Дара Мир
Ангельский мрак в сердце дьявола

Примечание автора

Книги необходимо читать строго по порядку!

Первая часть цикла – «Убита светом, рождена тьмой».

Вторая часть – «Убит кровью, рожден смертью».

Посвящение

В 2021 году я дала тебе обещание, вот и пришло время его исполнить…

Эта книга для тебя, моё солнце.

Я посвящаю ее твоей истории, твоей силе, твоей несокрушимой душе, твоему яркому свету, твоей безграничной доброте и твоей самой сильной любви.

Эта история целиком твоя.

Я благодарна, что стала ее частью.

– Моя луна.

– Моё солнце.

Глава 1

Softcore – TheNeighbourhood

Может, мы слишком молоды для этого?

Я словно не могу двигаться.

Делиться тем, что в сердце,

Разрывает меня

Мелани, 15 лет

Заканчивая заплетать свои светлые и на ощупь слишком сухие волосы в тугую косу, я провожу по прядям рукой, расстраиваясь ещё больше.

Волосы сухие по вине дешевого шампуня и отсутствия маски для увлажнения.

Тяжело вздохнув, отталкиваю эти мысли как можно дальше и поправляю манжеты школьной блузки. Я никак не могу повлиять на ситуацию и ни за что на этом свете не пойду просить у матери больше денег на шампунь, особенно у мерзавца Джона.

Мой взгляд останавливается на блеске с вишневым оттенком, который мне позавчера подарила соседка по парте, Мэрилин.

Если я слегка нанесу его на губы, это ведь не будет выглядеть вызывающе?

Это всего лишь блеск, не помада и тем более не матовая.

Уступая соблазну, медленно открываю блеск, прислушиваясь к звукам в доме. Маме это не понравится.

Но я совсем немного нанесу, совсем чуть-чуть.

Вдыхаю его сладостный запах, который искушает меня лизнуть кисточку блеска, но я держу себя в руках. Уверена, что я не единственная девушка с подобными желаниями в голове. Он слишком вкусно пахнет, чтобы не захотеть его съесть.

Приоткрывая губы, наношу легким движением руки блеск, парой касаний, начиная причмокивать губами.

Румянец появляется на лице, когда вижу его действие. Этот блеск идеально гармонирует с бледностью моей кожи и светлыми волосами. Не сдержавшись, позирую в зеркале, надувая губы и вращая головой в разные стороны, как это делают девушки в tik-tok. Я всегда хотела быть раскрепощенной, сексуальной, женственной, но все мои попытки отрезала мать.

По её словам, это делает меня шлюхой.

Когда воспоминание, как мама первый раз подняла на меня руку в тринадцать лет из-за накрашенных глаз, врезается в память, внутри просыпается отвращение к отражению в зеркале. Этот блеск мне больше не нравится.

Я себе не нравлюсь.

Может мама была права и во мне действительно есть та грязь, которую она ненавидит по вине моего биологического отца?

Сморгнув восхищение в глазах, которое было всего пару секунд назад, тянусь к влажным салфеткам на тумбочке, около деревянной кровати. Но рука падает мимо, когда дверь открывается и мать входит в комнату с полотенцем в руках.

– Что ты хочешь на обед? Я думаю приготовить…, – она запинается, не заканчивая предложение, замерев в дверях.

Её зеленые, тусклые глаза сверкают явным недовольством и, что хуже для меня, яростью. Одна её рука поднимается к светлым волосам, которые собраны в тугой пучок, начиная теребить выпавшую прядь.

Мама нервничает, и вместе с этим осознанием моя грудная клетка начинает быстро вздыматься.

– Я это сейчас…

– Что ты делаешь?

Её грубый и резкий тон обрывает мой тихий и дрожащий шепот.

– Я просто попробовала, – невнятно отвечаю, чувствуя, как стыд и паника поглощают мою уверенность.

Почему ей всегда нужно появляться обязательной те моменты, когда я начинаю чувствовать себя собой?

– Попробовала?

Вопрос мамы звучит с явной угрозой. Она делает медленные шаги в мою сторону, останавливаясь напротив и приседая на корточки, чтобы мы были на одном уровне.

Мой слух оглушает быстрое сердцебиение. Я ненавижу её этот взгляд. Взгляд, который не горит любовью, а только заставляет меня чувствовать себя грязной.

Медленно киваю, не отводя взгляд от строгих материнский глаз. Она не любит, когда я так делаю. В такие моменты она называет меня бесхребетной, поэтому научилась смотреть этому разочарованию в лицо, выдерживая дорожащие кости в собственном теле.

Руками сжимаю стул, пытаясь удержать себя на месте.

Если я побегу, мать ударит. У неё будет приступ ярости, который она никогда не в силах была контролировать.

– Ты собиралась с этим на лице пойти в школу? Ты желаешь выглядеть, как все те старшеклассницы-шлюхи? Хочешь, как и они, родить в шестнадцать, испоганив себе жизнь? Или ты хочешь, чтобы тебя изнасиловали? Твои яркие губы кричат о вызове, Мелани. Это неподобающе для хорошей девочки.

Глаза начинает жечь от жестокости её слов и непонимания, почему мама так категорична. Почему она не позволяет мне быть девушкой?

Моя нижняя губа дрожит, но я всеми силами стараюсь сдерживать слезы.

Я ненавижу это. Ненавижу, что не могу ничего ответить. Ненавижу эту боль.

Почему мама так делает? Почему она не может быть доброй, как мамы других детей? Почему она не любит меня?

– Нет, мам, – с дрожащим вздохом произношу, крепче цепляясь в стул, чувствуя, как ломаются ногти. – Я правда только попробовала, я собиралась стереть…

Меня снова перебивают, но на этот раз не словами.

Жесткая ткань полотенца врезается в кожу, и она хватает меня правой рукой за затылок, впиваясь короткими ногтями в кожу, удерживая на месте, когда другой начинает вытирать блеск жестокими, грубыми движениями.

Первые слезы брызгают из глаз, стекая по щекам. Губы и кожа вокруг саднит. Мама так сильно трет, что начинает жечь.

Не в силах этого больше терпеть, я отталкиваю её от себя, хватаясь за губы, когда мама падает назад.

Я не могу сейчас смотреть на неё. На её недовольство, ярость, разочарование. Пелена слез, обиды, боли закрывает обзор. Грудь буквально разрывается от обиды.

– Я не воспитывала из тебя шлюху, Мелани, но кажись, догадываюсь откуда в тебе эти повадки.

С этими безжалостными словами, которые бьют по моей обиде сильным хлыстом, она уходит, громко хлопнув дверью.

Ещё больше слез начинают течь из моих глаз, я не успеваю их стирать тыльной стороной ладони, как появляются новые. Мне едва видно собственное отражение в зеркале, но удается заметить, насколько красная теперь моя кожа вокруг губ, и как сильно они опухли.

Как мне теперь пойти в школу? Как притвориться и сделать вид перед друзьями, что всё в порядке? Что меня не разрывает от боли и нужды в любви внутри? Как?

Но я знаю, что сделаю. Всегда делала. У меня нет выбора, пока мне не исполнится восемнадцать.

Делая глубокие вздохи и выдохи, пытаюсь угомонить поток слез, не думая о матери, ведь это заставит плакать ещё больше, навзрыд, и я не уверена, что смогу успокоиться, если обида поглотит целиком.

У меня осталось двадцать минут до школы. Я должна успокоиться.

Дрожащей рукой тянусь к спрятанному на полке консилеру за книгами, выдавливая хорошую часть себе на руку, собираясь скрыть эту сторону своей жизни. Никто и никогда не узнает, насколько «я счастлива» в собственном доме. Никто не узнает, что дома я хожу на цыпочках и боюсь лишнего слова сказать, чтобы не вызвать скандал. Никто не узнает, что Мелани Патрик нелюбимая дочь своей матери.

Это просто очередная ссора. Мама забудет о ней завтра, и всё будет более-менее нормально, если я буду контролировать свои желания и быть тихой.

Всё будет хорошо.

Я чувствую, как обида стихает в груди, когда следы жестокости матери становятся не видны на лице. Никогда не умела обижаться на людей, прощая их через пару минут. Мама оставляет внутри и вне меня, только глубокие раны, но я всегда забываю об этом, продолжая любить.

Я люблю маму и так сильно хочу, чтобы она любила меня в ответ.

Но почему она не делает этого?

Почему мама не любит меня?

Почему?

Когда эти вопросы всплывают в голове, глаза снова начинают жечь. С невыносимым чувством внутри, я резко подрываюсь со стула, хватая свой школьный рюкзак.

И я даю себе обещание, что переживу эту ссору и следующий день. Я сделаю это, и всё у нас с мамой будет хорошо.

Всё будет хорошо.

𓆩𝙰𓆪

Толчок в плечо выводит из тревожных мыслей, которые повторяющимся кругом возвращаются к ссоре с мамой.

Будет ли она всё ещё злиться, когда вернусь домой? Будет ли игнорировать?

Поворачиваю голову в сторону своей одноклассницы-подруги Сицилии. Правда её трудно назвать подругой, она не упускает шанса вечно поддеть меня, оправдывая таким образом свой юмор. Но мне это неприятно. Я всегда чувствую дискомфорт рядом с ней.

– Ты поможешь мне с тестом по математике? – спрашивает Сицилия, мягко улыбаясь и переплетая наши пальцы.

Я в шуточной манере закатываю глаза, согласно кивая. Я отличница, гордость школы, которая приносит победы на каждой Олимпиаде, и та самая девчонка, у которой все списывают, наигранно относясь хорошо, чтобы получить выгоду.

Но могу признать, что в школе меня любят больше, нежели в родной семье.

– У меня есть выбор? – спрашиваю, толкая одноклассницу в плечо, рассматривая наш маленький школьный двор.

Рассматривая каждого, их улыбки и смех, мысленно спрашивая себя:

«А так ли к ним дома относятся родители, как и ко мне?»

– Нет, ведь ты нас любишь!

Кричат в один голос девчонки.

Сицилия, Лиона, Лаура.

Но только Сицилия начинает меня обнимать и целовать в щеки, слишком наигранно, что это вызывает раздражение, которое изо всех сил стараюсь скрывать от окружающих.

Девушка резко останавливается, смотря на низ моего лица.

О, нет.

– Почему твой подбородок красный?

Её карие глаза прищуриваются, Сицилия наклоняется ещё ближе, обдавая моё лицо клубничным дыханием от жвачки в её рту.

Мой пульс ускоряется.

Что мне ответить? Какую ложь придумать?

– У меня такой же подбородок после встречи с Колином, – с ухмылкой внезапно произносит другая моя подруга, Лиона, погружая меня в огонь смущения.

Мои щеки начинают яростно пылать, всё тело горит, а руки дрожат.

– Это не так! – пискляво выкрикиваю, поднимаясь с лавочки в школьном дворе, привлекая к себе всё внимание. – Это…, – запинаюсь, не зная, как побороть смущение и дрожь в теле. Я чувствую себя так, будто меня выворачивают наизнанку самым отвратительным образом. – Это аллергия!

Девочки смотрят на мою паническую вспышку с сжатыми губами, но через пару секунд начинают громко смеяться, покачиваясь в разные стороны.

Сицилия встает со своего места, крепко обняв меня за плечи, продолжая смеяться, как сумасшедшая идиотка.

Я хочу ей, черт возьми, врезать.

– Наша малышка Мелани наконец стала девушкой! – радостно и слишком громко кричит девушка. Настолько громко, что это слышит весь школьный двор, а мои щеки ещё больше пылают, насколько это возможно. – У Мелани появился парень! Кто он? Кто этот счастливчик?

Продолжает громко говорить Сицилия, погружая меня в эту яму унижения, и прыгает рядом со мной, смотря на меня так, словно я должна сейчас от радости повторять за ней.

Но я только чувствую, как горят мои глаза.

Я чувствую унижение, которое ненавижу.

Слышу шепот и слухи, которые уже образовываются в нашей маленькой школе:

«Мелани Патрик пришла в школу с красным подбородком после ночи с парнем. Мелани теперь больше не девственница. У Мелани Патрик есть парень»

«Малолетняя шлюха»

Последние слова звучат в голове голосом матери.

Я вырываюсь из объятий Сицилии, быстрым шагом, не оглядываясь, забегаю в школу, стремясь укрыться в своём постоянном убежище.

В библиотеке.

Горячие слезы вырываются из глаз, падая на мою белую рубашку. Сердце бьется быстрее от обиды и унижения.

Я могу только молиться, чтобы эти слухи и разговоры не дошли до матери. А они дойдут, ведь наши матери общаются, а девочки вечно все рассказывают, подставляя меня таким образом. Единственное, что меня тогда будет ожидать – это ещё больше игнорирования, злобы, наказаний, синяков и удушающих мужских рук.

Захлопываю дверь в библиотеку, радуясь, что сейчас все на перерыве.

Мне нужно отвлечься, уйти в другой мир, чтобы вернуться к реальному со спокойствием внутри.

Чтобы вернуться с желанием жить этот день, как ни в чем не бывало, а не с пустотой, которая зовёт в свои холодные объятия.

Беру первую попавшуюся книгу по психологии с полки, падаю на диван и стремительно ухожу в другой мир, чувствуя, как слёзы всё ещё падают на мою рубашку, верх которой слегка промок и начал просвечивать.

«Я справлюсь, справлюсь. Всегда справлялась» – мысленно твержу себе, пытаясь вникать в смысл прочитанного.

«Справлюсь».

𓆩𝙰𓆪

Прошло два дня.

Два дня, как я игнорирую это унижение, которое всё ещё бурлит внутри. Два дня, как я простила девочек и продолжила с ними общаться, хотя это вызывает только ещё больше дискомфорта.

Почему я не могу послать их куда подальше? Почему не могу защитить себя? Почему продолжаю прощать в ущерб себе?

Но, наверное, всё-таки пора признать, что я просто не хочу оставаться одной.

Чувствуя, как поникают мои плечи, я открываю дверь в свою комнату. Мама всё ещё не общается со мной, одаривая меня своими снисходительными взглядами и холодным молчанием. Она продолжает оставлять для меня еду, гладить школьную форму и класть сладости на тумбочку, но мама больше не целует меня в лоб на ночь, больше не хвалит за хорошие оценки, больше не обнимает перед школой.

Мне так этого не хватает.

Мне так не хватает хоть капли её хорошего отношения.

Глаза горят, когда поднимаю их вверх, смотря на свою комнату и беспорядок вокруг.

Нет, нет, нет.

Вещи разбросаны по комнате. Каждый мой шкафчик перевернут. Одежда вывернута наизнанку.

Что мама снова тут искала?

Словно услышав мой вопрос, прозвучавший только в голове, мама появляется за моей спиной, толкая в комнату.

Я приземляюсь на колени, застонав от боли.

– У тебя есть парень, маленькая чертовка?

Не успеваю ещё прийти в себя от шока и боли, как она уже набрасывается на меня с яростным криком.

Поднимая голову, смотрю на неё, закусив губу, качая отрицательно головой.

В считанные секунды мама появляется рядом со мной, схватив за щеки, больно сжав.

– Не ври мне!

Её глаза горят такой сумасшедшей яростью, которую я вижу очень редко, но всегда, когда она проявляется, мне делают больно, физически больно.

– Я не вру, – делаю вдох, пытаясь говорить спокойно. Я так устала за последние дни. Так сильно. Почему всё это обрушивается в один момент, не позволяя мне даже вздохнуть? – Девочки заметили мой красный подбородок и распустили слухи.

Мама сильнее сжимает мои щеки, а её другая рука, не держащая меня, начинает дрожать.

– Почему твой подбородок был красным? – слегка встряхнув меня за лицо, тихим голосом спрашивает она. Этот голос несёт для меня прямую угрозу.

Мама всегда делает вид, что не применяла ко мне физического насилия. Делает вид, что этого вовсе не было, и что виновата я. Так всегда. Абсолютно каждый раз.

– Потому что ты терла его полотенцем

Голос слишком груб и резок от обиды и несправедливости по отношению ко мне, но я осознаю это только тогда, когда мою голову резко отбрасывает в другую сторону от удара.

В ушах звенит от его силы, а голова болезненно пульсирует.

Я больше не могу этого терпеть. Не могу.

Когда мама снова нависает надо мной с этим же яростным взглядом, я подрываюсь на ноги, отталкивая её с такой силой, что она падает на пол с громким стуком.

Моя одна рука подлетает к горящей от удара щеке, медленно растирая это место.

Мама снова это сделала. Она снова ударила меня по лицу.

Слёзы льются ручьём из глаз, когда обида волнами накатывает на меня. Теперь мне уже всё равно на её яростный взгляд. Мне всё равно. Я не могу контролировать эти чувства внутри. Не могу. Это слишком больно. Настолько, что у меня ощущение, будто земля уходит из-под ног.

– Что тут происходит?

Резкий голос Джона в дверном проёме привлекает моё внимание. Он на секунду задерживает взгляд на моём лице, совсем не обращая внимания на следы удара на щеке и слёзы. Мужчина помогает маме подняться, и теперь они оба смотрят на меня, как на врага всего мира.

– Ты совсем забыла, что такое уважение, – качая головой, с разочарованием произносит мать.

Я делаю шаг вперёд к ним, не в силах выдержать эту обиду внутри, которая разрывает меня на мельчайшие кусочки.

– Ты ударила меня!

Джон отпускает маму, отводя к себе за спину, делая шаги в мою сторону.

– Ты толкнула мать?

Они совсем меня не слышат, игнорируя предыдущие слова.

– Мама, ты опять ударила меня по лицу!

Я вновь кричу, надеясь быть услышанной, надеясь на долю раскаяния в её яростных глазах.

Мой крик окончательно сносит крышу Джону. В следующую секунду мужские, липкие руки смыкаются на моей шее, повалив на пол.

Ну вот, это снова происходит. Снова я не услышана. Снова я виновата. Снова страдаю только я.

За что мне это?

Воздуха все меньше, я открываю рот, начиная задыхаться от давления Джона.

Но я не сопротивляюсь, позволяя пустоте поглотить. Смотрю только на приличный вид мужчины: чистая лысина, очки, карие светлые глаза, но за этим образом скрывается самый настоящий псих, не умеющий контролировать себя.

Мои глаза закрываются, когда кислород перестает попадать в легкие, отдаваясь этой темноте, где становится тихо.

Я устала.

Я не хочу жить.

Не хочу.

Забери меня, пустота.

Забери, пожалуйста.

Глава 2

Dollhouse – Melanie Martinez

Я вижу то, что больше никто не видит

Алекс (Айзек), 7 лет

Заканчиваю свой рисунок, уставившись на солнце, сидя на бетонном полу, холод которого пронизывает мои кости. Пальцы слегка дрожат, но я не жалуюсь – этой девочке нужна моя куртка. Её тело слишком худое, чтобы выдержать атмосферу этой комнаты, и я всё ещё не понимаю, почему папа так жесток в своих наказаниях. Она ведь может умереть.

Я смотрю на свои руки, покрывшиеся жёлтой пыльцой от мелка, и широко улыбаюсь. Мама была права, когда говорила, что рисунки всегда согревают душу, особенно когда я первый раз взял в руки синий карандаш и нарисовал облака.

Я поворачиваюсь назад, но радостная улыбка исчезает, как только я вижу злость на лице девочки.

– Не греет? – спрашиваю, указывая пальцем на рисунок.

Если рисунки греют душу, то может мне удастся согреть эту девочку?

Чёрные глаза пронзают своим взглядом. Я слышал слухи о ней. Папины люди говорят, что её чёрные глаза мертвы, и что она не выживет. Говорят, что ей не выдержать. Но почему они так говорят? Сколько бы я ни спрашивал, никто не даёт мне ответа, отмахиваясь от меня рукой, будто знают грязную тайну.

Злая, обиженная ухмылка появляется на её лице. Её голая кожа грязная, кости слишком сильно торчат, а волосы спутаны. Я замечаю засохшую кровь на её ногах. С нахмуренным выражением она пытается снять мою куртку, но я резко хватаю её за руки, останавливая. Девочка дергается под моим натиском, дрожа всем телом. Так сильно, что я пугаюсь и быстро отпускаю её худые руки.

– Не снимай! – кричу я, ощущая страх, что мог причинить ей боль, как и друзья папы.

Но я ведь только пытаюсь ей помочь. Я не хочу, чтобы девочка умерла.

– Тебе нельзя здесь быть! – тихо кричит она в ответ, её голос хриплый, как у папы, когда он кричит на маму.

Девочка со всей силы отталкивает меня от себя, и я больно приземляюсь на бетонный пол.

– Я хочу тебя спасти, – со слезами на глазах признаюсь.

Я видел смерть в этих стенах. Смерть своих друзей. Я не хочу больше её видеть.

Девочка качает головой, снимая всё-таки куртку. Её руки покрыты ранами, которые выглядят как укусы, такие же, как у меня остаются после Ричи, пса мамы. Кто мог покусать её?

– Я старше! – уперто и сдержанно говорит она, поднимаясь на ноги и топая по бетонному полу. – Значит, я должна всех спасти.

Встаю следом, задирая подбородок. Она намного выше меня.

– Сколько тебе лет?

Девочка теряется от моего вопроса, её брови сходятся вместе.

– Не знаю, я не знаю, – слегка отчаянно отвечает, рассеянно пожимая плечами. – Но я выше тебя, значит, старше, и я должна тебя защищать.

– Если ты выше, это ещё не значит, что ты старше, а я мужчина, значит, должен помочь тебе!

Чёрные глаза вновь вспыхивают, её маленькие, с разодранными костяшками кулаки крепко сжимаются.

– Мужчины плохие и причиняют боль!

Эти слова глубоко ранят мои чувства. Я ведь хочу ей помочь. Я не отец, не его друзья, я не плохой. Так сказала мама, а она никогда не врет мне, только папе.

Но мой взгляд падает на её окровавленные ноги, и я замечаю такие же укусы, как и на руках.

– Это сделали друзья моего отца?

Мой палец указывает на её ноги, и девочка делает быстрые шаги назад.

– Убирайся! Убирайся!

Её крик заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. Лицо девочки искажено таким сильным гневом, что это вызывает у меня слёзы, которые папа ненавидит.

Девочка боится и ненавидит меня.

– Я не причиню тебе вреда, – сдавленно произношу я, опуская голову ниже, скрывая слёзы.

Мама говорила, что я не должен показывать свои чувства людям, это обезопасит меня от боли и предательства. Ведь люди всегда бьют в уязвимые места, чтобы сломить.

Этот совет мамы я хорошо запомнил.

– Но он причинит тебе вред, если ты не уйдёшь сейчас же, – тихий ответ девочки стирает все слёзы с моего лица. Я резко поднимаю голову и вижу, что теперь она опустила свою, не желая смотреть на меня.

Её грудная клетка быстро вздымается, а сжатые кулаки дрожат.

Девочка плачет?

Я собираюсь что-то сказать, но мягкий голос матери звучит позади, и мне едва удается уловить её слова:

– Айзек, сынок, ты где?

Хорошо, что это мама, а не папа. Иначе нам не поздоровилось бы с девочкой.

Она толкает куртку ногой ближе ко мне, и я поднимаю её, быстро натягивая на себя. Пора уходить.

Девочка медленно отворачивается от меня, будто ей стоит огромных усилий сделать это, направляясь в сторону тонкого матраса в конце комнаты.

Я тоже отворачиваюсь, чувствуя боль в груди, и собираюсь покинуть комнату наказаний, куда папа помещает непослушных детей. Но, напоследок, говорю, всё ещё не теряя веру в нашу дружбу:

– Надеюсь, солнце согреет тебя.

С поникшими плечами открываю дверь, не ожидая уже услышать ответ. Но она даёт его в последний момент:

– Невозможно согреть то, что мёртво.

✐

– Сын, – грубо зовет меня отец, но я лишь опускаю дрожащий подбородок ещё ниже.

– Айзек! – его голос звучит теперь ещё громче, яростнее. Я поднимаю глаза и сталкиваюсь с его холодными, ледяными глазами.

Мама говорила, что у меня его глаза. Она сказала это со слезами на глазах, долго обнимая меня после этого, продолжая плакать и мочить мою любимую футболку с изображением собаки с высунутым языком. Я люблю животных. Очень сильно. Наверное, это от мамы, потому что папа их ненавидит.

Я бросаю быстрый взгляд на маму в поисках поддержки. Она стоит за спиной отца, сжимая и покусывая свои губы, стараясь скрыть страх. Мама боится, как и я. Папа встретил нас в коридоре, когда я выбежал из комнаты девочки.

Он этого не выносит. Не выносит мою доброту.

– Что я тебе говорил? – его голос становится тихим и ледяным, когда он обхватывает мой подбородок худыми пальцами.

– Эрик, – аккуратно произносит мама, протягивая руку к его ладони, но так и не касаясь её, оставив висеть ту в воздухе. – Он ещё слишком мал, чтобы понять, что ты от него хочешь.

– Закрой рот, – предупреждает он, даже не взглянув на неё. Мама начинает дрожать за его спиной.

Она всегда говорит мягко, а он срывает злость на ней. Мне это не нравится. Но если я заступаюсь за маму, всё становится только хуже. Поэтому я молчу.

Папа резко встряхивает моё тело, держа за подбородок и требуя ответа.

– Ей холодно, – в тон его тихого, злого голоса отвечаю, не отводя взгляда. – Она бы умерла, папа. Её кости сильно торчат, а кожа бледная. Девочке нужна помощь.

Говоря всё это, надеюсь хоть на каплю понимания, но отец злится от моих слов только ещё больше.

Закрываю глаза, готовясь к его удару. Папа сказал мне однажды, что будет бить каждый раз по голове, когда в неё приходят эти безрассудные, до ужаса добрые и бессмысленные мысли. Наверное, поэтому мама постоянно скрывает синие пятна на своем лице тональным кремом, который я нашел на её тумбочке в спальне? Папа не теряет надежды, что причинение мне боли поможет ему выбить из меня то, что досталось от матери. Но у него видимо не выходит, раз я продолжаю бегать к девочке.

К моему удивлению, когда я открываю глаза после долгой тишины, отец отпускает мой подбородок и хватает за руку, разочарованно покачав головой.

– Это всё твоя вина, Мария, – огрызается он на маму, отталкивая её с прохода свободной рукой. Видимо, это было больно, потому что мама поморщилась. – Если Айзек станет таким же, как и все предыдущие, ты сама знаешь, что его ожидает, – папа замолкает, бросая на меня взгляд, полный неприязни. – Всё зависит от тебя, или я избавлюсь от него.

– Нет, ты не можешь этого сделать! Нет, прошу тебя!

Я удивлённо смотрю на маму, которая впервые повысила голос. Она никогда не кричала на папу, никогда.

Но что папа имел в виду?

Я не успеваю спросить маму, как он резко и быстро ведет меня вглубь темного коридора, игнорируя мамин отчаянный крик с мольбой. Мы сталкиваемся взглядами, и она качает головой, подставляя палец к губам. По её щекам стекают слёзы. Это просьба быть тихим, молчать, чтобы обезопасить себя.

Мы входим в большую комнату, где на обшарпанных, старых диванах сидят друзья папы. На их коленях расположились маленькие девочки, с которыми мы дружим в тайне от моего отца. Во что они собираются играть?

Я сталкиваюсь взглядом с Сиби, девочкой с белыми, длинными волосами. Мягко улыбаюсь в знак приветствия, но она не отвечает. Только её голубые глаза наполняются влагой.

Мои брови хмурятся, но я молчу. Я должен молчать. Так учила меня мама. Она всегда говорит, что холод, безразличие и тишина спасают.

Папа останавливается возле дяди, чтобы поздороваться. Я вижу его впервые, а на коленях у него сидят две девочки, которые выглядят старше меня, и их я тоже вижу в первый раз. Толстый незнакомый мужчина оглядывает меня с ног до головы с улыбкой. Эта улыбка мне не нравится – она не приветливая, а гадкая и вызывает отвращение. Я кривлю губы в ответ, и глаза незнакомца сверкают злобой, как у папы.

– Сколько стоит? – спрашивает дядя у папы, указывая подбородком в мою сторону.

Он хочет меня купить?

Мои глаза расширяются, и страх пронизывает каждую косточку. Я крепче вцепился в руку отца, который сжал мою ладонь в ответ так сильно, что мне больно. Но я стараюсь не хныкать, стараюсь быть тихим.

– У тебя нет столько денег, – безразлично отвечает папа, начиная вести меня дальше по коридору, и я чувствую облегчение, когда мы покидаем ту часть комнаты.

Не в силах молчать, забыв о просьбе мамы, задаю пугающий меня вопрос:

– Ты бы меня продал, пап?

Отец останавливается и бросает на меня взгляд через плечо. Он холодный, безразличный. Я никогда не видел, чтобы папа улыбался. Мы с ним похожи только глазами, и он каждый раз меня упрекает, что я не стараюсь быть его сыном.

Что я могу сделать, если мои волосы белые, а не черные, как у него? Как мне стараться?

– Если ты продолжишь вести себя, как сопливый мальчишка с добрым сердцем, то да, я сделаю это. Я сделаю тебя холодным, Айзек. И плевать, что тебе придется пережить. Ты мой сын, и ты должен соответствовать.

Сердце громко отдается в груди от страха и непонимания, что от меня хочет отец, но я только киваю в ответ, как учила мама. Мы снова двигаемся дальше, и меня продолжает трясти от страха, но я молчу.

Мама всегда говорила, что тишина – сильное оружие, которое спасет от смерти. Значит, это спасет меня от папы, и он не продаст меня злому дяде.

Я не хочу расставаться с мамой – она добрая и любит меня. Я не хочу оставлять Ричи – нашу уличную собаку, которую папа держит на цепи. Не хочу оставлять одну девочку в комнате наказаний.

Папа замедляет шаги возле красной двери, начиная расстегивать ширинку на своих бежевых брюках и снимать ремень.

Что он делает? Папа хочет меня наказать?

Тяжело сглатываю, вспоминая, какую боль приносит ремень. Папа однажды наказал меня за то, что я отдал свою еду девочке. Но я не мог по-другому – она бы умерла, а я не хочу этого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.