Мар услышал его тихий голос ясно, как удар колокола. Эта странная речь проникла глубже, минуя привычные заслоны, точно тонкая острая стрела, и там, внутри, отозвалась чем-то странным – не раскаянием, не гневом, а тихим согласием. И от этого на миг прошило такой болью, что аж потемнело в глазах.

Он не двинулся. Не изменил позы. Только дыхание встало на несколько мгновение.

Лекарь, уже собирая инструменты, вдруг замер. Не оглянулся – просто остановился, будто почувствовал взгляд. Его плечи чуть напряглись, но он не обернулся сразу, дав этому ощущению пройти мимо себя.

Мар заметил это, почувствовал и… отступил в тень. Шаг. Ещё один. Он растворился среди людей так же легко, как появился, не оставив после себя ни следа, ни мысли, за которую можно было бы зацепиться.

– Фил! – окликнул кто-то лекаря. – Ты идёшь?

Тот вздрогнул едва заметно, словно имя вернуло его в тело. Он кивнул, ответил что-то короткое и пошёл прочь, не оглядываясь.

Мар смотрел ему вслед ровно столько, сколько было безопасно.

Потом отвернулся.

Утро в баронстве продолжалось. Камни мостовой по-прежнему были чистыми. Солнце поднималось выше. А где-то внутри, в глубине, что-то начало медленно, почти незаметно смещаться, как земля перед обвалом.

* * *

Дом барона к полудню снова обрёл свою форму – не ту показную, дневную, а рабочую, плотную, как хорошо подогнанный доспех. После утреннего шума, после тела в конюшне и недолгого всплеска чужого любопытства, стены сомкнулись, поглотили разговоры, втянули в себя тревогу так же привычно, как втягивали дым от каминов и запахи кухни. Здесь умели делать вид, что ничего не произошло. Здесь умели жить дальше.

Мар вернулся через служебный вход.

Анна шла бы именно так – быстро, чуть торопливо, с тем выражением лица, словно она заранее извиняется за возможную ошибку. Он позволил телу двигаться самому, расслабленно. Плечи опустились. Шаг стал короче. Взгляд – ниже. Руки заняты: корзина, полотенца, мелкие поручения, которые не оставляют времени на вопросы. Никто не смотрел внимательно. Никто и не должен был.

Коридоры дышали теплом и полутенью. Камень под ногами был гладким от многих лет службы, местами вытертым до блеска. Где-то капала вода – ровно, почти музыкально. Где-то смеялись, но смех этот был приглушённым, словно люди здесь давно привыкли не поднимать голос без нужды. Мар шёл и отмечал: где скрипит доска, где слишком чисто, где на стене потемнело от рук – привычка опираться, привычка ждать.

Он почувствовал Паука раньше, чем увидел. Всего на миг.

Словно воздух сместился, пространство изменило рисунок. В коридоре было на одного человека больше, чем он успел увидеть, проходя по нему. Мар замедлил шаг, позволив корзине чуть качнуться, и поднял взгляд ровно настолько, чтобы увидеть отражение в тёмном стекле напольных часов.

Паук стоял у окна в дальнем углу коридора. Не охранял. Не патрулировал. Он просто был там – как бывают вещи, которые просто есть, как часть пространства, недвижимая и незаменимая. Свет падал сбоку, обрезая фигуру чётко, почти жестоко. Он смотрел наружу, но не вниз, в сад – куда-то дальше, словно видел, что происходит в самом городе.

Странно было встретить его здесь, странно и опасно, но самую чуточку – узнаваемо. Картинка из привычного прошлого. Мар прошёл мимо, даже не вздохнув глубже. Просто мимо.

Сердце не ускорилось. Дыхание не сбилось. Он шёл, как Анна, – чуть косолапо, слегка волоча ногу, будто после долгого дня. Он почувствовал на себе беглый взгляд, легкий и цепкий, но не вцепившийся. Паук не обернулся, скользнув глазами всего лишь по отражению пространства. Это было хорошо. Если бы он обернулся – пришлось бы реагировать. А так можно было быть просто рассеянной служанкой, из простых людей, что не чувствуют чужие взгляды кожей.

За поворотом Мар позволил себе короткий выдох.

Он понимал, что сейчас происходит. Паук знал Призрака – его походку, его паузы, его привычку держать дистанцию. Но он не знал Анну. И не искал Призрака здесь. Паук работал на барона, как самый обычный наемник. Какое именно задание он выполнял – Мара не касалось. И в то же время Паук точно не знал, что он – здесь. Это было преимущество, хрупкое, как стекло, но достаточное, чтобы им воспользоваться.

На кухне было жарко. Воздух стоял густой, насыщенный запахами – мясо, жир, специи, свежий хлеб. Кто-то ругался. Кто-то пел вполголоса. Мар прошёл мимо, оставил корзину, получил короткий кивок и новое поручение. Всё шло как должно.

Присутствие Паука немного осложняло ему задачу. Мар не знал, насколько глубока была преданность одного из пальцев своему, ныне покойному, хозяину. Мар не боялся, но учитывал все возможные варианты. Просчитывать наперед его учил сам Бел. Что ж, Паук учился у него дольше, а значит, он был опасным. Однако же Мару не было страшно. Он чувствовал странное – не опасность, не напряжение, а лёгкое расслоение, будто роли накладывались друг на друга, не мешая, но и не сливаясь. Мар. Анна. Призрак. Где-то между ними – Мария, слишком тихая, чтобы говорить, но достаточно живая, чтобы ощущаться.

«Я слишком долго в этой роли. Можно запутаться в масках», – мелькнула мысль. Не обвиняюще. Просто констатация факта.

Мар пошёл к лестнице, ведущей в жилую часть дома. Там было тише. Ковры глушили шаги. Свет становился мягче. И здесь, на этом переходе между служебным и личным, он снова почувствовал взгляд.

Паук.

Теперь ближе. Теперь внимательнее. Он стоял у стены, будто ждал кого-то, но глаза его скользнули по Анне быстро, оценивающе – как по детали интерьера, которую ты видел сотни раз и потому не запоминаешь. Мар выдержал взгляд ровно столько, сколько было допустимо для чуть испуганной служанки, затем опустил глаза и прошёл дальше.

Ни узнавания. Ни подозрения.

В комнате Анны всё оставалось так, как он оставил утром. Тихо. Узко. Чужое дыхание под кроватью – ровное, глубокое. Мар присел, проверил – жива. Хорошо. Вечером он споит ей еще чашку. Он выпрямился и посмотрел в маленькое мутное зеркало на стене.

Анна из отражения смотрела на него устало и немного испуганно.

– Ещё немного, – прошептал он, не зная, кому именно. – И всё закончится.

Снаружи послышались шаги – тяжёлые, уверенные. Барон был дома. Дом менял ритм, подстраиваясь под своего хозяина, и Мар почувствовал это так же ясно, как когда-то чувствовал дыхание Мерда.

Он поправил передник. Опустил взгляд. И вышел в коридор, позволяя дому снова принять его – пока ещё – как часть себя. А потом, сухопарая, высокая, с мертвыми глазами девушка, сообщила, что барон пожелал видеть Анну.

* * *

Комната барона была тёплой даже без огня в очаге.

Это была не та уютная теплота, что исходит от камина или солнца, а тяжёлая, застойная, как в помещениях, где слишком долго не открывали окна, потому что хозяину не нравятся сквозняки и чужие запахи. Воздух здесь держался на маслах и вине – плотный, липкий, с приторной сладостью благовоний, которыми пытались перебить запах старения и власти, привыкшей к собственной неизменности.

Мар вошёл, не поднимая глаз.

Анна входила именно так. Неслышно. С чуть заметной паузой на пороге – не от сомнения, а от привычки дождаться разрешения, даже если его никогда не произносят вслух. Барон сидел в кресле, развалившись, с бокалом в руке, и смотрел лениво, оценивающе, так, как смотрят на еду, когда не голоден, а ешь лишь для вкуса и наслаждения.

– Подойди, – сказал он, не меняя позы.

Мар умеренно вздрогнул и подошёл. Служанки боятся господ. Ему нужно быть Анной. Несчастной и бесправной служанкой, на которую барон может поднять тяжелый кулак даже за лишний взгляд. Что ж, он сыграет Анну. Пока.

Каждый шаг он чувствовал телом – не потому что боялся, а потому что в таких местах расстояние имеет значение. Здесь лишний полушаг мог стоить контроля. Своего, или чужого. Он остановился ровно там, где Анна обычно останавливалась: достаточно близко, чтобы быть удобной, и достаточно далеко, чтобы не казаться дерзкой.

– Ты сегодня поздно, – заметил барон.

– Дел было много, милорд, – ответил Мар тихо, голосом Анны, чуть сиплым от усталости. – В конюшне… шум.

Барон хмыкнул, сделал глоток.

– Шум – это жизнь, – сказал он. – А тишина – признак того, что кто-то перестал быть полезным.

Мар опустил голову ниже, будто соглашаясь, и поставил на стол курильницу, захваченную в горницкой. Травы уже тлели – не резко, не сразу, а так, как он любил: дым поднимался лениво, обволакивая, цепляясь за ткань, за кожу, за дыхание. Мар знал эту смесь до последней крошки. Знал, как она работает не сразу, а постепенно, заставляя тело расслабляться, язык – тяжелеть, а мысли – терять острые края.

– Что это? – спросил барон, втянув носом воздух.

– Для спокойного сна, – сказал Мар. – Вы плохо спали.

Барон вдохнул глубже. Поморщился надменно, глядя, как на грязь под своими ногтями. Вроде и свое, но противно.

– Ну так обслужи меня, корова! – бросил он. – И нормально! Чтобы я хорошо спал, раз уж ты так беспокоишься. Налей вина и подай еды!

Мар видел, как это начинается. Незаметно. Чуть более тяжёлый выдох. Чуть более долгое моргание. Плечи, которые перестают держать форму. Власть всегда сдаётся первой – потому что слишком привыкла, что её держат другие.

– Ты… – барон усмехнулся, – стала красивее что ли?

Мар не отреагировал сразу. Он дал словам повиснуть, как липкой паутине, и только потом сделал шаг в сторону, будто собираясь поправить занавесь на окнах от яркого солнца. Его движение было естественным, почти ленивым. В этот момент барон уже не следил за ним внимательно – внимание начало распадаться.

– Милорд шутит, – сказал Мар.

– Я редко шучу, – ответил барон и попытался подняться.

Не вышло.

Он нахмурился, попробовал снова, упёрся ладонью в подлокотник – и замер, будто рука вдруг стала не его. Глаза его метнулись к Мару, и в них впервые мелькнуло не желание, а раздражение.

– Что ты мне притащила… – начал он.

Мар подошёл ближе. Спокойно.

– Вы устали, – сказал он мягко, плавно. – Очень.

Он наклонился, будто поправляя складку на столе, и в этот момент его взгляд скользнул по бумагам. Их было больше, чем он ожидал. Сложенные неаккуратно, почти не рассортированные. Приказы. Копии. Черновики. Заметки на полях – быстрые, нервные, сделанные рукой человека, который привык решать всё сам и не доверять даже собственным писцам.

Барон был уже не в силах следить за служанкой взглядом. Клубы дыма поднимались в густой воздух, висли в нем, вихрясь в причудливые узоры. Что уж там видел в этих узорах барон, Мар не знал. Но заговорил медленно, почти певуче, негромко, точно рассказывал историю:

– Однажды, когда-то давно, несколько лет назад, в столице прогремел чудный бал. Там было много прекраснейших леди и храбрых лордов. Там собрался весь цвет аристократии, во главе с золотой лилией, юным королем. Лишь недавно закончилась беспощадная и жестокая война. Варвары убили многих чудных молодых людей, уничтожили сердца многих семей, но наше королевство выиграло. Победило, благодаря своим героям. Вот только героев тех знали не все. А вы знаете барон про героев войны? Видели ли вы ужасы сражений?

– Конечно видел… – прохрипел мужчина, откидывая голову и невидящим взглядом уставившись в воздух. – И видел многое.

Барон заговорил.

Сначала – бессвязно. Про войну. Про «необходимые меры». Про тех, кто «слишком много знал» и потому «мешал». Имена всплывали и тонули, как обломки после пожара.

Мар двигался медленно, почти рассеянно, перекладывая бумаги, как если бы просто наводил порядок. Он знал, какие листы брать первыми – те, что лежат сверху, всегда самые свежие, самые опасные. Он знал, что не всё поймёт сразу. Это было не нужно. Главное – забрать. Унести. Сохранить.

Барон дышал всё тяжелее. Кожа на лице побледнела, губы посинели. В какой-то миг он пытался что-то сказать – пожаловаться, приказать, позвать, – но язык уже почти не слушался.

Мар видел это.

И ничего не делал.

Он собрал бумаги, сложил их аккуратно, спрятал под передник. На мгновение его взгляд задержался на бароне – не из жалости, не из сомнения, а из привычки оценивать последствия. Он знал, что мог бы помочь. Знал, какие травы нейтрализуют действие, знал дозировки.

Он отвернулся.

Когда Мар вышел из комнаты, дом ещё не знал, что его хозяин медленно угасал у себя в покоях. Коридоры всё так же глушили шаги. Ковры принимали на себя звук. Где-то далеко хлопнула дверь. Где-то рассмеялись.

Мар шёл быстро, но не бежал. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно фиксируется, становится твёрдым, как кость, сросшаяся неправильно, но намертво.

Был ли Паук где-то в доме, или уехал по делам? Он не знал. Но сейчас это было не важно.

Важно было другое: бумаги у него. И дорога, которая уже начинала вырисовываться – длинная, холодная, ведущая туда, где когда-то стоял дом с садом и цветами.

* * *

Дом всё ещё дышал, когда Мар спускался по служебной лестнице.

Не тяжело – привычно. Так дышат те места, которые пережили уже не одну смерть и знают, что порядок важнее человека. Пол под ногами был тёплым, перила – гладкими от ладоней, и это спокойствие раздражало сильнее любого крика. Дом не знал о смерти хозяина. Дом не хотел знать. Дом продолжал жить.

Мар свернул в крыло служанок, пройдя туда тихо, незаметно.

Комнатушка встретила его тишиной. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней на мгновение – не от усталости, а чтобы позволить телу догнать мысли, копошащиеся где-то в голове. Бумаги под передником были тёплыми, будто впитывали его тепло, его пульс, его дыхание.

Анна дышала под кроватью ровно, спокойно, не ведая, что творится вокруг нее. А Мар переоделся обратно в свою одежду, пряча бумаги под кожаный доспех, что привычно стянул грудь до полувдоха. Якорями легли любимые и верные кинжалы в сапоги. Родной маской лег на лицо платок. Призрак наконец ощущал себя на толику безопаснее. Личность Анны больше не нужна была, и Мар сорвал ее с себя, с облегчением втаптывая в небытие.

Мар опустился на корточки, вытащил служанку из-под кровати осторожно, не торопясь, будто возвращал на место предмет, который временно брал взаймы. Он приподнял ей голову, поднёс к губам чашку с отваром – не сонным, пробуждающим. Она закашлялась, поморщилась, медленно приходя в себя, и открыла глаза с тем растерянным, почти детским выражением, которое всегда появляется у людей, когда мир возвращается слишком резко и слишком непонятно.

– Тшш, – сказал Мар тихо, удерживая её за плечо. – Ты просто уснула. Сильно устала. Такое бывает.

Анна хотела что-то сказать, но слова застряли, спутались, как нитки в старом клубке. Она кивнула – не потому что поверила, а потому что не могла сейчас не кивнуть. Мар поправил ей платье, сунул в ладонь пару монет – больше, чем служанке полагалось за месяц.

– Уходи сегодня из баронства, – добавил он. – Тихо соберись и уходи. А если тебя спросят про барона, скажи, что он на что-то разозлился и выгнал тебя из комнаты, поняла? Меня в твоей жизни не существовало. Если проболтаешься, не найдут даже собаки в канаве, поняла?

Анна моргнула. Посмотрела на деньги. Потом на него. И снова кивнула.

Мар не стал задерживаться, выскользнул из служанской комнатушки, прячась в тенях плохо освещенного коридора. Выскользнул бы в окно, да жаль, что комнаты для слуг в полуподвальном этаже были.

На первом этаже послышались шаги. Чужие. Уверенные. Не суетливые. Паук возвращался, выполнив хозяйское поручение и еще не зная, что ему никто за него не заплатит.

Мар почувствовал это кожей – как чувствуют приближение грозы не по небу, а по воздуху, который вдруг становится плотнее. Он не ускорился. Не побежал. Просто свернул в боковой проход, затем ещё один, растворяясь в переплетении коридоров, как вода уходит в трещины камня.

Он вышел через задний двор, минуя свет, минуя людей, минуя необходимость что-либо объяснять. За воротами дом барона всё ещё стоял – высокий, ухоженный, живой. Но Мар знал: ему уже конец. Просто ещё не понял этого. Не узнал.

Из дома в окна вырвался чужой женский визг. О, теперь узнал. Кривая усмешка изломанной линией исказила бледное лицо. Мар растворился где-то на дорогах, ведущих прочь, позаимствовав в баронской конюшне одну из лошадей.

– Это моя награда за службу, барон Ширли! – прошипел он, отвязывая гнедую кобылку.

За городом воздух был другим.

Свежим. Холодным. Настоящим.

Мар остановился только когда баронство осталось позади, превратилось в аккуратное пятно на горизонте, которое скоро начнут обсуждать, обыскивать, оплакивать – не человека, а порядок. Он сел на камень у дороги, достал бумаги, перебрал их быстро, не вчитываясь, лишь убеждаясь, что всё на месте.

И только потом позволил себе мысль.

Теперь – туда.Туда, где когда-то стоял дом. Где был сад. Где цветы росли под нежными руками графини. В бывшее графство Лиренталь.

Глава 11. Яд воспоминаний

Дорога к Лиренталю оказалась унизительно близкой к столице – и оттого казалась ещё более невозможной.

Мар всё время ловил себя на этой странной, почти детской логике: если место было рядом, значит, оно должно было быть живым; если оно было живым, значит, всё это – не с ним, не про него, не случилось. А потом он вспоминал, что именно рядом обычно и сжигают громче всего – чтобы дым было видно из окон, чтобы страх не пришлось пересказывать словами.

Он не поехал трактом.

Тракт был как витрина столичной лавки: широкая дорога, отсыпанная камнем, накатанная колеями чужой уверенности; там всё было рассчитано под людей, которым есть куда возвращаться, которых ждут, которым подают воду без вопроса «а ты кто такой». Мар держался в стороне, выбирая старые объездные пути, тропы, где трава успевала затягивать следы, а деревья не поднимают шум, даже когда ты проходишь слишком близко.

Он избегал постоялых дворов так, будто там зараза. Но не потому что боялся. Здесь – все были на ладони. Королевской такой ладони. Людей знали в лицо, чужие лица вели по всему пути стражники с золотыми лилиями на воротничках. Этих нельзя было подкупить золотом, лишь идеей, титулами, чем-то, чего у Призрака не было.

Он ночевал там, где ночуют те, кого нельзя запомнить.

В подлеске – на холодной земле, которая отдаёт сыростью прямо в кости; в заброшенных сараях – втайне от хозяев, тихо, аккуратно, оставляя всё ровно так, как было, чтобы утром человек мог решить, что ему померещилась черная тень в ночи. Иногда – в стоге сена. И всегда рядом была его лошадь: тёплое тело успокаивало больше, чем любые стены. Он не разводил огня. Он не позволял себе лишних звуков. Даже мысли делал негромкими – как будто кто-то мог их услышать.

Столица приближалась. Она ощущалась не башнями и не золотом.

Она ощущалась тем, что даже глухие дороги здесь были слишком ухоженными. Кусты подрезаны ровно, словно их стригли по линейке. Дороги не проваливались в грязь, мосты держались крепче, чем должны были держаться на провинциальной земле. На перекрёстках попадались указатели – новые, чистые, как свежая ложь. Королевство здесь продолжало “делать вид”, что всё под контролем, и это было почти смешно: чем ближе к центру власти, тем старательнее притворяются, будто ничего не горело.

Мар ехал и чувствовал, как внутри ворочается что-то старое, полузабытое.

Не боль – нет. Боль помнилась слишком хорошо, слишком свежо. Пока это было другое: глухая приподнятость, почти физическое ощущение цели, как будто на горизонте появилось не место, а смысл.

Последней ночью он почти не спал.

Тело отдыхало кусками, короткими провалами, а сознание всё равно сторожило: слушало, как меняется ветер, как где-то трещит ветка, как далеко шуршит зверь или человек. Мар давно научился отличать одно от другого: зверь шумит честно, человек – всегда с намерением.

Перед рассветом ему приснилось – чётко, мерзко-ясно, как будто сон не придумал ничего нового, а просто открыл дверь, которую он обычно держал запертой.

Бальный зал. Белый свет. Полированный паркет, в котором отражается люстра. Матушка смеётся – не громко, не с унижением, а так, как смеются, когда знают: смех – это тоже часть любви. Мария танцует, запинаясь на повороте, и матушка поправляет её руки – мягко, терпеливо, с той невыносимой нежностью, которой потом в жизни больше не будет. Где-то сбоку братья – и их смех уже другой: не этикетный, настоящий; они шепчут что-то, учат её держать удар, обещают “втихаря” показать приём, чтобы она могла постоять за себя. Мария смеётся в ответ – свободно, легко, так, будто мир ещё не придумал, как её сломать.

Мар проснулся резко.

Сердце билось так, как бьётся у бегущего, хотя он лежал неподвижно.Вдох – короткий, рваный. Пальцы сжались сами вцепившись в рукоять ножа.

Он долго сидел, уставившись в темноту, пока сон не перестал быть картинкой и снова не стал ядом.

– Это просто память, – сказал он тихо, будто кому-то рядом.

Но слово “просто” прозвучало глупо.

* * *

К утру воздух стал другим.

Он почувствовал это ещё до того, как увидел границу земель: птиц стало меньше, как будто они тоже не любили здесь задерживаться; ветер шёл осторожнее, словно боялся зацепиться за что-то невидимое; земля под ногами казалась глухой, неотзывчивой, как камень, который слишком многое видел. Мар остановился, провёл ладонью по шее лошади – привычно, успокаивающе – и на секунду поймал себя на нелепой мысли, что ему хочется попросить у неё прощения. За то, что ведёт сюда. За то, что она всё равно пойдёт, даже если здесь пахнет смертью.

Он спешился и пошёл пешком.

Шаги стали тише сами собой. Плечи – ниже. Взгляд – внимательнее, чем должен быть у человека, который “просто проезжает”. Он уже не пытался быть незаметным – он пытался быть правильным. Так, как когда-то учила матушка: не показывай спешку там, где тебя могут принять за виноватого.

Лиренталь был близко.

И Мар поймал себя на том, что внутри него одновременно поднимается две волны – почти несовместимые.

Первая: странная, теплая, почти светлая – как предвкушение возвращения, как иллюзия, что сейчас он сделает шаг и всё вдруг встанет на места.

Вторая: холодная и точная – знание, что ничего не встанет. И что именно поэтому он сюда и пришёл.

Он сделал ещё шаг.

И понял: дальше дорога перестанет быть дорогой. Дальше будет дом. Или то, что от него осталось.

* * *

Граница графства не была стеной. Там вообще не было стены. На самом деле ее никогда не было, были лишь межевальные камни, но почему-то в воспоминаниях она казалась четче. Теперь же…

Мар понял это не по камням – камни, наоборот, стояли как стояли всегда: серые, обтёсанные, с когда-то вырезанным гербом, который теперь то ли сбили, то ли он сам осыпался от времени и дождей. Он понял по воздуху. По тому, как даже ветер здесь менял манеру. В соседних землях он шёл свободно, позволял себе шевелить кроны, звенеть травой, бросать в лицо сырость и запах земли. А здесь – будто обтекал. Старался не касаться. Не оставлять следов.

И люди, которых он встретил впервые за последние дни, тоже обтекали это место.

Сначала показалась деревня – не бедная, не разорённая до костей, но какая-то… закрытая внутрь. Дома стояли ровно, крыши целые, заборы не валились, однако всё выглядело так, будто здесь не живут, а отбывают срок: окна приоткрыты ровно настолько, чтобы дышать, но не настолько, чтобы заглянули; двери не распахиваются, а отпираются на щёлку; собаки не лают из злости – лают из обязанности, коротко, с оглядкой на хозяина.

Мар пошёл по краю улицы, как шёл по краю тракта: не прячась, но и не беря на себя лишнего права быть замеченным. Он не спрашивал дороги. Он не задавал вопросов. Он просто смотрел, и этого было достаточно, чтобы понять – графство здесь уже не графство, а слово, которое нельзя произносить без последствий.

На площади – если это вообще можно было назвать площадью – стояла телега с тканью и мелкой утварью. Торговец спорил с женщиной про цену на соль, ругался лениво, без ярости, как ругаются люди, которые давно перестали надеяться выиграть. Рядом мальчишка лет двенадцати вертел в руках деревянную игрушку, и было видно, что игрушка не его – он держал её слишком осторожно, как держат чужую вещь, украденную и ещё не решённую: оставить себе или перепродать.

Мар услышал, как кто-то произнёс фамилию – не громко, мимоходом, как произносят названия дорог и рек.

– …так ведь это ж Лирент…

И дальше произошло то, что всегда происходит в местах, где страх стал привычнее хлеба.

Человек запнулся и заткнулся. Секунда тишины – густая, душная как дым.

Потом кто-то кашлянул. Кто-то засмеялся слишком громко и слишком неестественно. Торговец вдруг вспомнил, что у него “дела”, и начал собирать ткань. Женщина с солью унесла мешочек так быстро, будто соль стала горячей. Пёс у ворот, который только что лениво рычал, присел и спрятал голову под брюхо, словно почувствовал не людей, а грозу.

Мар стоял и смотрел.

Внутри него что-то одновременно поднялось и опустилось.

Поднялось – потому что он не ошибся. Здесь всё ещё помнят. Даже если делают вид, что забыли.

Опустилось – потому что помнят вот так: молчанием, ладонью по рту, взглядом в землю.

Он прошёл мимо, не задерживаясь. Просто путник в темном плаще. Был и нет его. Проскочил в толпе. И даже если чей-то взгляд попал на него, то тут же забыл. Мало ли кто ходит через их земли.

Вообще-то действительно мало…

На въезде к дальней дороге стоял пост – не королевский, не столичный. Местная стража, в новых куртках, но с лицами людей, которые слишком быстро научились одному правилу: у власти всегда есть причина подозревать, даже если причина не названа. Их было трое. Один играл ножом в пальцах. Другой чесал шею и смотрел в сторону, делая вид, что ему скучно. Третий – старший – держал в руках список или журнал, но держал так, как держат предмет, который даёт право унижать.

– Куда? – спросил он.

Мар назвал ближайший “безопасный” пункт – не поместье, не название, не память.

– На север, – сказал он ровно. – Работу ищу. Вольный.

Старший стражник глянул на него внимательно, чуть дольше, чем надо, пытаясь уловить главное: не “кто ты”, а “ты здесь лишний или пригодишься”. Мар стоял спокойно, позволяя взгляду скользить по себе так, как позволяет товар на рынке. Плечи чуть опущены. Лицо – равнодушное. Без маски, но мало ли какие странники бывают. Ну седой и седой, разве что глаза закапал, чтобы были темными, да чуть уставшими. Никакого лишнего огня. Никакого желания. Безопасные глаза. Обычные.

– Ночевать в деревне не советую, – сказал стражник, и голос у него был слишком ровным, чтобы быть заботой. – Тут… неспокойно.

Мар кивнул.

Он прекрасно знал, что “неспокойно” – это не про волков. Это про историю, которую сюда привязали, как труп к камню.

Он прошёл дальше, не оглядываясь.

И только когда пост остался позади, позволил себе один короткий выдох – не облегчение, а подсчёт: значит, сюда всё ещё ходят. Значит, сюда всё ещё смотрят.

Дорога к самому поместью не была дорогой.

Она была тем, что от дороги осталось: едва заметной полосой между травой и кустарником, местами – колеёй, заросшей так, будто её с удовольствием забывали. Здесь уже не ездили, и в этом “не ездили” было странное чувство: не запустение само по себе, а намерение. Можно не чинить мосты из бедности. Можно бросить поля из голода. Но можно не ездить специально – чтобы никто лишний раз не увидел, что там.

Мар шёл пешком и ощущал, как в теле накапливается напряжение.

Плечи каменели. Пальцы вспоминали рукоять ножа, хотя ножа он пока не касался. Глаза смотрели жадно – цепляли следы: свежая трава у обочины примята не ветром, а подошвой; ветка сломана не зверем, а рукой; пепел у камня – не костёр пастуха, слишком аккуратно спрятан. Здесь бывали люди. Недавно. Тихо. И уходили так же тихо.

А потом он увидел поля.

Не пустые. Нет.

Скорее – обезличенные.

Там, где должны были быть границы владений, стояли новые столбы. Там, где раньше тянулись яблоневые посадки, теперь были редкие полосы озимых, словно кто-то пытался “вернуть хозяйство”, но делал это без души – чисто ради отчёта. На одном из поворотов Мар увидел кусок ткани на ветке – выцветший, рваный, когда-то явно дорогой. Он поймал себя на том, что автоматически сравнивает цвет – и сердце делает странный провал: оттенок был похож на те ленты, которыми украшали зал к праздникам. Но ткань была чужая. Не та. Не оттуда.

Он продолжал идти.

И чем ближе подходил, тем сильнее становилось ощущение, что его ведёт не цель, а что-то более простое и страшное: воспоминания.

Последний подъём был мягким – холм, поросший травой. Раньше там шёл ухоженный подъезд, камень, фонари, и, если день был праздничный, музыка звучала ещё до того, как увидишь двери.

Теперь – трава. И тишина.

Мар поднялся на вершину, и внизу, между деревьями, увидел то, что искал и чего не хотел видеть одновременно.

Чёрный остов.

Не просто руины – скелет дома, который слишком хорошо помнил форму своей жизни. Обугленные балки торчали, как ребра. Камень потемнел, будто его не просто жгли – его заставили быть мёртвым. Где-то провалились перекрытия, и сквозь дыры видно было небо, которое равнодушно смотрело внутрь.

Мар остановился.

И на секунду в нём поднялось то светлое, что держало его последние дни – цель, смысл, движение вперёд. А потом это светлое столкнулось с реальностью, как лоб о стену.

Слишком чёрный дом.Вдох. Пауза. Шум крови в ушах. Слишком яркое солнце.

Он не пошёл сразу вниз.

Стоял. Смотрел. Запоминал. Как будто боялся, что если сделает шаг, картинка распадётся – и окажется, что он опять где-то не там, опять в чужом городе, опять в роли, опять в маске.

Но картинка не распадалась.

Она была настоящей.

И именно поэтому следующая мысль пришла странно спокойно:

«Ну здравствуй… дом»

Мар двинулся вниз, к руинам, и трава шуршала под ногами так мягко и так тихо, будто пыталась его не выдавать.

* * *

Мар спускался медленно.

Скорее он опасался сделать неверное движение. Как будто здесь, между холмом и руинами, существовал порядок, нарушать который было нельзя, даже если сам порядок давно умер.Не потому что боялся – страх был слишком грубым словом для того, что происходило внутри.

Мар шёл и чувствовал, как тело само замедляется, как шаги становятся осторожнее, чем нужно человеку, прошедшему полкоролевства в одиночку.Трава под ногами была высокой, мягкой, слишком живой для этого места. Она цеплялась за сапоги, за штанины, за край плаща – не злобно, не жадно, а настойчиво, будто просила: останься, не ходи дальше, здесь больше нечего смотреть.

Он ловил себя на странном ощущении – будто не вперед идет, а погружается. Куда-то внутрь, в себя, в прошлое, в боль…

Они не кричали, не требовали взгляда, не старались впечатлить. Дом просто был – чёрный, осевший, лишённый крыши, с обнажёнными перекрытиями, которые напоминали кости, оставшиеся после слишком долгого пожара. Камень потемнел неравномерно: где-то его выело до серого, где-то он остался почти белым, будто огонь туда не добрался – или не захотел.Руины не бросались навстречу.

Мар остановился у края того, что раньше было подъездной дорожкой.

Помнил, как колёса карет оставляли ровные следы после дождя, как гравий хрустел под подошвами гостей, как по утрам здесь пахло влажным камнем и свежими цветами из оранжереи. Теперь от дорожки осталась только форма – линия, угадываемая больше телом – неровностями, что чувствовались через подошву сапог, – чем глазами.Он помнил её.

Он не переступал сразу.

Вдохнул воздух – осторожно, словно пробуя его на вкус.Постоял.

Пахло гарью, но старой, выдохшейся, такой, что уже не жжёт горло, а лишь напоминает о себе где-то на заднем плане. Пахло землёй. Мхом. Влажными листьями. И ещё чем-то – тонким, почти призрачным, от чего внутри болезненно дёрнулось: запахом камня, который долго был домом.

– Глупо, – сказал Мар тихо.

Слово упало в тишину и утонуло, не отразившись.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось ощущение, что память обгоняет реальность. Взгляд цеплялся за обломок стены – и на миг видел не трещины, а гладкую поверхность с картинами. За провал в полу – и вместо чёрной пустоты всплывал бальный зал, залитый светом, с паркетом, натёртым до зеркального блеска.

Мар моргнул резко.

Реальность вернулась не сразу.

Он вошёл внутрь через то, что раньше было главным входом. Дверей не осталось. Лишь обугленный проём, неровный, с осыпавшимся камнем. Здесь он задержался дольше, чем хотел. Пальцы сами коснулись стены – осторожно, будто проверяя, не горячо ли ещё.

Холодно.

Очень холодно.

Каждый шаг отзывался глухим эхом не потому, что пространство было большим, а потому что здесь больше некому было разносить звук. Потолка не было, и небо смотрело прямо вниз – бледное, равнодушное, чужое.Внутри было пусто – и всё же слишком наполнено.

Мар шёл медленно, позволяя глазам скользить, не задерживаясь подолгу ни на чём. Он знал: если остановится – воспоминания накроют сильнее, чем он сейчас может выдержать.

Но они всё равно находили его. Ее. Марию. Воспоминания был из той части души, что когда была маленькой дочкой графа Лиренталя.

Теперь ступени были обрушены, и между ними росла трава – наглая, уверенная, как всегда бывает с тем, что приходит после людей.Вот здесь – остатки лестницы. Она помнила, как бежала по ней вниз, перепрыгивая через две ступени, когда братья звали ее во двор. Помнила, как однажды оступилась, ударилась коленом, и матушка потом долго ворчала, обрабатывая ссадину, хотя она уверяла, что ничего не болит.

Мар отвернулся.

В другом углу – фрагмент стены, на котором ещё держался кусок лепнины. Линия была знакомой до боли. Он знал этот узор. Знал, где именно когда-то висел гобелен, привезённый из столицы, и как матушка объясняла, что такие вещи не про роскошь, а про память: красота нужна, чтобы напоминать, что мир может быть иным.

– Может, – пробормотал Мар. – Может быть.

Голос прозвучал странно. Не его. Точнее – не совсем.

Он пошёл дальше, и шаги сами привели его туда, куда он идти не собирался.

В сторону сада.

Дорожки исчезли, кусты разрослись, деревья давно никто не подрезал. Здесь царила та самая жизнь, которая приходит, когда человеку становится всё равно. И всё же Мар узнавал это место – не по форме, а по телесному знанию: здесь она когда-то пряталась, здесь слушала, как матушка спорит с садовником о новых растениях, здесь братья пытались научить ее держать нож правильно, смеясь и делая вид, что это просто игра.Сад был почти неузнаваем.

Он замер.

Смех всплыл слишком отчётливо в собственной голове.

И не оттолкнул мысль.«Мария», – подумал он.

Он шёл дальше, глубже, туда, где раньше была оранжерея. Каменные основания ещё угадывались, стекла давно не было, но сама форма пространства осталась. И там, в дальнем углу, он увидел их.

Ликорисы.

Они росли беспорядочно, густо, агрессивно – без цветов, без изящества, больше похожие на сорняки, нежели на то, чем когда-то гордилась матушка. Листья были тёмные, плотные, живучие. Они пережили пожар. Пережили годы без ухода. Пережили забвение.

Мар опустился на корточки.

Долго смотрел.

Грудь сжало так, что стало трудно дышать – не резко, не болезненно, а медленно, тягуче, как если бы кто-то осторожно, но упрямо стягивал ремень.

– Выжившие, – сказал он тихо.

Кожаные, плотные – привычка, выработанная годами. И начал собирать растения аккуратно, методично, до последнего листа, до последней луковицы. Он знал, что делает. Знал, как ядовит сок. Знал, что опасны все части. Знал – и именно поэтому работал спокойно, почти без эмоций.Он надел перчатки.

Когда он закончил, в сумке было тяжело.

Здесь больше нечего было искать. Дом сказал всё, что мог.Он поднялся, огляделся в последний раз – и почувствовал странную ясность.

Мар повернулся к сохранившемуся спуску в подвал.

И впервые за всё время позволил себе подумать не о прошлом – а о том, что именно он сделает с тем, что выжило.

* * *

Спуск в подвал оказался цел.

После всего, что случилось с домом, после огня, после лет запустения – подвал держался. Каменные ступени были неровными, стёртыми, но не обрушенными. Будто дом, умирая, всё-таки оставил себе последнее укрытие. Место, куда не пускал огонь. Или куда тот просто не захотел идти.Это удивило.

Мар зажёг фонарь.

Свет лёг неровно, выхватывая из темноты кладку стен, следы копоти, потёки влаги. Воздух был холодным и густым – не затхлым, не мёртвым, а тяжёлым, как бывает в местах, где долго хранили что-то важное и не привыкли часто открывать двери.

Он ждал.Подвал не рушился.

Мар спустился до конца и остановился.

Тишина здесь была другой. Не открытой, как наверху, где руины смотрели в небо, а сомкнутой, плотной. Как будто пространство стянулось вокруг него и теперь внимательно следило – что он будет делать дальше.

Он поставил фонарь на каменный выступ, огляделся.

Полки вдоль стены уцелели частично. На них – несколько склянок. Пыльных. Пустых. Но целых. Одна – с треснувшим горлышком, другая – с тёмным осадком на дне. Мар взял её, повертел в пальцах, поднёс ближе к свету.

– Ты тоже выжила, – пробормотал он.

Он не сразу начал работать.

Сначала сел на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Камень тянул тепло из тела медленно, терпеливо, как будто напоминал: ты здесь гость. И только тогда тело догнало. Не болью. Усталостью.

Колени ныли. Плечи тянуло. Пальцы дрожали – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он это заметил. Мар закрыл глаза на несколько вдохов. Не для отдыха – для того, чтобы собрать себя обратно.

– Сейчас, – сказал он тихо. – Не расползайся.

Интересно, когда он начал говорить сам с собой вслух?

И начал.

Ликорисы он доставал по одному. Аккуратно. Без суеты. Как учила матушка – внимательно и аккуратно. Он знал, где резать. Знал, как поведёт себя сок. Знал, какие части опаснее, какие – капризнее. Он помнил, как наблюдал за Авророй Лиренталь. И помнил все действия.

Интересно, а зачем матушке нужен был яд Ликорисов?

Нож шёл мягко.

Сок выступал густой, липкий, почти прозрачный. Запах был едва уловимым – не тревожным, не резким. Если не знать, можно было бы решить, что это просто растение. Обычное. Безобидное.

Мар усмехнулся краем губ.

– Как и мы, – сказал он.

Часть сока он собрал в склянку. Остатки стеблей и листьев выложил на ткань – подсыхать. Порошок будет позже. Не сегодня. Не сейчас. Он не торопился. Время в подвале текло иначе, как будто не имело к миру наверху никакого отношения.

Когда он закончил, руки дрожали от усталости. Случайно порезаться и глупо сдохнуть от собственного же яда не хотелось, поэтому Мар просто нашел место посуше, придвинул к себе фонарь, едва гревший пространство, и обратился к следующему делу.

К бумагам.

Он вынул их из внутреннего кармана плаща и положил рядом, на камень. Бумага была плотная, дорогая. Барон не экономил на том, что считал мелочью. Одни листы были исписаны аккуратно, почти педантично. Другие – нервно, с нажимом, будто рука пыталась догнать мысль.

Мар начал читать не по порядку.

Он всегда так делал.

Сначала – даты. Потом – подписи. Потом – повторяющиеся формулировки. Он искал не факты. Он искал узор. Кто кому писал. Кто кому подчинялся. Где цепочка давала сбой.

Чем дальше он читал, тем яснее становилось: барон Ширли был не тем, кто всё это придумал. Ну конечно же. Он был слишком туп и жаден для такого!

Он был исполнителем.

Они были обёрнуты в правильные слова: «в интересах короны», «ради стабилизации», «во избежание потерь».Приказы приходили извне. Не от короля напрямую – слишком грубо, слишком заметно.

Мар тихо хмыкнул.

– Во избежание, – повторил он.

Ширли писал отчёты. Получал золото. Иногда – слишком много. Иногда – слишком вовремя. В одном из писем мелькнула фраза, от которой внутри что-то неприятно щёлкнуло.

Мальчишка из новобранцев.

Без имени. Без звания. Но с резкой пометкой на полях: слишком наблюдательный.

Мар перечитал.

Ещё раз.

– Ты, – сказал он в пустоту. – Ты начал задавать вопросы.

Дальше письма становились короче. Скупее. И в одном из них – фраза, от которой в груди стало пусто:

Контактировал с домами. Не уверен, какими именно.

Домами.

Во множественном числе.

Мар закрыл глаза.

Слишком заметен, чтобы не стать жертвой, когда кому-то понадобился пример уничтожения неподвластных. А может мальчишка писал и самому графу Лиренталю?Лиренталь был слишком близко к столице. Слишком удобен.

Он сложил бумаги обратно. Аккуратно. Почти бережно.

Или это просто он это почувствовал, засидевшись на камнях без одеяла и костра.В подвале стало холоднее.

Мар поднялся, взял фонарь и направился к выходу, не оглядываясь. Он знал: сюда он ещё вернётся. Но не сейчас. Сейчас дом сказал главное.

Наверху, в развалинах, было слишком тихо.

И где-то совсем рядом – он этого ещё не знал – кто-то уже шёл по его следу.

* * *

Мар поднялся из подвала уже другим.

Не потому что узнал нечто новое – наоборот, потому что слишком многое встало на свои места. Такие моменты не озаряют. Они утяжеляют. Делают шаги точнее, дыхание – тише, а выборы – уже совершёнными.

Он вышел на поверхность и сразу понял: он здесь не один.

Скорее – исчезновение фона. То, что делало пространство пространством изменилось.Это не было ощущением, что тебе сейчас прилетит кинжал прямо в лоб. Не холод между лопаток от чужого взгляда. Не щекотка под кожей.

Ветер, который до этого шевелил траву, вдруг стих. Птицы умолкли. Даже дом, этот мёртвый, обугленный скелет, словно отвернулся – перестал давить своим присутствием, оставив пространство пустым, слишком чистым.

Мар медленно выпрямился. Перевел взгляд туда, откуда чуял точку тишины.

– Выходи, – сказал он спокойно. – Здесь нет смысла прятаться.

Ответа не было.

Прошло несколько секунд. Потом ещё. Мар не отводил взгляд.

И только тогда из-за остатков стены, там, где тень ложилась особенно густо, отделилась фигура.

Паук.

Он выглядел почти так же, как в баронском доме: собранный, спокойный, с тем же выражением лица человека, который никогда не спешит, потому что привык – спешат другие. Плащ потемнел от пыли и золы, но движения оставались выверенными. Экономными. Опасными.

– Ты всё-таки пришёл, – сказал он, будто продолжал разговор, прерванный несколько дней назад.

Мар усмехнулся краем губ.

– А ты всё-таки пошёл за мной.

– Когда я понял, кто убил барона, то быстро выяснил, куда ты направишься, – ответил Паук. – Вопрос был лишь – когда.

Они стояли друг напротив друга, не приближаясь. Между ними лежали руины, трава, обломки – и слишком много общей памяти, чтобы делать вид, будто это случайная встреча.

– Отдай бумаги, – сказал Паук без прелюдий. – И я уйду.

– Нет, – так же спокойно ответил Мар.

Паук прищурился.

– Ты даже не спросишь – зачем?

– Спрошу, – Мар чуть склонил голову. – Но ты всё равно не ответишь.

Молчание подтвердило.

– Тогда слушай, – продолжил Мар. – Мы можем поработать вместе. Недолго. Мне нужно то, что ты знаешь. Тебе – то, что знаю я. Потом каждый пойдёт своей дорогой.

Паук усмехнулся – впервые за всё время.

– Ты всегда был плохим лжецом, Призрак.

– Я не лгу, – пожал плечами Мар. – Я предлагаю.

– Ты предлагаешь использовать меня, – уточнил Паук. – А потом избавиться.

Мар не стал отрицать. Было бы глупо лгать в этом.

– Ты хотел сделать со мной то же самое. С Белым. Я просто быстрее понял правила игры.

Паук смотрел внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд скользнул по Мару иначе – задержался, оценивая не позу, а тело, гибкость, то, как распределён вес.

– Ты изменился, – сказал он медленно. – Или… изменилась? Девушка под маской юнца, кто ты этому дому?

Паук знал. И знал слишком много. Но только что именно?Это была не случайная фраза. Это был крючок.

– Решай, – ответил Мар. – Или мы говорим дальше. Или ты нападаешь.

Паук вздохнул.

– Жаль, – сказал он. – Ты мог бы быть полезным. По-настоящему.

И шагнул вперёд.

Мар двинулся одновременно.

Первый удар Паук нанёс быстро, почти без замаха – нож шёл снизу, рассчитывая на мгновенный конец. Мар ушёл в сторону слишком плавно для мужчины и слишком естественно для тела, которое привыкло изворачиваться, а не ломиться.

Сталь прошла мимо.

Второй удар был уже с разворота – Паук учился у Белого, и это чувствовалось: давление, ритм, желание загнать в угол. Мар отступал, но не паниковал. Он знал: в прямом столкновении он слабее. Значит, придется хитрить и уворачиваться.

Он нырнул под руку, ударил рукоятью в локоть, услышал глухой хруст – но Паук даже не вскрикнул. Лишь сменил руку.

Боль пришла резко.

Нога подвела – не сразу, а с запозданием. Лезвие вошло глубоко, скользяще, рассчитанно. Не смертельно. Пока.

Мар зашипел сквозь зубы и рухнул на колено, но тут же сделал это частью движения – он перекатился, уходя от следующего удара, и в этом перекате было то, чему Белый никогда не учил: гибкость, текучесть, способность уйти туда, где тебя не ждут.

Паук опоздал лишь на долю секунды.

Этого хватило.

Мар выхватил склянку и плеснул содержимое прямо в лицо.

Сок ликорисов ударил резко, почти без запаха. Паук закричал не сразу – сначала пошатнулся, уронил нож, схватился за лицо, будто пытался содрать с себя кожу.

– Тварь… – прохрипел он.

– Я предупреждал, – сказал Мар и поднялся, хромая.

Он подошёл близко. Слишком близко.

Паук всё ещё пытался дышать, всё ещё сопротивлялся, но яд уже делал своё – жег все, на что попали вязкие капли.

Мар смотрел на него несколько секунд. Без злобы. Без триумфа.

– Жаль, – сказал он тихо. – Ты мог бы быть полезным.

И ударил. Точно. Коротко. В сердце. Тело осело почти сразу.

Мар стоял, тяжело дыша, пока кровь не перестала шуметь в ушах. Потом опустился рядом и начал обыск – быстро, привычно, без сантиментов.

Письма он нашёл во внутреннем кармане плаща.

Плотно сложенные. Защищённые от влаги.

Он читал уже сидя, прислонившись к камню, чувствуя, как боль в ноге пульсирует, но не мешает.

Имена не назывались.

Только намёки. Формулировки. Домá. Связи. Деньги. Страх.

И в одном из писем – аккуратный, сдержанный почерк:

«Я писал не только тебе, брат. Я писал им. Всем, кто должен был услышать. Но ответа не было. Ни от одного дома. Либо письма не дошли. Либо…»

Мар закрыл глаза. Брат. Паук был братом этого новобранца.

Он сложил письма, спрятал их и поднялся – медленно, осторожно.

Дом молчал.

Арка 3. Цветы и пепел. Глава 12. Не серьезно

Он ушёл от Лиренталя не оглядываясь и всё равно чувствовал спиной холод земли.

Дом остался позади – чёрный остов, который не просил прощения и не давал его. Руины не преследовали. Они просто были. Как факт.

Мар шёл сначала быстро, будто мог оставить всё это на холме, в траве, в запахе старой гари. Лошадь шагала рядом, послушно, тёплым боком под руку, и он ловил себя на том, что значит для него это тепло – слишком многое для того, кто привык жить среди холода. Неужели он начинает привязываться?

«Глупо. – прошлась по затылку собственная мысль. – Но лошадка неплохая».

Письма в сумке били по бедру глухо, ритмично. И, словно бы тоскливо подвывая: что-то, о чем кто-то когда-то не сумел докричаться. Невысказанное.

«С чего вдруг такие мысли? – удивился Мар собственным ассоциациям. – Не до поэзии сейчас, сосредоточься!»

Он заставил себя не думать об этом. Конкретно в данный момент было важнее другое. Нога.

Лезвие Паука вошло чисто, скользяще, как будто разрезал не кожу, а ткань. В моменте боль была короткой вспышкой – такой, которую можно презирать. Он и презрел. В драке боль – это просто факт, на который нельзя обращать внимание. Так еще Белый учил. Если тебе больно – плевать. Вот выполнишь миссию, закончишь задание – тогда и позаботишься о себе.

Бой был закончен. И тело начало настойчиво напоминать о ране. Шаг, второй – и в голени вспухало тяжёлое, тянущее. Мар хмыкнул тихо, раздражённо. Это бесило.

– Не серьёзно, – сказал он вслух и сам же услышал, как фраза звучит слишком убедительно. Прямо как хорошая ложь. – Просто царапина.

Мария в нём молчала и от этого было только неприятнее. Когда Мария молчит, значит, смотрит. Значит, ждёт, когда он сам дойдёт до очевидного и не сможет от этого отвертеться. Иногда его собственная детская часть была умнее взрослого и опытного Призрака.

Он остановился ближе к полудню – не столько потому что хотел, а скорее потому что тело начало сопротивляться. Место выбрал привычное: подлесок, где деревья не слишком густые, чтобы прятаться, и не слишком редкие, чтобы быть видимым. Земля здесь была сухая, мох мягкий, и это раздражало: мягкость была слишком беспечной для него, привыкшего к грязи, камням и неудобствам.

Лошадь Мар привязал так, чтобы та могла пастись и чтобы её не было видно с дороги. Дороги тут почти и не было, но Мар давно не верил в слово «почти».

Он присел, снял сапог. Кожа под штаниной была липкой. Рана успела подсохнуть, но кровь всё равно медленно сочилась.

«Не голубая». – криво усмехнулся Мар. – «Совсем в этой туше аристократичности не осталось».

Мысли были странными. О собственном происхождении он не задумывался уже даже когда это касалось мести. Отчего-то Мар давно прекратил считать себя кем-то благородных кровей. Семья – была. Месть – будет. Прошлое – всплывало не вовремя и больно, словно босиком по крошенному стеклу. Мелкие осколки впиваются глубоко, да вытащить их почти невозможно. И они ноют-ноют-ноют…

Мар тряхнул головой и осторожно закатал ткань выше.

Порез был аккуратный, косой, не широкий. Края уже припухли. Синюшность вокруг казалась слишком тёмной – как у удара, который должен быть сильнее. Он провёл пальцем рядом с раной – не по ней. Тепло.

Слишком тепло.

– Ну и что, – пробормотал он. – Подумаешь. И не такое было.

И снова эта интонация. Как будто он убеждал не себя, а кого-то рядом. Но Мария в голове всё ещё молчала.

Он достал флягу с водой, маленький мешочек с травами и бинт – остатки того, что обычно хватает на любой обычный случай. Любой обычный случай… смешно. У Призрака не бывает обычных случаев, бывают только те, что пока не стали смертельными.

Воду вылил на рану. Она щипнула – и это было хорошо. Щиплет – значит, живое, еще не загноилось. Значит, всё в порядке. Но щипнуло слишком резко.

Мар сцепил зубы, вдохнул коротко и ровно. Не моргнул. Не позволил себе ни звука. Он ненавидел, когда тело требовало внимания, как ребёнок.

– Тихо, – сказал он и не понял, кому.

Трава, которую он растёр в пальцах, пахла горько и сухо. Он не был лекарем, но учился достаточно, чтобы не убиться от собственного ремесла. Белый не любил слабых. Белый не терпел тех, кто умирает от мелочи. Мар считал, что научился не умирать.

Он приложил размятую траву к ране, дождался, пока мерзкий зуд сменится тупым теплом, и аккуратно обмотал бинтом. Потом ещё раз – плотнее. Ещё – так, чтобы ткань держала, но не пережимала кровоток, иначе от онемевшей ноги толку будет еще меньше, чем от больной.

Руки сделали всё спокойно. Автоматически. Даже красиво.

Когда он натянул штанину обратно, тело вдруг дёрнуло – то ли от боли, то ли от раздражения. Мар выругался сквозь зубы, пытаясь удержать реальность на месте. И поднялся, не обращая внимание на чуть поплывшее пространство. Нога подогнулась на мгновение, как будто проверяла его на честность. Он сжал челюсть, выпрямился и сделал шаг. Второй. Третий.

«Хромота почти не заметна» – сказал он себе. Почти.

Лошадь фыркнула, как будто знала лучше и смеялась над глупым человечком. Он сел в седло осторожно – слишком осторожно для того, кто всегда садится одним движением. Слишком медленно. И это было унизительно. Мар почти забыл, как унизительно быть слабым.

Трогаться дальше было неприятно. Каждый толчок седла отдавал в голень тупым ударом, и Мар ловил себя на том, что начинает считать: раз, два, три – не для спокойствия, а чтобы не дать боли занять место в голове. Он никогда не позволял боли быть главной. Если позволишь – она станет хозяином. А у него уже был хозяин. Был. И он не собирался заводить нового, от того-то еле избавился. На миг захотелось взять кинжал и отрезать себе ногу. Всего на миг, и наглая безумная мысль была отметена в сторону.

– Не серьёзно, – повторил он в третий раз хрипло.

Мария наконец пошевелилась внутри – словно тонкая трещинка по стеклу.

«Не серьёзно? Ты уверена?»

Он не ответил.

Не потому что не слышал. Потому что если ответить, придётся признать, что это разговор. А если это разговор, значит, в нём двое. А если двое – значит, он снова раскалывается, сходит с ума, и вот это – уже серьёзно. Нет. Это просто мысли разума. Игра. Ничто.

Он продолжал ехать.

Мир вокруг оставался таким же: трава, ветер, деревья. Но Мар всё время ловил странное ощущение, что фон ведёт себя иначе – как будто пространство прислушивается, как будто после Лиренталя тишина стала плотнее. Или это он сам стал слышать больше? Он поймал себя на мысли, что ищет глазами силуэты – и каждый раз, когда видел тень от ветки, сердце делало короткий скачок, будто там человек.

Паук умер. Он сам видел, как тело осело, как остановилось дыхание. И всё равно разум вёл себя так, будто Паук всё ещё идёт следом.

Хуже, чем трусость, привычка – ожидать, что смерть не окончательна, пока не растворилась в земле.

Мар снова ругнулся – тихо, зло. Лиренталь не отпускал. Не руинами. Не запахом. А тем, что в нём поднялось в подвале – холодная ясность, которая не даёт облегчения. Он думал, что после бумаг Ширли станет легче. Что после писем всё встанет на место, и месть снова будет прямой линией, ясной, четкой – вот цель.

А теперь месть расползалась, как плесень по хлебу. И одновременно с этим расползалось что-то внутри него.

Иногда он ловил себя на том, что мысль начинается как “я”, а заканчивается как “мы”. Иногда – что он смотрит на свои руки и видит не свои. Ладони как у Мара, тонкие, сильные, в мозолях. И память – как у Марии, которую когда-то учили танцевать и держать чашку так, будто чашка тоже принадлежит какому-нибудь знатному роду.

Он моргнул, резко, как будто мог этим стереть лишний слой реальности.

– Прекрати! – сказал он вслух.

Лошадь снова фыркнула.

Мар не был уверен, кому сказал.

Пальцы сами проверили сумку. Письма на месте. Склянки с ядами – на месте. Нож – там, где должен быть. Всё своё. Только тело – как будто не совсем. Нога снова дёрнула болью. Тяжёлой, густой.

Он снова сцепил зубы.

– Не выдумывай. – сказал он, и в голосе была та самая грубость, которой он обычно давил чужих. Только сейчас он давил ею себя.

Мария внутри снова замолчала. И это молчание было хуже любого ответа.

Дальше дорога снова стала дорогой – не тракт, нет, но следы людей попадались чаще. И чем ближе к столице, тем аккуратнее становились мостки через ручьи, тем ровнее – камни под копытами, тем меньше – запаха дикости.

Мар ехал и чувствовал, как под бинтом жара становится больше. Слишком тихо. Слишком тепло. Слишком упрямо.

И впервые за долгое время он поймал себя на мысли, которую обычно не допускал даже на секунду:

А если я всё-таки сдохну… вот так?

Не страшная мысль, но злая. Он сплюнул в сторону, как будто мог выплюнуть её вместе со слюной.

– Я не сдохну, – сказал он вслух. – Не здесь. Не сейчас. Не от такого.

И добавил уже тише, почти себе под нос – без бравады, просто как факт:

– Не имею права.

Лошадь пошла ровнее, будто приняла приказ. Мар же почувствовал, что приказ адресован не ей.

Мысли застыли. Они ощущались холодной вязкой тиной в маленькой речке, что скоро станет болотом. Мар перестал пытаться думать. Он ехал дальше.

Чем ближе к столице, тем сильнее чувствовалось это странное, выхолощенное напряжение пространства. Земля здесь была слишком ухоженной. Даже в маленьких деревеньках. Даже там, где не должно быть заботы. Слишком ровные канавы вдоль дороги, слишком аккуратно убранные поваленные ветки, слишком правильные мостки через ручьи. Как будто кто-то прошёлся и пригладил мир ладонью, заставив его выглядеть пристойно.

Мар не любил такие места. Они всегда что-то скрывали.

Он поймал себя на том, что снова думает о письмах – и на этот раз не как о грузе, а как о системе. Бумага не живёт сама по себе. Бумага идёт по рукам. По дорогам. По людям. У бумаги есть маршрут. И если письма того мальчишки-новобранца не дошли, значит, маршрут был нарушен. Или – что хуже – работал слишком хорошо в нужную кому-то сторону.

– Как вы ходили… – пробормотал он. – Как вас носили…

Голос прозвучал странно, как будто он говорил не с вещами, а с живыми.

«Письма не исчезают сами. Их либо перехватывают, либо ждут» – отозвалась изнутри Мария.

Он скривился.

– Ждут, – повторил он тихо. – Вот это уже интересно.

Если письма перехватывали – значит, была структура. Не один барон. Не один исполнитель. Сеть. Люди, которые знали, какие письма важны, а какие – нет. Люди, у которых были списки. Люди, которые сидели не в грязи, а за столами.

И если солдат писал аристократам…

Мар сжал поводья сильнее, чем нужно. Лошадь мотнула головой недовольно.

– Прости, – буркнул он и тут же разозлился на себя за это слово.

Если солдат писал главным домам, а ответа не было – значит, либо те молчали сознательно, либо письма до них так и не дошли. И вот здесь начиналось то, что Мару не нравилось больше всего: неопределённость. Слишком много вариантов, слишком много “если”.

Он ненавидел “если”.

Яд – проще. Там всё сводилось к дозе, времени и телу. А здесь тела не было. Были только следы. Бумажные. Холодные.

– Значит, надо смотреть, – решил он наконец. – Не гадать. Смотреть.

Мысль легла тяжело, но ровно. Где смотрят на бумагу? Где хранят бумагу?

Гильдии. Информационные. Архивные. Те, что существуют на границе между “ничего не знаю” и “знаю слишком много”.

Мар уже бывал в таких местах. Он их не любил, если только не давали интересного задания. Лишь один раз ему повезло, когда он искал копии приказов на уничтожение Лиренталей. Нашел не все, конечно, но кто-то – писец из того старенького архива, – подсунул ему оригиналы. Но их было мало. Бумаги барона Ширли конкретики тоже не особенно дали. Поэтому да, нужно было терпение. А терпение ему сейчас давалось плохо.

Нога напомнила о себе тянущей болью, будто в ответ на мысли.

– Да знаю я, – огрызнулся он вслух. – Знаю.

Ближайший городок он выбрал без привязки к собственным воспоминаниям. Просто точка на дороге. Достаточно близко к столице, чтобы там была гильдия. Достаточно мелкий, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он вошёл туда под вечер.

Город был… обычный. Именно это настораживало. Дома не бедные, не богатые. Лавки открыты, люди ходят спокойно, но без смеха. Стража есть, но не лезет в глаза. Всё как будто работало. Как должно.

Мар почувствовал, как внутри что-то скользнуло – знакомое ощущение чужого порядка. Того, который держится не на страхе, а на привычке.

Он снял платок с лица, оставив его болтаться на шее. Сейчас он был не Призраком. Сейчас он был просто наёмником, ищущим сведения. Вольным. Уставшим. Немного хромым. Ничего особенного.

Гильдия нашлась быстро. Такие места всегда пахнут одинаково: старой бумагой, чернилами и людьми, которые редко выходят на солнце. Мар остановился на пороге, вдохнул – осторожно, как будто запах мог его выдать.

– Работа есть. – не спросил, сказал он, когда к нему наконец подняли взгляд.

Человек за столом был невзрачный. Именно такой, каким и должен быть. Ни молод, ни стар. Ни добр, ни зол. Лицо человека, который слышал всё и не запомнил ничего лишнего.

– Смотря какая, – ответил тот.

Мар положил на стол монету. Не слишком большую. Не слишком маленькую. С правильным звуком.

– Ищу путь бумаги. Гербовой и простой, – сказал он. – Старой. Военной.

Пауза. Не долгая. Но достаточная, чтобы в ней можно было утонуть, если скажешь лишнее.

– Война давно закончилась, – заметил человек.

– А военные истории – нет, – пожал плечами Мар. – Бумага живёт дольше людей.

Тот посмотрел на него внимательнее. На ногу. На руки. На глаза. Мар позволил. Он умел позволять так, чтобы это выглядело безопасно.

– Всё, что касалось войны, – наконец сказал гильдейский, – ушло в столицу. В архив Азуре. Полный учёт. Полные списки. Приказы, донесения, маршруты корреспонденции. Здесь ничего не осталось.

– Совсем? – уточнил Мар, уже зная ответ.

– Совсем, – кивнули ему. – Слишком много голов полетело, чтобы что-то забыть по дороге.

Мар усмехнулся краем губ.

– Понятно.

Он убрал руку с монетой. Подумал – и добавил вторую. Чуть медленнее.

– А попасть туда можно?

Человек посмотрел на деньги. Потом на Мара.

– Можно, – сказал он. – Если ты кто-то стоящий. Или если у тебя есть разрешение. Или если тебе очень повезёт.

– А если я не кто-то? – спросил Мар.

– Тогда не стоит, – ответили ему честно. – Войти не успеешь, как у короля окажется твоя голова. И не факт, что с телом. И даже не факт, что сам король будет знать о тебе.

Мар кивнул. Это был именно тот ответ, которого он ждал. Он вышел из гильдии, не оглядываясь. Сумка на плече казалась тяжелее, чем раньше. Нога болела сильнее. Но внутри хотя бы появилась цель. Очередная, но точка сосредоточенности.

Азуре. Архив.

Выбора действительно не было.

Мар затянул платок обратно, закрывая лицо, забрался на лошадь и поехал прочь из городка. Нужно было подготовиться, чтобы войти в столицу.

«Ты идёшь туда, где тебя ждут». – тихо шепнула Мария внутри. Или это был просто собственный глас разума?

Он ответил так же тихо, но вслух:

– Я знаю.

Он не поехал на постоялый двор.

Постоялые дворы – это всегда чужие взгляды. Даже если глаза делают вид, что спят. Даже если улыбаются. Даже если говорят: «садись, путник». Это всё равно глаза. И память. А Мар сейчас был слишком… заметный. Не лицом – лицом он умел быть чужим. Телом.

Тело выдавало его самым унизительным способом: хромотой, задержкой в дыхании, тем, как рука иногда сама ложилась на бедро – туда, где уже даже над бинтом было слишком горячо.

Он свернул на пустырь за городом, к линии кустов, где начинался мелкий лесок. Там остановился, дал лошади пастись и сам слез с седла почти аккуратно – как будто аккуратность могла стереть боль.

Платок с лица он не снимал. Не потому что тут кто-то был. Потому что так было проще думать. Под платком мир становился глуше. Безопаснее. Как в могиле, да. В собственной, личной могиле.

Он сел на землю, спиной к стволу, и проверил бинт. Крови почти не было. Это успокоило на несколько мгновений. Он нахмурился и приподнял штанину чуть выше.

Кожа вокруг пореза стала багровой. Не синей – красной, воспалённой. И воспаление расползлось вокруг, в стороны и вверх, как будто кто-то рисовал по венам, подсвечивая их.

Мар смотрел на неё долго. Так долго, что в голове успели подняться два разных голоса – и оба были его.

«Ничего. Просто воспаление. Пройдет».

«Это не должно так выглядеть».

– Так. – выдохнул он тихо. – Так уже было. В рану что-то попало. Травы приложить надо и все пройдет. Когда ножом себе чуть половину руки не оттяпал – прошло и сейчас пройдет.

Мар осторожно потрогал лодыжку. Боль отозвалась тупо, глубоко, как будто внутри поселился камень. Он снова перемотал бинт, подкладывая под него нужную смесь, уже понимая, что перематывать – это как заклеивать дыру в лодке листом бумаги. Нужны были лекарские настойки от воспаления, которых у него не было. Но привычка требовала ритуала: если сделать хоть что-то, значит, ты не беспомощен.

– Не серьёзно, – сказал он без уверенности. Просто по инерции. – Пройдет.

И тут же понял: он повторяет это как Белый повторял “личность – роскошь”. Не потому что верил. Потому что фраза держала границы. Пока она звучит – ты не распадаешься. Пока ты можешь назвать боль “не серьёзной” – ты не признаёшь её власть.

Но проблема ведь на самом деле была в другом. В Азуре он не сможет долго ползти вдоль стен. В Азуре нельзя “переждать”. Столица – это не лес и не баронский дом, где можно пролезть через задний вход и исчезнуть в ночи. Столица устроена так, чтобы ты в ней был на виду – и чтобы тебя могли найти, если захотят.

И теперь у него было два пути.

Первый – правильный.

Спрятаться. Подлечить ногу. Выждать. Найти посредника, документы, разрешение, чужое имя. Сделать всё тонко. Сделать всё так, как должен делать Призрак.

Второй – быстрый.

Войти. Взять. Уйти.

Мар посмотрел на свою ногу и понял, что первый путь уже не его. Не потому что он не хотел быть осторожным. Потому что тело не даст это сделать. Что и было самым мерзким в этой ситуации. Не стража. Не риск быть узнанным. Не архив. Тело.

Ему хотелось ударить себя кулаком по бедру – сильно, чтобы наказать, сорвать злость на том, что подвело. Но это было бы глупо, а он слишком часто видел, как глупость убивает не хуже меча.

Он выдохнул. Долго. Медленно.

Потом достал из сумки одну из склянок – со спиртовой настойкой, купленной у какого-то торговца, которую он берег “на потом”. Настойка была плохая, жгучая, пахла дешёвой травой и чужими руками. Он отпил глоток. Горло обожгло. Желудок сжался. На секунду стало легче – не столько ноге, сколько голове.

– Значит, так, – сказал он вслух, как будто отдавал приказ отряду. – Работаем…

План начал складываться не как “идеальный”, а как единственно возможный.

Войти в город утром, но еще по темноте, в предрассветные часы, когда ворота уже открыты, но охрана слишком сонная. Не через главный тракт, где стража любит скучать и придумывать себе развлечения в виде придирок к каждому проезжему. Через боковой вход, куда стекаются возы, грязь, крики торговцев. Там легче быть “одним из”.

Внутри – не задерживаться.

Не искать ночлега. Не искать еду. Всё это потом. Или никогда.

Архив. Ему нужно знать, как устроен архив.

Гильдейский говорил: полный учёт. Списки. Значит, там есть люди, которые знают, где что лежит. Архивариусы. Писцы. Люди-ключи. А ключи берут в руки.

Он усмехнулся под платком. Грубость решения была почти… спокойной. Даже честной.

«Нож? Кинжал?» – очнулась внутри Мария.

– Нож, – ответил Мар. – Кинжал. И страх. Чем же ещё мне работать?

Ему не нравилось это. Не нравилось, что он собирается действовать так грубо и так шумно. Но если не сделать – он может просто не дойти до своей цели. И тогда вся эта дорога, весь Лиренталь, вся кровь Паука и барона… будет ради того, чтобы сдохнуть в канаве от воспалённой царапины? Ну уж нет!

Мар поднял взгляд на лошадь. Она паслась спокойно. Упрямое, глупое, живое существо, которое пока ещё верило, что мир – это трава и вода.

– У тебя тоже выбора нет, – сказал он ей тихо. – Прости.

«Сентиментальность! Как глупо!» – оборвал Мар сам себя.

Он поднялся, опираясь больше на здоровую ногу. От движения потемнело в глазах. Ненадолго. Он моргнул, переждал, пока мир снова встанет на место.

И тут понял ещё одну вещь.

Ему нужно будет действовать быстро не только из-за стражи. Если он влезет в архив и начнёт копаться, выбирать, читать – он там и сдохнет. Значит, он будет брать вслепую. Сгребать то, что похоже на военное. На приказ. На донесение. На маршрут. Пусть, потом разберётся.

«Если потом будет».

Мысль была холодной и неприятной, но она не пугала. Она лишь отражала реальность.

Мар затянул ремни на сумке так, чтобы она не болталась, не стучала, не выдавала лишним звуком. Проверил нож и кинжалы. Проверил склянки в карманах, чтобы легко было выхватить, но не разбить. Проверил платок – чтобы снимался и одевался легко, а держался крепко, закрывал половину лица, оставляя только глаза.

Глаза – проблема. Алмазные. Слишком светлые. Их трудно спрятать.

Он задумался на секунду, доставая маленький флакон капель. Тот самый настой, который делал радужку темнее, “обычнее”. Он редко пользовался этим – раздражало. Кололо. Да и вот только недавно, когда был Анной, использовал почти каждый день, хотя так опасно делать. Но сейчас выбора не было.

Он капнул.

Глаза защипало. Мир на секунду стал мутнее. Мар замер, переждал, пока резь уйдёт, а когда прошла все выглядело более странным, чем обычно – будто не он смотрит на мир, а мир смотрит на него через тонкую плёнку. Ну хоть видит и на том спасибо.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Пойдём.

Он сел на лошадь и поехал к столице.

Ночь опускалась медленно. Тихо. Без стука.

Мар ехал и считал шаги лошади, как считал пульсацию боли.

Раз, два, три.

Пока считаешь – ты ещё жив.

И где-то на границе этого счёта, на самом дне сознания, всплыло короткое, мерзкое, почти смешное ощущение: он снова идёт туда, где его могут сломать.

Только теперь ломать будет не Белый. Ломать

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.