Николай Архипов
Путь в бессмертие

Глава1.

Танк двигался медленно, по-деловому лязгая гусеницами и подминая под себя всё, что попадалось на его пути. Казалось, что уже ничто не могло остановить его. Вот уже стальной корпус "Тигра" вплотную подошёл к укрытию бронебойщика. Стоило протянуть руку, и можно было на ощупь почувствовать раскалённую августовским солнцем броню смертоносной машины. Время для солдата перестало быть соразмерным. Секунды превратились в вечность.

– Давай, давай, – шептал Иван, прижимая к груди увесистую связку гранат. – Ползи, тварь, чего медлишь.

"Тигр" завис над щелью, в которой, пригнувшись к земле, замер солдат. Затем танк утробно рыкнул, выпустил из выхлопной трубы сизое облако гари и накрыл стальным брюхом бревенчатое укрытие. На Ивана посыпалась земля, затрещали доски, и вмиг стало темно, как в могиле. Солдат ещё сильнее вжался в холодный пол и до боли в костяшках сжал рукоять гранаты. Жутко захотелось закрыть глаза. Как в детстве, когда становилось страшно. Закрыл глаза – и всё, тебя не видно. Ты в домике. Иван невольно усмехнулся, вспомнив далёкое детство и тут же оглянулся. В укрытие посветлело. «Тигр» проехал щель, к счастью, не повредив хлипкое на вид сооружение.

– Спокойно, парень, – Иван схватился свободной рукой за бревно и высунулся из укрытия. – Не торопись. Спешка в нашем деле ни к чему…

Он замолчал, внимательно следя за удаляющейся машиной, затем резко взмахнул рукой и со всей силы метнул связку гранат. Взрыв он услышал уже в укрытии. Его снова густо осыпало землёй. Иван встряхнул непокрытой головой и выглянул из щели. Машина горела, но всё ещё двигалась.

– Готов, – улыбнувшись, пробормотал Иван и огляделся.

Чуть левее приближался ещё один "Тигр", дрожа тяжёлым корпусом и неуклюже переваливаясь с боку на бок. Танк весело сверкал свежей краской с жирно намалёванной свастикой на боках, словно только что сошёл с конвейера.

– Да что б вас. Откуда только берётесь. Прёт, как на параде. Щас я тебя приземлю, заляпаю нашей землицей по самое некуда, – сплюнув от досады, проговорил Иван и снова нырнул под брёвна. – Чёрт, да где же она. Была же, была…

Натыкаясь на пустые ящики из-под снарядов, расшвыривая навалившуюся на пол землю, солдат лихорадочно искал пропажу. Подняв сколоченный из горбыля стол, он вдруг замер. На полу, неловко подвернув руки, лежал его заряжающий Сашка Быстров. Совсем ещё пацан. Ему только-только исполнилось семнадцать. Лопоухий, с припухлыми по-детски губами, сейчас он был таким беспомощным и трогательным, что у Ивана от жалости задрожали губы. Он скрежетнул зубами и со злостью отшвырнул стол. Склонившись над парнем, сержант закрыл Сашке глаза. Рука его скользнула по руке друга, и он нащупал связку гранат, приготовленную Сашкой, но так и оставшуюся лежать рядом с ним. Недолго раздумывая, Иван привычно схватил её и, не мешкая, выскочил из укрытия. Он с ходу, не скрываясь, стоя в полный рост, кинул гранаты под гусеницу танка.

– Третий, – устало пронеслось в его голове. Первый он подбил своим противотанковым ружьём, когда Сашка был ещё жив и сидел рядом, подавая патроны. Иван осмотрелся. Оставшиеся танки противника отступали под натиском подоспевшего резерва. Кругом слышалось удалое "Ура". Румынской пехоты уже не было видно на поле боя.

– Теперь можно и передохнуть.

Но передохнуть не получилось. Из горящего "Тигра" в чёрных как смоль комбинезонах через открывшийся люк полезли фрицы. Иван выхватил из кармана пистолет с двумя оставшимися патронами и в упор расстрелял одного танкиста, двое других даже не успели поднять автоматы, как упали рядом с танком словно подкошенные. Солдат оглянулся. Позади него стоял и весело улыбался загорелый пехотинец с автоматом в руке. Из-за горящего танка появились ещё человек десять солдат. Форма на них была словно только что со склада, да и оружие блестело, как на смотре.

– Ну ты даёшь, паря, – прокричал пехотинец, по всему видать, ещё не обстрелянный, в прошлом шахтёр. Он и автомат-то держал неумело, как отбойный молоток. – Знатно на-гора выдал. По-нашему. Молоток.

Он обвёл взглядом высотку и враз посуровел. На чисто выбритых широких скулах отчётливо обозначились желваки. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали разбитые орудия, стояли горящие танки. Свои, родные тридцатьчетвёрки. Немецкие "Тигры", "Пантеры". И трупы, трупы, трупы. Вперемешку с врагом, в окопах и на поле боя, среди неубранных хлебов и в воронках. Наполовину высунувшиеся из танков, обгорелые, лежащие в развороченной снарядами земле. Вперившие невидящие глаза в потемневшее от копоти выцветшее летнее небо. Лишь десятка полтора чудом уцелевших бойцов устало сидели на краю окопа и сворачивали почерневшими пальцами толстые самокрутки.

– Хана батальону, – прохрипел Иван, без сил опустившись на вывороченное танком бревно. – Хана…

Он обхватил голову руками и закрыл глаза. По грязным от пыли щекам медленно и как-то неуверенно скатилась слеза, оставив за собой тонкий холодный след. Так он последний раз плакал ещё пацаном над могилой матери в свои неполные четырнадцать лет.

Глава 2.

Сквозь соломенную крышу сарая дружно и весело пробивались лучи утреннего солнца, освещая незатейливую постель, устроенную на прошлогоднем сене. Из-под разноцветного одеяла с одной стороны выглядывала лохматая голова, а с другой босые ноги Ивана Селиверстова, колхозного бригадира. Иван как мог укрывался от назойливого солнца, но совсем спрятаться от него так и не получалось, а подвинуться в тень было ужасно лень. Да и спать жуть как хотелось. Сон такой сладкий снился, что смотрел бы и смотрел его без конца. Лидка Крайнева снилась, давняя пассия бригадира. И главное, понятно было, что это всего лишь только сон. Делать можно абсолютно всё что захочешь, только вот делать это всё как-то уж совсем не получалось. Изворачивалась Лидка, словно уж, целовать себя так и вовсе не давала. Смеялась, бестия, и хоть ты тресни, а ничего у Ваньки не ладилось. Солнце ещё как назло мешало хорошенько сосредоточиться. Светит и светит прямо в глаза. Лидка от этого то и дело пропадает…

– Ваня! – как сквозь вату услышал бригадир. – Вань, вставай, народ наряжать пора!

Иван тотчас откинул рукой одеяло и, не открывая глаза, сонно прохрипел себе под нос:

– Щас, тёть Маруся, щас, только Лидку поймаю и пойду. Щас.

– Какая ещё Лидка? Где? Ваня! – в сарае послышались шаркающие шаги тётки. – Вот чертёнок. Опять всю ночь прогулял. Теперь и не поднимешь.

Шаги неумолимо приближались. Образ зазнобы таял безвозвратно. Полупрозрачная Лидка ехидно усмехнулась на прощание и исчезла вовсе. Иван от досады на тётку, а больше всего на Лидку недовольно поморщился, засопел и вдруг неожиданно для себя оглушительно чихнул.

– Подъём, гуляка! – раздался тонкий крик в самое ухо парню.

Иван вскочил и, так и не открывая глаз, затараторил:

– Встаю я, встаю. Один момент.

– То-то же, – засмеялась тётка и, судя по удаляющимся шагам, вышла из сарая.

Иван блаженно улыбнулся и снова рухнул на смятую постель. Но не успел он как следует всласть насладиться наступившей тишиной, в сарай степенно, даже можно сказать вальяжно, как и подобает хозяину, вошёл здоровенный, старый, как пень, разноцветный петух. Он склонил свою глупую напрочь голову куда-то вбок и внимательно обвёл сарай единственным немигающим глазом. Второго у него почему-то и вовсе не было. Убедившись, что всё в порядке, петух вскинул голову, колесом выгнул грудь, расправил крылья и так гаркнул, что сам от непомерной натуги качнулся так, что чуть не кувырнулся. Кое-как устояв на ногах, он вознамерился было повторить свой боевой клич, но тут же был сбит с ног увесистым ботинком размера этак сорок четвёртого. Иван поднялся и грозно посмотрел на дверь. Петуха как ветром сдуло.

– Пора, однако, а то от председателя достанется на орехи, да и бригада без меня не выйдет, – подумал он и стал одеваться.

Натянул штаны, обулся, перекинул рубашку через плечо и направился во двор. Там на завалинке ещё со вчерашнего вечера стояло ведро с водой. Его Ваня всегда запасал загодя, чтобы утром время не тратить. Он бросил рубашку на мостки, поднял над головой ведро и опрокинул на себя ледяную влагу. Сердце, казалось, сразу остановилось, дыхание тоже перехватило, но парень только крякнул и как-то по-собачьи встряхнулся. На крыльце снова показалась тётка.

– И как только терпит такое, – пробурчала она, подавая Ване полотенце. – Глядеть и то жуть берёт.

– Для здоровья полезно, тёть Маруся, – растирая крепкое тело, улыбнулся парень. – Корчагин тоже холодной водой закалялся.

– Это кто ж такой, с Посада что ли? У нас таких вроде как нету.

– Вот темнота, – Иван от возмущения даже полотенце опустил. – Я же тебе рассказывал. Даже книжку читал. Помнишь, который ослеп и умер молодым? Ты ещё плакала да причитала?

– Да ну тебя, – тётка сердито махнула рукой и направилась в дом. – Начитаются своих книжек до одури, потом с ума сходят. Иди поешь да бригаду собирай, а то на обед снова не придёшь. Высох совсем со своим колхозом. Я вот отцу вечером всё расскажу, как ты неслухом растёшь. Он тебе покажет и гулянки, и Лидуху, и этого твоего… Как его, Корчажкина.

Иван весело засмеялся. Так задорно и звонко на селе мог смеяться только он один. Его за это однажды в школе даже в спектакле играть позвали. Там герой должен был тоже смеяться, а Славка Дмитриев, который играл того самого героя, ну никак не мог рассмеяться в нужный момент. Пока играли на репетиции, так все нормально было, но как только доходило до выступления, на Славку нападала такая серьёзность, что никакими силами её не побороть. Иван поначалу наотрез отказался заменить дружка. Тогда его упросили просто посмеяться за кулисами в нужный момент. На это Иван согласился. Работа наладилась. Славка на сцене только рот открывал, а Иван, прячась за шторой, хохотал за него. Первый раз ещё ничего получилось. Никто не понял, что ржёт на сцене совсем не Славка, а вот на втором акте произошла досадная осечка, которая навовсе отбила желание у Славки лицедействовать перед публикой. Иван прозевал ход сюжета, отвлёкся и упустил момент. Славка в это время на сцене старательно рот открыл, вовсю изображая веселье, а вокруг вместо смеха стояла мёртвая тишина. Оно бы ещё ничего, никто бы и не понял, чего это вдруг герой молча рот дерёт, если бы не учительница, она же режиссёр спектакля. Взяла и дёрнула не к месту Ивана за рукав, тот и захохотал. Но, к сожалению, было уже поздно. Славка к тому времени на сцене рот свой уже закрыл и злой как чёрт собирался доигрывать сцену, как за кулисами раздался совсем неуместный смех. Славка побледнел и замер. Зал на минуту затих, потом, словно шквал, обрушился весёлый смех. Долго потом вспоминали артистам этот спектакль, изводили героя до слёз. Славка переживал провал, а Ивану было хоть бы что. Он и сам с удовольствием смеялся с остальными над курьёзом с озвучкой.

Наскоро позавтракав, бригадир направился вдоль села, подходя почти к каждому дому и громко барабаня в окна.

– Дядя Вась, на ферму, полы менять! Тётя Дуня, с граблями на Гремячий! – кричал он на всю улицу и, не дожидаясь ответа, шёл дальше.

Иван знал, что его услышат. В это время на селе давно уже никто не спал. Скотину обрядили, коров выгнали на пастбище, а сами мирно сидели за столами и завтракали. Дни на селе начинались ещё до восхода солнца. Спать долго не приходилось, колхозные дела не ждали. И так весь год. Только зима давала небольшую передышку, да и то не всем. Сладко спали по утрам только дети да старики. Этим спешить было некуда. Младшим пока некуда, а старшим уже некуда. На печи раздавались сопения и храпы. Лежали вперемешку, кто где успел занять место, там и спал. Так и катились дни за днями, года за годами. Сменялись поколения, а суть бытия оставалась неизменной.

Обойдя село, Иван зашёл в колхозную контору. Там уже подтягивалось начальство. У крыльца стоял председатель Пётр Ефимович и сворачивал папиросу. Он с прищуром посмотрел на бригадира, воткнул готовую папиросу в рот и полез за спичками.

– Здорово, Пётр Ефимович! – громко поздоровался Иван и протянул председателю руку.

– Здорово, Ваня, – председатель пожал ладонь молодого бригадира. – Ты чего это прогуливаешь? Почему на сенокос не явился? Я ещё вчера на наряде говорил, что сегодня Гридницы косим.

– Как? – опешил Иван. – Я не слышал.

– Не слышал он, – пустив изо рта клуб дыма, сердито ответил председатель. – Все слышали, он один не слышал. Видали? Спать на наряде надо меньше. Снова до утра гулял? Или книжки читал?

– Да я… – начал было Иван неуверенно.

– Знаю, что ты, – махнул рукой председатель. – Ладно, кто бы другой проспал. Простительно. Но ты же бригадир. Впереди идти должон. Чтобы это было в первый и последний раз. Гулянки гулянками, а работу делать не забывай. Ты серьёзный парень. Не зря мы бригадиром тебя выбрали. Доверие, понимаешь, оказали. Так ты уж не подводи меня. Договорились?

– Не подведу, Пётр Ефимович. Честное слово, не подведу.

– Ладно, верю. Дуй в нарядную, я сейчас докурю и тоже приду.

Весь день Иван крутился на работе как заводной. Бегал по участкам, проверял бригаду. Сам то сено кидал, то доски грузил. К вечеру так намотался, что домой еле ноги донёс. Вошёл в избу, сбросил у порога ботинки и в бессилии плюхнулся на лавку, блаженно потянулся и закрыл глаза. Тётка в это время процеживала молоко через марлю в кринки. Краем глаза внимательно проследила за племянником.

– Умудохался, парень. Ты же бригадир, – проговорила она, ставя подойник к печке. – Чего ради самому-то вилами махать? Вот Кузьма. Начальник так начальник. Нарядил, в конторке посидел. Проверил, опять за столом подремал. Лишнюю палочку всё равно никто не поставит. Чего ради, спрашиваю, рваться?

– Я так не могу. А Кузьма твой лентяй и пройдоха, – не открывая глаз, пробормотал Иван. – Гнать таких надо из бригадиров.

– Тебя не спросили, – Мария Игнатьевна сурово свела брови. – Мал ещё людей-то осуждать. Иди, зови сестру с братом ужинать да отца найди. Тоже где-то черти носят. Никого к столу не докричишься.

Вечером Иван принарядился, начистил до зеркального блеска штиблеты и отправился в сторону церкви. Там по вечерам молодёжь на посиделки собиралась. Девки с семечками, парни с гармонью. Развлекались как могли. Обещали в правлении передвижку в складе организовать, да, видно, руки так и не дошли. Поговорить поговорили, а кино только в Посаде можно было посмотреть, но туда не больно-то и набегаешься после поля. Как-то недавно в город фильм привезли про Чапаева. Иван прознал про это событие. Он тут же недолго думая, быстренько собрался и пешком отправился на любимого героя посмотреть. Книга книгой, а увидеть всё своими глазами совсем другое дело. Весь сеанс Иван просидел с открытым ртом, восторженно ловя каждый момент лихих времён гражданской войны. А когда раненый Чапаев через реку плыл и не доплыл, так чуть не заплакал от огорчения. Потом долго вспоминал отчаянного комдива и его сподвижников. Особенно Петька ему понравился. Он чем-то на Славку похож был. Такой же весёлый и шустрый. Ну и Анка, конечно, тоже без комментариев не осталась. Иван в мыслях частенько ставил себя на их место, и каждый раз получалось, что он управился бы с врагами никак не хуже прославленных героев.

– Вот это были люди! – каждый раз восклицал Иван, заканчивая рассказ о фильме.

На этот раз на пятаке собралось совсем немного молодёжи. День был не выходной и не праздничный. Возле церкви бегали всё больше детишки, которых ещё домой загнать не успели, но Иван не обратил на это никакого внимания. Главное, что его Лидка сидела на лавочке в окружении подруг, а больше ему никто и не был нужен. К ней Иван и направился.

– Привет, девчата, – весело поздоровался он, подходя к лавочке.

– Приветик, – засмеялась Светка, подруга Лидки, лихо сплёвывая на вытоптанную землю шелуху от семечек. – Никак наряжать нас идёшь, Ваня? Ночная смена, поди?

– Надо больно, – невнятно буркнул Иван.

Светка зачастую была невероятно острой на язычок и при первой возможности пускала его в дело и не в дело. Больше, конечно, не в дело. Вот и сейчас она нацелилась на Ивана как на потенциальную жертву своего пустословия.

– Это надо, подруги, какие дела у нас в бригаде творятся, – моментально забыв про семечки, начала своё наступление Светка. – Нас, как несортовых овощей, товарищ Селиверстов аж на Гремячево отправил комаров кормить, а зазнобу свою в склад определил. Мы, понимаешь, там сено до седьмого пота тягаем, а Лидуха бумажки пишет на пару со своим ухажёром. Надо ещё, девки, проверить, какие они там бумаги писали. Говорят, что от таких писанин потом буквы во все стороны разбегаются. Ты бы, Ваня, хоть для разнообразия меня в секретарши взял. Уж я бы тебе такие романы настрочила, век бы помнил.

– Ну и язва ты, Светка, – не выдержал Иван. – Буровишь, сама не знаешь что. Я в складе и не был сегодня. А тебя я в следующий раз не только на Гремячево отправлю, а куда подальше. Там и будешь молоть комарам свои претензии.

– Вот-вот, я же говорила… – Светка от таких слов Ивана аж привстала со своей скамеечки, но, глянув за спину Ивана, тут же села обратно. – А вон и мой милёнок мой пожаловать изволил. Видать, снова в сторону вильнул со своими конями. Пропади они все пропадом.

Иван оглянулся. К скамейке подходил Васька Баранов из соседнего села Козлово. Васька работал на ферме. Ухаживал за лошадьми вместе с отцом, знатным колхозным коневодом. Они выращивали настоящих тяжеловозов, будущих призёров выставок и всевозможных соревнований. Васька очень гордился своей работой и был просто помешан на лошадях. Парень он был видный, даже можно сказать солидный, но иногда любил погулять, и уж тогда не было от него никому никакого покоя. Как говорила Светка, становился дурак дураком. Напьётся и будет рассказывать про своих лошадей до третьих петухов, пока не свалится. В этот вечер был как раз такой случай Васькиной дурости. Молодой коневод шёл, повесив на блаженное лицо пьяную улыбку, и качался не в одну, а во все стороны враз.

– Вот тебе, Светка, за твой язык и награда, – засмеялась Лидка. – Концерт без заявок на всю ночь.

– Да идите вы… – вскочила Светка с лавки и со всех ног бросилась бежать в сторону своего дома.

Васька растерянно встал, похлопал пьяными глазами и развёл от досады руками, словно на гармони сыграл.

– Светик, л-л-ласточка моя, ты энто куды с-с-стеганула? – заикаясь, пролепетал Васька.

– Иди, догоняй свою зазнобу, пока не свалился, – засмеялся Ванька Лаврентьев, стоявший неподалёку.

– Цить у меня, малолеток, – не глядя по сторонам, огрызнулся Васька и с размаху плюхнулся на место Светки на скамейку. – Вань, дорогой ты мой человек. Слухай, что я тебе сейчас скажу. Как другу и товарищу, всю правду выложу. Потому как я кто? Правильно. Человек при особо важном деле.

Васька вынул из кармана кисет и, просыпая на землю табак, стал сворачивать папиросу.

– Давеча кобыла оже… ожо… Чёрт, слово нужное, но никак… Короче, родила. Ты понял? Нет? Такой малец получился, золото. Ты же знаешь Буяна? Знаешь? Нет? Вот. Слухай дальше… Он, стервец, фьють…

Васька, показывая это самое "фьють", так махнул рукой, что вслед за ней по инерции улетел с лавки в крапиву. Но тут же резво вскочил и снова уселся на скамейку.

– И готов, – закончил как ни в чём не бывало начатую фразу Васька. – Понял? Нет? Слухай дальше…

Что было дальше, Иван и Лида так и не узнали. Они быстренько переглянулись, Лида встала, подхватила Ваню под руку, и они спешно ушли с площадки. А Васька, даже не заметив, что зрители расходятся, продолжал рассказывать про своих лошадей, нещадно дымя папиросой, размахивая руками и опасно покачиваясь на лавке.

Глава 3.

Утро как всегда застало Ивана на сеновале, но на сей раз он встал самостоятельно. Быстренько перекусив тёткиных пирогов, чуть не бегом отправился на работу. Несмотря на выходной день, в колхозе страда не прекращалась. Так же как и в будни шли доярки на ферму, спешили механизаторы в мастерскую и бригадные в поля. Начинался обычный летний день двадцать второго июня 1941 года. Погода стояла как раз для сенокоса. Словно на заказ. Жаркая и сухая. Дожди закончились ещё в конце весны, да так больше и не начинались. Буквально всё, что было посажено и посеяно в полях и на огородах, горело прямо на корню. Не успевали воду на полив возить, да только толку от этого полива было мало. Вода уходила в почву аж с каким-то свистом, словно насосом всасывало её в ненасытную утробу, и уже через полчаса там, где только что было сыро, лежала сухая, как коровья лепёшка, потрескавшаяся земля. Старики говорили, что эта напасть не к добру. Как минимум голод нагрянет, а то и ещё чего похлеще.

К вечеру уставший от беготни по полям Иван забежал на речку, быстренько окунулся в прохладной проточной воде Урды и не торопясь отправился в контору. Проходя по улице, он вгорячах даже не обратил никакого внимания, что вокруг все словно вымерли. Даже собак и детворы нигде не было видно. И только подходя к конторе, он понял, что случилось что-то большое и страшное. Вокруг конторского палисадника с засохшими цветами толпился народ. Но не просто толпился как всегда, с гулом, матом и табачным дымом, а молча. Это ещё больше насторожило Ивана. Он ускорил шаг и почти бегом приблизился к толпе. Мужики и бабы стояли и мрачно смотрели на председателя Петра Ефимовича. Тот обычно говорил громко, то и дело взмахивая в такт речи правой рукой, а сейчас его слова были едва слышны. Иван протиснулся поближе и напряжённо вслушался.

– В такой обстановке партия и правительство велит нам сохранять спокойствие. Оно не допустит того, чтобы враг пробрался на нашу землю. Товарищ Молотов так и сказал: "Победа будет за нами". Главное сейчас – это не паниковать. Так что, товарищи, расходимся по домам, продолжаем работу. Этим мы только укрепим наши позиции, поможем одолеть супостата.

Председатель замолчал. Все, кто стоял, даже не шелохнулись, тяжело воспринимая страшное известие. Многие женщины уголками платков вытирали слёзы. Мужики, сурово сжав губы, смотрели на председателя. У многих на скулах резко обозначились желваки. По домам расходиться никто и не думал. Вперёд вышел Степан Петров, тракторист, мужик под два метра ростом. Он подошёл к председателю, откашлялся и хриплым от волнения голосом сказал:

– Война, Ефимыч, такое дело, что ждать некогда. Пиши меня добровольцем. Я в гражданскую этим немцам салазки заворачивал, дай бог и на этот раз не оплошаю. Пиши, председатель.

– И меня пиши, и меня, – стало раздаваться из толпы.

Мужики оживились и загалдели. Бабы, глядя на них, откровенно заплакали, некоторые запричитали. Иван тоже подошёл к Степану и встал рядом с ним.

– Спасибо, мужики, – сказал председатель. – Другого от вас я и не ждал. Спасибо. Я думаю, что военкомат вскоре отправит, кого посчитает нужным, на фронт. Но не забывайте, что скоро уборочная. Кто армию кормить будет? Бабы да ребятишки? Так что расходитесь по домам. Всему своё время.

Пётр Ефимович повернулся и ушёл в контору. Степан невесело ухмыльнулся и махнул рукой.

– Ну, так мы и сами до военкомата дойдём. Айда, мужики, по домам, чего тут зря лясы точить, – сказал он и решительно зашагал вдоль улицы. Толпа зашевелилась, и через пару минут возле конторы уже никого не было.

Иван тоже пошёл было домой, но на полпути остановился, словно что-то вспомнил, развернулся и чуть не бегом отправился в контору. Председатель сидел за столом и с кем-то разговаривал по телефону. Иван покрутился, покрутился возле него, схватил стул и уселся напротив.

– Чего тебе, Селиверстов? – положив трубку, спросил председатель. – Я, кажется, ясно сказал, все вопросы по мобилизации к военкому.

– Да я понимаю, Пётр Ефимович. Я спросить хотел. Как так получилось, что немец на нас напал? У нас же договорённость с ними. Как там… Пакт. Точно, пакт. Почему они напали? Все газеты писали, что войны не будет. И на тебе.

Председатель внимательно посмотрел на Ивана, пошарил в столе рукой и достал пепельницу, наскоро сделанную из старой банки. Вынул кисет, стал по привычке размеренно крутить папиросу.

– А ты что хотел? Чтобы везде болтали, что вот-вот война случится? Панику никто не позволит разводить. Наше правительство и так делало всё, чтобы её, проклятой, не было. И договор о ненападении поэтому подписали. Пойми, Иван, это же фашисты. Они вон пол-Европы захватили. И тоже, небось, исподтишка, по-подлючему. Чтобы не ждали, внезапно. Впрочем, что об этом сейчас говорить. Война, вон она, на пороге. Сейчас бои по всей границе идут и дальше. Наши, советские, города бомбят, люди гибнут. Враг к Москве рвётся.

– Я, Пётр Ефимович, тоже на войну пойду.

– Не сомневаюсь. Кто-кто, а ты точно пойдёшь. Только прошу тебя. Давай без самодеятельности. Призовут, пойдёшь. Когда надо пойдёшь, – сердито сказал председатель, ещё раз посмотрел на Ивана и покачал головой. – Хотя ты вряд ли будешь ждать. Не тот насад. Ты же, как Чапаев. Всегда впереди норовишь переть. Ладно, Иван. Там ты действительно сейчас нужнее. Всё, иди, мне дела делать надо. Без тебя забот хватает. Думаю, что теперь их здорово прибавится.

Иван довольно улыбнулся и выбежал из конторы. Жизнь с этого дня для него, да и не только для него, для всех советских людей разделилась на "до войны" и после. Первые повестки не заставили себя долго ждать. За считаные дни забрали почти половину мужиков и парней. В редком доме не собирали на фронт родных. Мужей, сыновей, братьев. Гармонь в селе играла не переставая. Пили вино, плясали, плакали, пели песни. Гуляли наотмашь. Как всегда. По-другому просто не умели. Село пустело. У Селиверстовых первым проводили отца, потом подошла очередь и двух старших братьев. Иван остался вдвоём с сестрёнкой и младшим братом.

– Смотри, Ваня, на тебя оставляю младших, – сказал на прощание отец. – Знаю, тебе тоже скоро уходить, но пока присматривай за ними. Ты парень надёжный, я верю в тебя. Не грусти, ещё свидимся.

Работы в колхозе, как и предрекал председатель, заметно прибавилось. Рук стало катастрофически не хватать, так что Иван с утра до тёмной ноченьки пропадал в поле. На помощь родному колхозу пришли дети и старики. Детишек Иван жалел, ставил на лёгкую работу, в основном сено убирать да прополкой заниматься. Гулять по ночам стало не то чтобы некогда, просто на посиделки сил уже не хватало, но Иван всё же бегал на встречи с Лидой. Молодость брала своё. Целовались до зари. Все скамейки в селе обсидели до блеска, все дорожки исходили до камней. Как-то после особо тяжёлого дня Иван обнял Лиду и, как ему показалось, лишь на секундочку закрыл глаза. Проснулся он уже под утро, когда петухи по всему селу наперебой горланить начали. Лида на коленях держала лохматую голову Вани и задумчиво перебирала его волосы, улыбаясь своим невесёлым думам.

– Это как это, – вскочив, удивился Иван. – Только что ночь была. Я что, проспал?

Он растерянно уставился на Лиду и как-то по-детски захлопал глазами. Лида засмеялась:

– Я нарочно не стала тебя будить, а то скоро того и гляди на ходу спать будешь, как Васькин мерин.

– Нашла с кем сравнивать, – обиделся Иван, смачно зевнул и поёжился от утренней прохлады. – Ты что, так и просидела всю ночь?

– Так и просидела. Тебя вот-вот на войну заберут, нескоро, видать, свидимся. Так хоть сейчас насидеться с тобой.

– Лидуня, – заулыбался Иван. – Да я тебя, знаешь, как люблю? Я тебя и там всегда помнить буду. Ты не грусти. Гадов мы быстренько перебьём. Вот увидишь. А, когда вернусь, свадьбу сыграем. Ты ведь пойдёшь за меня замуж?

Иван обнял Лиду и, не дожидаясь ответа, крепко поцеловал её. Лида снова засмеялась:

– Вот оглашенный, чуть не задушил. Пойду, только успокойся. Куда же я денусь от такого настырного.

– Эх, и заживём мы с тобой, Лидуня. Душа в душу. Я тебя на руках носить буду. Ей богу, всю жизнь любить буду. Не веришь?

Иван вскочил со скамейки, подхватил Лиду на руки и закружился с ней на мокрой от росы траве. Лида обхватила его за крепкую шею и, не переставая смеяться, поцеловала Ивана.

А через час его звонкий голос снова был слышен во всех уголках села:

– Лизавета, Праксея, с граблями в поле, сено шевелить. Тётка Василиса, бери робят и на прополку…

Так прошли дни первого лета войны. Наступила осень со своими нудными, холодными дождями. Серые тучи, казалось, как упали на землю да так и остались там валяться в образе промозглого до костей тумана. Дороги размыло так, что телеги застревали намертво. Бедные лошади рвали жилы, чтобы стронуть их с места, но жирная грязь крепко держала колёса, и порой казалось, что никакая сила не сможет вынуть их из трясины. Трактора намяли клеи по оси, и местами, когда трактор ехал, была видна только кабина да выхлопная труба, чадящая копотью надрывно тарахтящего мотора. По утрам зачастую бывали небольшие заморозки, оставляющие на пожухлой траве белый ненадёжный налёт. Лужи покрывались тонким слоем льда и таяли только к обеду. В небе уже не летали стройными косяками журавли, не носились черными стаями туда-сюда бестолковые грачи. Все они уже давным-давно долетели до тёплых мест и вовсю обживали южные просторы, свои зимние курорты.

Работы в поле давно уже закончились, зерно засыпано в склады, часть увезена в район. Несмотря на засушливый год, кормов заготовили в достатке. Технику поставили на ремонт и зимнее хранение. В углу мастерской сиротливо стояло несколько машин. Их хозяева сейчас вместо рычагов держали в заскорузлых от работы руках оружие, месили кирзовыми сапогами бесконечные фронтовые дороги. Редкие письма-треугольники приносили весточки от солдат, вселяя надежду родным. Стали появляться на селе и другие весточки, страшные весточки-похоронки. Пройдёт, бывало, почтальон по улице, а вслед ему слышатся либо радостные восклицания, либо истошные крики осиротевших жён и детей. Война витала над страной не щадя никого.

Дождался своей очереди отправляться на фронт и Иван Селиверстов. В этот день он безвылазно сидел в конторе, писал наряды. Иван мельком видел, как мимо окон пробежал посыльный из сельсовета, и тут же услышал, как хлопнула входная дверь. Посыльный вошёл в контору. Все, кто был там, как по команде оторвали взгляды от столов и уставились на курьера. Так обычно приносили повестки на фронт.

– Сколько? – коротко спросил председатель.

Он уже порою не знал, кого наряжать на работы, так резко поубавилось колхозников за последнее время.

– Восемь, Пётр Ефимович, – ответил посыльный и взглянул на Ивана.

Тот каждый день ждал этой минуты, даже в военкомат не раз ходил, но пока всё понапрасну. Иван понял, что вот и настала его очередь встать на защиту своей Родины. Он встал и подошёл к посыльному.

– Держи, Иван, дождался наконец-то.

Иван взял в руки маленький листочек бумажки и пробежал по нему глазами.

– Когда, Ваня? – спросил председатель.

– Пятого ноября. К шести часам велено явиться. Завтра, Пётр Ефимович, – улыбнувшись, ответил Иван.

Председатель вышел из-за стола и подошёл к нему.

– Ну что же, бригадир, считай, что дела я у тебя принял, – сказал Пётр Ефимович, обнимая Ивана. – Работал ты отлично, даже лучше, с огоньком. Уверен, что и там ты достойно будешь громить врага. И учти, Ваня, я не прощаюсь с тобой. После победы подучишься и меня, старика, заменишь. Это я тебе твёрдо обещаю.

Вечером Мария Игнатьевна собирала Ванин чемоданчик и тайком утирала слёзы, как в избу вбежала Лида и с порога кинулась Ване на шею.

– Ваня, милый, родной… – запричитала девушка.

– Ну, ну, ты чего, Лида, – Иван даже как-то растерялся. – Да вернусь я. Обещаю, что вернусь. Лидуся, мы же с тобой обо всём уже переговорили.

– Переговорили, а мне всё не верилось. Ваня.

– Тётя Маруся, да скажи ты ей, – не выдержал Иван.

Тётка только рукой махнула и вытерла глаза уголком платка.

Провожали ребят всем селом. Как всегда, пиликала гармошка, кто-то даже пытался что-то спеть, но быстро затих. Пётр Ефимович сказал призывникам небольшую напутственную речь, и подводы с будущими солдатами тронулись в путь. Лида поехала с Иваном в город. Иван поцеловал на прощание Марию Игнатьевну, сестрёнку с братишкой и зашагал рядом с телегой.

Глава 4.

Всё это Иван вспомнил, сидя на полуразрушенном укрытии и глядя на сожжённые и втоптанные в грязь колосья пшеницы. Он не понаслышке знал настоящую цену крестьянскому труду, цену хлебу. Накануне, строя укрепления, Иван дивился воронежскому чернозёму, ходил по полю, рассматривал налитые спелым зерном колосья, а сейчас эта благодатная земля была вся испахана гусеницами и усеяна глубокими воронками от снарядов. На поле Иван старался и вовсе не смотреть. Всё это благолепие странным образом сочеталось с непроходимыми лесами, покрытыми топями и болотами, глубокими оврагами и меловыми высотами, на которых и окоп-то вырыть было сущим наказанием. Совсем рядом катил свои воды Дон, который всего лишь три дня назад бронебойщик форсировал со своим вторым номером Сашкой Быстровым. Они с ходу при поддержке артиллерии вскарабкались на кручу и в один момент выбили мадьяр из окопов, захватили плацдарм. Оборона противника была обустроена добротно, даже где-то с шиком. На много километров протягивалась извилистая линия траншей и ходов сообщения, вырытых хортистами. По сравнению с левобережными укреплениями двадцать пятой стрелковой дивизии, в которой воевал Иван Селивёрстов, это были настоящие хоромы. Там, за рекой, просто невозможно было выкопать нормальный окоп. В один миг всё засыпало зыбучим песком, сколько не старайся. Маета одна, а не оборона.

– Молодец, Селивёрстов, не растерялся, – рядом сел комбат Миронов в порванной и испачканной в крови гимнастёрке. Рука майора была от плеча до кисти неумело замотана грязным бинтом. Комбат поморщился и бережно положил руку на колени. – Я тебя к награде представлю, как только из госпиталя выйду.

Иван посмотрел на командира и молча покачал головой.

– Знаю, Ваня, – тихо сказал комбат. – Мне тоже ребят жалко, но сам понимаешь, семьдесят танков да ещё с пехотой сдержать не так-то просто. Вообще чудо, что мы с тобой живые сидим.

– В чудеса я с детства не верю, Семён Макарович, – хрипло ответил Иван. – Если бы не подкрепление, где бы мы сейчас были?

– Тоже верно, – согласился Миронов. – Выручили ребятки вовремя.

– Вовремя? – Иван в упор посмотрел на командира. – Когда нас уже всех положили.

– Не кипятись, боец, – голос комбата посуровел. – Ни ты, ни я не знаем, почему так поздно пришло подкрепление. Так что не нам с тобой делать выводы. Наше дело выполнять приказы, а не обсуждать их. Не первый год воюешь, пора бы и привыкнуть.

– Трудно к такому привыкать, товарищ комбат, – Иван кивнул на оставшихся бойцов. – А ещё труднее объяснить.

К вечеру бои затихли и остатки батальона перешли ближе к деревне Сторожевое. Из роты бронебойщиков, где служил Селивёрстов, в живых остался он один. Иван нёс на плече своё искалеченное ружьё и даже не заметил, что сзади него шёл тот самый солдат, что помог ему в бою с танкистами. Остатки батальона шли вперемешку с пополнением. Впереди маячило серое пятно чьей-то гимнастёрки. Иван бездумно шагал за ней, ни о чём не думая, мечтая просто умыться и хоть на часок прилечь поспать. Бои последних трёх дней не давали ни минуты передышки. Настолько плотными были атаки проклятых мадьяр, пытающихся сбросить дивизию назад за Днепр. Накануне части двадцать четвёртого танкового корпуса овладели лесом севернее села Селявное. Оценивая первые дни наступления советских войск, начальник немецкого Генерального штаба Сухопутных войск Гальдер в своём дневнике раздражённо записал: "Венгры снова пропускают русских через Дон!"

– Слышь, браток, может, помочь? – неожиданно раздался голос сзади. – Такую штуковину нелегко одному тащить.

Иван остановился и удивлёнными, непонимающими глазами осмотрел незнакомого солдата.

– Да ты не сомневайся, я только помогу… – начал было незнакомец, но внезапно осёкся.

Он понял, что Иван не слышит его, вернее не понимает слов.

– Ты извини, браток.

Иван мотнул головой, словно после долгого сна, и улыбнулся. Устало, по-доброму.       – Держи, горняк, – Иван протянул шахтёру ружьё, и тот закинул приклад себе на плечо.

Идти стало гораздо легче, да и на душе как-то просветлело. Иван огляделся. Они шагали уже на краю деревни. Крайняя изба была почти вся разрушена, только печная труба одиноко торчала посреди развалин да сарай, крытый соломой, стоял в огороде. Иван не знал, что не так давно эта густозаселённая деревня пережила трагедию, оставившую глубокий кровавый след в её истории.

Не видел он и того, как совсем недавно почти безоружные советские солдаты практически бежали на другую сторону Дона, оставляя мирное население на расправу второй венгерской армии. Армии, сплошь состоящей из мародёров и садистов. Вслед убегающему в рваных пропотевших гимнастёрках войску неслись проклятия и ругательства.

– Вы поглядите-ка, – кричала во весь голос и на всю улицу бабка Полштриха, – бегут неумехи наши, аж в ж . . ы пятки у них втыкаются. Германцу сдают нас, черти заполошные!

Старики тоже высказывались, но уже более конкретно. Им было обидно и страшно понимать, что их ждёт дальше. По непонятной причине эвакуировали из Сторожевого только руководящую верхушку. Всех остальных просто бросили на произвол судьбы. А в это время в село входила оснащённая техникой и крепко вооружённая армия агрессоров. Так было.

Сейчас наших солдат принимали все, кто уцелел, как истинных освободителей. Они уже не были теми жалкими и беспомощными вояками, показывающими спину неприятелю. Нет. В деревню вошла армия-победитель. Злая, беспощадная к врагу и не собирающаяся больше оставлять ни пяди нашей земли, а гнать ворога прочь в своё логово и там его растоптать так, чтобы и памяти о нём не осталось.

– Тебя как звать-то, шахтёр? – спросил Иван.

– А ты откуда знаешь, что я шахтёр? – удивился солдат.

– А кто на гора ещё выдаёт, как не шахтёры?

– Точно. Это у меня по привычке. Фёдором меня кличут. Я с Донецка. Слыхал про такой?

– Слыхал, слыхал. Кто же про вас не слыхал. Стахановцы.

– Снова угадал. Только я с другой шахты. Лексей в Луганске робил, на Ирминском руднике. Так-то, браток, – проговорил Фёдор. – Я его самого не видал, не довелось, а про рекорд слышал. Наши пробовали перекрыть его норму, да зря только пупы рвали. Так и плюнули. Четырнадцать норм за смену, это тебе, Ваня, не шутки. Однако, кажись, пришли.

Иван посмотрел на село и от нестерпимой злости скрипнул зубами. От села остались одни руины. Не было и пяди земли, где не упал бы снаряд, не пролилась чья-то кровь. Иван с Фёдором положили ружьё на траву. Уже заметно вечерело. Солнце зависло над лесом прямо за Доном, и со стороны полей потянул прохладный ветерок. Так или примерно так закончился ещё один день битвы Воронежского фронта.

Изрядно поредевший батальон переформировали без задержки на следующий же день тем самым пополнением, что помогло отбросить противника с высотки. Комбат отправился в госпиталь, а вместо него прибыл пожилой майор Сенягин, а с ним и командир роты бронебойщиков лейтенант Синельников. Лейтенант, сразу было видно, бывалый, прожжённый в боях до черноты. На вид ему было лет около тридцати. Синельников по-хозяйски проинспектировал подразделение, быстренько назначил командиров, выбил неизвестно где оружие, боеприпасы и дал время на отдых до вечера.

Иван, сам того не ожидая, тоже оказался в командирах. Небольшим командиром, всего лишь отделения бронебойщиков, но тем не менее командиром.

– Наслышан про тебя, Селивёрстов, наслышан. Три танка с ходу положил, – подойдя к Ивану, сказал лейтенант. – Вот что, солдат. Слушай приказ. Назначаю тебя командиром отделения. Звание сержанта считай что уже получил. Приказ на тебя ещё не пришёл, но это не меняет сути дела. Я на тебя очень рассчитываю. Ты человек в бронебойном деле опытный, не подведёшь. Думаю, что скоро фашисты снова попрут на нас. Позиция тут уж больно важная, а это значит что?

– Снова танки, товарищ лейтенант, – чётко ответил Иван.

– Верно. Правильно мыслишь, сержант. Эта война всё больше становится войной машин. Конники уже не в чести. Да и что сделаешь против брони голой саблей? Опять правильно. Ничего. Готовь, Селивёрстов, отделение. Чтобы всё в аккурате было. Я проверю.

Иван не заставил себя долго ждать. По примеру лейтенанта он провёл полный осмотр своего войска, которое насчитывало пять человек вместе с ним. Более зорких из них назначил наводчиками, а Фёдора выбрал своим заместителем.

– Слышь, командир, – начищая ружьё, сказал Фёдор. – Неплохо бы на постой где пристроиться. Лучше всего в хате. Ты как мыслишь на этот счёт?

– Неплохо бы, кто же против. Только хаты все до самых полатей забиты. Не мы одни такие шустрые. Да и где ты видел целые хаты? Руины одни, – ответил Иван, оглядывая улицу. – Если только сарай на окраине оккупировать. На него, похоже, пока никто не позарился.

– Да хоть сарай, – согласился Фёдор. – Правда, хлопцы?

– По мне всё сойдёт, – отозвался круглый, как шарик, наводчик Дёмкин Мирон.

В отделении он был самый молодой, восемнадцати лет отроду. Ивана при знакомстве больше всего поразили глаза Мирона. Огромные, никак не гармонирующие с безусым лицом, буквально лишённым подбородка. Он очень напоминал лемура. Иван видел этого чудного зверька в библиотеке на картинке. Он тогда ещё подумал, что этот зверёк должен видеть всё насквозь. Как потом оказалось, Иван глубоко ошибался. Размер глаз никак не говорил об остроте зрения. Вот и Мирон оказался близоруким, только сказать сразу постеснялся. Он вообще был парень застенчивый до глупости.

В сарай нагрянули всем скопом. С ходу распахнули створку ворот и тут же замерли на пороге. На утоптанном сене сидели пятеро детишек вокруг ветхой старушки и что-то ели из стоящего прямо на земле чугунка. Старшему парнишке на вид было лет семь-восемь, а младшей девочке и вовсе года два. Остальных детей по одинаковой одежонке и короткой стрижке было не различить. Мальчишка или девочка. На скрип ворот все как по команде обернулись к вошедшим солдатам и тоже застыли с набитыми ртами. На чумазых, забавных мордашках ясно читалось по-детски неподдельное любопытство.

– Извиняйте, бабуся, – смущённо проговорил Фёдор. – Мы думали помещение пустое.

Старуха медленно повернулась к солдатам и, близоруко прищурившись, посмотрела на нежданных гостей.

– Заходите, соколики, – совсем не старческим, бодрым голосом сказала она. – Места всем хватит. Вот только поесть у нас небогато. Хату спалили. Благо картошка в погребе осталась. Ей, родимой, и спасаемся.

Иван подошёл к застолью и присел на корточки напротив детишек. В чугунке действительно была картошка в мундире. Он любил такую у тётки поесть, особенно с малосольными огурцами. Детишки смотрели на него без страха, с нескрываемым интересом. Старший малыш сунул маленькую ручонку в чугунок, достал картошину и протянул её Ивану:

– Ешь, дяденька. Вкусно.

У Ивана от жалости ком к горлу подкатил. Он осторожно взял картошину, подержал её в руке и повернулся к отделению:

– А ну, доставай, что у кого припасено. Мирон, Фёдор. Берите котелки и бегом на кухню за пайком.

Все тут же засуетились, стали развязывать вещмешки. На импровизированный стол из брошенной на сено шинели посыпалось съестное. Что у кого было. Кусочки сахара, хлеб, банки тушёнки. Вскоре прибежали Мирон с Фёдором. В котелках, поставленных рядом с чугунком, исходила паром только что сваренная каша. Принесли свежего хлеба. Даже фляжка со спиртом нашлась. От такого богатства у детишек глазёнки разбежались. Фёдор, как самый хозяйственный, всех наделил поровну.

То, что повидали за время оккупации эти детишки, даже представить было трудно. В первые дни мадьяры начали охоту за партизанами. Они вытаскивали из домов всех, кого подозревали, мучили и расстреливали. Около восьмидесяти ни в чём не повинных душ было казнено палачами. В огородах, в оврагах родственники тайно хоронили жертв безумия. Попутно мадьяры грабили население. Отнимали всё, что могли унести, уводили скот, били птицу. Деревню регулярно бомбили советские лётчики, не давая покоя мародёрам. Однажды после такой бомбёжки фашисты выгнали на улицу человек пятьдесят жителей деревни, усадили на колени в круг и вывели в центр мужчину. То, что было дальше, нельзя даже себе представить. Кровь стынет в жилах, мозг отказывается воспринимать изуверства тварей, возомнивших себя сверхчеловеками. Сначала они отрезали несчастному нос и уши, а затем медленно стали срезать с него кожу. Его жена от ужаса стала кричать, но один из палачей приставил к её виску наган, и она замолчала. А казнь тем временем продолжалась. Мадьяр, орудуя ножом, без умолку повторял одно и то же слово: «Партизанен, партизанен». На лице мужчины почти не осталось кожи. Оно было всё сплошь залито кровью, и только белые зубы на лишённом губ лице страшно блестели в предсмертном оскале. Вдоволь насладившись мучениями жертвы, безумец выстрелом в висок поставил кровавую точку в своём злодеянии. За всё это время несчастный не издал ни звука. Это был местный житель, Дмитрий Турищев. Мужчина упал, а мадьяр ногой швырнул обезображенное тело в овраг. И это всё происходило на глазах у детей.

Солдаты и хозяева сидели вместе и ужинали одной семьёй. Воины и дети. Ели и улыбались, весело переглядываясь друг с другом. Иван свою кашу раздал младшим, а девочке сунул в руку кусочек сахара. Она радостно засмеялась и спрятала лакомство в карман пальтишка. Детишки уплетали угощение за обе щёки, дуя на горячую кашу, а старушка смотрела на своих внуков, и из глаз её медленно текли слёзы.

Глава 5.

Почти месяц в районе Сторожевого велись оборонительные бои. Дивизия укрепила свои позиции на правом берегу Дона и не собиралась их уступать ни венграм, ни румынам, ни немцам. Пытались атаковать немецкие и румынские войска. Советские соединения также предпринимали попытки нанести противнику ответные удары. Но вперёд удалось продвинуться далеко не всем. Успех сопутствовал только частям сороковой армии. Шестая, тридцать восьмая и шестидесятая армии не прошли вперёд ни на метр. Их основной задачей было отбивать контратаки противника. Сто сорок первая стрелковая дивизия сороковой армии под мощными ударами фашистов оставила плацдарм в селе Костенки на западном берегу Дона, и лишь одному полку удалось закрепиться в двухстах метрах от западного берега. Сторожевое несколько раз переходило из рук в руки. Венгры как смерти боялись идти в атаку на наши войска и только при поддержке немцев решались ввязываться в открытый бой. Но стоило только пасть первому мадьяру, как весь западный сброд разворачивался и уносил ноги. «Доблестные» королевские дивизии адмирала Миклоша Хорти, надёжного пособника Гитлера, виртуозно могли только грабить да казнить безоружное население. Во время оккупации Сторожевой эти мародёры вместо обещанных Гитлером поместий нашли лишь свои могилы. Сотни могил. Смерть – это то самое, что они получили за свои "заслуги".

В Берлине ещё при разработке летних военных операций командование вермахта уделяло исключительное внимание удержанию оборонительного рубежа по реке Дон. В апреле 1942 года в директиве ОКБ за номером сорок один, разработанной лично Гитлером в качестве общего плана наступательных действий немецких войск на юго-западном направлении в период летней кампании 1942 года, ставилась задача по достижению первых оперативных успехов. Гитлер говорил: "Немедленно начать оборудование позиций на реке Дон. Для занятия позиций на этом растянутом по реке Дон фронте, который будет постоянно увеличиваться по мере развёртывания операций, будут в первую очередь выделяться соединения союзников… Союзные войска должны распределяться по нашим позициям с таким расчётом, чтобы на наиболее северных участках располагались венгры, затем итальянцы, а дальше всего на юго-восток – румыны". Но планам гитлеровцев не суждено было сбыться. Упустив стратегически важный участок, немецкое командование неминуемо должно было вернуть его и отбросить советские войска снова за Дон. Замыслы противника были понятны. Поэтому пятнадцатого августа 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования приказала командующему Брянским фронтом К.К. Рокоссовскому: "1. Ввиду явного неуспеха наступательной операции тридцать восьмой армии и нецелесообразности её дальнейшего продолжения… наступление прекратить и её войскам с пятнадцатого августа перейти к глубокой и прочной обороне, выделив сильные резервы". Семнадцатого августа 1942 года армии Воронежского фронта перешли к обороне.

Накануне наступления немцев лейтенант Синельников обходил окопы, где разместились бойцы его роты. Обходил он, как всегда, не спеша, подолгу останавливаясь и дотошно расспрашивая солдат об их настроении, готовности к бою. Синельников не был новичком на фронте. Он воевал с первых дней и шёл до Дона аж от самой польской границы с того самого памятного дня двадцать второго июля 1941 года. Много пришлось ему исходить дорог, много товарищей похоронить, а вот его самого даже самую малость не задело.

– Заговорённый ты какой то, лейтенант, – говорили ему зачастую. – Ты, случаем, не колдун?

Синельников молчал и только смеялся в ответ, но однажды всё-таки ответил:

– Колдунов у нас в роду отродясь не водилось, а я так по этому поводу думаю. Ежели меня пули не берут, то по всему видать, что мне судьбой отмеряно прожить много лет, пройти весь путь войны и нахлебаться этого дерьма до бровей.

Иван сидел на корточках и писал письмо Лиде, когда рядом остановился командир.

– Домой весточку подаёшь? – спросил Синельников, заглядывая в исписанный аккуратным почерком лист.

Иван от неожиданности выронил из рук карандаш и, увидев командира, вскочил на ноги.

– Так точно, товарищ лейтенант, – козырнув, ответил он.

– К пустой голове руку не прикладывают, сержант. Пора бы тебе это знать, – улыбнулся Синельников. – Матери пишешь?

– Невесте. Мама умерла, когда я ещё совсем пацаном был.

– Извини. А невесте обязательно напиши, да побольше. Им там, поди, несладко приходится. Сам-то я тоже из деревни. Под Тулой моя изба стоит. Туда, в родные места, я свою семью отправил, когда война началась. Жена пишет, что работают все, кто может ходить. Мужиков, почитай, уже полсела погибло. Кто где теперь лежит, – Синельников достал пачку папирос и закурил, с удовольствием пуская дым. – По нашим данным, завтра немцы в наступление пойдут. Так что проверь своих. Чтобы всё было в аккурате. А письмо обязательно допиши.

Лейтенант отправился дальше, а Иван поднял с земли карандаш и снова уселся писать, но мысли сбились, и образ невесты прочно перекрыл пристальный взгляд Синельникова. Иван с досады даже плюнул, что делал крайне редко.

– Наступление, наступление, – недовольно подумал он. – Чай не первый год воюем. Что мы, наступлений не видали? Ещё каких повидать пришлось. Выстоим. Вот только допишу письмо и проверю ребят.

Ночью Ивану не спалось. Чего хочешь делай, хоть глаз выколи, а не спится и всё тут. Думы какие-то дурацкие в голову лезут. И всё про войну эту подлючую. Начал думать про деревню, про Лидку, так только ещё больше душу себе растревожил. Ворочался, ворочался на досках, пока вконец не надоела эта канитель. Встал с импровизированной постели, накинул шинель и вышел из блиндажа на свежий воздух. Рассвет к тому времени уже обозначился светлой полоской на горизонте. День сегодня по всем приметам обещал быть безоблачным. Повеяло осенней прохладой. Иван содрогнулся от свежего ветра, тянувшего с реки холод и влагу, и ещё плотнее запахнул полы шинели. Но не успел он как следует промёрзнуть, как раздался сигнал тревоги.

Своё наступление на Воронежском фронте десятого сентября 1942 года гитлеровцы начали мощной артиллерийской подготовкой по всему переднему краю обороны Донецкого плацдарма – от села Сторожевое-Первое до Урыва. Сразу стало понятно, что неприятель серьёзно подготовился к бою. За какие-то несколько минут и обстановка, и местность стали неузнаваемы. Началось с того, что с запада засвистели снаряды, вокруг оборонительных сооружений загрохотали разрывы. Земля то тут, то там поднималась на дыбы, а потом в момент разлеталась во все стороны, оставляя после себя глубокие воронки и трупы солдат. Заработали санитары. Прямо перед Иваном промелькнули тощие девичьи ноги, нелепо болтающиеся в широких кирзовых сапогах. Он поднял голову. К упавшему солдату спешила молоденькая сестричка.

– Куда ты, дурочка. Убьют же, – пронеслось у него в голове.

Но девчонка упала на землю и ловко стянула раненого в окоп, достала из сумки бинты. Раненых тут же уносили в медсанбат, расквартированный неподалёку, в Сторожевой.

Иван огляделся. Его отделение прочно залегло в укрытии, спрятав под плащ-палатки оружие.

– Товарищ сержант! – прокричал Семён Петров, наводчик второго орудия и показал рукой в небо.

Иван поднял глаза. В небе на западе со стороны немцев чётко обозначились силуэты самолётов. Много силуэтов, рассредоточенных по всему горизонту. Никак не меньше ста единиц. Тяжело нагруженные смертоносным оружием, они стремительно приближались к линии окопавшейся дивизии. Сквозь грохот снарядов стал ясно различаться гул натруженных моторов. Через считаные минуты с адским воем бомбы посыпались на оборонительные рубежи советских войск. Вместе с несмолкающей ни на минуту канонадой орудий это было очень серьёзным началом боя. После артподготовки и непрекращающейся бомбёжки с воздуха в наступление пошли два полка вражеской пехоты и до двухсот всех имеющихся у вермахта типов танков. Их тут же встретили огнём артиллерийские группы двадцать пятой и сто шестидесятой стрелковых дивизий, а также легендарные «катюши».

– Отделение! Приготовиться к бою, – отряхнув с шинели землю и взяв в руки автомат, скомандовал Иван. – Помните, чему я учил вас. Бить только наверняка. Целиться точнее. Лучше всего в борт, баки, гусеницы. Не боись, ребята, щас мы их приземлим.

На участок обороны, где залегли бронебойщики Селивёрстова, двигалось двадцать два танка. Позади них шествовали пехотинцы с автоматами в руках. Шли, чётко соблюдая строй, в полный рост. Танки на ходу открыли огонь из орудий. Работа закипела. Самолёты, не переставая, носились над цепью обороны и покрывали её взрывами бомб. Одна из них разорвалась поблизости. Отделение накрыло землёй. В ушах зазвенело.

– Командир! – как сквозь вату услышал Иван крик. – Петруху убило!

На дне окопа, полузасыпанный землёй, лежал Петруха Мальцев, стрелок. Иван, недолго думая, сам занял место Петрухи, зарядил ружьё и нацелился в ближайший танк.

– Отделение, огонь по фашистским тварям! – закричал Иван и первый выстрелил из ружья.

Следом ожили орудия всего отделения. Стреляли быстро, по возможности старательно прицеливаясь. Вот задымил первый "Панцер", следом ещё два. Но по полю лезла и лезла стальная смертоносная армада.

– Молодцы, стрелки! Так держать!

Иван нажал на спуск, и четвёртый танк встал как вкопанный. Из подбитых машин, как тараканы из щелей, полезли фрицы в черных комбинезонах и шлемах. Огонь пулемётчиков, залёгших по соседству с бронебойщиками, отсекал пехоту, заодно положив и высунувшихся на божий свет танкистов. Строй противника уже не выглядел так безупречно, как в начале. Венгры прятались за танки, многие легли на землю, некоторые навсегда. Поле боя покрылось дымами от горевших машин. Иван стрелял без перерыва, уже не видя ничего вокруг, не обращая внимания на разрывы снарядов и свист пуль. Для него была только одна цель – идущие танки со свастикой на бортах. Против отделения бронебойщиков горели уже шесть танков, когда Иван почувствовал, что его что-то крепко дёрнуло за бок. Он автоматически скосил глаза вниз, и первое, что он увидел, это была порванная шинель. Бок тут же опалило, словно огнём, и сквозь материю проступила кровь. У Ивана от невыносимой боли помутнело в голове, и он медленно сполз на дно окопа.

– Командира ранило! – услышал он крик Фёдора и чуть не потерял сознание. – Санитара! Быстро сюда!

– К орудию, – прошептал Иван, с трудом превозмогая боль и зажав рану рукой.

– Чего? – к нему наклонился Мирон.

Иван свободной рукой ухватил Мирона за отворот шинели и подтянул его ближе к себе:

– К орудию! Я приказываю продолжать бой! – уже твёрже прокричал Иван и с силой отшвырнул Мирона от себя.

Тот некоторое время бессмысленными глазами смотрел на командира, потом резко повернулся и, схватив ружьё, стал палить по венграм. К Ивану, нагибаясь и обходя стрелков, спешила та самая девочка, которую он только что ругал за безрассудство. Жидкие светленькие волосёнки торчали во все стороны из-под великоватой пилотки. Сапоги чудом удерживались на ногах. Она на ходу открывала сумку с красным крестом, не отрывая глаз от Ивана.

– Сейчас, миленький, сейчас, – лепетала сестричка, расстёгивая на Иване шинель. – Ты только потерпи, родной, потерпи маленько. Я быстро.

Привычными движениями она ловко стала бинтовать кровоточащую рану. Иван невольно улыбнулся девчушке и, как ему казалось, лихо подмигнул ей. Боль немного стихла.

– Вот и всё. Сейчас я тебя до госпиталя доведу, – убирая остатки бинта, улыбнулась в ответ девушка.

Вблизи она выглядела не такой уж и беспомощной, а в руках чувствовалась не только профессиональная подготовка, но и сила. Иван мотнул головой:

– Иди, милая, тебя другие ждут, а я отсюда никуда не уйду. Помоги лучше встать.

Медсестра внимательно посмотрела в глаза Ивану и, что-то поняв про себя, помогла ему подняться и тут же убежала. Иван, морщась от боли, облокотился на край окопа и посмотрел на поле боя. Многие танки горели, валялись трупы ещё недавно так браво шагавших мадьяр. Кругом, насколько хватало глаз, двигалась техника, бегали пехотинцы. Сражение вошло в свою решающую стадию.

– Мирон! Ты куда стреляешь?! – закричал Иван, заметив, что тот водит стволом, не зная, куда целиться, и в итоге мажет. – А ну дай сюда, оглобля! Патроны подавай! Живо!

Иван схватил ружьё и уже до конца боя не выпускал его из рук.

Атака немцев захлебнулась, встретив мощный отпор бронебойщиков, артиллеристов и, конечно же, пехоты двадцать пятой стрелковой дивизии. Словно набежавшая волна, наткнувшись на гранитный утёс, откатилась фашистская нечисть назад. Бой завершился так же стремительно, как и начался, оставив после себя груды искорёженного железа и трупы солдат.

– Ты как, Ваня? – скручивая папиросу, спросил Фёдор.

– Не дождутся, – проговорил Иван и поморщился от боли.

– Мы щас, – засуетился Мирон и подхватил Ивана под руку.

Со второй стороны встал Фёдор, бросив недокуренную самокрутку. Неподалёку остановилась санитарная повозка, управляемая пожилым солдатом в замызганной кровью шинели и растоптанных грязных сапогах. В неё со всех концов оборонительного рубежа вели и несли раненых. Санитар устало присел на обочину и, пережидая погрузку очередной партии бойцов, закурил.

– Поправляйся, Ваня, – сажая в повозку командира, проговорил Фёдор. – Мы будем ждать тебя.

Иван сел на край досок, держась одной рукой за выступ, другую прижимая к ране.

– Мирон, ты чего мазал? – спросил он.

Мирон опустил свои большие глаза и наконец сознался:

– Вижу плохо, расплывается всё.

– Вот дурень, – незлобиво ответил Иван. – Сказал бы раньше. А я тебя ещё в наводчики определил. Хотя сам виноват. Мог бы и заметить. Ладно, хлопцы, скоро приду, наведу порядок. Не скучайте тут без меня.

Повозка дёрнулась и не торопясь отправилась к медсанбату. Рядом шёл санитар, держа вожжи и время от времени подёргивая ими, словно проверяя, прицеплены они к лошади или нет.

Глава 6.

Оперативная сводка Генерального штаба Красной армии за номером двести пятьдесят четыре от одиннадцатого сентября 1942 года содержала всего лишь несколько строк о битве на берегу Дона: "На Воронежском фронте наши части, занимающие плацдарм на правом берегу реки Дон в районах Сторожевое-один, Урыво-Покровское, в течение десятого сентября вели ожесточённые оборонительные бои, сдерживая атаки венгров, поддержанных танками и авиацией".

Несколько строк, всего несколько сухих строк, за которыми стояли судьбы людей, судьба страны. Важность этого периода войны невозможно недооценить. Фактически наступил переломный момент. Враг был остановлен. Началось наступление советских войск по всему фронту. Медленно, трудно, но началось. Гитлеровские войска были ещё очень сильны, и недооценивать их было бы очень опасно. Ставка Гитлера не допускала и мысли, что война уже проиграна и в бой вводились все силы, имеющиеся на тот момент. Бои на Воронежском фронте помогли сковать силы гитлеровцев и не дать оттянуть войска к Сталинграду, что сыграло свою роль в разгроме армий Паулюса, Гота, Манштейна.

Иван в это время лежал в полевом госпитале. Он с трудом помнил, как его везли на санитарной повозке, как внесли и положили на стол, раздели.

– Дайте ему спирта, – откуда-то сверху услышал он басовитый голос.

Иван скосил глаза и увидел высокого худого человека в когда-то белом, а сейчас буром от крови халате. На толстом длинном носу хирурга как-то нелепо, словно не на своём месте, висели тонкие очки. Сквозь них на сержанта смотрели усталые, добрые глаза пожилого человека. Хирург смотрел и спокойно докуривал папиросу.

– Давай, солдатик, легче будет, – сказала медсестра, поднося к пересохшим губам Ивана стакан с резко пахнущим спиртом. – Давай, давай.

Иван глотнул огненной жидкости и даже не поморщился. Боль в боку была так невыносима, что всё остальное и вовсе не воспринималось. Тем не менее ему стало как-то легче. Сознание заработало яснее. К боли в боку прибавилось раздражение от света. Над ним то тускло, то слишком ярко горела лампочка. За палаткой мерно тарахтела станция.

– Молодец, парень, – засмеялся хирург. – Сразу видно, наш, русский. А теперь потерпи маленько. Если будет уж совсем невтерпёж, можешь маленько покричать. Это ничего, это можно.

Врач склонился над Иваном, в руке у него сверкнул скальпель. Иван почувствовал резко увеличившуюся боль, но не издал ни звука, а только сильнее сжал губы. Через пятнадцать минут Иван услышал звонкий стук металла. Хирург распрямился и глянул в лицо бойцу.

– Ну-с, молодой человек, жить вам до ста лет. Ещё бы немного и разговаривал бы ты с самим господом богом или ещё с кем оттуда. Полсантиметра не хватило до смерти. Анюта, трофей обязательно отдашь парню. На память. Осколок только ткани порвал. Через месяц будешь бегать. Уносите. Живо.

Сказав это, врач тут же отвернулся к другому раненому, лежащему рядом со столом на носилках, и потерял всякий интерес к Ивану.

– Что у нас дальше? Ноги… Так-так, Понятно. На стол, готовьте к операции. И прошу Вас, Анна, этому тройную дозу.

Медсестра с тоской посмотрела на лежащего солдата. Она знала, что хирург давал такие распоряжения только при ампутациях, на которые у них не было никакой анестезии, кроме спасительного спирта. А сколько их, лежащих на носилках, на досках и просто на полу, ещё ждало своей очереди. Сколько ещё будет этих тройных доз и сколько солдат после этих доз останется в живых?

Ивана вскоре после операции отправили дальше в тыл на видавшей виды полуторке. Набив полный кузов ранеными, водитель закрыл борт и не торопясь отправился в путь. После операции сержанту заметно полегчало. Бок уже не так болел, только всё время нестерпимо клонило в сон. Покачиваясь на ухабах, Иван задремал. В этот раз ему ничего не снилось. Он словно провалился в чёрный, бездонный омут. Очнулся Иван от резкого толчка. В боку словно током ударило. Машина остановилась. Задний борт лязгнул рычагами и с глухим стуком отвалился проч.

– Девчонки, принимай новеньких, – послышался громкий крик шофёра. – Выбирай, пока не разобрали. Даша, тебе как родной посоветую того, что с краю. Ух, и гарный хлопец! Гляди, почти что целый. Будешь меня век благодарить. А то, может, меня заместо его к себе определишь? Так я мигом.

– Помолчи, придурок, – в кузов заглянула высокая симпатичная девушка в белой косынке и быстрым взглядом оглядела раненых. – Двенадцать. Тимофей Петрович! Всех на второй этаж.

– А я как лучше хотел, – притворно грустно заговорил шофёр. – Может, спиртику плеснёте, Дарья Григорьевна? Ну хоть самую малость. Устал в дороге, промёрз.

– Не скули, болезный, – усмехнулась Даша, тряхнув толстой длинной косой, свисающей из-под косынки до самого пояса. – А ежели спирту хочешь, так иди да повоюй. Пристроился тут по тылам ездить да девок портить. Сгинь с глаз моих и больше не появляйся, а не то мигом в штрафбат загремишь. Тоже мне, кобель-переросток нашёлся.

Что на это ответил её шофёр и ответил ли вообще, Иван уже не слышал. Его несли на второй этаж здания бывшей школы, оборудованной под госпиталь. О школе напоминали лишь парты, оставшиеся стоять в коридорах, да доски в классах, на которых ребятишки писали всё, чего они достигли из школьной программы. Ивана и ещё двоих из машины положили в палате на свободные койки у окна. Всего в помещении было человек сорок раненых. Все, кто не спал, с любопытством уставились на новеньких. Иван тоже огляделся. В больницах он сроду не бывал, да и не собирался, и то, что он увидел, ему сразу не понравилось. Больше всего его раздражал запах. Плотно пахло чем-то химическим, нежилым. Кругом, куда ни кинь взгляд, лишь бинты, лекарства и голые обшарпанные стены. Неуютно и тоскливо до жути.

– Откуда, браток? – спросил заросший до глаз чёрной щетиной пожилой солдат с соседней койки.

Он лежал, закутанный до подбородка в одеяло, и лишь только аккуратно перебинтованная голова торчала на свободе.

– Из-под Сторожевой, двадцать пятой дивизии, – неохотно ответил Иван. Разговаривать ему сейчас совсем не хотелось, тем более что снова со страшной силой потянуло в сон.

Он закрыл глаза и постарался по привычке представить себе Лиду, вспомнить её всю, какая она есть, но не успел он и на долю секунды поймать её образ, как снова услышал голос соседа:

– А я с сороковой. Соседи там были, соседями и тут будем. Тебя как, не шибко приложило?

Сон у Ивана моментально исчез, как и вовсе не было. А вот в боку наоборот боль заметно усилилась, но было ещё терпимо.

– Вот пристал, чёрт неуёмный. Теперь тарахтеть будет в дело и без дела. Дал же бог соседа, – продумал он, а вслух сказал. – Не сильно. Я здесь не задержусь.

– Все так думают, а только не по-нашему получается, – вклинился в разговор молодой солдатик напротив. Веснушчатая мордашка, а больше всего сильно оттопыренные уши напомнили Ивану погибшего Сашку Быстрова. – Я тоже думал, что недельки две тут перекантуюсь и снова к нашим ребятам подамся. Только хрен тут ночевал. Уже вторая неделя доходит, а задница как была вся в дырах, так и осталась. И что, скажите мне на милость, дорогие товарищи, я с этим дуршлагом у себя в Туле делать буду? Какая теперь на меня девушка глядеть-то станет? Будут только смеяться. Скажут: " Вон, вон оно, решето-то, пошло".

– Скажи спасибо, Петя, что ещё колокола у тебя остались целы да кадило не оторвали. Задница у него в дырах. Подумаешь, беда какая. Бабам совсем не дыры в заднице твоей нужны, а совсем даже другое, – заржал мужик, лежащий недалеко у дверей. Он лежал на спине, повернув голову к публике.

По палате прокатился весёлый смех. Раненые словно проснулись, жадно прислушиваясь к разговорам. Да и какое здесь ещё могло быть ещё развлечение, как не посмеяться друг над другом.

– Натолий, зараза. Перестань смешить, – сквозь дрожащие губы простонал ещё один раненый. – Мне только сегодня швы наладили, а ты снова со своими байками. Смеяться же никак нельзя, снова нитки разойдутся.

Смех в палате усилился.

– Ну и ботало ты, Натоха, – надул губы Петя. – У самого-то чудом богатство цело осталось. Ты его, друг, не слушай. Кстати, как зовут-то тебя?

– Иван, – улыбаясь сквозь боль, ответил сержант.

– Ваня, стало быть. А меня Петя. Соседа твоего Фёдорычем кличут. Ты его тоже больно-то не слушай. Он страсть как любит поговорить. Бывает, что надоест до чертей, хоть святых выноси, но старик вообще-то мировой. С понятием. Не то что другие, – Петя красноречиво посмотрел на Натоху. Тот всё ещё смеялся, блестя весёлыми глазами.

После обеда в палату вошла делегация врачей, состоявшая из солидного доктора средних лет и уже знакомой Ивану медсестры Дарьи Григорьевны. Она вошла следом за доктором с толстой тетрадкой в руках и карандашом, зажатым между листами. Доктор почему-то показался Ивану похожим на Чехова, чей портрет висел в его родной Непотяговской школе. То же пенсне, та же бородка. Даже взгляд, казалось, сошёл прямо с портрета писателя, кстати, как точно было известно Ивану, тоже доктора. Он подошёл к койке первого больного и тут же взял его за руку, подняв глаза к потолку.

– Так, так, так, – скороговоркой проговорил доктор. – Замечательно. Что у него, душенька?

Врач обернулся к Даше, не выпуская руки раненого.

– Контузия, пулевое в грудь и в руку. Пробито лёгкое. У нас двадцать дней. Состояние стабильное.

– Замечательно, – доктор отпустил руку несчастного и перешёл к другому пациенту.

Диалог повторился за исключением диагноза. Далее обход продолжался примерно в таком же духе. Каждого больного врач брал за руку и восхищался его состоянием. Только у одного солдата, лежащего с закрытыми глазами, он задержался дольше, чем у остальных. Подержав больного за запястье, доктор даже не стал спрашивать о его состоянии у медсестры. Просто чётко и коротко отдал приказ:

– После обхода в операционную.

Подошла очередь Ивана. Его рука также оказалась в тёплых и мягких пальцах врача. Даша доложила о его состоянии. Врач внимательно вгляделся в глаза Ивана, словно проверял, на месте ли они.

– Странно. Случай не из лёгких, а пациент стабилен, словно у него мелкая царапина. Видно, организм не из слабых, раз поставил такую блокаду. Надо будет этот случай зафиксировать. Очень интересный феномен. Исключительный, я бы сказал феномен, знаете ли.

Даша тоже с интересом посмотрела на Ивана. Тот застенчиво улыбнулся, что с ним случалось очень редко. Медсестричка была ужасно хороша собой, хороша именно той красотой, что называют русской. Особенно понравились Ивану глаза. Не то чтобы какие-то уж очень особенные, нет. Они были глубокие, как бездонные голубые озёра, скрывающие в своих глубинах теплоту и мудрость женщины, женщины-матери. И вместе с этим в них читался дерзкий задор, граничащий с безрассудством. Вот такое противоречивое мнение осталось у Ивана о Даше после минутного обхода.

Процессия врачей удалилась, и в палате, наконец, настала желанная тишина. Иван закрыл глаза в надежде поспать, но перед ним тут же всплыли глаза сестрички, и сон как рукой сняло. Иван рассердился сам на себя.

– Дьявольщина какая-то, – подумал он. – Лидка в сто раз лучше. Да и чего вдруг я должен об этой Даше думать? У неё отбоя от поклонников, наверняка, нет. А у меня есть Лидка. И точка.

Но сколько Иван не заставлял себя так думать, понимал, что врёт сам себе, причём врёт настолько бессовестно, что ему стало как-то не по себе. Сестра очень ему понравилась, и не представлять себя рядом с ней он уже никак не мог. Так в мучительных противоречиях с самим собой Иван, наконец, заснул и проспал почти до самого ужина. Разбудил его крик раненого, полностью скрытого под повязками. Только глаза-щёлочки да полоска тонких растрескавшихся губ напоминали о том, что это человек.

– Горим, горим! – без конца кричал больной и выгибался на кровати, как пружина.

Вбежали сестры, окружили его кровать, и через минуту настала тишина. Вся палата в напряжении смотрела на сестёр. Те в свою очередь молча стояли и смотрели на затихшего солдата, затем одна из них осторожно взяла одеяло за край и накрыла его с головой. Сёстры вышли, а вместо них пришли санитары с носилками, положили на них солдата и вышли.

– Кто это? – спросил Иван.

– Лейтенант, лётчик, – ответил Фёдорыч. – Подбили его, горемыку. Сказывали, он горящий самолёт посадить успел, а сам обгорел так, что не приведи господи. Диво, что немножко пожить успел. Хотя что это за жизнь. Мучения одни. Я вот про себя так мыслю. Лучше сразу, наповал, чем жуть такую переносить.

– Это ты, дед, точно приметил, – согласился Анатолий. – Я бы этому лейтенанту орден дал только за то, что он горящий до земли дотянул. Не каждый так смогёт. Герой он. Самый настоящий герой. Жаль, что помер, царство ему небесное.

– Ты что, верующий? – спросил Иван.

– Тут поневоле поверишь и в бога и в чёрта и ещё в кого угодно, – с какой-то непонятной злостью ответил Анатолий. – Есть оно, это царство, или нет, я не знаю, но если уж оно есть, то лётчику я его точно пожелаю. А ты чего до войны делал, Ваня?

– В колхозе работал. Бригадирствовал.

– Ого, – невольно воскликнул Анатолий. – Такой молодой, а уже начальник. Я хоть и городской, но в колхозах бывать приходилось. Там бригадиром не поставят абы кого. Это ещё заслужить надо. А я шофёрил. Таксистом работал. И на фронте на полуторке ездил, пока под обстрел не попал. От полуторки один металлолом остался, а меня сзади всего изодрало, когда из кабины летел. Вот теперь лежу здесь кверху жопой, жду неизвестно чего. Тоска одна, да и только.

Так покатились дни у Ивана в госпитале. Лечение его проходило не всегда успешно. Порою мучили сильные боли, но уже через пару недель всё стало потихоньку налаживаться. Врач не ошибся. Крепкий организм сержанта выстоял, и Иван быстро пошёл на поправку. Стал сначала понемногу подниматься с кровати, а вскоре и ходить, мотаясь из стороны в сторону, как мотыль. Как-то раз к ним в палату зашла бригада самодеятельных артистов, сколоченная на скорую руку из школьников. Две девочки и три парня. Девочки читали стихи и пели, а парни играли. Один на скрипке, второй на какой-то длинной дудочке, а третий – на гармошке. Детишки волновались, зачастую сбивались, но раненые так хлопали в ладоши, что под конец артисты освоились, осмелели и даже сплясали. Иван тоже когда-то играл на гармони вместе с братом, и сейчас ему до жути захотелось растянуть меха и пробежаться по кнопкам тальянки.

– Слышь, парень, – не выдержал он, когда артисты уже стали собираться уходить. – Дай сыграть на твоей гармошке. Не бойся, я осторожно.

Парень оглянулся на девочек. Те кивнули ему головами.

– Держи, дяденька, – протянул парень Ивану старенькую, но всё ещё добротную гармонь.

Иван сел на кровати и взял в руки инструмент, любовно провёл рукой по чёрному, когда-то лакированному боку тальянки, словно здороваясь, затем быстро закинул ремень на плечо и развернул меха. Сначала медленно, осторожно, потом всё быстрее и быстрее, набирая темп, полилась музыка. Как говорил когда-то отец, это был коронный номер Ивана. "Цыганочка с выходом". Тётка называла её из-за медленного начала "Из-за печки" и всегда негодовала по поводу такого томительного и длинного вступления. Иван весело смеялся над ней и нарочно тянул его вдвое длиннее положенного.

– Давай, Ваня, давай, родимый! – не выдержал Анатолий, подёргиваясь всем телом от желания выйти в круг и загнуть такое коленце, чтобы все девки от восторга так и попадали. – Жарь её, заруливай круче, язви её в печёнку. Дави на газ! Опа, опа, давай!

Петька вскочил на кровать и, махая одной рукой, как мельница, засунул вторую в рот и выдал такой дикий свист, что в ушах зазвенело. Вся палата заходила табуном. Даже хмурый Фёдорович улыбнулся, словно оскалился, и завертел кистью руки на манер разбитной цыганки из заезжего табора.

Веселье прервала Даша. Она влетела в палату, как на пожар. Сестра на секунду остановилась как вкопанная на пороге, быстро оценила обстановку, затем решительно подошла к Ивану и положила ладошку на развёрнутые меха. "Цыганочка" захлебнулась в самом разгаре, не успев выдать свой последний аккорд. Наступила гробовая тишина. Затем раздался грохот. Это Петька рухнул на кровать, да в спешке промазал и в итоге растянулся на полу, но быстро поднялся и, потирая зашибленное колено, нырнул под одеяло.

– Ну и что вы здесь устроили? – пряча улыбку, строго спросила Даша. – Вы раненые, а это значит, что ваше дело тихо лежать и слушать. Так, дети. Забирайте инструмент и идите в следующую палату, но только у меня одно условие. Инструмент больше никому в руки не давать. Поняли?

Дети дружно закивали головами и, тихонько хихикая, выбежали из палаты. Им очень понравилась игра раненого дядечки, а особенно реакция остальных. Девочка, по всему видать, старшая в группе начинающих артистов,      не выдержала. Повернувшись к юному гармонисту, она сердито сказала:

– Видал, Митька, как играть надо? А ты пилишь, пилишь, как ненормальный. От этого твоего пиления не плясать и не петь охота, а выть, как собака на луну. Идём, горе моё. Нас ещё другие раненые ждут.

Митька ничего не ответил на колкое и такое обидное для музыканта замечание. Он только шмыгнул носом и поплёлся за труппой в другую палату, изо всех сил придерживая вечно разъезжающуюся гармонь. Даша ушла, а Иван лежал на кровати, смотрел в обшарпанный потолок и радовался, как ребёнок. Он словно дома побывал. В родном Непотягове.

– Ваня, – Иван повернулся к Фёдоровичу. Тот смотрел на него с ехидной улыбкой. – А девка-то на тебя ого-го как смотрит.

– Что значит ого-го? – не понял Иван.

– Чего тут понимать, – встрял в разговор Петруха. – Глаз она на тебя положила, приглянулся ты ей. Так понятно?

Иван разозлился:

– Да идите вы все… Тоже мне, понимальщики нашлись.

– Зря ты так, Ваня, – не унимался Фёдорович. – Деваха видная, всё при ней, да и грамотная. При должности. Ты не торопись нас посылать, дружок. Лучше подумай хорошенько, да и реши энто дело. Точно тебе говорю. Как на духу.

Но Иван не придал большого значения словам соседей. Он нашёл себе другое занятие. Иван, как стал ходячим, так всю школу от нечего делать обошёл и в одном помещении, служившем раньше, вероятно, складом, нашёл целую полку книг.

– Вот теперь будет чем время скоротать, – обрадовался Иван. – И чего это начальство госпитальное не догадалось их раненым раздавать? Дело-то нужное. И развлечение, и полезно. А то кто спирт ищет, кто байки травит от безделья, а кому вставать нельзя, так и вообще в радость будет книгу почитать.

Он перебрал почти все книги и нашёл то, что искал. "Чапаев" и "Как закалялась сталь". Сразу после ужина Иван взял книгу и, сев на кровати, объявил:

– Предлагаю устроить вечер чтения. Никто не против?

На него удивлённо посмотрели почти все раненые. Но обрадовался только один Петруха. Тот моментально отреагировал на неожиданное предложение:

– Правильно, Ваня. Давай читай. Я страсть люблю, когда вслух читают. Мне маманя раньше часто читала, когда я маленький был. Что там у тебя?

– «Как закалялась сталь» Островского.

– Не слышал, – подумав, ответил Петруха.

– Так послушай и не мешай, – сердито произнёс Фёдорович. – Давай, Ваня, начинай, а мы послушаем.

– Читай, не томи, давай, – раздалось со всех концов палаты.

Иван читал до самого отбоя, и в палате всё это время стояла тишина. Никто ни разу не перебил чтеца. Слушая историю Павки Корчагина, каждый из них думал о своём. Кто-то вспоминал дом, жену, детей, мать-старушку, отца, который пропал где-то на фронтах. Да мало ли о чём можно было думать, лёжа в госпитале после кромешного ада и зная, что скоро снова нужно будет отправляться на смертный бой. А вот повезёт или нет на этот раз, неизвестно. С тех пор Иван каждый вечер читал книги из школьной библиотеки.

Но Иван на этом не успокоился. На следующий день после первого литературного вечера он отправился искать Дашу. Он хотел предложить её раздать книги по палатам, но о книгах они так и не поговорили. И не то что не поговорили. Иван о них вообще напрочь забыл. Даша писала что-то в толстой тетради, когда в дверь раздался решительный стук.

– Входите, не заперто, – не поднимая головы, ответила девушка. – Я вас слушаю.

Тишина. Даша оторвалась от тетради и сердито посмотрела на посетителя. Перед ней стоял Иван и смотрел в тетрадь, силясь разобрать написанное.

– Ты? – растерянно прошептала девушка.

– Я, – ответил Иван.

Даша встала и подошла к нему вплотную. Так что Иван почувствовал на губах её дыхание.

– Ваня… – ещё тише прошептала Даша.

Её горящие глаза блуждали по его лицу, словно искали ответа на свой немой вопрос. Иван ловил её взор и не мог поймать. Тогда он взял её за плечи и подвинул ещё ближе. Их губы почти слились.

– Прости, милая, – тихо сказал Иван. – Нравишься ты мне, но не могу я так. Обманом и предательством. Не могу.

Взгляд Даша остановился, и глаза её вмиг до самых краёв наполнились слезами.

– Почему? У тебя кто-то есть?

Иван кивнул головой. Девушка уткнулась ему в грудь, и слёзы медленно потекли по её щекам.

Выписали Ивана уже тогда, когда на землю прочно лёг снег и реки прочно заковало ледяным панцирем. Морозы по ночам стояли нешуточные, особенно под утро. Окна в палате сплошь разрисовало затейливыми узорами, и теперь, чтобы посмотреть на улицу, нужно было скоблить себе глазок. Все стёкла были в таких глазках. Всем хотелось полюбоваться зимней природой.

Иван получил документы и уже собирался было отправляться, когда в коридоре к нему подошла Даша. В госпитале она числилась старшей медсестрой в звании старшего военфельдшера, но по сути дела именно она заправляла службой всего подразделения. Начальник госпиталя, военврач второго ранга Хрусталев больше занят был практической стороной дела. Сутками он не отходил от операционного стола, а когда удавалось появиться в кабинете, то на вопросы по хозяйственной части снимал пенсне и с удивлением близоруко щурился на заведующего этой частью, в прошлом бухгалтера продовольственных складов в Воронеже.

– Душенька, дорогой вы мой, – неизменно говорил он, разводя при этом руками. – Ну откуда я знаю, сколько комплектов постельного белья нам требуется. Я только что детально исследовал расстройство гомеостаза у пациента, что позволяет мне немедленно изучить патогенез развития осложнений, а вы пристаёте ко мне со своим бельём. Идите, душенька, к милейшей Дарье Григорьевне и решите, наконец, свой вопрос.

Завхоз, представляющий анатомию человека только по смутным детским воспоминаниям о пожелтевшем в школьном шкафу скелете, каждый раз тяжело вздыхал и отправлялся искать медсестру. Та, в свою очередь, тоже вздыхала и неизменно утрясала очередное дело о белье. Так повторялось из дня в день, и в конце концов все успокоились и стали напрямую решать вопросы с очаровательной Дарьей Григорьевной.

После разговора в её кабинете они больше не общались. Иван старался не думать о ней, а Даша и виду не показывала, что Иван ей нравится.

– Прощай, Ваня, – сказала Даша. – Жаль, что у нас тобой так ничего и не получилось. Ты хороший человек. Настоящий. Не стал ломать передо мной комедию. Спасибо тебе за всё. А это тебе на прощание.

Она обхватила Ивана и крепко, по-настоящему поцеловала его.

Глава 7.

Семнадцатого февраля 1943 года оперативная сводка Совинформбюро гласила: "Семнадцатого февраля на Украине наши войска в результате упорных боёв овладели городом и железнодорожным узлом Славянском, а также заняли города Ровеньки, Свердловск, Богодухов, Змиев, районные центры Алексеевское, Славяносербск." Город Харьков к тому времени был освобождён. Развивая наступление, двадцать пятая гвардейская стрелковая дивизия выдвинулась на Ольшаны и Ковечи. Им нужно было прикрыть фланг сороковой армии, наступающей в направлении Грайворона и Ахтырки. Того же года семнадцатого февраля в шесть часов утра самолёт Гитлера приземлился в Запорожье. На двух других самолётах прибыла большая свита, включавшая личную стенографистку и повара. В Запорожье он должен был встретиться с одним из лучших стратегов и командиров вермахта – Эрихом фон Манштейном – командующим группой армий Юг. Генерал-фельдмаршал на встрече предложил фюреру план контрнаступления, где предлагалось силами второго корпуса СС и четвёртой танковой армии ударить с севера и юга на Павлоград, после чего наступать на Лозовую в направлении на Харьков. Фашисты не смирились с потерей стратегического города и явно хотели вернуть его. В Запорожье Гитлер пробыл три дня, и это едва не стоило ему советского плена.

Во время совещания генералитета вермахта стала слышна орудийная канонада со стороны аэродрома, на который прилетел Гитлер. Некоторые члены совещания тут же предложили фюреру вылететь из Запорожья, но тот категорически отказался. Гитлеру было стыдно бежать от русских. Он сказал, что это может произвести крайне скверное впечатление. Совещание продолжилось. Но недолго. По данным немецкой разведки, танковые части советских войск слишком близко подошли к городу и промедление в такой ситуации крайне нежелательно. Тогда Гитлер пошёл на хитрость. Под предлогом срочной встречи с Гудерианом он отправился на аэродром. Там орудийная канонада была уже слышна очень отчётливо. По сведениям бывшего генерал-полковника Вермахта Курта Цейтцлера, советские танки были всего лишь в пяти километрах, и их с большим трудом сдерживал бронепоезд с ракетными установками. Сначала взлетели самолёты прикрытия, а уже потом поднялся в воздух самолёт с фюрером и взял курс на Винницу.

– Дела идут в гору! – прокричал Фёдор, неся на плече свою часть противотанкового ружья. – И когда мы только этих нехристей вконец прогоним? Берлин брать будем, Ваня?

Вторая половина досталась Ивану. После тихого госпиталя он снова оказался на передовой, в самом пекле. Отделение к его возвращению было сохранено стараниями Фёдора, выполняющего обязанности командира, но не все дождались Ивана. В последних боях Фёдор потерял двоих бойцов. Близорукого Мирона убило наповал осколком снаряда ещё перед Харьковом. Второго наводчика отправили в госпиталь, а пополнения как не было, так и не предвиделось, да и с боеприпасами дело обстояло не лучшим образом. Иван, как только принял отделение, так не раз бегал хлопотать у лейтенанта людей, но чёткого ответа так и не получил.

– У нас по-другому не бывает, – ответил Иван.

– У кого это у нас? – спросил Фёдор.

– У русских, – объяснил Иван. – Кто только не приходил нас завоёвывать. И татары, и французы, и поляки, и ещё чёрт его знает кого не заносило в наши края. Да и немцы уже не первый раз сюда суются. Однако всем по шеям надавали. До Парижа доходили. И сейчас до Берлина дойдём. Точно дойдём.

– Согласен… Смотри, командир, деревня какая-то, – показывая рукой вдаль, сказал Фёдор. – Не иначе там и остановка намечается.

Подойдя ближе, они увидели почти оторванную вывеску на деревянном столбе.

– Старый Мерчик, – прочитал Фёдор. – Слышь, Ваня, какой-то Мерчик. В придачу ко всему ещё и старый. Мерина напоминает. Названия здесь все какие-то чудные, ей богу чудные. Чем ближе к границе, тем чуднее. Чего бы это значило? Ты слышишь, Ваня?

– Слышу. Не глухой. Ты лучше иди в ногу, а то семенишь, как старуха в гололёд. С тобой не только до Берлина не дойдёшь, а и до Мерчика не дотянешь.

Но до села они всё же дошли. Дома Мерчика ничем не отличались от прежних селений. Так же изуродованы как и везде, где прошёлся фашист. Те же печные трубы посреди пепелища, та же нищета после жёсткой оккупации и почти полное безлюдье. Позицию заняли возле села, окопались. Промёрзшая насмерть земля не поддавалась никаким лопатам. Долбили всем, чем могли. Только осколки мерзлоты в стороны летели, да крепкие выражения измотанных солдат, но к бою всё же приготовились.

– Селивёрстов, – Синельников присел рядом с сержантом. – Твоя задача, как всегда, танки.

– Что, товарищ лейтенант, снова мы на горячем участке? – спросил Иван.

– Снова, сержант, снова. Такая уж у нас доля, – лейтенант привстал и осмотрел лежащее перед ним поле, затем достал бинокль и приник к окулярам. – А вот и они, голубчики. Вот же сукины дети. Даже передохнуть не дали. Всё, ребята, к бою.

Синельников вскочил и побежал вдоль траншеи, поднимая усталых бойцов. Иван тоже всмотрелся в заснеженное поле. Вдалеке дымили идущие на них танки. На занятую полком позицию неумолимо надвигалась мощная моторизованная дивизия "Великая Германия", которая, несмотря на приказ Гитлера "удерживать Харьков до последнего человека", вместе с двумя дивизиями войск СС позорно оставила город. Сейчас она перешла в контрнаступление, пытаясь вернуть утраченный плацдарм. В составе дивизии, кроме привычных "Тигров" и "Пантер", шли новые тяжёлые танки PzKpfw VI. Именно на них делал ставку Гитлер, настаивая на увеличении их числа. За танками, как всегда, двигалась пехота и бронетранспортёры. Вот традиционно раздались первые залпы советских артиллерийских орудий. Немцы не стали долго ждать и тут же дружно ответили пальбой из пушек машин.

– Началось. Теперь держись, пехота, – подумал Иван, надевая каску. – Говорил же Синельникову, патроны давай. Чем теперь стрелять прикажешь?

– Приготовиться! Стрелять по моей команде. Поближе подпустим, чтобы наверняка! – прокричал Иван и пригнулся.

Неподалёку рванул снаряд, затем второй, третий. Земля вперемешку со снегом взметнулась ввысь, густо осыпая залёгших бойцов. На поле, сплошь усеянное врагом, тоже летели смертельные осколки. Вот загорелся первый танк, хвалёный PzKpfw VI. Задымил чёрным дымом, и из открывшихся люков полезли тёмные фигуры.

– Не такой уж он и неприступный, – радостно подумал Иван и что есть мочи прокричал: – По врагам Родины огонь!

Били прицельно и просто палили в белый свет. Нажимали на гашетки, не жалея патронов. Кричали, сами не слыша себя. Падали, поднимались, снова падали и уже не вставали. Бой достиг своего апогея. Немецкие танки, не сбавляя хода, подошли уже слишком близко. Так близко, что можно было дотянуться до них гранатой. Наступил перелом. Десяток хвалёных панцирей свернули с тропы и в бессилии опустили стволы орудий, исходя чадящим дымом, но в строю "Великой Германии" было ещё достаточно силы. Более чем достаточно, чтобы смять стрелковую дивизию и полностью уничтожить её. Пришло время принимать решение.

У отделения Селивёрстова патроны были уже на исходе, как и у многих других, когда поступил приказ отходить. Мерчики в итоге пришлось все же оставить. Дивизия попятилась назад к Харькову. Отступали всё по той же дороге, по которой ещё утром так бодро шагали вперёд.

– Опять отходим, командир, – таща бесполезное без патронов ружьё, проговорил Фёдор. – А, Ваня? Как прикажешь понимать это?

Иван вытер с лица пот вперемешку с гарью и осмотрелся.

– Не паникуй! – неожиданно для себя прокричал Иван. – Сам вижу. Ничего, Федя. Теперь не сорок первый и не сорок второй. Теперь мы их гнать будем. А то, что сейчас отступаем, так это временно. На войне ещё и не то бывает. Поверь мне и не вой.

– Да я и не вою, – размеренно шагая, ответил Фёдор. – Обидно просто. Пыжились, пыжились и на тебе, опозорились. Очень обидно.

Так они шли по укатанной техникой и людьми дороге, изредка перебрасываясь короткими фразами. Горечь поражения не давала им покоя, и каждый думал только о том, как он будет молотить ненавистных до последнего предела фрицев. И такая возможность в самое ближайшее время была предоставлена каждому из них в полной мере, а зачастую и сверх этой самой меры.

Девятнадцатого февраля по дивизии был объявлен приказ. Двадцать пятую гвардейскую передали в состав третьей танковой армии. Командовал армией генерал-лейтенант танковых войск Рыбалко Павел Семёнович, будущий маршал бронетанковых войск. А уже двадцать третьего февраля дивизия, пополнив запасы боеприпасов и личного состава, ринулась в атаку в районе всё тех же Мерчиков. Старого и Нового. Это были два огромных села. В центре Старого Мерчика, как и положено, красовался стародавний православный храм, а на пригорке стояло несколько чудом уцелевших ветряков. По всему было видно, что до войны здесь было богатое и многолюдное село со своими традициями. К сожалению всё это было до войны…

Хвалёные дивизии СС и "Великая Германия" вылетели с насиженного места как пробка из бутылки из обоих сёл и с ощутимыми потерями отступили на запад. Тридцатьчетвёрки Рыбалко сделали своё дело. Гнали паразитов, втаптывая их в снег, вдавливая в мёрзлую землю. Истребители утюжили холодное синее небо и оттуда как могли поддерживали наступающие части армии.

– Вот это совсем другой коленкор, – тяжело дыша от частых перебежек, проговорил довольный Фёдор. – Давно бы так.

Их отделение было теперь укомплектовано полностью, и Иван уже не таскал на пару с Фёдором ружьё. Он, как и подобает командиру, шёл налегке, с автоматом. Патронами их тоже не обделили, только в этом бою стрелять и вовсе не пришлось. Немец драпал так, что они и танков-то не увидели. На постой дивизия разместилась всё в тех же Мерчиках. Ивану повезло поселить своё отделение в избе. Народу в эту избу набилось белее чем предостаточно. Никому неохота было сидеть на стуже и отогреваться у костра из гнилых, сырых досок, как накануне. То ли дело раздеться в тёплой деревенской избе, где большую часть кухни традиционно занимала русская печь. Снять промокшие насквозь портянки и протянуть застылые на лютом холоде ноги к горячим кирпичам. Почувствовать, как тепло от этих самых кирпичей медленно, но уверенно разливается по всему уставшему телу и как непреодолимо клонит в сон. Что ещё надо солдату после скитаний по сугробам и бесконечному ползанию взад, вперёд с автоматом в руках? Ничего. Ну, если только ещё поесть вдоволь. К примеру картошечки на сале, да с тушёнкой американской, да остограмиться перед этим спиртом. Причём чистым, не разбавленным. Вот это и будет самый настоящий земной солдатский рай.

Дорвавшись до уюта, солдаты натопили избу в азарте так, что волосы от жары трещали. Все поголовно разделись до исподнего, разлеглись отдыхать кто где успел. Самые нерасторопные устроились на полу, подстелив под себя шинели, бросив в изголовье вещмешки.

– Кто смел, тот везде поспел, – свесив с печки наголо стриженную голову, изрёк досужий в быту Фёдор. – Командир, я тут тебе место застолбил. Ты не тяни, а то от желающих отбоя нет. Куда прёшь, деревня, не видишь, занято!

Он с силой оттолкнул молодого парня, пытавшегося забраться на печку. Тот в испуге шарахнулся в сторону и, запнувшись за чью-то ногу, полетел к порогу.

– Вот жук, – прорычал Фёдор. – Так и норовят на голову сесть. Командир, давай быстрее, а то тут ходят ухарцы всякие. Того и гляди на пороге окажемся.

Парень встал, потёр ушибленное плечо и как ни в чём не бывало отправился искать себе уголок. Иван сидел у окна с хозяйкой избы, женщиной лет тридцати. Худые щёки, покрытые нездоровым румянцем, придавали ей скорбный и болезненный вид. Впалая грудь и тощие руки сами за себя говорили о нелёгкой жизни в оккупации. Возле неё на лавке тихонько сидели двое ребятишек. Таких же прозрачных, как и их мать.

– Ждали мы вас, – нараспев говорила хозяйка. – Ох, как ждали. Немец поганый совсем жизни не давал. Животину всю побил, полсела в Германию угнал, Гитлер проклятый. Есть совсем было нечего. Летом ещё с огорода да с леса кормились, а зимой и вовсе хоть помирай. Полицаи лютовали. Ой как лютовали. Митька-сосед у них за старшего был. Зверь зверем. По дворам с автоматом ходил. Последнее отбирал. Церковь, поганец, обокрал, попа-батюшку за околицей расстрелял. Свекровь мою, старуху, насмерть забил. Просто так. Вспомнил, ирод, как она его мальчонкой с огорода гоняла, так и забил.

– Не грусти, мать. Теперь дело на поправку пойдёт, – как мог успокаивал хозяйку Иван. – Село освободили, советская власть не даст вас в обиду. А Митьку мы обязательно найдём и расстреляем. Хотя расстрелять для таких нелюдей было бы мало.

Женщина опустила голову и вытерла кончиком платка выступившие на глазах слёзы. Иван хотел ещё что-то сказать несчастной женщине, но в сенях послышались чьи-то шаги. Дверь в избу отворилась, и вместе с клубом пара вошёл лейтенант Синельников. Закрыв за собой дверь и потопав на пороге огромными сапогами, освобождая их от снега, он прошёл к столу.

– Богато у вас тут народа, – сказал он, осторожно переступая через лежащих бойцов. – Как, хозяйка, не обижают хлопцы?

– Что вы, наоборот, – освобождая место Синельникову, проговорила женщина. – Спасибо, деток моих накормили, дров наготовили столько, что теперь на всю зиму хватит. Нет, народ у вас хороший. Спасибо им.

– Ну и хорошо, – Синельников сел за стол. – Паршин, Селивёрстов, Терентьев. Выставьте караул. Село большое, народу хоть и поубавилось, но ещё в достатке. Немец только что был здесь. Полицаев, говорят, тут немерено было. Не факт, что все уйти успели. Так что отдыхайте, но смотрите в оба. А я пошёл. Мне ещё всех обойти надо.

– Любавин, ты первый пойдёшь. Ломакин, второй. Иван, давай кого-нибудь из своих в пару к моим, – тут же распорядился старший сержант Терентьев, в прошлом металлург откуда-то с Урала.

– Дроздов. Пойдёшь с Любавиным. Я тебя сменю, – сказал Иван новенькому наводчику, парню лет двадцати.

Дроздов Паша оказался к радости Ивана довольно-таки смышлёным бронебойщиком. Сходу освоился в коллективе и даже как-то немного обнаглел. Его любопытные, чуть навыкате глаза всюду замечали, где и что плохо лежит. Если кто-то оставлял без присмотра хоть какую вещь, мог найти потом её только у Дроздова. За неделю пребывания в отделении Селивёрстова он неоднократно получал по уху за свою клептоманию, но особо не унывал и, похоже, был вовсе неисправим. В конце концов на него просто махнули рукой, а вещи свои больше не оставляли без присмотра. Пашка поднял недовольное лицо от нагретого вещмешка и без слов споро стал одеваться. Выходить на мороз после таких перебежек никто не хотел, но, несмотря на свои недостатки, всё, что касалось службы, он выполнял чётко и быстро.

Отдав приказ, Иван наконец-то с удовольствием залез на печку.

– Ты чего это сам решил в караул идти? – полусонно спросил Фёдор. – Послал бы кого другого и дело с концом.

– Спи уж знай, – пробурчал Иван. – Вам завтра ещё ружья с патронами тащить, а мне не привыкать.

Ивану стоило только добраться до подушки и закрыть глаза, как он тут же засопел. Усталость давала о себе знать, как бы он её ни старался скрыть. Вскоре уже по всей избе раздавался густой, с переливами храп. В полночь дверь в избу открылась и вместе с клубами пара зашли заиндевелые караульные. Отряхнув шинели от свежего снега, они стали будить своих сменщиков.

– Товарищ сержант, – прошептал Дроздов. – Я там тулуп нашёл. Оденьте, теплее будет.

Иван, протирая спросонья глаза, остановился на полпути натягивания сапога:

– Ну, Пашка, ну…

Однако, махнув рукой, обулся и, прихватив лежащий на полу овчинный тулуп, вышел на улицу. Ночь стояла безлунная, но звёздная. Россыпь ярких огоньков на небе и тишина невольно напомнили Ивану мирную жизнь. Казалось, всё, что произошло с ним за последние два года, это всего лишь дурной сон. Иван во-вот проснётся и вон там за углом дома заиграет гармонь. На дорогу вывалит очередная толпа ряженых парней и девок, как на святках. Кто в масках, кто в вывороченных наизнанку тулупах. Все ревут, орут и прут напролом из избы в избу, после каждого захода становясь всё пьянее и буйнее. Девки в этом случае от парней не отстают. Только крики от них слышны потоньше да песни погромче. После таких гулянок многие жители наутро обнаруживают у себя какие-нибудь пакости. То печные трубы закрыты, то двери замурованы в лёд, то ещё чего почуднее. Иван завсегда принимал самое активное участие в таких оргиях. Однажды он с ватагой таких же сорванцов постучался в дверь к пожилой одинокой тётке. А тётка эта была самая склочная и вредная на селе баба. Свет не видывал таких злющих особ, какой была эта женщина. Ивану не раз доставалось от неё, вот он и решил воспользоваться моментом и отыграться на ней по полной программе истинно языческой ночи. Дом её стоял как раз в центре села. Далеко ходить не надо. Особой страстью тётки была заготовка дров. Она на этом деле ну просто помешана была. Именно на этом и решил сыграть Иван. Накануне ей как раз привезли целый воз берёзовых брёвен.

– Тётка Валя, слышь, тётка Валя! – стукнув в дверь валенком, крикнул Иван, одетый в вывороченный тулуп и маску чёрта, как и полагалось путному ряженому. – Тебе дрова часом не нужны?

Девки, загодя предупреждённые об операции, захихикали. Иван показал им кулак и продолжил на полном серьёзе играть свою роль, стараясь говорить басом:

– Так дрова-то нужны или как?

За дверью послышались совсем не женские твёрдые шаги и раздался грубый голос тётки Вали:

– Кого там черти носят? Какие ещё дрова?

– Дрова, спрашиваю, нужны? – не сдавался Иван.

– Не надо мне никаких дров! – загудела рассерженная тётка Валя. – Пошли отсюда, а не то я вас дрыном вмиг спроважу отсель! Шпана говённая!

– Ну, как знаешь. Наше дело предложить. Не нужны так не нужны, – донельзя довольный Иван отошёл от двери. – Ну, ребята, за работу.

Утром тётка Валя как всегда вышла за водой на улицу с вёдрами и расписным коромыслом. Но до колодца в этот день она так и не дошла. Застыв на крыльце и обозрев двор, тётку чуть не хватил удар. От вчерашнего воза свежих как на подбор привезённых бревён и след простыл. Двор сиял первозданной пустотой, словно там никогда ничего и не было. Потом, конечно, всей ватагой таскали эти дрова назад под хлёсткую ругань потерпевшей, но это того стоило.

Сейчас Иван вспомнил тот вечер и улыбнулся. Давно он вот так в тишине не стоял и не вспоминал родину.

– Зябко, однако, – поёжившись, проговорил Ломакин, боец из отделения Терентьева. – Вы вон где-то тулуп раздобыли. Повезло. А я не иначе околею тут до утра. Градусов тридцать мороза, никак не меньше.

– Не сочиняй. И двадцати не будет, – не переставал улыбаться Иван. – Тулуп будем по очереди надевать. Так что не околеешь. И вообще, помолчи. Не на гулянке.

Почти час дежурства прошёл тихо. Караульные посматривали вокруг, пританцовывая на снегу. Ноги в тулуп, к сожалению, не помещались и мёрзли нещадно. Иван вдруг замер и прислушался. Со стороны соседнего дома послышались шаги, вернее скрип снега. Он вгляделся в темноту, но ничего не увидел и повернулся к Ломакину, чтобы предупредить. Но тот и сам что-то увидел. Он приложил палец к губам и показал на двор соседнего дома. Иван присмотрелся. Теперь и он увидел двух людей, крадущихся к дому со стороны огорода. Неизвестные подошли, затем куда-то отошли и снова пришли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.