Лиз Ньюджент
Разоблачение Оливера Райана

© М. Г. Шараев, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

1. Оливер

Ударив ее впервые, я ожидал большей реакции. Она же просто лежала на полу, держась за подбородок. И молча глядела на меня. Казалось, она даже не удивлена.

Зато удивлен был я. Мне вовсе не хотелось делать ничего подобного. Это как-то в стилистике пятидесятых: пьяный муж возвращается из паба к опостылевшей жене и обнаруживает, что ужин не готов. А это было 12 ноября 2011 года, в промозглый субботний вечер на южной стороне Дублин-авеню. Элис приготовила вкуснейшую еду: тушеную ягнятину с кускусом, питой и мятным йогуртом. И хотя поданная на стол ягнятина уже подостыла, в этом некого было винить. Пока Элис нарезала земляничный рулет на десерт, я запил ужин двумя бокалами сансерра. Я точно не был пьян.

Но вот теперь она лежит, скрюченная, как знак вопроса; нижняя часть ее тела почти скрыта под нашим обеденным столом цвета красного дерева, руки прижаты к голове. И как только она умудрилась свалиться в такой позе? Наверное, в моем сжатом кулаке скрыта немалая сила. А если бы у меня в руке был бокал, сообразил бы я поставить его на стол перед тем, как ударить? Или так и врезал бы ей? Разбил о ее бледное лицо? Изуродовал бы на всю жизнь шрамами?

В голову приходит фраза «обстоятельства, вышедшие из-под нашего контроля». Я подчеркиваю «нашего», потому что, хотя, конечно, зря это сделал, но и ей тоже не нужно было меня провоцировать.

Зазвонил телефон. Может, и не стоило обращать на него внимания, но это могло быть важно.

– Алло?

– Оливер. Это Мойя. Как дела?

Терпеть не могу риторических вопросов. «Как дела?», ну надо же.

Извини, Мойя, я только что ударил Элис по лицу, и она лежит на полу. Но сначала мы отлично поужинали.

Конечно, я не сказал этого, а сделал неуклюжую попытку попрощаться под надуманным предлогом. И надеялся на окончание разговора.

Мгновение тишины, а затем:

– А ты не хочешь узнать, как у меня дела? И где я нахожусь?

Я ответил кратко и по существу:

– Нет.

Вновь тишина. И затем шепотом:

– Ну ладно, хорошо, а Элис там?

Уйди, глупая надоедливая женщина.

Этого я тоже не стал говорить. Сказал, что сейчас не самое подходящее время. Она попыталась вовлечь меня в разговор, тараторя о своей новой жизни во Франции. Сквозь ее трескотню я почувствовал, что она хочет, чтобы я ей завидовал. Чертова Мойя. И закончил разговор вежливо, но непреклонно. Подумал, что правильно было бы уйти из дома немедленно. Не насовсем, ну, вы понимаете.

Наверное, Элис скорее встанет, если я перестану стоять над ней. Я пошел за своим пальто, висевшим на вешалке в прихожей. Застегнуть пуговицы оказалось занятием непростым. Руки внезапно стали слишком большими для моих перчаток.

Через два с лишним часа я приканчивал третий бренди в «Нэше». Нервно застегивал и расстегивал пуговицы на рукавах. Это у меня еще со школы привычка, всегда так делаю, когда расстроен. Даже Джон-Джо, наливая мне, поинтересовался, всё ли у меня в порядке. Обычно же я не пью бренди. Но тогда был, знаете ли, в состоянии шока. И вот теперь пьян. Я хотел позвонить Элис и узнать, всё ли у нее в порядке, но забыл телефон дома и подумал, что, если у кого-то попрошу мобильный, это придаст ситуации больше значения, чем она того заслуживает. Поймите меня правильно, я знал, что всё очень серьезно. Что произошло что-то не то. Что она не должна была оказаться там, на полу.

Знаю, я не самый легкий в общении человек. Элис говорила мне об этом. Например, у меня нет друзей. Когда-то давно были, но из этого ничего не вышло. Все разбежались кто куда, но я и не пытался их удержать – сознательно, как мне кажется. Друзья – это такие люди, которые напоминают о твоих неудачах. У меня есть несколько знакомых. У меня и семьи-то нет, о которой можно говорить. В самом важном смысле этого понятия.

Все эти годы Элис не пробовала совать нос в мои дела и проявлять излишнее любопытство. Думаю, можно охарактеризовать ее как женщину весьма послушную, редко выказывающую строптивость. А я никогда не проявлял и не проявляю склонности к насилию.

Я подошел к барной стойке и купил пачку сигарет. Крепких. Мне не нравилось, что руки всё еще дрожат. Считается ведь, что бренди должен помогать в таких случаях? Или это бабушкины сказки? Ох уж эти бабушки…

Выйдя из пивного садика (двора с полунавесом у входа), я прикурил первую за много лет сигарету. Из бара показался Барни Дуайер, наш сосед по Виллам, и подошел ко мне. Барни проводил больше времени в пивном саду, чем внутри бара.

– А я думал, ты завязал? – спросил он.

– Так и есть.

– Иису-у-усе, – протянул он чванливо, посасывая свой «ротманс». – Им меня не сломать.

Ну, сейчас начнется. Барни кичился тем, что его зависимости уже сорок лет. Когда были введены запреты на курение, большинство из нас постарались бросить. С гордостью сообщаю, что был первым, кому это удалось. Про меня говорили, что я «человек со стальной волей». Барни же решил, что напрягаться не стоит. Но даже если бы этот балбес не курил вообще, то начал бы в день, когда был объявлен запрет. В нем сидит настоящий бес противоречия. Худая башка, большие уши.

– С возвращением, – ухмыльнулся он.

– С каким еще возвращением? Просто решил выкурить одну. Паршивый выдался денёк.

– Иису-у-усе, Оливер, так не бывает! Ты снова куришь сиги. Признайся уж.

Я бросил окурок на землю. Наступил на него. Кинул пачку с девятнадцатью сигаретами Барни.

– Оставь себе, – сказал я. – Давай, травись на здоровье.

В конце концов моя жена смогла пробудить во мне самое худшее. Это было так неожиданно. Я ведь по-своему гордился ей. Например, после всех кулинарных курсов, которые мне удалось заставить ее окончить, она прекрасно готовила. К тому же Элис была весьма искусна в постели, что довольно мило с ее стороны. Как ужасно грустно думать об этом сейчас, учитывая ее нынешнее состояние.

Мы познакомились в 1982-м на презентации какого-то издания, которое она иллюстрировала. Мой агент хотел, чтобы я встретился с ней по поводу картинок для моей детской книги, которую он пытался пристроить какому-нибудь издателю. Поначалу я иллюстраций не хотел вообще. Они же будут отвлекать от текста, думалось мне тогда, но, должен признать, агент оказался прав. Рисунки придали книге продажный вид. Нас представили друг другу, и мне нравится думать, что между нами возникло… что-то такое. Искра – не совсем подходящее слово, но – нечто вроде взаимопонимания, если можно так выразиться. Некоторые люди называют это любовью с первого взгляда. Но я не так наивен.

Оба мы уже вышли из возраста первого цветения юности. Нам было, кажется, под тридцать. Но она была прелестна в своей мягкости. Мне нравилось ее спокойствие и то, что она почти ничего не требовала от меня. Она принимала как должное внимание, которое я ей оказывал, а затем безропотно отходила на задний план, когда ее присутствие не было необходимо.

Свадьба состоялась очень быстро. Смысла тянуть не было. Ее хрупкая мать и братец-идиот стояли за нами у алтаря. И никого с моей стороны, конечно. Нам не хотелось связываться с отелем. Мы устроили шумный ужин в центре города, в ресторане, принадлежащем моему старому приятелю по колледжу Майклу. Барни тоже был там. Тогда он еще мне немного нравился. На свадьбе он вел себя эмоциональней других. В чем, полагаю, его трудно винить.

Мы сняли на несколько лет просторные апартаменты на Мэррион-сквер. Я настоял на большой квартире, потому что мне нужно уединение, чтобы писать. Я могу работать только за закрытыми дверьми.

Хорошее времечко было. Мы заработали немного денег тогда, когда никому это не удавалось. Финансовую ситуацию значительно улучшило то, что плоды нашей работы скоро начали превращаться в довольно популярную серию. Днем мы расходились по разным углам и работали. Я писал свои книги. Она умело подбирала картинки к моим словам. У нее это тоже неплохо получалось. Ее работа подчеркивала достоинства моей.

Я стал довольно известен как критик, изредка появлялся на телевизионных шоу и периодически писал статьи для воскресных газет. В те времена люди были как-то более сдержанны в бахвальстве своими успехами. Не то что сейчас – я уже со счета сбился, сколько раз за прошедшие десять лет меня звали участвовать во всяких реалити-шоу. Боже упаси!

Элис же избегала всего этого, что меня полностью устраивало. Ей не нравилось быть в центре внимания, и она всегда недооценивала свой вклад в успех моих книг, настаивая на том, что писательская работа важнее, а она просто иллюстратор. Она была очень скромной и вообще не хотела, когда ее пытались «вытащить на телевидение», чтобы стало известно, что мы работаем семейной командой. Довольно мило с ее стороны, потому что это значило, что я могу продолжать жить, сохраняя видимость неженатого человека. В этом есть свои преимущества. Искренне считаю, что ее помощь была неоценима.

В 1986-м, в конце четвертого года нашего брака, у Элис внезапно умерла мама. Ну и слава богу. Терпеть не могу стариков. И сейчас, когда я и сам превратился в одного из них, не люблю их еще сильнее.

Я всегда находил разные предлоги, чтобы не ходить в гости к ней в этот дом с покрытой кружевами мебелью. Делал вид, что слишком занят, чтобы не садиться вместе с ними за стол, когда она приходила в гости. Мне никогда не доставляло удовольствия наблюдать, как она возится со своими зубными протезами, а этот ее идиот истекает слюнями рядом. Ее смерть была, с одной стороны, благословением, потому что мы получили дом. А с другой – несчастьем, потому что к дому прилагался придурочный братец Элис. Дом на Пембрук-авеню довольно внушительный. Братца зовут Юджин.

Элис умоляла меня разрешить оставить его у нас. И это стало на тот момент самой большой размолвкой в нашем браке. Завести ребенка – достаточно ужасно само по себе, но тут речь шла о здоровенном двадцатисемилетнем стокилограммовом остолопе. В конце концов я пристроил его в дом для умственно отсталых, или людей «с особыми потребностями», как это сейчас модно называть, и это обошлось мне недешево.

Когда мы с Элис обручились, я достаточно ясно дал понять, что о детях не может быть и речи. Прямо так и сказал, а она согласилась. Эх, почему я не потребовал подтверждения в письменном виде? Видимо, она была по уши влюблена, раз пожертвовала чем-то настолько для нее важным, чтобы выйти за меня замуж.

Может, Элис надеялась, что я передумаю, потому что, кажется, со многими мужчинами такое происходит. Или чувствовала, что если она сейчас не свяжет меня узами брака, то я женюсь на первой тихоне, которая встретится на моем пути.

Конечно, через пять лет совместной жизни Элис начала хныкать, и с каждым месяцем всё надоедливей. Я напомнил ей о нашем соглашении. Она заявила, что тогда она была с этим согласна, а вот теперь отчаянно хочет ребенка. Но я не тот человек, который не держит своего слова.

Поскольку мне нельзя было больше полагаться на то, что она должным образом предохраняется, пришлось взять это на себя. Я придумал ритуал ежевечернего какао в постель, с предварительно накрошенной в него таблеточкой. Элис это казалось очень романтичным.

Конечно, я не был святым. Женщины, откровенно говоря, проявляют ко мне интерес, и я не люблю их разочаровывать. Самые неожиданные типы женщин. Даже Мойя, боже ж ты мой! В конце концов мне приходится отшивать слишком прилипчивых.

В последнее время я начал удовлетворяться шлюхами, работающими у канала. Всегда неплохо к ним относился, еще до того, как стал пользоваться их услугами. Их было интересно изучать. Они были дешевле прочих и выглядели совершенно пропащими: в основном наркоманки с изуродованными телами и вздутыми венами. Но они вполне удовлетворяли мои потребности. Прежде всего, я заставлял их принять душ и всегда давал им новую зубную щетку. Некоторые из них принимали ее за подарок. Жалкие существа. Обычно они были слишком измождены, чтобы казаться привлекательными. Возможно, им стоило бы прикладывать некоторые усилия к тому, чтобы выглядеть получше. Увы, они продавали только свои отверстия; упаковка не имела значения. И всё же в них было нечто притягательное для меня. В конце концов, моя мать была одной из них, по словам отца.

Вернувшись в дом той ночью, когда Элис зашла слишком далеко, я долго возился с ключом в двери. Потом зашел в столовую. Слава богу, она больше не лежала на полу, а сидела на кухне с чашкой чая в руках. И в том, как жена смотрела на меня, не было никаких следов симпатии. Я заметил, что ее подбородок покраснел с правой стороны. Но синяка не было. Пока что. Я посмотрел на нее. Улыбнулся.

Деревянная шкатулка, в которой я хранил свои самые заветные секреты, стояла распахнутой на столе – крышка открыта, замок сломан, содержимое осквернено.

– Лжец! – сказала Элис срывающимся голосом.

Было очевидно, что она собирается уничтожить меня.

Когда я вновь ударил ее, то уже не мог остановиться. И по-настоящему сожалею об этом. Мне приходилось держать себя под контролем с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Потому что потеря контроля означает поражение. Конечно, мне не разрешают посещать ее в больнице. Это очень глупо. Сейчас февраль две тысячи двенадцатого, так что прошло уже три месяца. В ее состоянии она даже не узнала бы о том, посещал я ее или нет.

Так что, получается, я все-таки склонен к насилию. И меня эта новость потрясла. Я прошел психиатрическую экспертизу. Решил рассказать им почти всё. Похоже, что в детстве я «испытывал горечь, обиду и разочарование». Ну надо же!

Что же подумают соседи? Что подумают все?

На самом деле, мне совершенно наплевать.

2. Барни

Элис О’Рейли жила на Авеню, а мы на Виллах. В нашем районе это имело огромное значение. Имеет и сейчас. Дома на Авеню вчетверо больше, и их задние дворы примыкают к нашим стенам. Виллы – это такое дурацкое название наших домов, будто мы живем за границей, греемся на солнышке на пляжах, начинающихся прямо за порогом, хотя на самом деле это всего лишь облицованные галькой муниципальные дома.

Пижоны (так мы их называли) с Авеню не очень-то общались с нами. Мы ходили в разные школы, тусовались в разных местах, но семья Элис отличалась от остальных. Они не были заносчивыми и не смотрели на нас свысока, как остальные на Авеню. Мою младшую сестренку Сьюзен приглашали к О’Рейли на чай, и мама хвасталась этим перед другими мамами.

Когда мы были мелкими, я на это особо не обращал внимания, но знал, что это, типа, важное событие, когда Элис приходит к нам в гости, потому что тогда мама заставляет нас чистить обувь. Честно говоря, меня это раздражало. Будто Элис приходила проверять нашу обувь. Она казалась тихой и не то чтоб прямо красивой, по мне так нормальной такой, обычной.

Ее мать, Бреда, была сильно верующая, и Элис не разрешалось часто выходить из дома. Она никогда не бывала на танцах или местных праздниках, ни наших, ни в этих их пижонских теннисных клубах, о которых мне рассказывали. Может, из-за Юджина. Мне кажется, Юджин родился таким из-за возраста своей матери. Мама Элис была самой старой из всех матерей в нашем районе. Когда родилась Элис, ей уже было около сорока, а Юджин родился еще через пять лет. Пока он не подрос, мы ничего не замечали. Он научился ходить только около семи и говорил как-то странно. Думаю, может, из-за этого пижоны с Авеню не хотели дружить с О’Рейли – а то вдруг Юджин придет и обслюнявит им мебель. Точно не помню, когда помер его папа, но это было вскоре после рождения Юджина. Даже не помню, видел ли я его. Вроде бы он был каким-то чиновником. Какой-нибудь шишкой, типа. Кажется, в земельном кадастре, и неплохо зарабатывал, судя по всему.

Некоторые из наших чуваков дразнили Юджина и высмеивали его, но Элис всегда его защищала, и почему-то никому не хотелось огорчать ее. Она и сама была странной, такой застенчивой и воспитанной, прям и гусыне «кыш» не скажет. Много времени проводила, уткнувшись в книги. Мы думали, она окажется в монастыре. У них дома толпилось столько монашек, что мы решили, что ее мама собирается и дочку туда сдать. Сьюзен сказала, что у них дома полно картинок со святыми. В основном нарисованных Элис. Сьюзен несколько раз была там на обеде; она сказала, что Элис кормит Юджина с ложечки, как ребенка. Еда была ужасной, сказала она, все было переварено и слиплось в кашу. Мы удивились. Мы-то думали, у них на Авеню едят сэндвичи с огурцами на серебряных тарелках и всё такое. Теперь я думаю, что простая еда была у них из-за Юджина. Он терпеть не мог ничего непривычного, кроме разве что печенья или кремового торта, но такое, конечно, можно только на Рождество или в день рождения. Бреда, наверное, думала, что это, типа, великая католическая жертва, которую все они должны приносить. Я точно помню, что в тех редких случаях, когда Элис приходила обедать к нам, она съедала всё подчистую и всегда хвалила еду моей матери. Мама была в восторге.

Сьюзен и Элис были в одном классе, но в разных школах, так что иногда делали домашку вместе. Элис совершенно точно не была такой умной, как Сьюзен, по крайней мере, если судить по оценкам. Сьюзен считалась самой умной у нас в семье, хвасталась передо мной своими пятерками и четверками. А Элис постоянно получала трояки. Пятерки и четверки у нее были только по рисованию. Мне вот сдается, это не потому, что ей не хватало мозгов. Просто времени не хватало делать домашку, потому что уход за Юджином отнимал всё время. У ее мамы был артрит, обострявшийся с возрастом, но, думаю, она поняла, что заставлять Элис ухаживать за Юджином всю жизнь несправедливо, поэтому предложила ей выбрать себе специальность в колледже. Когда Элис сообщила нам об этом, я был уверен, что больше мы ее особо не увидим. Никто у нас на Виллах не ходил в колледж. Мне было жаль Сьюзен, потому что она потеряет хорошую подругу.

Элис поразила всех нас, поступив в художественную академию. Я страшно удивился, что из всех мест она выбрала именно это. Мне кажется, ты либо умеешь рисовать, либо нет. Она сказала, что дело тут в «технике» и прочих штуках, но, по мне, она рисовала до академии так же хорошо, как и после. Сегодня почти все молодые люди носят цветные волосы и одеваются так, что не поймешь, парень это или девушка. Может, это теперь и называется модой, но в семидесятые только студенты художественных заведений таким увлекались. Некоторые из них вообще были вегетарианцами. Что уж тут добавить.

Я сказал, что она не протянет и недели, но, похоже, у нее там всё сложилось, потому что она проучилась в этой академии три или четыре года. А еще я ошибся насчет того, что Элис исчезнет. Она всё так же жила дома из-за Юджина, и это Сьюзен, а не Элис охладела в дружбе, потому что начала встречаться с Дейвом.

С руками у Элис было всё в порядке. Я помню ту скульптурную штуковину, которую она сделала на день рождения Сьюзен, – вроде керамической статуэтки лебедя. Я тут же сказал ей, что это так круто, что запросто можно продать. Она улыбнулась мне.

Тогда я впервые понял, что она и близко не подойдет к монастырю. Эта ее улыбка была такой, немного вызывающей. Наверное, годы в художественном колледже вытряхнули из нее монашку. Хотя она по-прежнему одевалась очень скромно, и я не уверен, что в колледже у нее было много парней. И вообще кто-то был. Наверное, эти парни пугали ее своей наркотой и громкой музыкой.

Через несколько лет Сьюзен уехала за Дейвом в Лондон, устроилась на работу в больницу поварихой, в конце концов вышла замуж. И после этого больше не возвращалась сюда. Сейчас она всё еще там, замужем за Дейвом-Самоделкиным, мать четырех взрослых детей. Чизвик. Произносится: Чиииз-уууик!

В то время я выучился на механика и работал в гараже моего дяди Гарри. У меня завелись кое-какие деньжата. Я снял квартиру в городе. Была у меня и машина. Классная тачка, «Форд-Гранада». Самое то, чтобы производить впечатление на девушек. Теперь, когда Сьюзен уехала, а я жил в городе, то редко встречал Элис. Изредка, приезжая навестить маму, видел ее, ведущую Юджина за руку в местный магазин. Мне казалось, они слишком возятся с ним. Может, он лучше научился бы заботиться о себе, если б его так не опекали.

Мама сказала, что у Элис была какая-то работа, типа картинки для календарей рисовать, что-то такое. Она сказала, что одну из комнат в доме она превратила в «студию». В этом доме были комнаты, которые не использовались годами, так что почему бы нет.

Потом мама сказала, что мне стоит пригласить Элис на свидание. Это меня немного изумило. Она была с Авеню. Я жил на Виллах. Мама сказала, что непохоже, будто кто-то другой собирается пригласить ее, так что я могу попробовать. Не думаю, что мама имела в виду, что у нас будет большой роман и всё такое; просто, что Элис было бы неплохо проводить с кем-то время, и вообще это будет любезно с моей стороны. Сам-то я не был в этом уверен. Мне тогда исполнилось двадцать восемь, ей чуть меньше. Такая тихоня – я не знал, о чем с ней говорить, к тому же не был уверен, что мы сможем выбраться куда-нибудь без Юджина, но мама настаивала. Будто это проявление милосердия. Но это точно не было актом милосердия. По крайней мере, не для меня. Мне-то она всегда нравилась.

Позвонив в ее дверь, я почувствовал, что нервничаю. Это было немного необычно для меня. Обычно я держу себя в руках в любой ситуации. Просто я ее совершенно не знал, хотя мы были знакомы всю свою жизнь. Она была непохожа на девушек, с которыми мы барахтались на заднем сиденье «Гранады».

Она открыла сама, Юджин стоял позади нее в коридоре. Я не знал, что сказать. Мне было, типа, неловко. Но она снова улыбнулась этой улыбкой. Господи, какая же у нее милая улыбка. Я спросил, не хочет ли она прокатиться со мной в воскресенье, прогуляться по пляжу в Киллини, а затем выпить чашечку чая в кафешке. Она спросила, имею ли я в виду их с Юджином или только ее. Я сказал «только тебя». Тогда она улыбнулась и сказала, что это отличная идея, и мы договорились, что я заберу ее в три часа в воскресенье.

В субботу я вымыл машину и постригся. Помню это, потому что парикмахер зацепил мне ножницами левое ухо. После этого я перестал к нему ходить. Сидя с перевязанным ухом рядом с Элис и пытаясь поддержать разговор, я чувствовал себя придурком. Она накрасила губы и надела коричневое платье с цветами. Очень милое. Разговаривать с ней оказалось легче, чем мне казалось, хотя о чем именно мы говорили, я не помню. На самом деле, в основном говорила она. Пока мы пили чай в кафе, я использовал возможность хорошенько ее разглядеть. Довольно привлекательная, но не в голливудском стиле. Она никогда не красилась в блондинку, как те актрисы. В конце концов почти все они становятся блондинками. Из тощей угловатой девицы она превратилась в девушку со всеми нужными округлостями, пополнев как раз где надо. Вовсе не толстая, уверяю вас. Довольно стройная. Ее лицо будто озарялось всякий раз, когда она улыбалась, а потом, заметив, что я смотрю на нее, она краснела и переплетала пальцы друг с другом. Тогда я понял, что Элис мне действительно нравится.

Она спросила, не могу ли я научить ее водить машину. Боже мой, конечно!

Вот так всё и началось.

Уроки эти стали откровенным ужасом. Она была чудовищно плохим водителем. После первого урока мне пришлось менять решетку радиатора машины – моей радости и гордости. И я боялся за себя даже больше, чем за машину. Но оно того стоило. Она стала более непринужденной со мной, не прочь и поболтать. Всё еще застенчивая и всё такое, и кокетливой ее тоже назвать было нельзя, но нам было весело вместе, и потом мы часто шли пить кофе с пирожными. Сьюзен не ошиблась по поводу того, что она любительница поесть. Я немного беспокоился, что ее мать будет настроена против меня, потому что, ну, знаете, Виллы, Авеню, всё такое. Но, надо отдать ей должное, она была очень мила со мной, а Юджин всё время хотел заняться со мной армрестлингом. Я тоже полюбил его. Не его вина, что он был таким особенным, но его манера ржать, как осел, казалась мне очень смешной, хотя я и не знал, над чем он смеется. Уверен, что и он тоже.

В конце третьего урока я поцеловал ее и попросил выйти за меня замуж. Элис рассмеялась, но поцеловала меня в ответ, что было уже неплохо. Так у нас начались уже настоящие свидания, но мое предложение она больше не вспоминала. Думаю, решила, что я шучу, но это было не так. Какое-то время у меня не хватало смелости спросить ее снова. Я уже знал ее лучше, чем любой другой в то время.

Мне казалось, что мы с Элис подходим друг другу, хотя, наверное, остальные думали иначе. Мы ходили на местные дискотеки и в танцевальные залы. Она сшила себе платье из розового шелка. Она сказала, что это «пепельно-розовый», но, по-моему, это был просто розовый, и всё. Мы начали слегка обжиматься, если вы понимаете, о чем я, но не прямо чтобы. Я боялся слишком давить, чтобы не спугнуть ее, потому что думал, что она сильно религиозная, как и ее мама. Мы были вроде как все немного религиозные в те дни. Не так, как сейчас. Мне показалось, что у нас получится довести дело до конца, во время поездки на гонки в Голуэй.

Мы поехали туда на «Гранаде». Я забронировал ночлег в небольшом отеле, в разных номерах, естественно. Элис, должно быть, была особенно очаровательна, потому что я крупно выиграл аж в трех гонках. Никогда раньше мне не везло так. В конце дня я заказал бутылку вина к нашей еде (на второе она заказала всё, что можно). Тогда я не имел привычки к вину, знал только, что оно бывает красное или белое и что красное, типа, более изысканное, поэтому указал на самую дорогую в меню бутылку красного (я уже выпил несколько пинт обычного и потому расщедрился). Хамоватый официант спросил, уверен ли я. Ну конечно сказал, что да. Элис тоже к вину не привыкла. Через полчаса она начала нести чепуху, что хотела бы жить в доме, сделанном из книг, и всё такое. И, что было необычно для Элис, начала заигрывать со мной довольно развязно. Я не знал, что делать, но она вдруг как-то так распутно перегнулась через стол и звонко поцеловала меня в губы. Я был на седьмом небе от счастья, но потом подошел официант и всё испортил, сказав, что мы мешаем другим клиентам. Другими клиентами была среднего возраста пара и две пожилые леди. Думаю, мы и впрямь им мешали, но мне было плевать.

Мы плыли вверх по лестнице рука об руку. Я подвел ее к двери ее комнаты, и мы несколько минут страстно целовались. Она спросила, не хотелось бы мне провести ночь в ее комнате. Ну, я вряд ли стал бы возражать, правда? Она плюхнулась на кровать и катапультировала туфли, одну за другой, целясь в мусорную корзину и промахиваясь каждый раз на километр. Боже, она была великолепна. Я извинился и побежал в душ в конце коридора (скажем прямо, это был не «Хилтон»). Стоял в пластиковом поддоне душа и лихорадочно намыливал себя в предвкушении. Несколько раз ополоснулся под струей теплой воды, текущей из ржавой насадки душа, и в яростной спешке вытерся полотенцем, таким жестким и тонким, что практически содрал с себя шкуру. Накинул халат и направился обратно в комнату. Я поймал свое отражение в зеркале на середине лестничной площадки – зубы и губы покрыты красновато-серым налетом от вина. Я подумал, что Дракула выглядит лучше. С грохотом вернувшись в ванную в поисках зубной щетки, я, будто в мультике, поскользнулся в луже и, схватившись за умывальник, приземлился на правый локоть, под фонтаном воды из вырванной из стены трубы. Господи, какая боль! И унижение – подняв глаза, я увидел менеджера и пожилых дам и понял, что мой халат распахнулся, открыв меня на всеобщее обозрение.

Что еще хуже, каждый выигранный пенни пришлось отдать гостинице и врачу. Когда в конце концов в полчетвертого утра я вернулся в комнату Элис, она была там, где я ее оставил, полностью одетая и слегка похрапывающая. Я был слишком устал и похмелен, не говоря уже о боли в ушибленном локте, чтобы испытывать какие-либо чувства по этому поводу. Так что вернулся в свою комнату и плохо выспался.

Путешествие домой было ужасным. Элис пунцовела от смущения из-за того, что она считала своим позором, а я не мог вести машину из-за руки, поэтому ей пришлось сесть за руль. Я почти разлюбил ее по дороге домой. У нас было пять смертельно опасных ситуаций. Я думал, мои плечи навсегда окаменеют в ужасе, и до сих пор вспоминаю тот поворот в Киннегаде. После этого в наших отношениях наступило явное охлаждение.

Неделю спустя я рассказал своему другу Джерри о происшедшем в отеле и показал ему счет, чтобы он увидел, во сколько обошлась мне та ночь. Он долго прикалывался надо мной за то, что я заказал целую бутылку портвейна.

Постепенно наши с Элис отношения вернулись к обычным, но вопрос о том, чтобы провести вместе ночь за городом, больше никогда не поднимался. Когда я в конце концов признался, что по ошибке заказал портвейн вместо вина, это растопило лед и позволило нам обвинить в событиях той ночи алкоголь.

Моя мама была в восторге от того, что мы встречаемся. Она часто приглашала Элис на чай. Иногда Элис приводила с собой своего брата, и тогда мама начинала ужасно суетиться, ставя меня в неловкое положение и крича Юджину, будто он глухой. Юджин посмеялся бы над ней. Ему вообще плевать на то, что ему говорят.

Мы прекрасно ладили с Юджином. Я действительно считаю, что он отличный парень. Такой забавный счастливый ребенок во взрослом теле. Всегда улыбающийся. Но это не значит, что с ним всегда легко. Например, он любит танцевать. Прилюдно, на мессе или, обычно, в Квиннсуорте, на глазах у всех. Но люди понимали, что он всего-навсего безобидный дурачок, да поможет ему Бог. Мы с ним играли в такую игру: он садился в свое любимое кресло, а я подходил к нему сзади, поднимал ему руки, и мы притворялись, что летаем по гостиной. Ему нравилась эта игра, он любил ее и никогда от нее не уставал, и, знаете, мне было приятно с ним играть и вызывать его смех. Надо сказать, что не так уж много людей смогли бы поднять Юджина. Я хоть и силен как бык, но и он далеко не перышко.

В доме О’Рейли время, когда Юджину пора в кровать, становилось таким чудесным ритуалом. На стол выставлялся чайник чая нам, стакан молока для Юджина, и тарелка бутербродов передавалась по кругу. Потом, когда посуда была вымыта и стол вытерт, наступало время молитвы, все стояли на коленях за кухонным столом и постукивали четками, после чего Элис читала Юджину, обычно сказку или детский стишок. Она была прекрасным чтецом. В историях, которые она читала, люди были как живые, с разными голосами, акцентами и прочим. Мне нравилось слушать ее почти так же, как и Юджину.

Через некоторое время мама начала расспрашивать меня. Серьезные ли у меня намерения насчет Элис? Понимаю ли я, что мне придется взять на себя? Я думаю, мама хотела как лучше, но несколько раз мы поругались. В конце концов, это было не ее дело. Мама считала, здорово, мол, что я разочек вывел Элис прогуляться и купил ей пирожное, но хотела напомнить мне, что Элис будет отвечать за Юджина, когда умрет ее мать. И, если я женюсь на ней, мне придется взять на себя их обоих. Я решил, что меня это вполне устраивает. К этому времени я действительно полюбил Элис, и, если уж на то пошло, Юджин стал бы бонусом.

И, хотя мы ни о чем не договаривались, я считал, что мы понимаем друг друга. Мы были вместе уже больше года. Я не принял в расчет Оливера. Элис могла бы сейчас разгуливать в добром здравии, если бы я принял в расчет этого Оливера.

3. Майкл

Прошло, наверное, лет пять с тех пор, как я видел последний раз Оливера Райана, которого многие знают под именем Винсент Дакс. Я следил за его успехами в новостях, но весть о совершенном им в ноябре прошлого года чудовищном поступке стала для меня полной неожиданностью. Говорят, Элис может уже никогда не поправиться.

Впервые я встретил его, будучи студентом Дублинского университета в семьдесят первом году. Мы готовились к получению степени по искусству и вместе изучали французский и английский языки. Оливер был тем типом юношей, на которых мне нравилось смотреть: красивым в поэтическом смысле этого слова. Вероятно, мне следовало бы оценивать девушек на своем курсе, но для меня всё это работает иначе.

Обычно Оливер держался особняком, но на лекциях по французскому сидел позади меня, и мы иногда обменивались конспектами. И только в конце второго года мы немного сошлись. Хотя с Оливером это было возможно только поверхностно. Например, я не помню, чтобы он когда-либо рассказывал о своей семье. До сих пор не знаю, были ли у него братья или сестры. Учитывая то, что о нем сейчас пишут в новостях, странно, что о его прошлом известно так мало. Никого из нас он никогда не приглашал домой и вообще создавал вокруг себя атмосферу, исключавшую вопросы о личной жизни. Оливер был и впрямь немного загадочным – что в сочетании с яркой внешностью и безупречными манерами привлекало к нему много внимания со стороны девушек, и не в последнюю очередь моей младшей сестры Лоры.

Лора была звездой своего выпуска. Она проявляла отличные способности к учебе и обладала потрясающей красотой в стиле Дикого Запада Ирландии. Я всегда терялся в ее тени. Внешность Лора унаследовала от нашей матери, а мама происходила из длинной линии черноволосых красавиц из Западного Корка, где когда-то испанская кровь, возможно, затемнила светловолосые ирландские гены. Я же получил внешность отца из графства Лаоис. Его семья была фермерами на протяжении многих поколений. Они сажали картофель, и в точном соответствии с теорией, что вы становитесь тем, что употребляете в пищу, мужская часть нашего рода напоминала именно картошку: бледные, рябые, с неправильными чертами лица. Все любили Лору.

Оливер несколько раз приходил с ней на ужин к нашим родителям. Моя мать обожала его до такой степени, что это могло бы Лору испугать. Но та была влюблена, хотя ей долго удавалось скрывать это, прежде чем наконец поддаться чарам Оливера. Они стали частью компании, вместе ходящей по пабам или проводящей выходные на нашей даче в Уиклоу. Лора была по-настоящему счастлива с ним. И я ревновал.

Я никогда не понимал, что же случилось с Лорой. И ее уже не спросить. Оливер, кажется, был так же поражен происшедшим, как и мы. И мы так и не докопались до сути. Сейчас я часто думаю о ней и о том, что же это было. Они с Оливером встречались всего около пяти месяцев, включая то ужасное лето, когда мы работали на ферме в Бордо. Я не помню, кому первому пришла в голову эта идея. Может, Лоре. Она знала кого-то, кто знал кого-то еще, и после тяжелого года учебы и экзаменов нам хотелось вырваться из Дублина и из-под родительского контроля. Нам предстояло сажать виноград во Франции. Другие отправлялись на консервные заводы в Германию, некоторые на строительные площадки в Лондон, но виноградник открывал для нас необычные возможности. Он, несомненно, означал доступ к дешевому алкоголю. О том, что нам придется там вкалывать как проклятым, мы не думали. Оливер, к восторгу Лоры, немедленно согласился. Договор предусматривал в обмен на наш труд бесплатный ночлег, питание и довольно скудную заработную плату. Это звучало нестрашно, и мы смогли убедить наших родителей в том, что возможность изучить французский язык и культуру следует поощрять, а не отвергать.

Мы приехали в конце мая. Первые две недели настрой был оптимистичным. Несколько акров земли, которые следовало подготовить под посадку, оказались окружены большим персиковым садом с одной стороны и оливковой рощей – с другой. И всё это находилось в окруженном стеной поместье с замком, в красивой долине в часе езды от Бордо. Мадам Вероник, вдова в возрасте около сорока, была главой дома. Другие члены семьи – ее шестилетний сын, восхитительный маленький мальчик по имени Жан-Люк, и ее престарелый отец, месье д’Эгс. Месье д’Эгс и Жан-Люк были неразлучны. Они бродили вокруг, держась за руки, останавливались, чтобы полюбоваться цветами или деревьями. Старик наклонялся к мальчику, маленькая ручка была заключена в его узловатую лапу, которая временами начинала неудержимо подрагивать. Они украдкой перешептывались, иногда взрываясь смехом. Не было понятно, кто кого, собственно, ведет.

Семья д’Эгс владела этим поместьем на протяжении нескольких поколений, но во время войны их изгнали оттуда нацисты. Виноградник пришел в упадок, и средства к существованию всей деревни были уничтожены. Замок лишился своих ценностей, но не величия. Ходили слухи, что месье д’Эгс сражался в рядах Сопротивления и руководил несколькими диверсионными операциями из большого подвала под ступенями террасы. Я не знаю, было ли это правдой, но звучало круто. Подумать только, что все эти подвиги планировались парой этажей ниже, пока нацисты в своих сапогах топтались в залах наверху. Были и другие версии этой истории: что месье подвергся ужасным пыткам, когда его поймали на спасении еврейской семьи из деревни. Но спрашивать об этом казалось бестактным и неуместным. В то время в этой части мира война все еще была живым воспоминанием, которое большинство предпочло бы забыть.

Слуг как таковых было немного, но в поместье жило несколько рабочих, которые, казалось, готовы охотно помочь с любой подвернувшейся работой. У меня сложилось впечатление, что у соседей есть веские причины быть благодарными этой благородной семье. Обедневший дворянский род – хорошо знакомая нам тогда в Ирландии история.

Под жилье нам выделили что-то вроде больших палаток, которые были на время работ натянуты в поле под террасой. От них открывался прекрасный вид на замок Эгс. Мы ели с остальными работниками за общим столом на открытом воздухе. Местные полевые рабочие были отличными ребятами из соседней деревни Клошан и ее окрестностей. Прекрасная компания с отличным чувством юмора.

В то лето туда приехали и несколько рабочих из Южной Африки. Я никогда раньше не разговаривал с чернокожими, почти никогда не видел их в Ирландии, но эти парни не общались с нами и держались особняком. Я пытался наладить отношения и поговорить с ними по-дружески, но они смотрели в землю, будто боялись чего. Должен признаться, я был ими очарован. Мы удивлялись, почему чернокожие парни не оставались ночевать в поместье, как все мы и как их белый «менеджер». Не уверен, но, кажется, они были моложе даже нас. Хотя я ходил на студенческий митинг ирландского движения против апартеида, с его уродством я лично никогда не сталкивался. Я слышал, что их послали, чтобы они научились сажать виноградники и привезли отсюда саженцы; видимо, климат в Западном Кейпе был похожим.

Я бы с удовольствием узнал больше о них и их жизни, но они говорили по-французски очень плохо и практически не понимали по-английски, и вообще, в те дни спрашивать напрямую о таких вещах считалось бестактным. Их белым «менеджером» был полный придурок по имени Йост. Он привез их во Францию, чтобы они научились тому, чему он из-за тупости и лени не мог научиться. Сам при этом не работал совсем, проводя вместо этого целый день в пьянстве, и громко командовал ими, и даже избивал, когда они совершали ошибки. Он пытался расположить к себе нас, отпуская грубые шутки о цвете кожи и глупости своих соотечественников. В те годы Франция всё еще оправлялась от собственного позора из-за того, что допустила сегрегацию и преследование евреев, и местные жители не собирались позволять, чтобы это повторилось. Мы выразили протест мадам, которая в конце концов была вынуждена изгнать африканцев из поместья.

Жилье было довольно простым: одно помещение для мужчин, другое для женщин, в каждом душевая с водяным насосом и дырой в земле вместо туалета.

Конечно, сейчас нам такое бы не подошло, но тогда мы были молоды и наши запросы были скромнее. Нам казалось, что это забавная экзотика.

Работа, однако, поначалу показалась изнурительной, пока мы не втянулись. Уже к концу июня на винограднике всё было почти закончено, и мы перешли во фруктовый сад и оливковую рощу, где оказалось значительно проще. Первый месяц я провел, пропалывая сорняки под каждой лозой, выдергивая клевер, траву и дикий овес, которыми зарастали междурядья. Было удивительно, как быстро они росли в начале июня, иногда на дюйм или два в день, хотя мадам сказала нам, что ранней весной это происходило еще быстрее.

Оливера с Лорой определили в другую команду, и они занимались жизненно важной задачей эпампражирования – удаления нежелательных виноградных побегов. За лозами ухаживали, как за больными детьми, о них заботились, подбадривали, успокаивали и уговаривали дать урожай.

Должен признаться, что мы в полной мере пользовались бесплатным вином после работы и иногда едва добирались до кровати ранним утром, пьяные в стельку. На самом деле, до кровати добирались не все. Или добирались до чужих кроватей. Такое вот во всех смыслах пьянящее было время.

И еще я знал, что должен попытаться исправить неправильное в себе. Передо мной стояла задача избавиться от бремени девственности. Я надеялся, что это сможет вылечить меня. Спать в одном помещении со всеми этими нескромными мужчинами было нелегко.

Оливер говорил по-французски гораздо лучше Лоры или меня, поэтому именно он вел переговоры между мадам и les Paddies, как начали нас называть. И именно поэтому старый месье д’Эгс начал проявлять интерес к Оливеру. Он расспрашивал того об английских названиях некоторых растений и цветов, и Оливер с готовностью переводил.

Вскоре Оливера повысили. Он стал проводить всё больше и больше времени в замке, в кабинете месье. Официально месье взял его в качестве переводчика, помогать в работе над какими-то старыми картами или вроде того, собранными им для своей частной коллекции. Чертов везунчик. Работа на винограднике была тяжелой. Оливер по-прежнему ночевал в общежитии, но ему больше не приходилось работать в поле. Помню, Лора была этим немного недовольна. Время от времени я наблюдал за ним с поля у нижнего озера, когда он сидел на террасе с месье за кувшином вина или играл в какую-нибудь веселую игру с озорником Жан-Люком. Их крики и смех отражались от стен дома и эхом разносились по долине. Оливер выглядел недостающим звеном между стариком и мальчиком. Мы заметили, как хорошо Оливер вписался в их компанию. Когда он возвращался к нам по вечерам, он был совсем другим человеком. Возможно, более уверенным в себе; во всяком случае, счастливым. Не только Лора ревновала Оливера, проводившего много времени с хозяйской семьей. Мне тоже не нравилось, что он стал больше похож на одного из них, чем на нас. Инстинктивно я чувствовал, что Оливер никогда не сможет полюбить меня, но, по крайней мере, пока он встречался с Лорой, я мог быть рядом с ним, в кругу его друзей. Теперь он от нас отдалялся. По вечерам он рассказывал о забавных вещах, которые говорил Жан-Люк, о новой игре, в которую они играли вместе. Оливер однажды сказал, что, если у него когда-нибудь будет сын, он хотел бы, чтобы он был таким, как Жан-Люк. Я легкомысленно заметил, что месье д’Эгс тоже был бы ему хорошим отцом, но Оливер на секунду резко вскинул на меня взгляд, перед тем как уйти. Собственное происхождение – явно очень больной вопрос для него. Тогда я еще не знал, что Оливер может быть опасен, но мне показалось, что он собирается меня ударить.

4. Оливер

На момент окончания школы женщины все еще оставались для меня полной загадкой – пока я не встретил Лору Конделл. С шести лет я жил в пансионе Сент-Финиан, среди священников и мальчиков, если не считать одного лета на ферме Стэнли Коннолли, где, честно говоря, три его по-кошачьи вкрадчивые сестры наводили на меня ужас.

У меня не было никакого опыта общения с женщинами. Наверное, ребенок должен набираться подобного опыта от общения со своей матерью или, если не получится, слушая советы отца. Вместо этого я учился с помощью мастурбации. Особые журнальчики, тщательно замаскированные в посылках под упаковками печенья и шерстяными свитерами, передавались ученикам школы и считались огромной ценностью. Отправителями обычно были английский кузен или иностранный друг.

Это журнальное обучение сильно ограничивалось моими стесненными финансовыми обстоятельствами. Торговаться я умел плохо, так что у меня было не так много возможностей оценить их содержание. Я, конечно, очень интересовался подобными изображениями – всеми этими стройными ногами, мягким очертанием грудей и красивым изгибом бедер от ягодиц до талии.

Когда я в конце концов увидел всё это наяву, то не был особо разочарован. Женщины в журналах тех дней мало отличались от своих прототипов в реальности. Думаю, современная порнография может являться основной причиной проблем с потенцией. Как еще реагировать бедному подростку, когда он наконец познакомится с неэпилированным женским телом? У которого вряд ли будут стоящие по стойке смирно груди в форме шара, тонкая талия и бронзовый маслянистый блеск бедер, который должен помочь проникнуть в таинственное лоно? Разочарование в реальности может иметь и физиологические последствия. Конечно, теперь от этого придумали таблетки. Я же никогда не нуждался в подобной помощи.

Естественно, меня интересовал секс, но я относился к парням, у которых были подружки, как-то подозрительно. Ведь, кроме секса, чего еще можно хотеть от девушки?

Я знал, отчасти от краснорожего учителя биологии, отчасти из грязных намеков, распространяемых другими мальчишками, что у женщин регулярно идет кровь, и это казалось мне отвратительным. Инопланетяне. На протяжении всего нашего брака я ясно дал понять Элис, что не хочу ничего знать о циклах кровотечений, кистах яичника или любых других отвратительных проявлениях, связанных с полом. И, надо отдать ей должное, она не беспокоила меня этим. Ежемесячная «головная боль» для меня терпима, и если время от времени жене приходилось ложиться в больницу на небольшую «процедуру», то тоже не беда. Милая Элис…

Зимой последнего перед выпуском года мне удалось на школьных танцах засунуть язык в рот девушке. Ходили слухи, что она позволяет себя оседлать, если купишь ей лимонад. Два мальчика заявили об успешном применении этого метода. Позже, на улице, на капоте машины краснорожего, пока парочки внутри танцевали под песню Даны «Всяко-разно», мои руки впервые наткнулись на женскую грудь. «Буфера», как их называли на школьном наречии. Девица эта оказалась несговорчивой. Мне пришлось буквально ее умолять. Как удивительно податливы были ее груди, обволакивая мои отчаянные пальцы; вне своего кокона отвисшие и тяжелые. Она позволила мне целовать их, и внезапно всё стало смертельно серьезным. Я попытался сосредоточиться на дыхании, чтобы предотвратить надвигающийся в моих немодных брюках катарсис. Но, когда мои руки начали двигаться на юг, она остановила меня пощечиной и, подозреваю, заранее отрепетированной чопорной фразой: «Девушка обязана проводить где-то красную линию, и моя линия находится на талии».

Она оттолкнула меня, надела лифчик, кофту, свитер и пальто (была зима), я почувствовал себя расстроенным и смущенным. Попытался снова поцеловать ее и заставить передумать, но она пожаловалась, что ей холодно, и вернулась в пропитанный гормонами зал. Я хотел последовать за ней и извиниться, но не был уверен в том, что сделал что-то не то. Просто она заставила меня почувствовать себя неправильно и плохо. Не зная, что еще делать, я разрыдался, начал мастурбировать и проклинать эту проклятую корову. Мне стало лучше. Вот мой первый сексуальный контакт. Надо было принять во внимание склонность школьников к хвастовству. Стало очевидно, что никто еще не смог преодолеть ее красной линии.

Через год, начав вступать в интимные отношения с девушками в колледже, я был гораздо успешней. Хотя «сексуальная революция» шестидесятых каким-то образом обошла Ирландию стороной, в семьдесят первом году в кампусе оказалось уже достаточно любопытных и образованных девушек, знающих, что они тоже имеют право на оргазм. Они были готовы делать то, о чем читали. Я следовал американской бейсбольной традиции бить по четырем базам по очереди. Как ни странно, я почти всегда добирался до четвертой базы, и это, безусловно, быстро повысило мою уверенность в себе. Некоторые из парней ненавязчиво спрашивали моего совета, прикрывая просьбу шутливым подтруниванием, но никакого секрета тут не было.

За прошедшие годы я научился очаровывать их. Это не так уж сложно, если вы неплохо выглядите и умеете производить впечатление язвительного острослова и умника. Делайте вид, что не замечаете их. Затем постепенно начинайте проявлять некоторый отстраненный интерес, будто перед вами лабораторный образец. Слегка ткните ее длинной палкой с некоторого расстояния. Игнорируйте ее в течение длительного времени, чтобы посмотреть, как она реагирует. Затем резко атакуйте. Это почти всегда срабатывает.

В колледже я ухаживал за девушками, пока они не уступали, но бросал их, как только те начинали задавать вопросы о моем происхождении или семье. У меня была репутация загадочного одиночки, и женщины, будучи от природы любопытными, думали, что способны что-то раскопать. Может, они считали, что смогут заменить мне мать? Матери у меня не было никогда, поэтому это казалось мне бессмыслицей. Я попал в некую закономерную череду событий: преследуй, заявляй права, побеждай, двигайся дальше. Меня поражало, что эти женщины пытались залезть мне в душу, стоило нам переспать. Будто я был обязан делиться с ними частью себя. В моей жизни никогда не присутствовали женщины, и я просто не знал, что с ними делать. Одна девушка, которую я оставил хныкать в предрассветной постели, запустила кружкой мне в голову и назвала «ублюдком». Я отомстил следующей ночью, переспав с ее сестрой-близнецом.

Некоторые девушки мне нравились больше, чем другие. Я, конечно, не испытывал ненависти к женщинам, но и не чувствовал привязанности ни к одной из них. Кроме Лоры.

Я почувствовал в ней нечто необычное с первого дня. Когда я увидел Лору впервые, она шла с двумя подругами через университетский двор. День был холодным, и когда они смеялись и болтали, изо ртов в воздух поднимались клубочки пара. На ней был длинный плащ и красный шерстяной шарф домашней вязки, повязанный вокруг шеи. Она помахала мне и улыбнулась. Я на мгновение был поражен подобной непринужденностью и не знал, как реагировать. Но Майкл, с которым мы шли, окликнул ее, и я понял, что она машет не мне, а ему, и почувствовал себя глупо.

Майкл Конделл представил Лору как свою сестру, и, признаюсь, я был поражен тем, что братья и сестры могут выглядеть так по-разному.

Что довольно забавно, если вдуматься.

После этого я начал ухаживать за ней, но, в отличие от других девушек, она не проявляла ко мне особого интереса. Лора была смугло-красивой, своенравной, энергичной, импульсивной и независимой. Она была на год старше меня, читала по-французски книги по философии и политике. Встречалась со всякими регбистами, богатыми парнями со своими машинами. Мне было трудно соперничать с ними, но когда я попытался узнать ее получше, хотя бы поверхностно, то понял, что хочу не просто переспать с ней. Я хотел, чтобы она осталась в моей жизни. Мне казалось, что окружавшая ее золотая аура сможет каким-то образом подхватить меня и вознести на ее пьедестал. Даже сейчас я не могу объяснить, что именно отличало Лору от других. Я и раньше встречался с красивыми девушками, но они не смогли затронуть во мне так называемые сердечные струны. Может, дело было в том, как искрились ее голубые глаза, когда она смеялась, или в том, как целеустремленно она шла. Возможно, это была ее уверенность. То, что Лора была по-настоящему уверена в своем месте в этом мире, пока мы, остальные, просто притворялись.

Моя обычная тактика с Лорой не сработала. Казалось, она вообще не замечает меня. Я понимал, как выглядят моя одежда из секонд-хенда и убогое жилье, и знал, что, если хочу, чтобы у меня проявилась надежда на успех, мне придется заново придумывать свою историю. Поэтому я подружился с Майклом и начал искать подход к ней через него. Меня приглашали к ним на обеды, я сидел за столом против Лоры, не обращая на нее внимания и притворяясь, что увлечен разговором с ее матерью, громко восторгался рододендронами ее отца и т. п. Когда у меня обиняком пытались выяснить что-то о моем происхождении, я уклонялся от этих разговоров, намекая на отца, постоянно находящегося за границей по важным, но непонятным делам. Намекнул на загородный дом, который однажды смогу унаследовать, и был достаточно туманен и загадочен, чтобы отбить охоту к дальнейшим расспросам. А Лора по-прежнему меня игнорировала.

Я изменил тактику и теперь начал уделять ей некоторое внимание, интересовался ее курсовой работой, предложил помощь с эссе и звал с нами выпить. Иногда я ненавязчиво пытался расспросить Майкла о ней, но он реагировал с раздражением. Ревновал, полагаю. Майкл был голубее некуда. Что никогда не обсуждалось и не упоминалось. Позже, во Франции, я пытался помочь ему стать нормальным. В то время мы искренне верили, что это возможно. Может, мы и догадывались об обратном, но не были готовы принять этот факт. Я ему нравился. Меня это не беспокоило. Он был полезен. Мне Майкл тоже нравился, но не в том смысле, в котором, знаю, хотелось бы ему. Однако то, что он был Лориным братом, помогало мне с ней сблизиться, хотя она по-прежнему казалась невосприимчивой ко всем известным мне уловкам соблазнения.

В конце концов, вдохновленный «Сирано де Бержераком» Ростана, которого мы как раз проходили, я решил послать ей любовное письмо. Черновиков для него я написал больше, чем для любой из моих книг. Были витиеватые версии, была одна ужасная со стихом «собственного» сочинения, полностью передранным из Китса, была версия с шекспировским сонетом, но в конце концов я просто написал о том, что чувствую к ней, какой красивой ее считаю, как улыбаюсь, думая о ней, и как надеюсь, что однажды она позволит пригласить ее на ужин. Из всего написанного мной этим текстом я горжусь больше всего. Он был честным.

Через два дня после отправки письма я вышел из аудитории и обнаружил, что Лора меня ждет. Она взяла меня под руку, обернула свой красный шарф вокруг наших шей и целомудренно поцеловала в щеку. Думаю, я любил ее тогда. Если это теплое и головокружительное чувство и есть любовь.

Наш роман был медленным, кротким и нежным. Я позволил Лоре определять скорость развития наших отношений. Решив поставить преграду ее любопытству касательно моего происхождения, я солгал, что я живу со строгой тетей, что сводило на нет возможность приглашения к себе в гости, но Лору не интересовал ни мой дом, ни мое прошлое, ни мои родители. Теперь, когда Лора решила, что мы вместе, ей был интересен лишь я. За несколько коротких месяцев мы стали настоящей золотой парой, и я купался в солнечном свете, отраженном от нее. Я больше не казался себе похотливым неряшливым мальчишкой в пальто из секонда.

Когда в конце концов мы занялись любовью, это оказалось совершенно не похоже на всё испытанное ранее. Это случилось ранним мартовским днем в доме ее родителей, и зимнее солнце отбрасывало тени на выложенный плиткой пол кухни, пока мы пили чай из фарфоровых чашек, прислонившись рядышком к печи. Мы обсуждали наши планы на лето. Лора предложила уехать из Дублина. «Чтобы побыть наедине», – сказала она и быстро посмотрела на меня, а потом снова отвела взгляд. Я понял, что Лора имела в виду, но решил ее подразнить: «Наедине? Зачем?» Затем убрал прядь ее темных волос с глаз и нежно поцеловал в губы. Сначала она ответила неразборчиво, а потом повернулась и встала передо мной так, что мы оказались лицом к лицу. «Они вернутся только после четырех», – прошептала Лора и повела меня за руку вверх по лестнице в спальню. Там мы быстро разделись и нырнули под одеяло, застенчивые и робкие, и так там и оставались следующие два часа, нежно прикасаясь друг к другу и пробуя на вкус, и, начав двигаться в ней, я по-идиотски наивно думал, что жизнь хорошая штука и всё будет хорошо.

Может, я обманывал себя. Думал, что люблю ее и любим ею и мы оба настоящие, нормальные, взрослые, искренние люди. И хотя в прошлом мне, может, и нравилось, что нам завидуют, то теперь просто хотелось, чтобы все остальные чувствовали себя такими же счастливыми, как и мы. С Лорой мне было хорошо, и я не мог представить, что когда-нибудь моя любовь к ней может быть кем-то вытеснена. Я был ужасно незрелым.

Ну зачем мы только поехали во Францию тем летом 1973 года!

Через девять лет я встретил Элис. Она не шла ни в какое сравнение с Лорой, но к тому времени я уже знал, что не заслуживаю такой девушки, как Лора. Элис была простой, преданной, сдержанной и доброй. Она была убежищем от моих кошмаров. Я никогда не испытывал к Элис такой страсти, как к Лоре, но еще три месяца назад мы отлично ладили. Мы с Элис друг друга дополняли.

Отбить Элис у Барни Дуайера не составило труда. Он был явным неудачником и, начав встречаться с такой девушкой, замахнулся на то, что ему не по зубам. До сих пор удивляюсь, что она в нем нашла. Чувствую ли я себя виноватым из-за того, что отшил его? Не особо. В любви и на войне любые средства хороши, не так ли? А если говорить правду, то нет, не совсем не чувствую. К чему обманывать и притворяться? В жизни нет ничего справедливого, и я потратил впустую слишком много времени в попытках исправить это.

Полагаю, что ожидания Элис были невелики, потому что оказалось удивительно легко произвести на нее впечатление, соблазнить и жениться на ней. Она легко уступила. Барни не имел ни единого шанса. Я был просто лучше. И он знал это.

Естественно, все ожидали, что моя жена будет более общительной, более «светской», что ли. Кем-то вроде Лоры. Но они не знали меня. Никто не знает меня. Поэтому я выбрал Элис.

5. Барни

Мы встречались около десяти месяцев, и всё это время Элис рисовала картинки с животными и растениями для книг про природу. Они были очень красивыми и подробными. Она так серьезно относилась к этой работе, что изучала каждую крошечную жилку на каждом листике под микроскопом у себя в комнате. Она была прямо очень увлечена. А потом издатель дал ей почитать переплетенную копию детской книги, и на этом всё кончилось.

Я был у них, когда она впервые прочитала это Юджину. Там рассказывалось что-то о летающем кресле, и поскольку мы с Юджином играли в похожую игру, книга сразу зацепила его. Он захотел, чтобы она прочитала ее еще раз. И еще. Она решила, что это чудесная книга, потому что для нее мнение Юджина было очень важным. По мне, так ничего особенного. Даже сейчас, когда эти книги разошлись по всему миру и всё такое, я всё еще думаю, что они просто неплохие. На обложке стояло имя автора: Винсент Дакс. Но когда нас познакомили, он сказал, что его настоящее имя Оливер Райан. Непонятно, зачем это. Напиши я такую книжку, то захотел бы, чтобы все знали, что это именно я ее автор.

Мы были вместе тем вечером, когда они встретились, в марте восемьдесят второго. Никогда этого не забуду. Мы пришли на презентацию книги о природе, которую Элис проиллюстрировала. Я всегда ненавидел эти вечера, потому что мне приходилось надевать костюм, который был мне тесноват, и душивший меня галстук. Оливер оказался одним из тех уверенных в себе парней – в шикарном льняном костюме, курил французскую сигарету, такой загорелый и симпатичный. В этом прикиде и со своими темными глазами, он был похож на киноактера. Я стоял рядом с Элис, когда нас представили, и, клянусь, он просто не заметил меня. Он смотрел на нее, я имею в виду, по-настоящему смотрел, а она, как всегда в таких случаях, мило краснела. Поэтому я притворился, что кашляю, но у меня вдруг получилось что-то вроде рвотного звука. Это привлекло его внимание, и он наконец обернулся ко мне. Тогда я приобнял ее за плечи, давая понять, что она моя и нечего тут с ней болтать. Что за глупый жест! Я никогда не делал так раньше, не такие у нас с ней были отношения, поэтому моя рука просто неловко застряла на ее левой груди, и она вроде как поежилась. Она представила меня как своего парня. Я почувствовал себя немного лучше, но потом Оливер сказал, что у его друга есть собака по кличке Барни, и Элис засмеялась таким легким, звонким смехом, которого я от нее раньше не слышал. Он тоже засмеялся. Они оба смеялись. Так что я тоже засмеялся – или сделал вид, что смеюсь, но получилось фальшиво. Будь мы в комиксе, в речевом пузыре над моей головой было бы написано: «Гы-гы».

Я закурил. Мне потребовалось время, чтобы осознать происшедшее. Тем летом я пытался загорать, но в результате у меня просто обгорели мочки ушей, и я выглядел глупо.

Оливер был очень полезен для профессионального роста Элис. Она сделала иллюстрации к его первой книге, и всё шло к тому, что скоро выпустят продолжение. Он несколько раз приглашал нас на ужин, обычно с другими парами, кажется, его друзьями по колледжу. Эти ребята были очень симпатичными, но я чувствовал, что у меня с ними мало общего. Почему-то они выглядели намного моложе меня и в то же время взрослее. Все говорили о книгах, которые я не читал, о фильмах, которые не видел, или о политике, которая меня не интересовала. Некоторые из них вместе путешествовали в континентальную Европу несколько лет назад. Как Клифф Ричард в том фильме, только не на автобусе.

В конце мая зашла речь о еще одной заграничной поездке, на какой-то греческий остров. Для меня вещь совершенно невозможная. Даже если б у меня был паспорт. В начале года с дядей Гарри случился легкий инсульт, и теперь основная нагрузка легла на мои плечи. Не то чтобы я возражал. Он был очень добр ко мне и маме. К тому же, честно говоря, путешествия – это не мое. Я не очень хорошо переношу солнце и нервничаю в присутствии иностранцев. Честно говоря, воображаемых путешествий мне вполне хватает. Было видно, что Элис очень хочется поехать, но она тоже не могла. Ее мать уже заметно одряхлела и точно не одобрила бы такую авантюру. А еще оставался Юджин. Она бы с ним одна не справилась.

Это была моя идея. Я пошел к матери Элис и предложил ей помощь. Я приходил каждый день перед работой, помогал мыть и одевать Юджина и отвозил его в специальное заведение, где он находился весь день. Миссис О’Рейли забирала его сама, а потом после ужина я опять приходил, помогал ему устроиться, отправлялся с ним в быстрый воображаемый полет в кресле, читал сказку и укладывал в постель. Поначалу ее мать была не в восторге, но в конце концов мне удалось ее убедить, что Элис заслужила отдых после того, как столько лет заботилась о брате. Мы сообщили эту новость Элис вместе. Я был очень горд собой. Никогда не нравилось делать того, что явно не по мне, но сейчас я старался для Элис, чтобы она поняла, как сильно я ее люблю, и чтобы мне не надо было ничего говорить. Мне все эти чувствительные штуки как-то не даются.

Три недели, пока Элис не было, показались мне самыми длинными в жизни. Хотя с Юджином проблем не возникло. Он слегка хныкал перед сном, потому что я читал сказки не так, как Элис, но в целом держался молодцом. Я и сам скучал по ней больше, чем ожидал. Настолько, что за два дня до ее возвращения я закрыл гараж пораньше и отправился в «Счастливое кольцо» на О’Коннелл-стрит, чтобы купить обручальное кольцо с бриллиантом. Я копил деньги уже некоторое время, сам еще не подозревая для чего. Это был не какой-нибудь здоровенный бриллиант, а просто маленький, плоский, вставленный в тонкое золотое кольцо. Парень в магазине сказал, что он «неброский». Я думаю, это он вежливо сказал «маленький».

Я ожидал, что она вернется в субботу вечером. Хотел забрать ее из аэропорта, но ее мать сказала, что кто-то из их компании подбросит ее домой. К вечеру воскресенья она так и не позвонила. Обручальное кольцо в бархатной коробочке прожигало дыру в моем кармане. И я решил подождать Элис у нее дома.

Миссис О’Рейли открыла дверь. Помню, я подумал, как это удачно, что она провела меня в гостиную и оставила там, сказав, что Элис скоро будет. Я не хотел делать предложение за кухонным столом на глазах у Юджина и мамы.

Когда, пряча глаза, вошла Элис, я вдруг понял, что произошло что-то ужасное. Хотя ее глаза покраснели от слез, она была очень красивая. Ее кожа стала золотисто-коричневой, а волосы выгорели на солнце. У нее появились веснушки, которых я раньше никогда не видел. На минуту мне показалось, что всё будет хорошо и всё, что произошло неправильного, можно решить с помощью коробочки в моем кармане.

– Барни, – сказала она. – Мне очень жаль.

Я сразу понял, что она имела в виду, что жаль ей меня. Она извинялась передо мной. Каким же я был дураком! Я почувствовал мгновенную боль глубоко в животе, стал задыхаться. У нее появился другой. Оливер! Элис с Оливером! Я сам отдал ее в его руки, чтобы доказать, как сильно ее люблю.

– Оливер, – сказал я. И это был не вопрос.

Какого черта я не догадался раньше? Вряд ли он приглашал нас ради моей компании. Я думал, это по работе, но почему тогда они так редко обсуждали эту самую работу на тех вечеринках? И даже если бы я догадался, что она ему нравится, то никогда бы не подумал, что он тоже может понравиться ей. Она же была моей девушкой, в конце концов!

В «Счастливом кольце» вернуть деньги за кольцо отказались. Через несколько месяцев я обменял его на брошь и подарил маме на день рождения. И долгое время чувствовал себя очень грустно из-за всего этого. Понимаете, у меня было всё спланировано, вплоть до троих детей и комнаты, которую я пристрою к нашему дому для Юджина с его собственным проигрывателем, чтобы он мог танцевать, когда захочется.

Я не представлял себе будущее без Элис. Я был вне себя от ревности и задавался вопросом, спали ли они уже вместе или нет. Возможно. Конечно, всё это подстроил Оливер, но, черт возьми, я же сам помог ему! Просто не мог видеть никого из них еще несколько месяцев! Через пару недель после того, как мы расстались, я вытащил свечи из мотора машины Оливера, когда увидел ее стоящей возле дома Элис. А потом, будто пощечину, в декабре получил по почте приглашение на их свадьбу с приложенной запиской от Элис, в которой говорилось, что она прекрасно поймет, если я не захочу прийти, и что она всегда будет любить меня и никогда не забудет мою доброту к ней и Юджину.

Пойти заставила меня мама. «Держи голову высоко, – сказала она, – и не позволяй этой чванливой суке думать, что ты недостаточно хорош для нее». Я никогда раньше не слышал, чтобы она произносила слово «сука», но мама восприняла всё так же тяжело, как и я сам. Думаю, она надеялась на то, что наша жизнь вскоре наладится. А я вот никогда не считал Элис такой.

Свадьба была довольно скромной. Из родственников Оливера не было никого. Мне это показалось странным. Может, семьи у него и не было, но какого-нибудь завалящего дядю или двоюродного брата он мог бы найти.

Я держался отлично, пока они не начали обмениваться клятвами в церкви, и вот тогда меня буквально разнесло на куски. Сьюзен и Дейв-Самоделкин вывели меня на улицу и дали хорошенько выговориться. Потом был обильный ужин в городском ресторане, принадлежащем какому-то педику – приятелю Оливера.

Не знаю, как я смог пережить этот вечер. Наверное, если бы знал, что это такая скромная свадьба, то лучше бы вообще не пришел. Здесь было невозможно затеряться в толпе. Мне удалось немного поболтать с Элис наедине. Она выглядела великолепно, и я сказал ей об этом. Она пыталась объяснить, что однажды мне удастся встретить «своего» человека. Я улыбнулся, кивнул и пожелал ей с мужем всего наилучшего.

Меня до чертиков раздражало, что Оливер никогда не считал меня за конкурента. Он никогда не признавал меня парнем Элис или хотя бы ее бывшим. Я просто был ниже его, и всё. Вот как он заставил меня чувствовать себя тогда. Но теперь-то я знаю, как оно на самом деле.

Миссис О’Рейли сказала, что я всегда буду желанным гостем в их доме, а Юджин сказал, что скучает по мне и извиняется, если сделал что-то плохое, и не могли бы мы опять стать друзьями. Клянусь, этот парень чуть не разбил мне сердце. Они должны были объяснить ему такие вещи, вместо того чтобы обращаться с ним как с идиотом.

После этого я начал заходить к ним домой и по нечетным воскресеньям забирал Юджина покататься. И даже научил его нескольким вещам. Я думаю, что Элис с мамой в какой-то момент просто перестали пытаться обучать его чему-то новому. Но я не видел причин, почему бы не попытаться ему помочь, поэтому после нескольких месяцев со мной он смог сам есть свой ужин ложкой, если я размельчал ему еду, и научился вытирать подбородок после того, как я дал ему «волшебный» носовой платок. Миссис О’Рейли была от меня в восторге.

Однажды вечером она сказала, что, по ее мнению, Элис ошиблась с Оливером. Хотя и сразу попыталась пойти на попятную. Думаю, она чувствовала, что такими словами делу не поможешь, но я всё равно был рад, – мне это как раз помогало.

Правда состояла в том, что Оливер был богатым и шикарным. Он постепенно стал всемирно известным писателем, а я – всего лишь механик, подрабатывающий продажей старых автомобилей и живущий с мамой на Виллах. За миссис О’Рейли нужно было уже присматривать, а Сьюзен ушла. Я никогда не учился в университете. А Оливер, черт бы его драл, сможет о ней позаботиться, подумал я, несмотря на то что он такой высокомерный говнюк. Вскоре после свадьбы они переехали в город, поэтому мы несколько лет не виделись, но когда миссис О’Рейли умерла, они вернулись в родительский дом к Юджину, и я часто виделся с ними. Они подружились с той девушкой из телика, которая переехала к ним по соседству, Мойей Блейк. Мне это показалось совершенно понятным. Мойя была такая, настоящая девушка с Авеню, и они стали ее новыми друзьями. Тыры-пыры и всё такое, ну, вы понимаете. И не то чтобы они меня не замечали. Оливер обычно кивал, а Элис глядела виновато, но в конце концов наступило что-то вроде оттепели. Я пытался позабыть обиду. Признаюсь, это было охренеть как нелегко.

Тогда мне пришлось перестать общаться и с Юджином. Я объяснил ему, что Элис вернулась, чтобы присматривать за ним, и мне теперь не очень удобно звонить. Вроде бы он понял. У Оливера и Элис не было детей. Это казалось странно. Я всегда думал, что Элис стала бы отличной мамой, но предположил, что она не может иметь детей или что-то типа того. Меня это больше не касалось, поэтому я и не спрашивал.

А вот того, что они отослали Юджина жить в Сент-Кэтрин на дальнем конце города, я так и не смог понять. Меня это просто потрясло. Когда я спросил Элис, она ничего толком не смогла мне объяснить, но Джон-Джо из «Нэша» по секрету рассказал, что, по словам Оливера, с Юджином после смерти матери стало очень трудно и у них не было другого выбора, кроме как поместить его в приют.

Как-то я встретил Юджина на улице и попытался с ним поболтать, но он сильно растолстел и выглядел каким-то жалким. Тем не менее я бы никогда не подумал, что они поместят его в приют. По-моему, это просто позор. Несколько раз я звонил и предлагал забрать его оттуда хоть на день, но Оливер предупредил меня, что я должен забыть его и разговоры о нем только расстраивают Элис. И еще сказал, что навестить его не очень хорошая идея, потому что он меня не узнает и вообще может быть агрессивным. Бедный парень, уж в такое-то я никак не мог поверить. Но Оливер настаивал, и, признаться, я тогда подумал, что Оливер разбирается, что к чему, лучше, чем я.

Никогда бы не подумал, что смогу снова держать Элис за руку или что Юджин снова вернется в мою жизнь, но в нашем прикольном старом мире ошибок не бывает.

6. Майкл

Ко времени нашей поездки во Францию я был в ужасе от своей гомосексуальности, но убедил себя, что это просто этап жизни, который смогу преодолеть. Хотя я никогда не мог представить себя счастливым отцом в браке, но всегда предполагал, что все же женюсь, заведу детей и буду делать всё то, что от меня ожидают. Но тем летом скрывать свои истинные желания стало невозможно. Я хотел Оливера. Но не мог ему об этом сказать. Гомосексуальность в Ирландии была декриминализирована только в 1993 году.

Наши койки стояли рядом. Я знал, когда он тайком уходил ночью, чтобы встретиться с моей сестрой. К своему стыду, однажды проследил за ними и смотрел, как лунный свет скользит по их телам во время беспощадного соития. Совсем не то, чего я ожидал. Я дважды перечитал книгу «Любовник леди Чаттерлей». Ну, некоторые отрывки из нее. И понял, что секс – это вещь вполне земная, но почему-то в глубине души ожидал, что он будет похож на балет. На самом деле всё выглядело низменным и животным. Определенно больше в стиле Джойса (тоже читал отрывочно), чем Лоуренса. Я ощутил себя вдвойне извращенцем; сначала почувствовал похоть к мужчине, а потом стал подсматривать за сестрой во время полового акта. Как не стыдно!

Теперь, оглядываясь назад, понимаю: очевидно, все знали, что я гей. Нет, я не вел себя манерно, ничего такого, но очевидное отсутствие интереса к местным девушкам могло вызвать подозрения. Душной ночью в конце июля, после нескольких кувшинов местного вина и затяжек остро пахнущей самокрутки от одного из местных жителей, я не смог удержаться. Мы играли в старую невинную детскую игру «правда или желание», которую переименовали в «правда или выпивка». Тебе задают прямой личный вопрос, и нужно либо ответить честно, либо выпить на два пальца вина из кувшина. Когда снова настала моя очередь, одна из девушек спросила, кого из них я хотел бы поцеловать. Теперь думаю, что это могла быть провокация. Воцарилась выжидательная тишина, все ждали моего ответа. У костра, на глазах у всех собравшихся, я по-гомосячьи самозабвенно обнял Оливера и одурело объявил: «Я люблю Оливера!»

Лора дала мне пощечину. Оливер рассмеялся. Его смех ранил меня сильнее, чем пощечина. Лора вытащила меня из палатки, проклиная мое пьянство. Она была в ярости, настаивая на том, что я выставляю себя полным придурком. Я не могу быть геем. Папа убьет меня. Это аморально. Отец Игнатий был бы возмущен. И что подумает Оливер? И так далее, и так далее.

Я не помню, как лег спать в ту ночь, но утром я проснулся на своей койке рано, с чувством ужаса, страха и стыда. Я повернулся к Оливеру. Он лежал на спине, заложив руки за голову, лицом ко мне.

– Не будь педиком, – сказал он. – Не люблю педиков, они все грязные ублюдки.

В отчаянии я отвернулся и яростно заморгал, чтобы сдержать слезы.

– Ты просто еще не нашел подходящую женщину. Тебе нужно кого-то трахнуть, и всё будет в порядке. Чертов девственник… Предоставь это мне. Я всё исправлю.

Он вскочил с кровати, протянул руку, взъерошил мне волосы, а затем хлопнул меня полотенцем по прикрытой пропотевшей простыней заднице. Если этим он пытался оттолкнуть меня от себя, то получилось на редкость плохо. Однако я решил согласиться с этой затеей. Ведь Оливер не любил педиков.

Оливер обратил мое внимание на то, что мадам Вероника была вдовой. А вдовы, сказал он, «помешаны на сексе». К тому же она француженка, а значит, сексуальна. И нет, он не думает, что ее возраст – вдвое старше моего – может стать препятствием. Оливер посоветовал мне попробовать сблизиться с ней. Предложить помощь на кухне, похвалить ее одежду, прическу и так далее. Глупо, знаю, но для меня это означало, что теперь мне будет о чем говорить с Оливером и я могу находиться около него.

Неудивительно, что мадам была совершенно сбита с толку моим вниманием. Но какая это оказалась чудесная женщина! Она научила меня всему, что я знаю. Искусству кулинарии.

Она пробудила во мне вкус к стряпне (но ни к чему иному). Ирландия в те годы была гастрономической пустыней. Соус из петрушки считался верхом изысканности. Здесь же я узнал о том, что варка – не единственный способ приготовления овощей; что выпечка – настоящее искусство; что мясо можно коптить, вялить, жарить и тушить; что травы и специи добавляют аромата; что чеснок существует.

Мое кулинарное образование началось травматично. В прямом смысле этого слова. Когда в то утро я появился на пороге кухни, предлагая помощь, то стал свидетелем события, определившего будущее. Анна-Мари, пожилая помощница, споткнулась и упала по пути к раковине с большим подносом свежеслепленных булочек в руках, сломав при этом правую руку. Это был не очень серьезный перелом – никаких протыкающих кожу костей, ничего подобного, – но довольно болезненный. От этой боли она вскрикнула, и началась огромная суматоха. На помощь Анне-Мари позвали из деревни доктора, потом пострадавшую отправили в местную больницу, и больше мы ее за всё время нашего пребывания не видели. Поскольку дело надо было закончить, мадам показала мне, что делать с бриошами (сбрызнуть водой и отправить в духовку), и прикомандировала к кухонным обязанностям до конца недели. Какое блаженство! Я быстро учился и к концу дня уже сделал свой первый винегрет, приготовил шесть свежих форелей (на пару́!), поджарил мешок моркови и несколько кабачков.

Конечно, понадобилось некоторое время, чтобы я смог самостоятельно взбить соус velouté или приготовить персиковые barquettes, но мне казалось, что я во всем этом как рыба в воде. Мадам была отличным учителем, но и я, позволю себе заметить, был отличным учеником. Не говоря уже о том, что работал в помещении и занимался тем, что мне нравилось, и, хотя жара от двух горящих печей иногда становилась чудовищной, это было лучше, чем потеть в поле. Когда я вернулся в палатку той ночью – просто светился от счастья. Оливер предположил, что мадам пробудила во мне интерес, но на самом деле я совершенно забыл, что моя миссия состояла в том, чтобы соблазнить ее.

Конечно, Лора была в ярости: ее брат обосновался на кухне, а парень предавался изысканным занятиям в библиотеке; и только одна она оставалась простой paysanne (крестьянкой). Я попытался успокоить ее, сказав, что она прекрасно выглядит. От пребывания на свежем воздухе Лора очень похорошела, и хотя поначалу лицо ее обгорело, позже это превратилось в ровный красивый загар, и она стала похожа на крошечную амазонку. Лора отнеслась к комплименту равнодушно, но пожаловалась, что чувствует себя усталой и брошенной. К моему вечному сожалению, я почти не обращал внимания на ее бедственное положение.

Я предпринял несколько жалких попыток пофлиртовать с мадам, но она проявляла не больше интереса, чем был с моей стороны. Языковой барьер создавал дополнительные трудности (как будто их и так не хватало), но я был полон решимости не разочаровать Оливера. Он дал мне несколько советов, и я пытался действовать в соответствии с ними.

В конце одного особенно жаркого дня я отвел потной рукой волосы мадам с ее лица и спросил, могу ли расчесать их. Оливер убеждал меня в том, что это гарантированно выигрышный ход. Она была немного озадачена, но согласилась.

Оливер был прав. Женщины любят ухаживать за своими волосами. Пока я расчесывал ей волосы, мне пришла в голову замечательная идея. Волосы мадам были довольно длинными. Я взял ее прядь в руку и начал переплетать ее с другой так, чтобы она образовала что-то вроде узла у нее на макушке. Très chic. Я только что изобрел прическу! Как это самонадеянно с моей стороны. На самом деле это был шиньон в типично французском стиле, популярном в Париже в сороковые, но откуда нам-то было это знать? Я никогда раньше не возился с женскими волосами, а мадам, возможно, знала, как приготовить sabayon (сладкую винную подливку) в своем bain-marie (котелке на водяной бане), но была совершенно безнадежна в плане стиля. Но вот дурой она не была.

– Tu es homosexuel? – спросила она.

К счастью, это слово понятно и без перевода.

– Oui, – сказал я. И потом целый час плакал.

Мадам была исполнена искреннего сочувствия. Понятия не имею, что она говорила, но она несколько раз прикладывала палец к губам, чтобы дать мне знать, что сохранит мой секрет в тайне. Ее ничуть не взволновала эта новость; она не выставила меня вон, не смеялась надо мной, не пришла в ужас. Просто для нее всё встало на свои места. Тайна была раскрыта. С помощью языка жестов я признался, что влюблен в Оливера, и это ее немного шокировало. Она, как и все остальные, знала, что Оливер и моя сестра Лора вместе. Она по-матерински обняла меня и что-то сказала по-французски, показывая куда-то вверх по склону. Думаю, имела в виду, что мне стоит прогуляться. Так я и сделал. Но это не помогло.

Ночью вернувшемуся в палатку Оливеру не терпелось узнать, как у меня там с соблазнением.

– Великолепно, – сказал я.

Ежедневное мучение продолжалась. Мадам ловила меня на том, что я подсматриваю за Оливером с его новой семьей – месье и мальчиком. Будто мало того, что моей соперницей стала собственная сестра, так еще теперь и родня мадам Вероник. Я задавался вопросом, ревновала ли и она из-за того, что ее отец и сын проводят так много времени с Оливером. Она улыбалась сочувственно, но потом совала мне в руки расческу. Подавив в себе ревность, я погрузился в новую роль и старался научиться как можно большему на кухне.

Через пару дней мадам познакомила меня с Морисом, дородным чудаковатого вида владельцем овощеводческой фермы на холме. Английский у Мориса был лучше, чем у мадам. Он намекнул, что мадам сообщила ему, что я un homo. Сказал, что тоже гей и мог бы отвести меня в ночной клуб в Бордо, где у меня была бы возможность познакомиться с хорошими парнями. Я покраснел от смущения, но он от души рассмеялся и отвел туда, где меня лишил девственности божественный Тьерри – свиновод и любитель переодеваться в женскую одежду из Сент-Эмильона. В ту ночь пелена спала с моих глаз. Я понял, что принадлежу к этому странному сообществу. Я вписался в их мир. Мне до сих пор еще снятся сны, как я просыпаюсь рядом с Тьерри.

На следующее утро я опоздал на кухню. Мадам подмигнула, ухмыльнулась и сделала несколько непристойных жестов руками. Какая замечательная женщина! Конечно, Оливеру было интересно, где меня носило. Я что-то ему наплел, но он выглядел явно разочарованно. Но теперь его неодобрение моей гомосексуальности, которое раньше так мучило меня, не имело ни малейшего значения.

Мои чувства к Оливеру изменились за одну ночь. Мой сексуальный интерес к нему никогда не станет взаимным; тогда к чему всё это, в конце концов? Он догадался о моем приключении и перенес свою койку на другую сторону палатки. По-прежнему ничего не было сказано. Теперь, когда я перестал заглядываться на Оливера, Лора стала более терпимой. На самом деле она изо всех сил старалась помочь мне с личной жизнью, устраивала для меня поездки в город и знакомила с мужчинами, которых подозревала в гомосексуальности. Мое лето было совершенно блаженным, о чем теперь, в свете случившейся трагедии, кажется неуместным вспоминать.

В середине августа Лора всё еще жаловалась на усталость, чем сильно раздражала остальных. Поначалу все уставали, но теперь-то уже привыкли. Конечно, Лора чувствовала себя заброшенной: пока она упахивалась в поле, ее брат и парень выполняли «чистую» работу в доме. Естественно, кроме нас, в группе были и другие, но нас она знала ближе. А я теперь был слишком занят своей новой жизнью, чтобы обращать внимание на младшую сестру, хотя ее отношения с Оливером явно переживали кризис. Всё меньше и меньше времени он проводил с ней и всё больше со стариком и мальчиком.

Затем однажды ее принесли на кухню без сознания и потом отвели к врачу. Мадам, как обычно, взяла всё под контроль. Мы с Оливером беспокоились, но мадам объяснила, что у Лоры проблемы с желудком и после недельного отдыха она будет в порядке. Ее поместили в башенке, двумя этажами вверх по шаткой деревянной лестнице. Я навещал ее несколько раз в день. Она была необщительной и плаксивой. Я догадался, что ее роман с Оливером подходит к концу, но, честно говоря, не мог винить его в том, что он начал терять к ней интерес. Ее постоянные жалобы всем действовали на нервы. Я попытался мягко обсудить с ней это, но она не хотела ничего слышать, сказав, что я «ничего не пойму», и была права. До сих пор не понимаю.

Затем пытался поговорить с Оливером. Но он считал, что Лора просто завидовала нашим условиям работы. Признался, что уже хочет закончить их отношения, но понимает, что Лоре будет трудно с этим смириться. Потом добавил, что дело просто в том, что его помощь месье отнимает слишком много времени, вот Лора и недовольна.

Мне казалось очевидным, что, хотя Оливер, наверное, когда-то любил Лору, его любовь к новой «семье» полностью затмила ее. Оливер предпочитал проводить время с ними, а не с ней. Я осторожно обсудил это с сестрой и предложил ей просто дать Оливеру немного времени. Не собирался же он остаться с ними навсегда. Скоро мы все вернемся в Ирландию, и, хоть это было и странное увлечение, неужели она не понимает, что оно временное?

Лора заявила, что всё кончено и у нее нет другого выбора, кроме как считать поведение Оливера предательством, но отказалась обсуждать это дальше. Я подумал, что за этим кроется нечто большее, но не стал настаивать. А потом события ошеломили нас до такой степени, что капризы Лоры отодвинулись на второй план.

Через три недели, на следующий день после того как начался сбор урожая, мы крепко спали в наших палатках. Все совершенно вымотались, потому что в тот день команда в полном составе была призвана на полевые работы. Мои труды на кухне и обязанности Оливера временно отменили, так как время страды очень коротко. Тем вечером я рухнул на койку без сил, но проснулся через несколько часов в состоянии дезориентации. Снаружи доносились громкие голоса. Оливер с Лорой орали друг на друга, хотя, по правде говоря, кричала одна Лора. Все зашевелились, а некоторые вышли посмотреть, что происходит. Я уже был сыт по горло перепадами настроения Лоры. Она просто унижала и себя, и Оливера, и меня. Когда я вышел на улицу, он силой пытался разжать ее руки на своей шее. «Ты же любишь меня! Ты должен!» Она рыдала, отказываясь отпускать его.

– Лора! – резко окликнул ее я. Тогда она отпустила его и повернулась, чтобы пристально посмотреть на меня.

– Иди спать, Лора, – яростно прошептал я. – Ты выставляешь себя дурой.

Оливер повернулся, собираясь уйти, но я остановил его. «Оливер, нам нужно поговорить». Он выглядел потерянным, но последовал за мной обратно в палатку, и постепенно все снова успокоились. Шепотом я стал извиняться за поведение Лоры.

– Обычно она так себя не ведет, прямо не знаю, что на нее нашло… Может, новая обстановка, может, эта работа слишком тяжела для нее, – и я попросил его постараться быть с ней немного терпеливей. Мне было понятно, что он больше не хочет оставаться с ней, но попросил его просто уделять ей немного внимания, чтобы она не чувствовала себя брошенной. Он прятал от меня глаза и всё время теребил ремешок своих часов. Я чувствовал, что оказался в унизительном положении, тем более что совсем недавно и сам признавался в своих чувствах к нему. Через несколько минут в воздухе почувствовалось что-то странное. Я не понимал, в чем дело, но инстинкт снова вытолкнул меня из кровати, и я осторожно встал, не желая никого беспокоить. Оливер последовал за мной. Мы вышли на свежий воздух. Ночь была теплой, но отчетливо ощущался какой-то запах, и в замешательстве я сначала подумал, что, должно быть, кто-то всё еще не лег и курит траву. Оливер показал мне на дом. Луна сегодня светила тускло, так что едва можно было разглядеть нечеткие очертания замка на фоне ночного неба, но потом услышал потрескивание. Я побежал вверх по ступенькам и понял, что это запах дыма. Дым был везде, и, взбежав на лестницу, я ощутил на лице обжигающий жар и увидел, что первый этаж одного крыла здания охвачен пламенем. Оливер бросился будить остальных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.