Николай Берг
Наглое игнорирование. Другая повесть

Лейтенант Берестов, пехотинец

Выстрела командир взвода не услышал, просто ему вдруг в лицо словно ударило бревном так, что чуть голову не оторвало вообще, и он сам не понял, как оказался на подтаявшем снегу – вроде бы только что стоял твердо на ногах, а вдруг раз – и валяется на спине и не вздохнуть почему-то.

На фоне блеклого северного неба суетились его бойцы, которые подхватили командира за руки и поволокли куда-то поспешно и суетливо. Смотреть на них снизу вверх было непривычно.

– Черт, как не повезло-то! – мелькнуло в голове у бравого лейтенанта. Так все хорошо шло и финны уже очевидно спеклись и отступали теперь, и даже трупы шюцкоровцев, попадавшиеся Берестову, показывали, что дело их – швах. Это штатские люди думают, что если в военной форме – так и солдат, и все солдаты – одинаковы. А послуживший в армии отлично понимает разницу между фронтовиками и тыловиками. Те финны, что валялись теперь на пути товарища Берестова и его бойцов, очевидно совершенно, были нестроевыми обозниками. И это означало важное: свирепые и настырные финские боевые части понесли такие потери в живой силе, что пытаются затыкать дыры всякой чепуховиной, воевать не умеющей совсем.

Финское правительство совершило ту же ошибку, что в сентябре прошлого года – польское, понадеялось на союзническую помощь могучей Британской империи, над которой никогда не заходило солнце, так она широко опоясала собой весь земной шар, и активно спровоцировало войну с соседями. А помощь от английского гиганта – не пришла. И оставшись наедине с громадным СССР, Финляндия быстро убедилась, что имеет дело совсем не с колоссом на глиняных ногах.

Советское руководство, как про себя, не для разговоров с кем другим, полагал лейтенант, – тоже напортачило изрядно, бросив на отмобилизованную уже до полного состава и хорошо окопавшуюся финскую армию войска одного только Ленинградского округа, одинаковые по численности, что делало по всем военным меркам штурм линии Маннергейма просто невозможным. Да к тому же, как между собой и весьма осторожно говорили молодые командиры, командование соединений, успешное в мирное время, в военном деле оказалось на практике – увы-с. Ледяной душ неудач первого времени, громадные потери – все это было полной неожиданностью для Красной Армии, уверенной, что с финнами справиться никакого труда не составит. Дважды после революции борзых соседей ставили на место, доказывая им всю тщетность планов на Великую Финляндию, казалось, что и теперь проблемы не будет. Но финны с 1920 года набрали сил, а злости и ненависти к русским им и тогда хватало.

В итоге разочаровались и огорчились обе стороны – что финская, что советская. Но СССР подтянул дополнительные силы, на фронт прибыла серьезная артиллерия и оборонительная полоса оказалась пробита. Теперь – в марте – видно было, что финская военщина на ладан дышит, теряя позиции и откатываясь, чем дальше – тем быстрее. Крах всей этой шюцкоровской наглости был очевиден по всем признакам.

И вдвойне обидно в самом конце войны словить пулю!

– Кукушка, сука! – услышал лейтенант голос бойца справа.

– Ничо, мы уже в кустах, тут ему не видать! – отозвался слева другой.

– Тащ лейтнант, живы?

Берестов попытался сказать, что жив – и удивился. Не получалось даже рот раскрыть! Потянулся рукой в перчатке – и опять ничего не понял. Стянул перчатку, пальцами осторожно стал ощупывать лицо… Сам себя не узнал – вместо свежевыбритых щек – какая-то неровная подушка, мокрая, липкая, вздутая и с острыми какими-то зазубринами и выступами, торчащими совсем неуместно и непонятно. Никаких острых предметов раньше на щеках не было! Откуда взялись-то???

Разум категорически не хотел понимать и принимать крайне неприятную правду, допустил только одну куцую мыслишку: «Меня ранило!»

И тут накатила такая ослепительная рвущая боль, что стало ему ни до чего. В придачу пришлось корячиться, заваливаясь набок, – оказалось, что не вздохнуть, на спине лежа. Слезы потекли градом, ручьями, но не до стыда было, потому как боль, лютая, ранее никогда не испытанная заполнила и сознание, и разум. И дышать было нечем.

В медсанбат раненого привезли почти в бессознательном состоянии, уложив на живот и подложив под грудь и лоб скатки шинелей. Врач на сортировке тут же отправил его на стол, вид у щеголеватого молодого командира был страшноватый – пуля наискось пробила ему рот, войдя в верхнюю челюсть, разнеся ее и вывернув ком мяса с дроблеными костями из нижней. Щеки у Берестова не было, только какие-то нищенские лохмотья свисали.

Первичную обработку раны сделали как могли, но тут без ЛОР-врача и стоматолога было никак не обойтись – косточки из разбитой верхней челюсти, осколки зубов щедро нашпиговали язык, и из-за массивного кровотечения очистить все слепые раневые ходы было невозможно в полевых условиях. Да и сложить переломанные кости челюстей было в полевых условиях тоже – никак.

Из-за стремительно развивавшегося отека пришлось срочно делать трахеотомию, вставляя стальную трубочку, через которую со свистом пошел в легкие воздух, а лейтенант в придачу еще и онемел. Теперь его стоны, когда он терял сознание, были беззвучными протяжными сипами, вызывавшими у врачей неприятное ощущение – как металлом по стеклу когда скрипят, хотя в медсанбате чего только не слыхали.

Когда морфий оглушил искалеченного лейтенанта, хирург грустно хмыкнул: «Красивый парень… Был…»

Дальше становилось только хуже, и первый раз измученный до предела лейтенант перевел дух, когда его привезли в госпиталь и на операционном столе стараниями анестезиолога – пухлого сероглазого мужчины – боль стала тускнеть, таять и вполне почти исчезла вместе с помутившимся и уснувшим сознанием. Но, увы, только на время операции, а потом боль вернулась.

Так уж сложилось, что в Финской войне у армии серьезные госпитальные заведения с матерым персоналом были буквально под боком – в Ленинграде, из-за близости к которому финской границы, собственно, и началась эта война. Опасно это, когда сосед на тебя зубы точит, а до второго по величине города от неприятельской границы – десяток километров. Доплюнуть можно.

В солидный городской госпиталь с профессурой, студентами и электрическим освещением хорошо оснащенных операционных и попал Берестов. Трудно говорить – повезло ли, потому как не раз он жалел, что не умер. Можно пенять на такое слабоволие, а можно просто прикинуть: каково это, когда вместо рта – крошево костей и порванное мясо, причем с самой густой иннервацией чувствительных нервов, в норме замечающих самое слабое прикосновение. И все они порванными своими веточками сигнализируют о ранении. Со всей мочи! И боль такая, какой не было сроду. У молодцеватого Берестова даже зубы ни разу не болели, зато теперь, когда их осколки вынимали из простреленного языка, было что почувствовать. Анестезия не снимала боль полностью, оглушала только, и тягучая изматывающая боль на время действия лекарства шла фоном, не уходя прочь ни на минуту. Даже выть не получалось, с трубкой-воздуховодом ниже гортани, ниже голосовых связок, лейтенант стал немым. И постоянно текла ручьем слюна, глотать ее было чересчур больно, так как чертова пуля покорежила и верхнее твердое небо, сместив мягкое. Сроду бы лейтенант не подумал, что за сутки несколько литров слюней выделяется.

Впору было свихнуться, сдерживало только, что в палате было шесть таких же страдальцев, пара из которых была еще в худшем состоянии – ленинградец Васильев, которому осколок снес ВСЕ лицо вместе с глазами, и карел с трудно выговариваемой фамилией, у которого оторвало нижнюю челюсть напрочь.

Свои страдания становились капельку легче, когда видел, что есть те, кому еще хуже. Хотя – только на самую маленькую капельку, потому как быть больным для лейтенанта оказалось совсем не привычно, раньше он и не подозревал, какая это сложная штука – его организм и как в нем все взаимоувязано. Вроде всего ничего – рот повредили, а сразу же все из строя стало выходить. Раньше глотал незаметно для себя слюну, так и не понимал, что к чему. А тут оказалось, что если она выливается бесполезно – обезвоживается организм. Глотать было больно, хоть кормили очень старательно приготовленными пюре, наверное, очень вкусными, через трубочку, оказалось, что и здесь засада – получился у молодого мужчины лютый запор, и пришлось ему идти на клизмацию, а сестра там оказалась молодой женщиной, и такого позорища Берестов никогда не испытывал. Наверное, если бы не давящая слабость и изматывающая боль, он бы со стыда помер. Хорошо, что деваха эта – ширококостная, грубая и мужиковатая сделала свою процедуру быстро и даже как-то ласково, хотя от больных доводилось слышать, что процедурная сестра – та еще грубиянка и на язык остра и бесцеремонна.

На счастье Берестова, рана заживала неплохо, даже не загноилась, и теперь его должны были «делать слоном», как между себя раненые называли способ лечения с «филатовскими стеблями», когда для того, чтобы исправить дефекты вырванной напрочь плоти, из тканей самого пациента – кожи и мышц – формировали этакие «ручки чемоданные», приучая выделенные с привычного места ткани к новому бытию и – главное – к новому кровоснабжению. Потом отделяли один конец и приращивали живой кусок тканей к месту, где зияла дыра. И когда стебель там приживался и обзаводился своей новой системой кровоснабжения, его пересаживали и другим концом, формируя новые губы, подбородки, скулы и носы с челюстями. Выглядели такие пациенты с изувеченными лицами и висящими как слоновий хобот колбасами стеблей дико и непривычно.

Часто пригоняли группы студентов, и здоровенный доцент Петров толковал им всякие премудрости челюстно-лицевой хирургии. Даже и понять было трудно, что там говорится, так много сыпалось странных латынянских терминов, но одна лекция доцента заинтересовала лейтенанта, и он ее почти всю запомнил.

– Характер и тяжесть повреждения зависят не только от различной локализации перелома, но также от формы и силы действия пуль и осколков снарядов и от сопротивления, оказываемого костями и мягкими тканями различной плотности действию повреждающего снаряда. Размеры разрушения костной ткани пропорциональны плотности и толщине кости, силе действующего снаряда и расстоянию от места выстрела, – громыхал своим командным голосом Петров. Для лейтенанта это было понятно и ясно и в кои веки говорилось на человеческом языке – то есть по-русски.

– Тонкий слой мягких тканей, покрывающий лицевые кости, представляет ничтожное сопротивление для современной пули, и вся тяжесть повреждения ложится на подлежащие кости. Однако и мягкие ткани не просто пробиваются пронизывающей их современной пулей, но живая сила пули передается и частицам мягких тканей, наполненных кровью и лимфой, – они взрываются гидравлической силой и увлекаются вслед за пулей, поэтому при небольшом входном отверстии от винтовочной пули выходное отверстие приобретает форму большой развороченной раны, – толковал сгрудившимся вокруг него студентам доцент, а раненые слушали – до своей беды они бы и ухом не повели, а теперь, лежа в госпитальных койках, чутко относились ко всему, что говорилось медиками об их ранах. И что было приятно – понимали все сказанное и соотносили с собой. Дальше Петров заговорил совсем знакомое, словно был не врачом-хирургом, а инструктором стрелкового дела.

– Современная малокалиберная коническая винтовочная пуля, а также и пулеметная, состоит из металлической оболочки, колпачка из никеля, меди или стали и вштампованного внутрь такой же формы куска свинца, так называемого сердечника. Выйдя из нарезного ствола, пуля, вращаясь, развивает огромную скорость, постепенно ослабевающую из-за сопротивления воздуха. Сообразно с расстоянием падает и ее разрушительная сила.

Студенты слушали внимательно, не перешептывались, и Берестову это показалось странным – вещь-то очевидная даже новобранцам. И тут же сам насторожил уши.

– В первом поясе поражения – до 500 м – пуля, пробивая навылет пораженную часть тела и разрывая мягкие ткани, дробит встречную кость на мелкие осколки, передавая ей свою живую силу. Отсюда – раны с огромным выходным отверстием, с развороченными краями и с большими дефектами вырванных тканей, с отстрелом подбородка или всей верхней челюсти, зона гидравлического давления, разрывное действие. Вот пациенту Тикеляйнену досталась пуля, выпущенная с дистанции в 30 метров.

Студенты сгрудились вокруг койки несчастного карела. Дальше, после того, как доцент перечислил все повреждения, которые чертова пуля причинила горемыке без подбородка, пошло еще интереснее для лейтенанта. Сначала преподаватель внятно и четко доложил про пристрелочные пули, которые в обиходе называли просто разрывными: «Такое действие оболочечной пули не следует смешивать с действием пуль, построенных по типу разрывных артиллерийских снарядов в миниатюре и причиняющих страшное разрушение тканей. Это ранение узнается по наличию внутри раны копоти и составных элементов пули».

А потом подошел к кровати Берестова и продолжил говорить, причем если сначала лейтенанту было неловко, что на него таращатся с сочувствием десяток пар глаз, то очень быстро он про неловкость свою забыл, потому как сказанное доцентом оказалось для него очень важным.

– Во втором поясе поражения – расстояние 500–1 000 м – оболочечная пуля наносит меньшие повреждения, осколки костей крупнее, возможны дырчатые переломы челюстей. Наблюдаются большие разрушения тканей с входным отверстием неправильной формы, если пуля при полете встречает какое-либо, хотя бы ничтожное, препятствие и начинает кувыркаться. Вот наглядно – пациент Берестов был поражен пулей, некувыркавшейся, пущенной с дистанции метров шестьсот. Так же как у предыдущего пациента вы видите типовые повреждения. В обоих поясах отмечаются разрывы оболочки пули при ударе о плотную кость, выхождение сердечника и разрыв его на отдельные куски, что, конечно, отягощает ранение. Сейчас деформация винтовочных и пулеметных пуль встречается значительно реже, чем в первую мировую войну, – походя побравировал своим боевым прошлым матерый Петров. И повел лекцию дальше.

– В этом поясе в случае сквозного ранения выходное отверстие несколько больше входного, но меньше, чем в первом поясе. В третьем поясе – расстояние более 1 000 м – пуля, потеряв значительную часть своей скорости, часто застревает либо в теле, вызывая простые, линейные, реже крупнооскольчатые переломы костей и зубов, либо в костях челюсти и в мягких тканях. Такие пациенты, как правило, к нам не поступают. И уж тем более вы тут не увидите пораженных по последнему поясу. В четвертом поясе – расстояние около 1 500 м – пуля уже не пробивает глубоко мягких тканей, а чаще ушибает их, вызывая кровоподтеки, ссадины и линейные подкожные переломы. Это – зона контузии и действия пули на излете. Такие получают помощь в медсанбатах.

Толпа одинаково одетых в долгополые белые халаты, колпаки с повязками-масками на физиономиях студентов пошла в соседнюю палату, странно напомнив лейтенанту его стрелков в зимних маскхалатах, а Берестов задумался.

Он много слыхал про «кукушек», финских снайперов, работавших с деревьев. Но до последнего времени полагал это достаточно странной выдумкой, благо слухов всяких ходило на фронте много, и про «охотников за гортанями» – таких неуловимых финских диверсионистов, которые, убив бойца или командира, должны были принести начальству своему вырезанный у врага кадык, словно дикие индейцы – скальп, про финских лыжниц – «лоттосвярдок», нападавших из засад там, где казалось безопасно – в самом глубоком тылу, про отравленные продукты, оставленные в брошенных домах, про мины-сюрпризы и про подкупленных командиров РККА, которые шпионством своим работали на финнов. Последнее, однако, скорее было не слухом. Расстрел по приговору военного трибунала штаба виноградовской дивизии, вместе с самим комдивом – чистая правда, это лейтенант знал точно.

Получалось, что все же «кукушки» существовали, и ранение – сверху вниз, и дальность как раз для винтовки с оптикой. Точно, сука бородавчатая, с дерева стрелял. А что – в принципе удобно, ты с оптикой на 600 метров бьешь вполне уверенно, а по тебе с открытого прицела хрен наведешься. Даже для хорошего стрелка дальность уже велика. Да еще в придачу снайперу-то сверху вниз стрелять проще, в вот по нему да снизу вверх – траектория будет не та, уйдет пуля на пару метров вниз, если поправку не сделать. Опять же среди веток – поди разгляди. Черт, надо запомнить на будущее. И опять же – отличался Берестов от своих бойцов. Не так, как вначале, когда у командиров были тулупы, а у рядовых красноармейцев – шинели, сейчас уже поумнели все, но то, что у лейтенанта была планшетка, – выдало его как командира.

И потом старался Берестов обдумывать и как такого снайпера снять с дерева, чтоб не гадил на головы проходящим, словно паскудная ворона. Помогало это от боли отвлечься. Потому как лечение шло по накатанным рельсам, не первым тут лейтенант был. Заметил, что мышцы увяли, раньше, до ранения были рельефные, красивые, сейчас же словно сдулись. И все время мучила боль. Но что поделать – наркотизатор сероглазый поговорил со страдальцем долго и серьезно, пояснив, что или – боль терпеть, или – будет большой шанс привыкнуть к обезболивающим препаратам и стать морфинистом, то есть – инвалидом.

Лейтенант категорически не хотел становиться инвалидом – и потому старался, чтобы кололи ему морфий пореже. Тяжело было. Дыра в щеке, поломанные челюсти и шатающиеся оставшиеся зубы, язык, ставший каким-то чужим и твердым, словно коровье копыто, и периодические хирургические вмешательства. Что-то там в рваном рту скручивали проволочками, ставили какие-то шины. И постоянные процедуры, уколы и прочее, о чем раньше Берестов и понятия не имел и даже не подозревал.

А еще он очень опасался того, что так и останется немым. Или – что свихнется от постоянной боли, изматывающей, и действительно – писали же солидные люди, писатели признанные, что боль сводит с ума. Да и лекарств приходилось поглощать невиданное количество, что тоже пугало. Запала такая фразочка сероглазого наркотизатора в голову, когда лейтенанта потрошили в очередной раз: «Запомните, товарищи студенты описание отравления атропином: горячий, как заяц, слепой, как летучая мышь, сухой, как кость, красный, как свекла и сумасшедший, как шляпник».

Процедурная медсестра Рувинская, медик

Чего от нее хочет этот покалеченный парень, она не сразу сообразила. Прочитала стыдливо сунутую ей записочку, не поняла ничего, хотя почерк у больного был отличный – округлый, разборчивый и красивый. Посмотрела на него внимательно, уже подозревая, что он какую-то гадость затеял, ну не ждала она от мужчин ничего хорошего, тем более – от больных.

– Какой еще шляпник с атропином? – удивилась она, на всякий случай – грозно. Этот тон у нее отлично получался, потому как была она прямой, решительной и вообще-то уже поставившей на себе крест. Так уж вышло, что уродилась она в маленьком местечке в черте оседлости, рано осталась без родителей и, в общем, привыкла полагаться на себя. Как на грех выросла она ширококостной, крепко сколоченной и – увы – некрасивой. Не так, чтоб мужчины, взглянув на нее, вздрагивали, как испуганные кони, но и симпатии не выражали, обращаясь строго по делу. Работницей она была отличной, выучилась хоть и с трудом – бедность чертова, но дело свое знала.

Больной не то что испугался, а как-то трогательно смутился, и бронированное сердце медсестры дрогнуло. Беда была только в том, что она сама понятия не имела, при чем тут шляпник. Но признаться в этом сразу она почему-то физически не могла, хоть тресни.

– Я сейчас не могу отвлечься и объяснить, что такое шляпник с атропином, – сказала она несколько менее строгим голосом, но бессознательно копируя профессорский тон, важный и ученый. Потом посмотрела на пациента и закончила еще мягче:

– Подходите к концу смены, через пару часов, тогда я вам это объясню!

Самое трудное было не показать, что она не знает ни черта из спрошенного. Но, в конце-то концов, медик она или где? И хотя пришлось побегать, как посоленной, и вынести несколько удивленно-ироничных взглядов докторских (хотя при том у нее осталось стойкое подозрение, что не все врачи сами-то знают, чем связан проклятый делатель шляп с атропином). Наконец у эрудированнейшего наркотизатора удалось выяснить, что тут имелась в виду детская сказка про маленькую девочку, вот в ней как раз и был такой сумасшедший персонаж. Ну а шляпником он оказался совершенно случайно, никаких конкретных выпадов в сторону как ремесленников, делающих головные уборы, так и пролетариата в целом нет. Разве что врач сказал, что в ходе изготовления шляп активно пользовались ртутью, а пары ртути ядовиты и вполне вызывают нервное расстройство, так что, видимо, тут было профессиональное заболевание. Такое вот нарушение охраны труда. А само это выражение принадлежит чуть ли не самому Кохеру, который – великий хирург, а не щипцы. Щипцы же, точнее зажим – был тоже им изобретен и потому назван его именем.

Рувинская от души поблагодарила и уже с нетерпением ожидала прихода пациента. Тот пришел минута в минуту и это тоже понравилось педантичной медсестре. Благосклонно она сообщила всю кладезь знаний с таким видом, словно уже при рождении знала это отлично, а не выслушивала полчаса назад. И обрадовалась, увидев уважение в глазах покалеченного парня. Он аккуратно написал на бумажке слова благодарности, и это тоже понравилось молодой женщине. Видно было, что он сам стесняется своего обезображенного лица и любая другая особь женского полу, скорее всего, рухнула бы в старорежимный обморок при первом же взгляде на калеку, но Рувинская работала на отделении уже давно, видывала и не такие виды, уже привыкла. Как-то так получилось, что разговор продолжился и дальше, говорила она, он – писал, но как-то одно за другое…

И на следующий день Он заглянул опять. А она – сама себе удивляясь – ждала его прихода с нетерпением и все из рук валилось, пока не увидела. Опять «поболтали». Матерая медсестра, которая вела себя строго и как-то по-вдовьи, сама себе поражалась, потому что вдруг вспомнила, что вообще-то ей всего 26 лет. Ну много, конечно, но не так, чтобы очень и вообще… И боялась, что все это наваждение кончится, как только лейтенанта выпишут из госпиталя. Коллеги посматривали с интересом, некоторые – иронично, некоторые – с сочувствием, но разговорчики на отделении про «тающую снежную бабу» пошли. Разумеется, и кости мыли, однажды Рувинская услыхала случайно, как красавчик Румковский, по которому она, чего уж греха таить, раньше сохла, довольно ехидно сказал про «нашу романтическую тумбуреточку, всю такую воздушную, к поцелуям зовущую», а потом и развил мысль про пана Бесчелюстняка, с которым пара выйдет просто персик весенний. По намекам вспыхнувшая лицом медсестра поняла, что смеется он именно в ее адрес и, хотя и не была очень уж свирепой, – обиделась очень сильно и искренне про себя пожелала юмористу, чтоб у него руки отвалились, хотя в общем зла ему до того не желала!

Лечение у Берестова было долгим, но все когда-нибудь подходит к концу. Он и «слоном походил» и дождался, чтобы лоскут его ткани прикрыл дыру в щеке, и стоматологи свою работу сделали, он теперь даже жевать мог… Ну как мог… Так, по сравнению с тем временем, когда его только привезли сюда. Зубов осталось ровно половина от того количества, что было до пули и располагались они не так, как должно, а врозь и большей частью если были вверху – то внизу их не было, а если внизу – на другой стороне, то опять же без стоящих на другой челюсти. Лицо из-за этого перекосилось, щеки впали и Берестов старался лишний раз в зеркало не смотреть, разве что приходилось это делать при бритье, которое тоже стало очень сложным делом. Разговаривать пришлось учиться заново, язык был чужим и деревянным, отчего половину букв лейтенант произносил не так, а черт поймет – как. Он и себя-то порой понимал плохо, когда говорил. Но человеком он был упертым и если чего хотел, то добивался. А еще он как-то решился – и взял медсестричку за руку, сразу вспотев от волнения и от того, что боялся – она руку отдернет. Но она в ответ только улыбнулась, но тоже покраснела, как помидор, так оба и стояли, словно их электричеством пробило. Как прикипели руки.

Рувинская покраснела еще и потому, что в такой патетический момент ей вдруг вспомнился – вот ничто другое, а неприличный анекдот про даму в санатории, которая, приехав туда в отпуск, познакомилась с интересным мужчиной, через три дня он осмелился взять ее за руку, через неделю несмело попытался обнять за талию, а она ему на это сердито заявила: «Ты, видно, думаешь, что мы сюда на год приехали?» Сама вздохнула глубоко, «на пару кубометров», попыталась разобраться в том, что сейчас в душе творилось – вот так ее за руку еще ни один мужчина не брал, и это вызвало совершенную бурю эмоций. Своей циничной, трезвой, медицинской стороной рассудка она попыталась уменьшить накал, вспомнив выражение про бурю в стакане воды, но не прошло. Очумелая какая-то была, сама себе удивлялась.

А красный как рак пациент еще и закултыхал на своем увечном языке что-то, что медсестра привычно сумела понять. И, страшно гордясь собой, своей волей и выдержкой, сумела дать драматическую паузу аж в целые четыре секунды, прежде чем сказать: «Да!» В ЗАГС сбегали и расписались в обеденный перерыв. И стала Рувинская Берестовой.

– Вы определенно счастливы, потому как точно вижу – похорошели, – изысканно выразил свое впечатление старый профессор. И могучая медсестра впервые растерялась и смогла только улыбнуться в ответ. Другие коллеги отнеслись по-разному. Одни – порадовались вместе, другие не очень. Медсестричка – куколка с перманентной завивкой даже и пофыркала, дескать, тут можно и на майора глаз положить, или хотя бы и на капитана, таких тоже хватает. Но ее-то опытная Берестова отшила на счет раз, заявив простую и всем на отделении известную истину о том, что стать женой генерала очень просто – надо выйти замуж за лейтенанта. Что она и сделала, так что определенно будет женой генерала. А доктору Румковскому она повторно пожелала, чтоб у него руки отсохли, когда убедилась, что очередной анекдотик этого кафедрального хохмача был явно направлен в ее адрес. Да и остальные поняли и потому не смеялись, хотя рассказчиком Румковский был признанным. И шуточка о руководителе полярной экспедиции, который всегда берет в команду очень некрасивую женщину и понимает, что пора возвращаться тогда, когда она ему начинает там, среди льдов и медведей, нравиться, – не вызвала обычного взрыва смеха. А медсестра словно прямо увидела, как то – первое пожелание начет рук – было словно бы черновиком, а тут она все начисто переписала и подпись поставила и печать шлепнула, все, желание оформилось полностью.

Вот с бытовой стороной у молодой семьи было совсем швах. У недолеченного лейтенанта – койка в общежитии, сама молодая жена снимала угол – жила за занавеской, потому надо было что-то решать, но хотя Ленинград был большим городом, а найти себе жилье было не так просто. Да и по деньгам выходило не фонтан. Совсем не фонтан. Берестов отправился в Управление кадров Ленинградского военного округа, вернулся оттуда озадаченный.

Но доложил все достаточно внятно и четко – для своего калечного языка, разумеется. Треть алфавита у него теперь не выговаривалась, и потому речь лейтенанта понять можно было не так просто. Ситуация оказалась витиеватой. Из-за ранения получался теперь лейтенант Берестов «ограниченно годным». Потому найти место ему в гарнизоне и окрестностях было не так чтоб легко, а те вакансии, что имелись, были совсем не сахарным медом. Получалось, что ни роста, ни званий заслужить в этих мышиных должностях невозможно. Так и будешь – навеки лейтенантом. Соответственно – ни жилья толком, ни перспектив. Другое дело – порекомендовал кадровик иной вариант. На Западе сейчас формируются новые дивизии с нуля. Штаты не заполнены, людей не хватает люто.

Строевик сейчас из Берестова – никакой, даже команду не подать, но есть отличная вакансия – адъютант старший медсанбата[1]. Должность – капитанская, но по причине острого кадрового голода возьмут и лейтенанта, присвоив сразу старшего. Это, считай, прыжок хороший на два звания. Плюс тот, что и жена медик, может и вольнонаемной поступить, с радостью возьмут, а если что – у нее после училища и звание военное есть, так тоже удобно. Конечно, уезжать из Ленинграда грустно, город красивый, но и медсанбат в городе стоит, меньшем конечно, но все ж – очаг культуры, и молодой семье комнату дадут тотчас. И оклад у старлея куда гуще, а на капитанской должности – уже и совсем хорошо получается. Опять же – не захолустье какое, не замшелый гарнизон у черта на рогах, а вполне себе перспективное направление. И – намекнул умудренный кадровик – в Ленинград вернуться лучше капитаном. Как-никак, а Берестов повоевал, в личном деле у него все чисто и гладко, ранен опять же не на коммунальной кухне сковородкой, а в бою, так что перспективы есть. И – намекнул кадровик опять же – ворон ворону глаз не выклюет. Свояк свояка видит издалека. А тут еще и почерк отличный и голова светлая, так что и тут должность «начальника над всеми бумагами» в самый раз. К тому же среди медиков и вылечиться будет проще до строевого состояния.

Берестова кивнула. Конечно, не для того она в Ленинград приезжала, чтобы отсюда уезжать, но в сказанном был толк. Прозябать за занавеской в снятом у чужих людей углу – то еще удовольствие. Когда будут дети, можно и на комнату рассчитывать, но опять же – муж у нее не пробивной, жуликовать не умеет, так что толстого тылового лейтенанта в сладком сале из него не получится. Посадят мигом. Видала она всяких, иной старшина умеет устроиться так, что и майору не достать, но тут прирожденное умение надо. У мужа – не выйдет. С одной стороны, вроде и плохо, а с другой… Ленинград подождет, а вернуться и впрямь лучше со связями и со шпалами в петлицах. Опять же сразу на два чина… Это – солидно! И очень хотелось жить в своей комнате. А лучше – в квартире. И чтоб просторно было, чтоб метров по шесть на человека получилось! Или даже по восемь!

Имущества у обоих было – аккурат на полчемодана, собирались не долго. И уже вскоре медсестра убедилась, что не зря так решили. Ленинград подождет, а пока можно и здесь пожить – и комната замечательная сразу, и работа вполне себе, и муж доволен, только устает очень на работе, во все вникать надо, а медсанбат – штука громоздкая и сложная. Хорошо еще, пока Берестов лежал в госпитале – вник в медицинские дела немного, пообтесался, не совсем дуб – дерево. И даже шутки медицинские сам понимает. Бляхер – кохер – на х*р!

Старший лейтенант Берестов, не пойми кто на данный момент

– Ну а от меня-то ты цего хоцешь? – уставшим тоном спросил его уполномоченный Особого отдела Солнцев.

У сидящего напротив за столом собеседника вид был не лучше.

– Девать мне шдо? Посоведуй! – сказал Берестов без особой надежды.

– Ты же сам говоришь, цто вряд ли это вредитель или шпион, так? Так. У меня, знаешь, и так работы выше головы. Вот бумага, вот карандаш. Пиши, буду разбирацца. Заранее скажу – если ты у меня зря время отнимешь, – я тебе это попомню. Ты начальству доложил? Это твоя инициатива?

– Довожив, – уныло кивнул старший лейтенант. Последнее время у него такой водоворот вокруг крутился, что впору запить. По прибытии его к новому месту службы хоть и покривили морды в кадрах, а, видно, деваться было некуда, и лейтенант гордо занял капитанское место. И офонарел тут же, потому как все, чему его учили, – тут было даром не нужно. Медсанбат, хоть и числился военной самостоятельной единицей, но из-за медицинской специфики легко свел бы с ума и более здорового строевого командира. Ну не было в этой штатской артели ничего военного, разве что ходили врачи и прочий личный состав в военной форме. И командир – военврач второго ранга Левин, был глубоко штатской шляпой. Даже общались все эти лекаря друг с другом не как положено по уставу, а по имени-отчеству, словно не в воинском формировании служили, а в гражданской клинике работали. Представление на присвоение очередного звания лейтенанту Берестову начальство подписало быстро, третьи рубиновые кубики так же быстро заняли свои места на петличках, а шеврон «с тремя галочками» – на рукаве, и все вроде бы и хорошо, ан не совсем. Как только он попытался в соответствии со своими обязанностями по подписанному плану боевой подготовки устроить для подчиненных строевые и тактические занятия, как его тут же вызвал к себе командир МСБ.

И когда прибывший по вызову Берестов четко козырнул и старательно прожевал положенную кашу во рту, с трудом выговорив на свой новый манер это самое: «Дыщ воевдащ вгодого дагга, сдадший вейдедадт Бедесдов по вашему пдикасадию пдибыв!», командир на его четкое козыряние кивнул, пожевал губами и предложил сесть.

И огорошил начальника над всеми бумагами тем, что настоятельно порекомендовал не проявлять излишней ретивой прыти в превращении врачей и медсестер в строевиков и пехотинцев. Да, положено заниматься строевой подготовкой, но в первую голову медсанбат – лечебно-профилактическое учреждение и основные показатели его успешной деятельности – вовсе не успехи в парадной шагистике или там в рукопашном бое. Известно же начальнику штаба о том, какая сейчас тут тяжелая ситуация?

Берестов кивнул. Конечно, известно. Корпус только формируется, дивизия только комплектуется, всего не хватает, хаос и безобразие на каждом шагу, рядового состава призвали на 80%, а командного – хоть сержантов, хоть командиров – и до 30% не добрали, призыв идет из местных, а они – народ темный и малограмотный, поляки не шибко-то заботились о местном быдле, так что голова кругом у всех. Учить надо всему, вплоть до того, что правила гигиены тут неизвестны, вшивость и хронические болезни на каждом шагу. И те же врачи в медсанбате – тоже практически все – вчерашние штатские, которым дали суррогат – звания военврачей всякого ранга и теперь надо сколачивать из аморфной массы нормально работающее заведение. А многие лекари – местные, про армейские порядки слыхом не слыхивавшие (или очень грамотно притворяющиеся, что не слыхивали) и чувствовал себя в их среде Берестов как та щука, что пошла в сарай мышей ловить. И ей-ей казалось иногда, что вот-вот хвост щуке хитрые мыши и отгрызут. Потому что он один. А они его требования саботируют. И даже вот его непосредственный начальник ту же линию гнет старательно. И точно, Левин мерным доброжелательным голосом, в котором все же угадывались железные нотки, продолжал увещевать ретивого и неразумного подчиненного.

Так вот, раз известно, давайте вместе совершенствовать работу нашего батальона, потому Дмитрию Николаевичу (так упорно именовал своего начштаба доктор Левин) стоит обеспечить всю свою бумажную работу в первую очередь, а вот когда все будет приведено по медицинской части до совершенства, тогда и занятия по строевой можно будет проводить, а пока – начштаба должен понять, на что важнее тратить драгоценное время. К слову, начальнику штаба неплохо бы больше озаботиться тем, что санитарного персонала не набрано и половины. Медсестер не хватает катастрофически. Их тоже набирать надо – и весьма тщательно. И тут не нужны глупые люди, медсанбат – это интеллигентное место.

– Я полагаю, что мы таки поняли дгуг дгуга? – грассируя почти по-французски, прозрачно намекнуло начальство.

Берестов все понял и ушел озадаченный. А вечером жена добавила масла в огонь, заявив, что доктор Мерин – явно мошенница и документы у нее поддельные. Мало того, что дура и стерва, так еще и очевидно, что не врач. Потому как не знает ничего и не умеет ничего. Так что надо бы муженьку этот вопрос провентилировать, где следует. Муж попытался было объяснить, что это не его уровень, потому что командный состав – это дивизионное веденье, он для того мелковат, но довод не сработал.

– А может, она шпионка? Кому тогда пропишут клистир со скипидаром и патефонными иголками? И таки если и не шпионка – она тут напортачит так, что опять же никакой радости всем не будет, кому хорошо? – спросила мудрая жена и как всегда оказалась права. Вот и сидел сейчас Берестов как дурак последний перед особистом. И не хотелось ничего писать, потому как и сам чуял – скорее всего мошенница эта Мерин, не более того. А у Солнцева и так вид груженый, ясно – хватает ему тут и серьезной работы. К тому же не любил этот особист неконкретных доносов, особенно – пустопорожних. По долгу службы, как ведающий кадровыми делами в медсанбате, Берестов периодически посещал уполномоченного ОО, а то, что у особиста были выбиты многие зубы, как-то сблизило обоих. Из пары намеков понял Берестов, что загремел сам Солнцев по доносу во время ежовщины, как раз к самому ее концу, и бравые соколы мелкорослого наркома тут же повышибали зубы подозреваемому, а потом, на его счастье, ежовщина кончилась, и те, кто вышибал ему зубы, отправились подставлять затылок пуле. И на их место вот Солнцев и попал, потому сам работал аккуратно, без нахрапа и глупого энтузиазма. И вроде – хорошо работал, было у него чутье и навыки. Потому не интересно ему было тратить время на всякую шелупонь. Да и начальство в медсанбате как-то отнеслось без восторга к докладу о странностях у доктора Мерин. Не любило начальство шумихи, хлопот и неприятностей.

– В соседнем колхозе сразу десять грузовиков из строя вышло полностью. Кто-то добрый залил электролит в бензобаки, и концов не найти. А у местных сразу слушок – плохая де техника у совецких, ломаеца. Понимаешь?

Берестов хмуро кивнул.

– Плохо понимаешь. Поцему кобура пустая опять? Зарежут, как цыпленка, и фамилию не спросят! Не могу с тобой делиться информацией, но тут и пилсудчики рукоблудят, и литовские фашисты, и прочая сволочь гадит, и это не считая уголовного элемента. А народ тут запуганный, темный, языки за зубами привыкли держать, так что непросто все.

Старший лейтенант пробурчал, что и склады только формируются, в первую голову оружие получают боевые подразделения, да и начальство батальонное не приветствует спешку в плане вооружения, оно считает, что медики не стрелять должны, а лечить.

– И ты так сцитаешь? – усмехнулся особист.

Берестов только вздохнул. Он так не считал и вообще чувствовал себя в этом странном учреждении совсем не в своей тарелке. И попытки донести свое мнение всякий раз оказывались гласом вопиющего в пустыне. Вроде бы и батальон – а на деле самая что ни на есть больница. Ну ничегошеньки военного. И он в этой артели как собаке пятая нога. Но ведь создавали-то структуру медсанбата люди поумнее доктора Левина и поглавнее его, раз ввели должность начштаба со всеми обязанностями – так ведь неспроста же! Понять бы еще – в чем это неспроста заключается. Пока только массу бумажек писать приходилось, тонул в документации Берестов, как в океанской пучине. Иной раз только чертыхался свежеиспеченный начштаба, выписывая особо кудреватые писания и диву даваясь разнообразию мира.

– В общем, докторшу эту мутную убирайте отсюда в тыл. Там с ней пускай разбираюця, не нужны нам тут бездари косорукие. А то притащат меня, героицески раненого бандитской пулей, в вашу артель, мне и зашьет такая все дырки, но не те, которые нужно. С глаз долой – из сердца вон. Оружие полуци, хотя бы для обеспецения караульной службы. Могу завтра твоему нацальству позвонить, дескать, возможны вылазки уголовных элементов, – он сразу напугаеця. Или послезавтра, когда к зубному вашему приеду, скажу. И надо же ему такую фамилию таскать! Скажи кому, что у Гопника лецусь – посмеюця.

Берестов грустно усмехнулся. Фамилии у медиков были те еще – доктор Гопник, доктор Пергамент, хорошо еще доктора Ойнахера перевели в соседнюю дивизию. Да и вообще дружба народов немало головной боли доставляла, вот как раз на неделе сам же принял в госпитальный взвод медсестру, которую звали Махтута Гиздатовна Иванова. Только головой крути, записывая такое в карточку учета и в ведомости.

Военврач второго ранга Левин, главврач, то есть командир медсанбата

Умение всегда договориться и сработаться практически со всеми, кто попадался ему на жизненном пути, было его сильной стороной. Ухитрился пережить благополучно и не без пользы для себя и царский режим, и обе революции, и всех, кто болтался потом на Украине – и немцев, и австрияков, и петлюровцев, и белогвардейцев разной масти, и у Махно побывал, и к большевикам вовремя примкнул. Потому в будущее смотрел со сдержанным оптимизмом, зная себе цену. Заведование этой странноватой больницей, которую почему-то называли батальоном, было неплохим этапом в жизни, положение в обществе, оклад жалования, разве что приходилось вместо привычного белого халата носить еще и униформу другого склада и другого цвета. Но хаки не режет глаз и в быту не маркое.

Если бы еще не морочили голову всеми этими военными забавами и игрушками, ненужными в лечебной работе, – совсем было бы хорошо. Покалеченный мальчик, которого ему прислали для исполнения работы начальника штаба батальона, никак этой простой истины не мог понять и все рвался играть в солдатиков. Только и не хватало заниматься тут идиотской шагистикой и фрунтом. Больше делать нечего!

Нет, так-то парады вполне импонировали Левину, они ему даже нравились, если на них посмотреть со стороны или в кино, он вообще любил пышность и красивость, но для медиков – тянуть носок и ходить строем вовсе не было обязательным делом. Главное – хорошо лечить.

И тут возникала проблема. Коллектив был собран с бору по сосенке, публика была очень разная, все яркие индивидуальности, а с профессиональными навыками обстояло весьма иначе. Таки очень даже слишком и совсем. Особенно с хирургией, на весь медсанбат хирург пока был один – сам Левин. И перед собой он мог признаться, что это немножко не то.

Вот и теперь надо было решать – что делать с амбициозной и высокомерной докторицей из недавно прибывших. И начштаба высказал сомнения в подлинности ее документов о врачебном статусе, и от больных поступали нехорошие сигналы, а жена этого самого Берестова – очень толковая медсестра – прямо заявила, что это не врач, а недоразумение – базовые манипуляции делать не умеет вовсе от слова совсем.

Надо что-то решать, и решать быстро.

Сам же военврач второго ранга своими собственными ушами слышал пикировку барышень, хорошо хоть не при пациентах. И ему это категорически не понравилось. Он даже задержался за углом в коридоре, чтоб послушать. И женская ядовитость не подвела, мало уши не опухли, как от крапивы.

Берестова протопотала и с ходу начала прямо у дежурной комнаты:

– Где эта девочка преклонных лет? К ней тут посетители с благодарностями!

– Благодарность-то велика? – узнал голос зубного врача Левин.

– В дверь не пролазит! Флегмона теперь настоящая, всамделишная, как я вчера и предупреждала. Башка как на дрожжах вспухла. Оно же любому нормальному глазу видно, если хоть что-то знаешь! Таки нет, надо же ж было зашивать, и без дренажа! – фыркнула медсестра, и Левин удивился – обычно она при врачах вела себя куда почтительнее.

– А вам, милочка, я бы не доверила даже после вскрытия зашивать. Перед родственниками неудобно будет. Хотя если в родственниках Франки Штейны, то конечно! – зло огрызнулась врач Мерин.

– Да куда уж, с нашим-то рылом, в калашный ряд гладью шить, какие с нас белошвейки! Академиев не кончали, бамажек самописных не сподобили, псесно, не то, что всякие лошадиные кони, кто бы что сказал! – пропела свирепо и ехидно Берестова.

– Что вы себе позволяете?! Настоящий медик никогда же ж не спустится до подобной пошлости! – вспылила Мерин.

– Ой, б-же ж мой. Где?! Где он?! Где тут среди здесь настоящий медик, не глядю на почтенного Гопника, который таки да, хотя и зубной – но все же ж доктор с руками и документами. Но все остальные? Одна – как сказано выше, вчера, то есть, некоей конской фамилией – из кухарок, уток щипать только годится, другая с дипломом с Малой Арнаутской, кто ж таки среди тут медик? Покажьте мне пальцем! Могу сходить за лампочкой, чтоб виднее стало! – спустила всех собак медсестра.

– Если брать во внимание полную конкретику, то уважаемая мадам Берестова не может со мной не согласиться, что в кухарках она была бы полезнее, при всему моему уважении, – иронично прошипела Мерин.

– Кто о чем? Какое уважение, какие речи? Вы посмотрите на себя. Ни в вену не попасть, ни даже внутримышечное сделать! Да хоть бы раз диагноз правильный выставлен был! Так ведь ни разу! Даже аппендэктомию самостоятельно не смочь сделать? – уже без флера «как бы шуточности» врезала медсестра.

– Я могу на себя посмотреть. От моего вида зеркала не трескаются! – отбрила Мерин.

В этот момент Левину показалось, что сейчас начнется смертоубийство, и потому он все же вмешался, появившись, как утреннее солнце. Обе сотрудницы, красные, словно спелые помидоры, заткнулись нехотя. Робкий зубной врач, который, несмотря на свою грозную гопническую фамилию, был трусоват и по этой причине все время попадал в нелепые ситуации, старательно тер стекла очков платочком, словно бы и не видя, и не слыша происходящего в шаге от него.

Военврачу очень хотелось сказать что-то более подходящее к моменту, вроде слова «Брек!», как говорят на боксерском ринге, но он просто строго посмотрел и пригласил к себе в кабинет медсестру Берестову. Где и отсыпал ей полной меркой обеими руками за несоблюдение этики и субординации. Грубиянка повторно распунцовелась и ответила только, что врачей она уважает, а вот всяких самозванок безграмотных она уважать не будет, потому что так лечить – вредительство сплошное. И вывалила начальнику с десяток вопиющих ошибок, сделанных только за прошедшую неделю доктором Мерин. Это несколько поменяло ситуацию, потому как Левин всерьез испугался. Сказанное пахло трупами, что совсем не нужно в нормальном учреждении. И сегодняшняя флегмона лица явно в перспективе грозила самыми худшими последствиями. Действительно, так дворник бы и то не сделал!

Отпустил медсестру с внушением, затребовал истории болезней, еще раз ужаснулся. Особенно разозлило то, что и почерк у Мерин был не врачебный, а разборчивый и понятный. Самое то – следователю читать без запинок!

Пригласил к себе врачиху, позадавал ей вопросы. Понял, что хорошо, что уже вся шевелюра седая, дальше уже седеть некуда. Попытался вразумить докторшу. И совсем обалдел, когда она ляпнула:

– Вы впустую придираетесь ко мне, гражданин Левин, потому что вы – антисемит!

Редкий случай в жизни, когда он так удивлялся, что пару минут не мог произнести ни слова. Потом все же взял себя в руки. И выпроводил дуру набитую без крика и рева. Хотя и хотелось. И покричать, и пореветь. Вместо этого озадачился и после хлопот сумел-таки откомандировать ее на учебу куда-то в тартарары, за край земли, то ли в Томск, то ли в Омск, где, как считал не слишком сведущий в географии Левин, уже видать слонов, что на черепахе стоят или что-то вроде того. И постарался обставить это дело так, чтоб назад врач Мерин уже не вернулась, хотя кадровики и пообещали разборчивому лекарю, что больше ему врачей не пришлют.

Еще начштаба донимал постоянно. Если от строевой подготовки медиков удалось отбрыкаться, то вот от огневой и командирской подготовки – фигушки. Пострелять многие согласились, и пришлось выкраивать время для этого, да лекцию прослушать – это таки не шаг печатать. Левину пришлось согласиться, тем более что учеба все же должна быть в принципе, как ни увертывайся. И, кстати, пришлось и конференции врачебные тоже проводить, хотя бы в простеньком формате. В течение месяца сам прочитал выступление «Сложный случай удаления желчного пузыря», терапевты из госпитального взвода разродились очень своевременной лекцией «Как улучшить диагностику сифилиса», весьма актуальной, да и назойливость Берестова вынудила дать и ему слово с темой «Организация стрелковых подразделений в РККА». Разумеется, сам он ее прочитать не мог из-за дефектов дикции, поэтому написал текст, а читала его жена. Голос у нее оказался вполне роскошным, трубным и звучным, и она же потом отвечала на вопросы, переводя и разбирая на удивление легко неудобьсказуемые ответы мужа.

Несколько позже настырный старший лейтенант сумел выбить на командный состав медсанбата и личное оружие, хотя одолеть бюрократические препоны было очень и очень непросто, со снабжением – и это Левин знал из первых рук – было все очень сложно и многодельно, а вот выход получался никакой совсем.

Упорный начштаба сумел добыть револьверы, причем что удивило – польские, с польского же армейского склада. Потом по мере своих сил рассказал, что да как. Дело в том, что поляки купили оборудование фабрики Нагана и лепили себе наганы и дальше, после отделения от Империи. Оказалось, что у них это был основной образец, выбранный после анкетирования полицейских и армеутов. А для начальника Берестов расстарался и теперь у Левина в ящике стола в кабинете лежал тяжелый черный Кольт, правда, тут его именовали как ВИС. Переделали поляки американскую стрелятельную машину, и ВИС пошел привилегированной публике – танкистам, авиаторам, еще кое-кому из начальства, а в основном у поляков был наган. Когда и тульский, когда собственного производства, отличавшийся только клеймом «Радом». Была еще пара образцов, но редко встречалась. Впрочем, врач относился к пистолету, скорее, как к символу власти, типа скипетра у царя, а не как к оружию и смертоносной машине.

Как-то даже и не так уже раздражал этот милитарист-молокосос, в конце концов, старается и вроде не совсем глуп для армеута. Хотя, конечно, пользы от него медсанбату немного. Разве что сумел все же санитарами укомплектовать полностью, а вот с медсестрами было по-прежнему кепско. А в настоящей клинике немалая часть работы держится именно на медсестрах. И здесь как раз такой рутинной, но очень важной работы было более чем много. Тем более что на медсанбат навалили и профилактическую деятельность, которую Левин не любил в принципе и раньше ею не занимался вообще, потому как полагал, что если никто не будет болеть, то и врачи будут не нужны. А общество без врачей – обречено на впадение в ничтожество! И это не говоря уже о том, что и врачам как-то такое нехорошо, что опять-таки – совсем нехорошо.

Старший лейтенант Берестов, все-таки начштаба медсанбата

Вторая война в его недлинной жизни началась как-то буднично и нелепо. Можно сказать – прозаически. Сидел ясным воскресным утром, читал газету, посматривал поверх листа на жену, тихо радовался – она перебирала крупу, но при этом, видимо, про себя напевала какую-то песенку и не то что пританцовывала, это было нельзя делать при такой хлопотной и тонкой работе, а по движению бровей, губ, мимике видно было – что у женщины душа поет. И немножко танцует. И это написано на счастливом лице.

Характер у Берестовой изменился, она стала гораздо спокойнее и мягче, а Берестов – наоборот, нервничал, особенно после того, как на майские праздники она огорошила его тем, что в их семье будет к ноябрьским праздникам пополнение в виде маленького симпатичного чада. Простофиля муж не сразу понял, что это такое – маленький чад, а потом искренне обрадовался и даже возгордился. И теперь волновался, как бы что не повредило маме и дитю. Но сама будущая мать никак не подпускала супруга к домашней работе, и ей нравилось, когда он вел себя так, как положено в ее понимании настоящему мужу и красному командиру – например, чтобы в воскресенье с умным видом читал газету.

А потом в дверь постучал посыльный – санитар из местных призывников и скучным протокольным голосом заявил, что в 12:00 в клубе будет собрание товарищей командиров, и товарищ старший лейтенант должон там быть. Немножко разленившийся от спокойной жизни Берестов поворчал про себя, что вот, неймется людям в воскресенье, и убыл. Сослуживцы, которых так же неторопливо собрали, понятия не имели, зачем, собственно, все это затеяно, благо тему собрания не обозначили.

Потом так же неторопливо расселись в зале, подождали, когда разместится президиум. И вышедший на трибуну помполит как-то очень спокойным голосом сообщил, что в 4 часа утра без объявления войны германская военщина атаковала границы Союза Советских Социалистических Республик.

Несколько минут старший лейтенант сидел ошарашенный. Нет, войну ждали, в воздухе таким пахло густо, но как-то все же не думалось, что все будет так быстро. И приятели, и сослуживцы были уверены, что будет, – но еще не сейчас. Все-таки Рейх сожрал слишком большой кусок, всю Европу – и переварить нужно время, подчинить своей воле, насадить свои порядки в свободолюбивых странах. К тому же французские, чешские, немецкие рабочие и крестьяне – братья по классу, потому будут сопротивляться нацистскому насилию. Чтобы подавить сопротивление и саботаж время надо.

А если Гитлер нападет, то его постигнет та же участь, что раньше накрыла интервентов, которые вынуждены были драпать, спешно эвакуируя свои войска, распропагандированные и успехами Красной Армии, и передовой марксистско-ленинской идеологией. Чудом тогда не полыхнули социалистические революции в странах капитала. Останься интервенты тут подольше – допрыгались бы до французской и английской Красных Гвардий в Социалистических республиках Франция и Англия!

Берестов в такие разговоры не лез, стеснялся своего косноязычия, да и к тому же было у него сильное сомнение в том, что все так будет легко. На финнов, к примеру, такая пропаганда не подействовала никак. Холостой выстрел.

Как были упертыми нацистами, так и оставались. За пару дней до той пули, что покалечила бравого взводного, пообщался Берестов с двумя пленными финнами и поразился их высокомерному хамству. Словно старорежимные графья держались они. И разговаривали через губу, как с лакеями своими, только для того, чтобы гадость сказать. Тогда его помкомвзвода, спокойный и тяжелый характером старший сержант Волков попросил своего командира отойти на пару минут в сторонку. И лейтенант отошел. Вроде даже ударов за спиной не слыхал. А когда его позвали – высокомерие с финнов слетело совершенно и стояли они не так горделиво, даже как-то согбенно. Хотя никаких синяков не было на их мордах, а сдулись.

– Ну вот, а то «рюсся, рюсся» – со скромной гордостью творца заметил Волков.

– А что это такое? – удивился лейтенант.

– Это по-фински хамское обозначение русских. Как если финнов чухнёй звать. Если услышал от финна «рюсся» – смело можно сапогом по яйцам зарядить. Оно им очень освежает и прочищает мозги, рехлекс такой, учено говоря. Сразу после этого переходят на уважительное «венелайнен», – показал свои лингвистические познания старший сержант.

И действительно, финны на все вопросы ответили предупредительно и точно, что позволило батальону без потерь продвинуться на пару десятков километров. Конечно, такое обращение с пленными было строго запрещено, но на войне как на войне. Особенно когда ротный показал трофейные фотографии счастливых и веселых финнов, позирующих с мерзлыми трупами советских бойцов, воткнутыми стоймя в снег, словно дорожные указатели. С десяток таких фото было. Опять же, сообщения о том, что финны некоторые в виде трофеев варят и чистят черепа наших убитых, а другие – сдирают с мертвых кожу на поделки. Черт их разберет – правда эти слухи были или сказки вроде резиновых слоев на финских дотах, от которых снаряды отпружинивали.

Берестов был толковым командиром, понимал, что резиновые доты – это про неправильно понятое малограмотными бойцами гидроизоляционное покрытие, которое никак на рикошеты повлиять не могло, просто сами доты были из отличного бетона и очень качественно сделанные, но дыма без огня не бывает, так что с черепами-трофеями – оно запросто. Уж на что англичане цивилизованные джентльмены – а и то скальпы принимали за деньги.

И когда с трибуны говорили про то, что сейчас будет нанесен сокрушительный удар и война будет быстро выиграна малой кровью и на территории противника – тоже сомнение обуревало Берестова. Опять личный опыт говорил другое. Немцы отмобилизовались еще два года назад. Все это время успешно воевали. И армия у них вся укомплектована всем, чем нужно, и экономика точно на военный лад перекроена, а у нас мобилизация только сейчас будет объявлена, люди все – на гражданке, техника вся – на гражданке и в его собственном медсанбате вместо двух десятков грузовиков, положенных по штату, есть только два. И командного состава, то есть врачей – три четверти, причем хирург всего один. А ведь все то же самое и у танкистов, и у артиллерии, и даже у пехоты. Вон как об финскую оборону морду разбили, когда вдруг оказалось, что разведка лопухнулась и не заметила, что финны уже два месяца как на военном положении, и их отмобилизованная до последней пуговички на фалдах у последнего барабанщика армия уже давно в окопах кукует, ждет начала войны с нетерпением, потому как мобилизация без войны – для хозяйства и экономики гибель и поруха, все работники в армии бездельничают, а у станков да в поле – одни бабы да старики с калеками.

И Берестов отлично понимал, что такое – когда одна армия полностью укомплектована, сработалась и имеет опыт взаимодействия, а другая – половинная по штату и всего не хватает. И еще чуял одну беду начштаба – на войне нужны другие таланты, чем в мирное время. Их первый комбат – того, еще стрелкового батальона – был отличным командиром во время мира, а в военное – хорошо, что не загремел под трибунал или под расстрел, как тот же комдив Виноградов. Тут старший лейтенант спохватился, что не о том думает.

Бумажное оформление у медсанбата было в порядке, и план действий по боевой тревоге был, и план развертывания, и прочие выкладки, а сейчас все это надо будет в реальности проводить. И жену беременную хорошо бы в тыл подальше отправить, тут все-таки граница не так далеко, не ровен час что прилетит. Хотя главный врач и любил распинаться о том, что медики защищены международным правом и традициями, но опять же финская война дала совсем другие впечатления. Фельдшера убили на третий же день боев, и тот же Волков говорил, что красный крест стрелки-шюцкоровцы видели отлично – и знали, кого расстреливают. Били специально. А уж санитаров потеряли немеряно. Может, немцы и покультурнее, дизель все же изобрели, но так и финны вроде европейцы, так что чего уж там.

В общем, начштаба был всерьез озадачен – в том числе и самоуверенностью своих товарищей. Ну, помполиту положено излучать благополучность и уверенность, но тут ведь и полковые командиры, и что-то у них тоже бравада какая-то. Хотя занозой засело непонимание простой вещи: война началась рано утром, а их – войсковое, между прочим, образование – не спеша собирают в клубе. Причем по обмолвке ясно стало Берестову, что это в некотором роде самодеятельность командира дивизии, значит приказа он не получил, что вообще ни в какие ворота не лезло.

Конец собрания старший лейтенант запомнил плохо – он уже перебирал какие мероприятия надо делать сразу, какие – позже, получалось много всего. Заметил, что уполномоченного Солнцева в зале нет, потому постарался тихо выбраться под недоуменными взглядами присутствующих и бегом помчался к особисту. Тот удивил тем, что жег теплым летним днем бумаги в печке. И кобура у него была расстегнута, тоже странно. Времени толковать у него не было, выгнал гостя почти сразу, но после обмена двумя-тремя фразами, и Берестову захотелось кобуру расстегнуть. Связь с командованием прервана несколькими диверсиями на линии, в городе убито четверо военнослужащих, кем – не ясно, но налицо отличное владение холодным оружием, с убитых похищена форма и оружие.

В расположение медсанбата начштаба поспел даже раньше остальных сотрудников. И завертелось круговертью, как только вскрыли оперативный пакет с задачей. Развернуться полагалось в тридцати километрах от города, в лесу. Хоть пешком беги, машин-то всего две, а людей и имущества на двадцати везти надо, да, пожалуй, не в одну ходку. Часть имущества еще надо было получить, а на складах тоже шурум-бурум творился, потому как все кинулись, в общем, сумасшедший дом на выезд собрался.

Боевые подразделения полка все же выдвинулись за несколько часов, артиллеристы – тоже, бросив половину орудий в парке, потому как с них прицелы были отправлены в округ на юстирование, да и снарядов не хватало, и тягла тоже. Впрочем, сейчас должна была начаться мобилизация, так что из народного хозяйства быстро прибудут и люди, и грузовики. Тогда и снаряды с окружных складов подвезти можно будет.

Жена упрямая, эвакуироваться категорически отказалась. И Берестов знал уже, что спорить бесполезно – раз она решила. Тем более что Левин ее повысил, назначив как самую опытную операционной сестрой.

Времени толковать и переубеждать не было категорически, полностью развернуть медсанбат не получалось никак, потому решили для начала развернуть все палатки, из людей и оборудования доставить в первую голову приемно-сортировочный взвод да операционно-перевязочный, а остальных подтянуть по мере возможностей. Начштаба убыл пятым рейсом, когда увидел, как выставлены палатки, – за голову схватился. На здоровенной солнечной поляне красовались без всякой маскировки, даже нарочито словно, и за версту были видны крупными медицинскими обозначениями – красный крест в белом квадрате.

Кинулся к Левину, тот высокомерно оборвал его речь, заявив, что Дмитрий Николаевич как адъютант старший вместо панических настроений лучше бы выполнил построение маршрутов с их обозначениями, а то ведь не найдут медсанбат страждущие и нуждающиеся в помощи. Оставалось только козырнуть. С прокладкой маршрутов тоже было не сахарно, потому как связи не было вообще, и понять, где находятся полковые медпункты, откуда на себя медсанбат должен был вести эвакуацию, не представлялось возможным.

День прошел в сплошном чаду и угаре. На второй день худо-бедно стало что-то вырисовываться, и даже первых раненых привезли и приняли. Но не военных, гражданских, которые рассказывали всякие страсти про немецкие самолеты, лютующие на дорогах.

Военврач второго ранга Левин, главврач, то есть командир медсанбата

Можно было собой гордиться, учреждение пережило тяжелый переезд и теперь вполне исправно работало в совершенно полевых условиях. Количество принятых пациентов уже перевалило за два десятка, и даже военный уже был – майор с оторванной кистью руки. Все в целом работало исправно и вполне достойно. Со вполне качественными показателями.

Смущало только то, что информации не было никакой, кроме панических слухов от беженцев. Впрочем, стоило ли слушать всяких паникеров? Конечно, возможны некоторые неудачи, временные явления, но на всякий случай Левин специально предупредил своих подчиненных, что Германия подписала Женевскую конвенцию, потому даже с зулусами дикими воюя, теперь обязана в одностороннем порядке все равно выполнять нормы по гуманному отношению к раненым и тем более – медикам противника, как и прописано в пунктах этой серьезной международной конвенции. По глазам увидел, что убедил. И намекнул после этого, что если и получится нехорошее, вроде временного захвата медсанбата, например, диверсионной группой врага, – лучше быть в белом халате при раненых, чем убегать в лес. Могут не разобраться враги и застрелить, не поняв, что это медсестра или врач. Тем более что теперь поодаль весьма явственно громыхало.

– Воооздух!!! – истошно заорал кто-то снаружи. И этот вопль подхватили истерические голоса, женские в основном. Да это же паника настоящая! Прекратить срочно!

Обычно величавый Левин молнией выскочил из палатки, увидел, что его подчиненные слепо и глупо мечутся по расположению, только что хрупкая терапевт Потапова с разбегу столкнулась с могутной медсестрой Берестовой и чуть до смерти не убилась, а в воздухе как-то неторопливо плывут черные незнакомые силуэты самолетов.

Истерику надо было немедленно гасить. Левин картинно простер вверх руки и заорал совершенно казарменным голосом:

– Отставить!!! Стоять!!! Прекгатить!!!

Очумелые дамы уставились на своего начальника круглыми глазами. Они никогда не слышали от интеллигентнейшего Давида Моисеевича такого иерихонского рева.

– Мы обозначены как медицинское учгеждение! Гегманцы не имеют пгава нас атаковать! Всем занять свои места и пгодолжить габоту!

Левин умел орать. И всегда использовал это вовремя. Женщины обалдело переглянулись.

Словно услышав главврача, немецкие самолеты, – а сейчас уже отчетливо были видны свастики на стабилизаторах и странная непривычная окраска самих самолетов, их обрубленные как топором концы крыльев и хищно торчащие, словно птичьи лапы, шасси – снизились и неторопливо описали вокруг поляны несколько кругов. Тяжелый рев моторов заполонил весь лес. Потом, так же не торопясь, немецкие бомбардировщики набрали высоту и пошли прочь.

Командир медсанбата перевел дух, стараясь, чтобы это было незаметно. Честно говоря, он и сам испугался, так, самую малость. Но все получилось, как и говорил.

– Вот! Сами видите – немцы соблюдают конвенцию. Продолжаем габотать!

И про себя подумал:

– А мои акции сейчас поднялись. Вон как они на меня теперь смотрят!

Тут его внимание привлекла резкая перебранка там, где стояла палатка сортировки. Криком кричали, надо спешно разобраться. Раньше бы послал кого-нибудь, но сейчас понял, что лучше вмешаться самому, в такие моменты авторитет нарабатывается на годы вперед и не стоит упускать такой случай, если все удачно складывается. И главный врач поспешил, величественно, но быстро к месту разгорающегося скандала.

От увиденного поморщился. Расхристанная полуторка, драная, битая и грязная, в кузове вповалку, неряшливой кучей человеческие тела, тоже в земле, в крови, вяло копошащиеся, словно порубленные лопатой дождевые черви, перед машиной сипло орущий что-то неопрятный командир – судя по мятой фуражке и пистолету в руке. Перед ним растерянный терапевт, временно исполняющий обязанности командира сортировочного взвода.

– Что здесь пгоисходит? – резко и громко своим ранее скрываемым командным голосом рявкнул Левин.

– Давид Моисеевич, это не наши! – возопил терапевт трагически.

Левин опешил. Он много слышал про вражьих диверсантов, принимающих любые личины, и ту даже немного испугался. Другое дело, что измочаленный и грязный командир перед ним, вывоженный в земле и пыли так, что и звание не разберешь, как-то не походил на лощеного европейского диверсанта.

– Ваш сукин сын не принимает раненых, дескать, мы не из вашей дивизии! – рявкнул извозюканный, тряся в воздухе пистолетом. Тоже грязным.

– Прекгатите вопить, тут лечебное заведение, а не кабак! – строго велел главный врач. Грязный сбавил обороты, опустил пистолет дулом к земле.

– Ганеных – принять! Вы – помогите газгрузить! Все, газговор окончен, надо готовить опегационную. Вы не забудьте заполнить документы и поместить кагточки очегедности! – строго и важно вымолвил Левин, величественно повернулся и пошел к себе.

Теперь надо было показать класс в хирургии и после этого можно быть уверенным в том, что коллектив будет слушаться безоговорочно и все приказы исполнять моментально и с рвением. Хорошие перспективы разворачиваются, подумал он, готовясь к операции.

Уложенный на стол в операционной палатке раненый был плох. Многочисленные осколочные ранения, проникающие в брюшную полость, уже без сознания, пульс нитевидный, дыхание… очень похоже на агонию. Запахло эфиром. Левин подумал о том, что, скорее всего, это безнадежный пациент, и лучше бы его по пироговской классификации – в четвертую категорию «только уход и облегчение страданий», а вместо него на стол кого-то более перспективного в плане лечения, но уже делал разрез скальпелем по белой линии живота, собираясь ревизовать органы брюшной полости.

– Раненые пошли потоком, сейчас как раз танкистов раненых самовывозом доставили. Ожоги тяжелые, – доложил терапевт с сортировки, сунув голову в палатку из тамбура.

Стоявшая к нему спиной медсестра Берестова недовольно поморщилась.

И вздрогнула от истошного крика многих голосов: «Воооздух!!!»

Уже слышанный сегодня грозный рев авиационных моторов над головами, на самой малой высоте, тени, проскользнувшие по палатке на бреющем полете. Звук слабел, удаляясь.

Левин, брюзгливо:

– Ну сколько можно этим паникегам говогить! Я не могу отогваться от опегации, вы немедленно прекгатите панику!

Терапевт робко кивнул и выскочил наружу.

– Удивительно глупые люди! Пгодолжаем! – сказал недовольно Левин. Посмотрел наверх – там опять грохотали чужие моторы, приближаясь снова.

– И эти разлетались, делать им нечего, эфедгонам дгяблым – выругался хирург. В этот момент раненый неожиданно пошевелился, нога свалилась со стола и тело перекосилось, соскальзывая прочь. Левин не успел рявкнуть, медсестра кинулась и поймала падающего пациента, двинула его обратно и тут же вопросительно глянула в глаза главврачу, потому как над головами словно рой майских жуков зажужжал. Жестяных майских жуков.

Радиопереговоры (двойной перевод с немецкого и жаргона, принятого в люфтваффе)

Уверенный баритон, с нотками почтения: Бивень–1, Бивень–9 сообщил, что не нашел цель.

Баритональный тенор, начальственно: Око–2, они опять решили, что по-прежнему в яслях? Они собираются взрослеть? Или им вечно нужна нянюшка? Приготовь краску, будем менять им эмблемы на соску и плюшевого мишку!

Уверенный баритон, с нотками почтения: Бивень–1, вас понял, принято к исполнению.

Баритональный тенор, начальственно: Момент, Око–2, у них что на подвеске?

Уверенный баритон, с нотками почтения: Контейнеры с «бабочками», хефе.

Баритональный тенор, начальственно: Око–2, смена цели для Бивень–9, прими координаты (указание координат по карте генштаба Рейха), скопление живой силы противника. Цель маркирована, заметна с трех километров, если и ее не обнаружат – краска, кисти – исполнить до завтра.

Уверенный баритон, с нотками почтения: Бивень–1, вас понял, принято к исполнению.

Несколько позже в том же районе.

Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око–2, обнаружил цель по указанным координатам. Какая-то ошибка. Это есть медицинское учреждение, обозначения красным крестом. Живой силы не обнаружено.

Уверенный баритон, с нотками превосходства: Бивень–9, вы собираетесь опять привезти бомбы обратно? Хефе как раз возвращается. Мне доложить, что краска и кисти готовы?

Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око–2, но это госпиталь!

Уверенный баритон, с нотками превосходства, покровительственно: Бивень–9, вы наблюдаете там военнослужащих противника? Технику?

Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око–2, подтверждаю. Вижу военнослужащих, грузовики, даже танк есть. Но…

Уверенный баритон, с нотками превосходства, покровительственно: Бивень–9, вам что-то непонятно в полученном приказе и целеуказании? Или вы все-таки решили перекрасить эмблему эскадрильи? Мне сообщить Бивню–1, что вы отказываетесь от выполнения приказа?

Молодой тенорок, пытающийся говорить солидным басом: Око–2, приказ понят, принят, исполняю!

Старший лейтенант Берестов, начштаба медсанбата

С самого утра пришлось заниматься совсем даже не своей работой. Но с этими медиками хуже, чем в авиации, хоть и форму носят, а штатские по натуре своей. И то, что его попросили (именно попросили, а не приказали), – совсем сбивало с панталыку. Даже и отказать оказалось сложнее. Так бы ответил, что не положено ему, начальнику штаба, лично гоняться по близлежащей местности с уточнением маршрутов эвакуации, но когда просят, да еще и сам видишь, что больше-то и некому…

Говоря короче, Берестов трясся в тесной кабине обшарпанной полуторки вместе с шалопутным медсанбатовским водителем Мешалкиным, пожилым уже мужчиной под сороковник, отличным водителем, толковым малым, но с разными бзиками, отчего в медсанбате его считали чуточку не от мира сего, если вежливо выражаться… Первое время считали, что он немножко с прибабахом, то есть тронутый, но раз медкомиссию прошел – значит в порядке. Форма на нем сидела мешком, ходил он косолапо, но зато оказалось, что вверенная ему машина – всегда почему-то исправна и на ходу, а задачи этот странный малый выполняет в срок и точно. К тому же – еще и не пьющий. За это ему прощали многое, в частности странную привычку зачастую говорить стихами, чаще всего – явно собственного приготовления, потому как стихи были тоже странноватыми, если не сказать большего. Берестов не раз с ним ездил по служебным (иногда – и не совсем служебным) надобностям и уже не то чтобы привык, а скорее смирился со странностями шофера.

Вот и сейчас, когда была поставлена боевая задача – найти полковые медпункты и провести прокладку маршрутов от них до медсанбата, Мешалкин вместо чеканного «есть!» выдал:

– Лишай стригущий, бреющий полет…
В чем сходство их? В движении вперед.
И ты, приятель, брей или стриги,
Но отступать от цели не моги![2]

Берестов только носом фыркнул, не стал делать замечания, все равно – без толку, игнорирует. Задачка была поставлена нетривиальная, вообще эта война была какая-то дурацкая. Все пока шло странно и не так, как положено. Командование дивизии явно не справлялось со своими обязанностями, на взгляд матерого штабника Берестова. Связь, которую полагалось обеспечивать сверху вниз, была из рук вон, расположение полков было непонятно где. В том полку, который найти удалось, не оказалось медпункта вообще, так сложилось, что практически все положенные по штату медики как раз перед войной уехали в плановый отпуск, и заменить их было некому, потому как оставшийся на хозяйстве зеленый терапевт явно растерялся перед объемом новых задач и, как с удивлением обнаружил Берестов, вообще не понимал толком, что должен делать. И ему, пехотному командиру, пришлось на пальцах растолковывать медику, что в стрелковой роте должны быть организованы санотделения из командира отделения сержанта-санинструктора и четырех санитаров, на всех положен один пистолет и обязательно выдать. В каждом батальоне надо организовать санвзвод – из командира взвода, трех фельдшеров и четырех санинструкторов. На них положен по штату один пистолет и две винтовки. И, наконец, организовать полковой медпункт силами санроты, в которой (тут Берестов опять блеснул четким знанием приказов и штатов) кроме старшего полкового врача-командира было еще три врача, одиннадцать фельдшеров и сорок лиц рядового состава. На них, исключая старшего врача, полагалось четыре пистолета, двадцать семь винтовок, тринадцать повозок и девять грузовых автомобилей, а также одна полевая кухня. И на кухне начштаба особо заострил внимание, потому что больных и раненых, кроме тех, кому не показано по характеру ранения, например, в брюшную полость, положено кормить и всяко напоить горячим сладким чаем. Это – с важным видом заявил старлей – облегчает страдания и помогает стабилизировать состояние!

– Да откуда же я все это возьму? У меня на все про все я сам да трое фельдшеров. И санинструкторов с десяток! – жалобно возопил чертов лекарь.

– Да хось годи, – грубовато ответил разозлившийся Берестов. По рангу он вообще-то был ниже, чем стоявший перед ним потный и жалкий военврач третьего ранга, но по положению и должности – пожалуй, и постарше, а уж по знаниям – и тем более.

– Как вы со мной разговариваете? – возмутился невзрачный лекарь в плохо подогнанной и помятой форме.

– Хах могу! Сам ше видишь! – поставил его на место Берестов и тем же шепеляво невероятным говором своим, изменяя сейчас привычке помалкивать при посторонних (потому как стеснялся своего корявого произношения), прочел краткую лекцию о том, что раненых бойцов и командиров с поля боя надо вытаскивать в ротные пункты сбора раненых, из них – в батальонные, а оттуда – еще глубже в тыл – в полковой. Откуда их эвакуируют в медсанбат, спасая жизни и здоровье. Причем на всех этапах эвакуации надо оказывать соответствующую помощь: от первой в роте и первой медицинской – в батальоне до врачебной медицинской хирургической в санбате. Все это чертов терапевт должен был знать и сам, да и получше пехотного командира, ан слушал внимательно, чуть ли не как откровение свыше.

Назначил ему место сбора раненых его полка, который как раз спешно окапывался и покатил обратно в медсанбат, украшая по дороге деревья потрепанными фанерными указателями «медсанбат» со стрелкой да кусочками бинтов, так как этих указателей было всего шесть на все про все. А ведь еще два полка искать надо. Впечатления у старлея были мерзкими. И безграмотный в военном деле одинокий терапевт в полку, и то, что по прикидкам опытного пехотинца в самом полку штат был не заполнен не только медиками, но и строевыми командирами, да и полосу обороны нарезали вроде как вдвое большую, ехать пришлось вдоль позиций что-то долговато – все это сильно портило настроение. Подловили нас немцы со спущенными штанами – вертелось в голове. И надо же сообразить – отпустить всех лекарей из полка в отпуск прямо перед войной! Ведь не шарашкина контора, армия! Должны же планировать отпуска командного состава! Так ведь и заместитель командира дивизии по медчасти – тоже в отпуске и не вернулся еще! Судя по бурчанию Мешалкина, и у шофера возникли те же мысли:

– Жизни нет, счастья нет,
Кубок жизни допит, —
Терапевт-торопевт
На тот свет торопит.

Нет, то, что война – это организованный хаос, Берестов отлично знал и на собственном опыте. И все знать невозможно, и все предусмотреть – тоже, потому как противник старается поломать все твои планы и намеренья, это ж драка в полный мах и насмерть, а не дружеские посиделки! На войне человек часто попадает в ситуацию непоняток и растеряшек. Когда ни хрена умного придумать не сможешь или не успеешь. Для этого вызубрен устав, поступай по нему. Но ведь не зря Родина тратила время и средства, обучая тебя всякому-разному. Если чувствуешь себя в состоянии выработать оригинальное решение – действуй, победителей не судят. Но должок сполна отдай. Нельзя подводить тех, кто рассчитывает, что план ты отработаешь полностью. Может, от этого все сейчас и зависит, хоть ты и не знаешь. И растяпство терапевта очень разозлило.

– Друг-желудок просит пищи,
В нем танцует аппетит,
В нем голодный ветер свищет
И кишками шелестит! – своеобразно напомнил о том, что наступило давно время обеда, шофер. Как раз въехали на территорию разворошенного муравейника, который назывался по недосмотру медсанбатом.

– Повшаса да все пго все! – строго сказал старлей.

– А заправиться? – искренне удивился Мешалкин.

– Да все! – не отступился Берестов.

Шофер приуныл и косолапо побрел прочь, безнадежно бурча под нос:

– Прекрасное, увы, недолговечно,
Живучи лишь обиды и увечья!

А Берестов сразу же кинулся жену искать. Все, что он сегодня видел, – страшно не понравилось и он хотел уже в который раз попросить ее немедленно уехать, как вольнонаемная она это сделать могла, так уж получилось, что хоть и военнообязанная, а не призвали пока формально. Нашел достаточно быстро, она обрадовано улыбнулась, и на душе у мужа потеплело, но надоевший ей разговор пресекла сразу и жестко:

– Мусик, я же тебе объясняла уже, что – извини, но – нет! Вот еще мне не хватало сейчас тут мотаться куда ни попало под бомбами! Ты же сам видел, сколько беженцев – в таком потоке ничего хорошего быть не может, и стреляют по ним с воздуха, и бомбы кидают! А тут мы в лечебном учреждении, нас защищает европейское мировое право и конвенции – тут точно безопаснее. И кто меня, толстеющую, кормить будет, а медиков как-никак снабжают очень неплохо, у врачей вообще паек, как у летчиков, седьмой категории! Немцы, хоть и фашисты, а всегда были приличными людьми, законопослушными, вот и Левин говорит. Если подписали конвенции – будут соблюдать. Давай прекратим этот ненужный спор, – пресекла она бульканье мужа.

И добавила:

– Скажи «Аддбуз!»

– Аддбуз, – покорно выговорил Берестов. Его жена достала по случаю на одну ночь тетрадку с упражнениями для логопедов, старательно переписала под копирку, расплатившись с коллегой вторым экземпляром, и теперь старательно отрабатывала с мужем приемы возвращения нормальной речи. Старлей покорно повторял и повторял упражнения, не очень веря в то, что когда-нибудь сможет говорить как прежде. И сложнее всего было с буквой «р». По таинственной тетрадке получалось, что можно постепенно научиться говорить эту чертову букву путем перевода ее из нормально выговаривавшейся буквы «д».

– Опять с утра не ел ничего? – проницательно и строго глянула медсестра на мужа.

Тот вздохнул, развел руками.

Тогда она вытянула из кармана халата маленький кулечек из грубой оберточной бумаги, сунула ему в карман.

– Это сахар. Сахар мозгам совершенно необходим. Если нет симптомов диабета, смело ешь во время мозговой работы. Тебе сегодня пригодится, точно вижу.

– А ты? – попытался достать кулечек грозный муж.

– Я ела. Мне хватит. И работа у меня не умственная. Это у вас, мужчин, вся работа – умственная, даже когда речь идет о вышибании мозгов!

– Берестова! Куда ты пропала, давай быстрее обратно! – завопил из-за палатки женский голос.

– Ну все, мне пора, – клюнула поцелуем в губы и гаркнула: – Иду, иду!

И ушла, подмигнув.

А муж успел всухомятку что-то схарчить и поспешил выполнять боевую задачу дальше, вытянув Мешалкина из-за сколоченного из горбылей стола, где тот трапезничал.

– То я в храме, то я в яме,
То в полете, то в болоте,
То гуляю в ресторане,
То сгибаюсь в рог бараний, – грустно откомментировал это событие поэт-шофер, с печалью озирая покинутую кухню.

Только отъехали на несколько сот метров, как дорогу пересекли стремительные тени. Мешалкин вдарил по тормозам от души, так, что чуть сам не воткнулся лбом в стекло, а не очень ожидавший этого пассажир приложился о холодную гладкую поверхность сильно.

– Воздух! – испуганно мяукнул Мешалкин и неожиданно прытко выскочил из машины. Берестов, ругаясь из-за ушибленного лба, вылез из кабины не столь проворно, но и не мешкая. В небе над медсанбатом давали круг самолеты. И их очертания были непривычны. Он кинулся обратно, потом опомнился и остановился. Эти бомбардировщики не кидали бомбы, а спокойно кружили в воздухе, урча моторами. Видимо, и впрямь – соблюдают конвенцию, не трогают медицину. Глупо бежать, врываться взмыленным идиотом. Стыдобища! И адъютант старший развернулся и спокойно пошел обратно к автомобилю, стоящему одиноко на дороге.

– Ложись, тащ стррлт! – завопил фальцетом прячущийся в кювете шофер. Рев моторов стремительно накатывался сверху, Берестов резко обернулся – и обомлел, один из самолетов быстро снижался и выглядел совершенно иначе, чем другие, шедшие поодаль и выше. Те выглядели силуэтами в профиль на фоне неба. А этот шел в лоб. И судя по тому, что сейчас адъютант старший видел его анфас, – собирался атаковать!

Крайне неприятное зрелище – боевой аэроплан, атакующий конкретно тебя! Век бы не видать! И старший лейтенант опрометью кинулся в кювет, слыша уже не только рев двигателя и свистящий шелест пропеллера над головой, но и резкое, отчетливое стрекотание пулемета.

– Промазал, скотина! – весело подумал Берестов.

А когда выбрался из придорожной канавы, отряхиваясь от пыли, подошел к машине и увидел грустного шофера, понял, что нет, не промазал, к сожалению.

Мешалкин поглядел на него глазами страдающей коровы и сказал:

– На пивном заводе «Бавария»
В эту ночь случилась авария!

Судя по тому рою пуль, что ворохом выплюнули на одинокий грузовик пулеметы аэроплана, можно было ожидать всего чего угодно, вплоть до самого страшного, но оказалось, что попало в машину всего две пули – одна бесполезно продырявила и так обшарпанные доски борта кузова, другая – пробила днище и колесо.

Глядя на сплющенную покрышку, Мешалкин бодро сказал:

– Сейчас починим! Совсем быстро! Если вы, конечно, подмогнете, тащ стршалтн!

И тут же загремел инструментами в жестяном ящике.

Некоторое время Берестов прикидывал, а не дернуть ли в медсанбат, благо отсюда палатки с красными крестами отлично были видны, еще хотя бы парой слов с женой перекинуться, очень уж хотелось, но потом решил, что стоит машина на дороге так вызывающе, что словно таракан на столе – просто просит любого пролетающего прихлопнуть!

К автотехнике старший лейтенант относился с некоторой опаской, в училище дали поводить грузовик – несколько минут, да объяснили, что он состоит из четырех колес, баранки и мотора с кузовом и кабиной. Дальше знания пехотного командира не простирались и то, что сейчас делал шофер, выглядело в глазах Берестова практически шаманством.

Когда колесо было уже собрано и оставалось только присобачить его на положенное место, оба ремонтника вздрогнули и уставились безотчетно сначала друг другу в глаза, а потом, как по команде – в небо.

Гул самолетов. Чужих.

Опять те самые, с обрубленными, словно ножом, стабилизаторами, выступающими, как у атакующих хищных птиц, лапами – шасси и желтыми носами. Неторопливо описывали круг над медсанбатом.

– Медом им тут, что ли, насыпано? – хрипло сказал Мешалкин. Старлей не ответил, ему почему-то стало страшно. Видел перед войной в кино про Африку как так же лениво вроде, но неотвратимо кружили над умирающей зеброй противные голошеие грифы-стервятники.

– Уходят! – облегченно заметил шофер.

– Аха! – ответил непроизвольно Берестов, сопровождая взглядом удаляющиеся силуэты. От сердца отлегло.

А потом сердце замерло. Дух перехватило от странного чувства падающего неотвратимо несчастья, когда глаза видят, а мозг категорически всеми силами отказывается напрочь глазам верить. Вот как единственно ценная в обстановке комнаты ваза падала – глаза видели, а сам хозяин даже не дернулся, словно не веря, что сейчас это творение искусства за двадцать рублей вдребезги разлетится при ударе об пол.

Немецкие аэропланы отошли прочь так, что стали просто черными черточками в голубом безоблачном небе, потом что-то сделали неуловимое, но моментальное и четкое, превратившись в изломанную, практически без разрывов, линию и стремительно стали становиться крупнее и крупнее, потому как приближались. Идя сплошным фронтом, почти крыло к крылу на самой малой высоте, по деревьям судя – и тридцати метров нету, стали осыпаться какими-то мелкими детальками, одинаковыми, весело поблескивавшими на солнце – и прямо на медсанбат!

Это никак не могло быть бомбежкой! Берестов не раз видел в кино, как бомбят, пару раз и вживую видел, но тут-то все было не так! Это не бомбы, не могут кидать бомбы с такой высоты! Листовки наверное! Точно – листовки! – старательно подсунул услужливый мозг утешительную мысль в тот момент, когда глаза старлея точно доложили о том, что видят совершенно иное: на зеленые палатки с хорошо заметными полотнищами – красные кресты на белом – стремительно накатывалась волна серо-желтого, пухлого дыма, которая не была единой, а ее составляли сотни моментально вздувавшихся дымных шаров, слышался словно треск разрываемого брезента, огромного и грубого, а потом палатки исчезли и вместо них совсем близко уже весело и бодро полыхнули десятки маленьких вспышек, давших те же самые клубы дыма. Не стало медсанбата, только облако серого и бурого дыма в прогале дороги, а поляну и не видно вовсе! Ревя моторами, бомбардировщики с крестами на крыльях грозно и мощно проскочили прямо над головами, а Берестов уже несся галопом туда, где еще минуту назад бодро стояли палатки его медсанбата.

Адъютант старший услышал лопатками нагоняющий рев и барабанную дробь пулеметов, метнулся в сторону и кубарем свалился в кювет, гром проскочил над головой, и старлей упорно и тупо рванулся туда, где оставалась жена. Жена и ребенок, которого он уже привык считать сыном. Туда, где вставшие в карусельный круг бомбардировщики по очереди сыпали пулеметные очереди, скатываясь, словно с горки и, отстрелявшись, уходили вверх, занимая свое место в этом лютом аттракционе.

Навстречу бежали орущие окровавленные люди. Краем сознания Берестов отметил, что некоторые, те, кто сообразил – бежали в лес и там мелькали белые халаты, несколько перепуганных до смерти, потерявших голову, наоборот мчались в чистое поле.

Дым, затянувший вонючим туманом всю большую поляну, нестерпимо смердел горелой взрывчаткой, сразу резануло глотку и тут же начался душный кашель. Мимо, в дымном полумраке, прошитом острыми солнечными лучиками, протопотала великоватыми сапогами медсестричка из новеньких. Бежала слепо, неуклюже, зажав окровавленными ладонями лицо, между пальцами неудержимо лило кровищей и странно смотрелся белый халат, густо заляпанный алым, как-то непривычно веселый, почему-то напомнивший первомайскую демонстрацию, белые женские платья с кумачом плакатов. Берестов не успел ее ни окликнуть, ни схватить за рукав, девчонка со всего разбега врезалась в обломанную березу, с хряском ударившись головой о ствол, и повалилась как тряпичная кукла.

Совсем рядом фонтанами взлетела земля, комочки хлестнули по лицу. Старлей отмахнулся нелепо рукой, не понимая – куда бежать. Все вокруг страшно и совершенно изменилось, не было ни одного ориентира, к которому можно было прицепиться, засыпанная каким-то мусором, раскуроченная земля, на которой и травы-то толком не осталось, исчезнувшая опушка леса – только торчали обрубленные шпыньки, раньше бывшие кустами и деревцами, обломанные деревья и какой-то мусор. И не видно ничего в этом проклятущем дыму, в котором и какие-то горящие листочки бумаги порхают. Крики, вой, стон, матерщина, мечущиеся, словно курицы с отрубленной головой, расхристанные обезумевшие люди.

Впереди и слева что-то разгоралось видным даже сквозь вонючий дым рыжим злым пламенем. Особо в медсанбате гореть так было нечему, кроме как грузовикам. Значит оттуда и плясать. Перхая и кашляя, Берестов ломанулся туда, чуть не угодил под танк, выпрыгнувший из полумрака и тут же умчавшийся. Танк был наш, облеплен людьми, на броне сидели и цеплялись за поручни несколько забинтованных бойцов. Один из них что-то крикнул, широко разинув рот, отскочившему старлею, но тот ни черта не понял. Кинулся дальше. Перепрыгнул через чье-то раздавленное гусеницами тело, упрямо пробиваясь к огню. Еще комья мяса, грязного, в листьях. Огонь. Точно – грузовики горят. Раскуроченные, непохожие на себя, но колесо горящее помогло и вонь жженой резины. Значит тут где-то приемно-сортировочное, хирургия – за ним. Разломанные ящики. Расщепленные ветки. Двуногая табуретка. Окровавленные бинты. Блестящие помятые биксы, лежащие открытыми вопреки всем уставам и правилам прямо на земле. Россыпь неприлично сверкающих хирургических инструментов. Снизу кто-то схватил за ногу, механически вырвался, не глядя, потому как впереди торчала в дыму станина перевернутого операционного стола. Жену увидел чуть позже, она лежала ничком вперекрест на раненом пациенте, который хрипел и пускал носом кровавые пузыри. Подхватил грузное и податливое тело под мышки, перевернул. Вроде ран нет. Глаза закрыты, только щека немножко в земле. Растерянно обернулся вокруг, надеясь увидеть кого-нибудь, кто может помочь. Куда там! Глаза слезились, кашель драл легкие и гортань. Аккуратно похлопал жену по щекам, надеясь, что придет в себя. Без толку. Вспомнил, что в лес бежали белые халаты. Хекнув, взвалил ее на плечо и побежал как мог, удивляясь, насколько она в бесчувствии тяжелее. Тошнило от вони горелого тола. В лесу стало дышать чуточку получше, а потом обрадовался, увидев стоящую на четвереньках и тяжело блюющую терапевта Потапову.

Аккуратно уложил жену на землю. Неловко потрогал за плечо терапевта.

– Доттог! Доттог! Нужна помощь!

Потапова уставилась белыми глазами, перевела с трудом дух. Остро воняло блевотиной. Берестов понял, что женщина его не слышит. Бить женщину-врача по щекам физически не смог, начал трясти ее за плечи, так что голова замоталась.

– Оставьте! Какого черта! – наконец, огрызнулась терапевт. Вытерла тыльной стороной ладони рот, глянула зло, устало – но уже осмысленно.

– Моей жене нужна помощь!

Медленно, словно древняя ветхая старуха, Потапова повернулась к Берестовой, осмотрела, на взгляд мужа, как-то поверхностно, в несколько движений, потом, сутулясь и ежась, сказала:

– Мне жаль, Дмитрий Николаевич!

Старлей не понял.

– О чем вы?

– Ваша супруга мертва. Мне жаль. Я ничего не могу сделать. Она – мертва. Идемте, нам надо помогать другим людям.

– Но она же даже не ранена! И взрывы были не сильные! Я же видел! Ее не могло насмерть контузить! Вы ни черта не разбираетесь в медицине, как вы такое говорить можете, вы не врач, вы – коновал! – поперло совершенно неожиданно для самого начштаба потоком, только выговорить все это он не мог физически и потому запыхтел, зашепелявил как вскипевший чайник, так что слюни полетели.

Покорно, словно с капризным ребенком уставшая мать, Потапова снова взялась за осмотр лежащей рядом медсестры. Глянула на свои окровавившиеся пальцы. Посмотрела с явным сочувствием на мужа убитой и, зачем-то задрав подол халата покойницы, монотонным голосом сказала:

– Она стояла наклонившись, Дмитрий Николаевич, осколок попал ей в промежность. Думаю, что пробил до сердца. Она была убита раньше, чем упала на землю, можете мне поверить. Потому кровотечения практически не было. А вы не заметили раны сразу. Сожалею.

Берестов очумело смотрел – и не понимал, что она говорит. Да и слышно было плохо – самолеты по головам ходили, и пальба не прекращалась ни на минуту.

Так и не понял.

И не понял – как он оказался на другой стороне поляны. Словно провалился. Ничего не мог вспомнить. Только что-то по колену било при каждом шаге. Остановился, посмотрел. Наган болтается на ремешке. Глянул автоматически – все патроны расстреляны. Также привычно, как тренировался, выбил шомполом пустые гильзы, вставил патроны из кармашка, сунул оружие в кобуру.

Показалось, что времени прошло много. И дым уже развеялся, и самолеты куда-то делись. Ему теперь оставалось понять, где он находится – и что дальше-то делать? Состояние было, словно после наркоза и операции, – слабый, как пришибленная мышь, в холодном поту словно искупался. Даже и знобило чуток. Голова как чугунная. Зато ноги деревянные, не гнутся.

Надо найти медсанбат свой. Там жена. Надо найти.

Военврач третьего ранга Потапова, терапевт

На секунду отвлеклась, а увечного начштаба как ветром сдуло, видно перемкнуло от горя в простреленной голове, шарики за ролики заскочили. И дальше-то что делать? От бомбежки терапевт слегка оглохла и очумела, потому соображала с трудом. Что делать – совершенно непонятно, такому не то что не учили, даже и не заговаривали никогда, а теперь с поляны, где совсем недавно гордо стоял медсанбат, пер волнами вонючий дым. И кричали люди, которым было очень больно.

Потапова встряхнулась, взяла себя в руки и зашагала, держась как можно более уверенно, назад, туда, где была ее госпитальная палатка. И тут же, ойкнув совершенно по-детски, бросилась на землю, стараясь вжаться в нее всем телом, потому что прямо на голову, завывая обвальным ревом мотора и пулеметов, рухнул самолет, когда совсем уже с жизнью простилась, чужая машина прекратила пальбу, зарычала, уже удаляясь, и тут же на ее место свалилась другая. Хотя доктор крепко-крепко зажмурилась и заткнула уши, рев чужой силы наверху буквально тряс ее тело и вытряхивал душу. Нелепо поползла прочь, пока не уперлась головой во что-то твердое, но некоторое время все еще бесполезно сучила ногами, сдирая подметками лесной мох, словно дурковатая и упрямая черепаха. Замерла в паническом ужасе.

– Докторица, докторица, делать-то что? – тряс ее кто-то за плечо.

И тише вроде стало, то есть шума много, но все-таки – не трясутся зубы во рту.

Санитар Петренко из ее отделения. Семейный, солидный, надежный резервист, а тут посмотрела – сам растерялся и вид напуганный, лицо от пота блестит, губы дрожат.

Резко села, стыдливо оправила задравшуюся непристойно юбку. Сказать-то что? Ведь ждет подчиненный от начальства мудрости и точных указаний. Ей бы кто чего посоветовал!

– Что у нас там? – смогла выговорить связно.

– А все, нету больше нашего медсанбата, – просто ответил санитар и вдруг у него по загорелой морщинистой физиономии потекли светлые, какие-то совсем прозрачные слезы.

– Как?!

– Всех поубивало! И Кравчука, и Мищенко, и Савченко! Как взорвалось все! Все вдребезги! – запричитал, перечисляя Петренко.

– Так. Нам надо найти командование! Где Левин? – по возможности строго, но дрожащим голосом, пролепетала ошарашенная и этими сведениями докторица.

– Не знаю. Они вон с этой медсестричкой в операционной были, мы им как раз на стол пехотного старшину притащили.

Петренко с опаской уставился на тело Берестовой, словно от него могла исходить какая-то угроза. Видно было, что он с трупами раньше дело не имел и потому побаивается их. Потапова покрутила головой, прислушалась. Самолеты улетели. Значит надо идти, найти главного врача, то есть начальника медсанбата, доложиться, получить указания и работать дальше.

Когда вышла на… Нет, назвать это место недавнего лютого погрома поляной уже не получалось никак, вообще незнакомое, загаженное, исковерканное, испакощенное место!

Словно и не было тут на этой перерытой небрежно и жестоко земле медсанбата – все засыпано вырванной землей, перемешано со всяким мусором, ровное все – потому как все палатки исчезли, словно их ветром сдуло, трава даже, которая была зеленой и блестящей, теперь как пережевана. И дымится в десятке мест, а там, где был сортировочный взвод, – густо коптят догорающие грузовики. И по поляне потерянно бродит два десятка людей – из двух сотен! Ужаснувшись в душе, но держа на лице маску уверенности, Потапова зашагала туда, где была операционная палатка. Хоть Левин оказался прекраснодушным идеалистом, то есть дураком набитым, а хоть какое начальство лучше, чем вообще никакого – это доктор твердо знала.

И удивилась, и обрадовалась, что мертвецов по дороге попалось всего пятеро, лежали в таких неестественных позах, что и проверять бесполезно, еще в институте студенткой убедилась, что умершие лежат иначе, чем живые, но без сознания. Мякнет человек, как сдувается все равно что. Узнала среди мертвецов только одного – терапевта из приемного отделения. Лежал тот, скорчившись, словно эмбрион, в грязной, пыльной траве. Стараясь не показывать удивления Потапова озиралась вокруг, совершенно потрясенная. Она просто не понимала – как так? И комочек в горле пульсировал, только б не разрыдаться. Хватит тут и одного Петренко!

– А начальство у нас – того! – неожиданно сказал кто-то за спиной. Оглянулась, скрывая испуг. Двое санитаров – те самые, которых Петренко уже похоронить успел. Кравчук и Савченко, живехоньки, только у одного на лбу царапина и нос распух.

– Это вы о чем? – спросила женщина.

– Главный помер, – буднично и вроде как с легким злорадством заявил Кравчук, а его приятель поднял к лицу докторицы странный предмет. До нее не сразу дошло, что это кусок черепной кости с длинным локоном седых волос. Левин очень гордился своей шевелюрой и на укладку локона, который на взгляд прогрессивной и современной Потаповой скорее подходил для гоголевского Хлестакова – этакий кандибобер над лбом, тратил много сил и времени. Теперь за этот самый локон и держал кусок головы своего командира суровый санитар.

– О, а вы живы, – искренне обрадовался Петренко.

– Ну а то ж! – не без хвастовства откликнулся Савченко и спросил у Потаповой: – Шо дальше делать будем?

А Кравчук как бы в воздух вымолвил, глядя в сторону:

– Начальство в дивизии б надо оповестить, что сюда раненых негоже возить.

Потапова ухватилась за эту поданную идею.

– Точно, так и надо сделать! Кравчук, доберитесь до штаба – доложите там о состоянии дел, чтоб помощь прислали.

– Один могу и не дойти. Для гарантии бы с дружбаном идти лучше, мало ли, меня по дороге немцы подстрелят – вон как разлетались! – опять как бы в воздух высказался Кравчук.

– Да, да, понимаю! Конечно, идите вдвоем! Поспешите только! – попросила она мужчин.

– Есть, товарищ доктор! Тильки паек возьмем из запасов суточный, а то конец неблизкий, а мы не ели! Держи Петренко! Ну, покеда! – И парочка санитаров без суеты, но быстро покинули и растерявшуюся докторицу, и напуганного товарища, который шарахнулся на пару метров в сторону, когда невозмутимый Савченко протянул ему раскачивающуюся на пряди волос часть черепа.

– Вот, настоящие мужчины, приятно с такими находиться, обстоятельные. А Петренко – трусоват, видно, конечно, хотя могли бы с куском головы Левина и поучтивее обойтись, но ведь тоже напугались, переживают. Опять же простые люди, у них все без этикета, опять же и про еду не забыли крестьяне. Ну а с локоном этим… Они же санитары, всякое видали, вот и не боятся трупов и крови. Простые люди без этих всяких интеллигентских мерихлюндий, прочно стоящие на земле, даже немножко завидно, какое у них самообладание!

Тут она спохватилась и кинулась собирать выживших. Люди поднимались из травы, опасливо вылезали из леса, очумело трясли головами. Многие стали плохо слышать и словно бы поглупели. Убитых оказалось совсем не так много, как показалось вначале – всего восемнадцать человек. Раненых оказалось гораздо больше, в разы – причем сразу было не понять, кто просто перемазан в чужой крови, а кто серьезно покалечен сам, только еще не понял, насколько все плохо, вроде миловидной медсестрички из приемного отделения. Той, которая, стеснительно улыбаясь, спросила Потапову, смогут ли ей пришить в госпитале руку, а когда врач захлопала непонимающе ресницами, девушка и впрямь показала, что ее правую руку как топором ссекло прямо по запястью. И она беломраморную изящную кисть, на первый взгляд показавшуюся Потаповой куском скульптуры, аккуратно держит здоровой рукой. И по повязке не скажешь, что кровотечение сильное. Врач не нашлась, что ответить. Просто голова кругом пошла! И словно бы этого было мало, так поперли наконец раненые, самоходом, на каких-то телегах, попутных грузовиках и черт знает как.

И тут словно бог услышал ее молитвы – появился наконец пропавший начштаба. Немного отстраненный, явно не в себе, – но к нему Потапова бросилась, как к спасителю.

Старший лейтенант Берестов, начштаба медсанбата

То, как к нему кинулась Потапова, как с надеждой посмотрели толпившиеся вокруг нее люди, встряхнуло старлея. Понял, что тут кроме него командовать некому. И еще он понял, что медсанбата больше нет. На этой помойке, которой стала разбитая вдрызг поляна, не осталось ни одной целой палатки, запасы, складированные чуть поодаль, ровно так же попали под бомбы и теперь там все было перемешано с землей и листвой.

Сам Берестов видал бомбежку еще во время Финской войны, но издалека, не ближе пары километров. Почти совсем невидные в небе самолеты бомбили с горизонта, на высо́ты ниже 1 000 метров не спускались, а то и с бо́льшей высоты бомбы кидали. И как-то все это несерьезно было. Довелось видеть и штурмовку финских позиций «Чайками» и «Ишаками», но опять же не близко, на расстоянии опять же пары километров. Совсем другое дело оказалось самому попасть под бомбоштурмовой удар, да еще особенно незабываемые впечатления в первый раз это испытать. Непонятно, куда самолет с высоты целится, кажется, что именно в тебя.

В укрытии, даже самом примитивном, пережить бомбежку и штурмовку явно легче. Теперь Берестов винил себя в том, что не приказал заранее выкопать хотя бы простые открытые щели, даже не говоря про капониры для укрытия техники и блиндажи для персонала и раненых. Тяжело налилось чугунной гирей чувство вины, что не подготовился заранее, не успел сделать все то, что должен был, что именно из-за этого погибли подчиненные, в том числе и жена с будущим ребенком. Давило это душу.

Он тут был единственным военным человеком, со штатских-то чего спрашивать! И этот командир дивизионного медсанбата, военврач Левин, действительно не понимал, что произойдет, интеллигентный, неадекватный, совершенно гражданский человек. Старлей с трудом вспомнил, что кинулся его искать с самыми худшими намерениями. С трудом вспомнились странные детали – малиновое желе с какими-то девчачье-розовыми комками, словно манную кашу с вареньем со стола уронили. С чего вспомнилось? Что-то неправильное с этой кашей. Тут же всплыла перед глазами странная сардоническая ухмылка. У Левина снесло осколками половину головы и зрелище было совершенно выходящее за все рамки нормы, нехорошо таким мертвеца видеть, а уж то, что оставшейся половиной головы покойник как бы нагло ухмыляется – и совсем переклинило. Потом со стыдом начштаба вспомнил, как пинал ногами грязный труп, ругаясь самыми скверными словами. Оставалось только надеяться, что все пули из нагана он выпустил в самолеты.

– Вы хоть шио-то мошете сдевать? Помошь ганеным? – спросил старлей терапевта. Та виновато развела руками.

– Только подбинтовать разве что. Этого категорически недостаточно! Нужно обязательно хирургически обработать раны. Вы же видите, что тут творится!

Он видел и при том совершенно не мог понять – чем немцы накрыли поляну. Вороночки масенькие, мацупусенькие – ротный миномет и то глубже роет. А все снесло, как корова языком. Равномерно. И странно выглядел неразорвавшийся боезапас, несколько штук попались на поляне, много не взорвалось у немцев этих странных бомбочек. Покрашенные в яркий желтый цвет они сначала совсем непонятны были для Берестова, только когда уже шестую увидел, сообразил, что это как консерва сделанная штука, навроде здоровенной банки с тушенкой. И внутри жестяной банки была чугунная цилиндрическая колобаха с толстым проволочным штоком сбоку. А сама банка ловко раскрылась на две половинки и два круглых донышка, послушно сдвинувшись от сопротивления воздуха до шарика на конце штока. Видать, чтоб как парашют работала.

Только собрался рявкнуть, чтоб не болтались люди на поляне, где лежат неразорвавшиеся боеприпасы, как ахнуло совсем неподалеку. И еще раз! Вылезшие было на поляну люди ломанулись обратно в лес, сам Берестов погнал перед собой тех, что были с ним рядом. А на поляне кто-то выл нечеловечески, и еще грохнуло.

– Суки в бога душу… – не удержался старлей, сообразив, что не просто так не взорвались эти странные фиговины одна за другой. Замедление. Как раз минут 15–20 прошло с момента, как самолеты улетели.

Схватил за шкирку Потапову, которая совсем собралась было бежать к тому, кто выл тянущим душу стоном оттуда с поляны. И не один там стонал, даже не десяток.

– Куда? Низя!

– Там же раненые! – удивилась терапевт, пытаясь вырваться.

– Бомбы с замедвением. Низя!

На поляне еще раз ахнуло. И еще.

Не вылезая на открытое место, в обход, по лесу, вывел медиков старлей к дороге. И только охнул, увидев, сколько тут уже раненых накопилось. Несколько ходячих кинулись с криками, вопросами, матом, требуя, жалуясь, советуя и создавая сущий базар.

– Все! Нету медсанбата! Давше эвакуидовать бум! – рявкнул старлей, ловко выдернул из толпы легкораненых несколько самых крикливых, привычно загрузил их поручениями, расшугал остальных. Двух бойцов потолковее отобрал из общей кучи, оба с перебинтованными руками – у одного левая, у другого – правая, спросил фамилии.

Парень в комсоставовской артиллерийской фуражке и с диковинным автоматом на плече хмуро представился старшиной Корзуном, товарищ его в пилотке и с винтовкой только усмехнулся невесело, отрекомендовавшись рядовым Ивановым.

Они и впрямь оказались толковыми – из его кулдыканья суть выловили и кивнули, подтверждая. От дороги к мертвой поляне была проложена временная транспортная петля, и приказал им старлей загонять в этот тупичок к убитому медсанбату все порожние грузовики, если что – силой оружия. Разрешил стрелять по колесам. Порожняк должен вывезти отсюда раненых, их вместе с медсанбатовскими порванными за сотню уже и еще тащат и везут. Прилетит опять авиация – задарма люди погибнут!

Медиков большей частью тоже спроворил – в город послал, чтоб в больничке гражданской организовали прием и помощь, туда же – к складам за городом – и порожние грузовики едут, так что пусть готовятся. А он здесь постарается.

Потапова удивилась – как она может приказать гражданским людям? У них подчиненность иная, не послушают, не в армии же.

Берестов ожег женщину бешеным взглядом, но не обматерил, а просто потыкал пальцем в тяжелую кобуру у нее на спине. Намекнул молча. А вскоре от тех двоих, что устроили по его приказу пункт регулировки движения на повороте, пошли первые порожние грузовики, водители которых ругались на сумасшедших идиотов, мол, совсем рехнулись, чуть не застреливают, если не слушаешь, и что они будут жаловаться вплоть до всесоюзного старосты Калинина!

Правда, в основном, они затыкались, когда встречались с взглядом старлея. Нехороший у него был взгляд, не располагающий к прениям и жалобам. Очень нехороший. Нечеловечий какой-то уже.

Больше всего боялся Берестов, что сейчас прилетят снова бомберы, потому суетился, как однорукий в почесухе. Столько всего надо было успеть сделать! Спасти хоть что-то! Сам себя подгонял, хотя куда дальше. К нему как к начальству лезли с сотней вопросов, в основном – дурацких, но и толковые были. И эта первая в его жизни серьезная эвакуация вынуждала решать быстро и – по возможности – не совсем глупо. В голове билось, что он занимается самоуправством, прав у него таких нет – менять дислокацию медсанбата без приказа, но после всего, что уже произошло за сегодняшнее утро, он как-то и не думал, что его могут судить, и даже и расстрелять, потому как кто-то из раненых до города живым не доедет, помрет по дороге. И это будет тоже его вина. И если тут накроют следующими бомбами всех лежащих, сидящих и суетящихся людей – тоже его.

Парни на дороге отлично с задачей справились, через пару часов количество лежачих резко уменьшилось, ходячие и сами потянулись долой, мудро решив, что лучше плохо идти, чем хорошо получить бомбой по башке, участь таких нерасторопных была прямо перед глазами. Даже чересчур наглядно.

Оставалось десятка два тех, кого везти было без толку, только мучить зря перед смертью. Сам Берестов с ними и остался, отправив всех, кого можно, в том числе и Иванова с Корзуном, спохватившись потом, что сглупил – надо было им хоть благодарность объявить за прекрасно выполненный приказ.

Бомберы и впрямь прилетели через пару часов, если и не те самые, то с виду – такие же. Описали пару кругов, словно падальщики, посмотрели и, видать, решив, что овчинка выделки не стоит, а цель не оправдывает бомбы, улетели на восток чьей-то похоронной процессией. Берестов перевел дух, вытер выступивший пот и побрел на поляну, надо было найти железный ящик с документами и печатью медсанбата, пока у учреждения есть печать – оно живо, пусть даже и в очень усеченном масштабе. А взрывов он уже давно не слыхал, да и желтых вертячек теперь столько на глаза не попадалось, верн, о и впрямь замедление было не больше чем на полчаса.

Умно придумано, умно. Только в себя накрытые придут, начнут раненым помогать, не опасаясь «бракованных» бомб – тут-то и получат. Мозговитые у немцев ученые люди. И Берестов поймал себя на мысли, что с удовольствием бы лично повышибал этим башковитым мозги. Чтоб как у Левина разлетелись. Когда нашел железный ящик (перевернутый, ободранный и пробитый, хорошая была мощь у осколков этих несерьезных с виду «консерв») и стал разбираться – что взять, а что можно и сжечь, потому как тащить всю канцелярию было бесполезно, раскуроченная матчасть и запасы имущества были в таком состоянии, что только под списание годны. Разве что инструменты можно было бы собрать, да простерилизовать, но и с этим сложности. Печать нашел, сунул в карман.

Услышал вроде треск моторов, потом – стрельбу, вскинулся из-за ящика и обмер, стоя столбиком на коленках, на манер зайчика.

Метрах в трехстах, там, где уже тонкими, уставшими струйками дыма коптили ярчайшее голубое небо сгоревшие грузовики и где остались после эвакуации «безнадежники» суетились серые фигурки, потом разглядел пару мотоциклов. Кто-то размахивающий длинными руками вроде встал между ранеными и приехавшими. Петренко! Точно он – больше некому, они из личного состава медсанбата тут вдвоем оставались.

Коротко стукнула пара выстрелов, санитар свернулся клубком и упал. Немцы – теперь у Берестова никаких сомнений не было, вели себя как дома, двое что-то смотрели, склонясь головами, карту, наверное, один, судя по позе горниста и отсутствию звуков трубы, присосался к фляжке, не вылезая из коляски, а самый неугомонный быстрым шагом пошустрил вдоль уложенных в теньке «безнадежников», хлопая выстрелами. Берестова как ожгло, и он вскочил на ноги, что-то гыкнув нечленораздельное, но определенно – осуждающее. Тут же подумал, что – зря. Толку от его выходки не было ровно никакой, разве что по нему тут же стали стрелять – и самое паршивое – парень с флягой оказался пулеметчиком и высыпал без всякой экономии за один момент полсотни пуль. На счастье старлея – залечь получилось моментально, да подвернулось небольшое углубленьице, да между ним и немцами оказался крошечный холмик, так-то поляна была вроде ровная, как стол, но залегшему человеку и совсем незначительные перепады во благо оказались. Те самые мелочи и пустяки, от которых жизнь человека зависит очень часто. И опять же пулеметчик, не пойми с чего, основное внимание почему-то уделил тому самому железному коробу, не меньше пяти пуль в него бздынькнуло.

Который раз за сегодняшний злосчастный день адъютант старший ругал себя ругательски. Теперь лежа посреди ровного поля под пулеметом, особо остро подумалось, что даже винтовка сейчас была бы спасением! Головы не поднять, сейчас тот шустрила, что раненых добил, спокойно подойдет поближе – и все. Опять звякнуло в ящик, защелкало, зашелестело рядом. Земля посыпалась мелкими комочками. А и с револьвером ничего не получается, сдвинул кобуру как положено при ненужности – на задницу, не дотянуться рукой сейчас, не выставляя себя на общий обзор. Опять бздынькнуло. Удары пуль в землю ощущались всем телом. Вроде маленькие, а как колотятся… Тоска сжала сердце, хотя уж сегодня-то, но вот так сдохнуть. Злость и ужас – все сразу.

Не сразу понял, что изменилось. Трескотнули коротко вперехлест еще пара пулеметов, рев моторов, треск. Аккуратно с опаской чуток высунулся – и не увидел немцев. Зато увидел наш танк, БТ и своих – по форме судя. А немцев и след постыл. На радостях вскочил, тут же рядом свистнуло. Начал орать, что – свой! Не поняли, влепили рядом очередь.

А потом злобно и грозно пролаял резкий голос с малороссийским акцентом:

– Ляхай, руки в хору!

Танкист, чумазый и свирепый. Наш, точно, хотя автомат странный какой-то и не такой, что у Корзуна был.

– Пиднимайся и не дури! Ты – хто?

Назвал себя. Танкист посмотрел еще более подозрительно, буркнул:

– По-нимицьки не розумею, пиднимайся. Хенде хох!

Берестов встал, словно столетний старик, вроде и лежал – а устал, словно на разгрузке вагонов с чугунными болванками. Танкист только сейчас видно разглядел рубцы и шрамы на лице, сбавил немножко обороты, с тем же подозрением, хотя и на полтона ниже потребовал назвать себя.

Начштаба уничтоженного медсанбата не стал ничего говорить, достал из кармана гимнастерки удостоверение, протянул. Танкист, чин которого и черт не разобрал бы по шлему и синему комбезу, козырнул небрежно, словно муху у себя с носа согнал, спросил:

– Хде медсанбат?

– Вот, – обвел полянку рукой старлей.

– Хренасе бублики! – не по-уставному огорченно ответил танкист.

Тут Берестов немножко очухался и перехватил инициативу, спросив у своего невежливого спасителя, кто у них командир.

– Там, тащстрлтн! – махнул ручищей с автоматом грубиян. Видно было, что соблюдение субординации вообще и по отношению к конкретному пехотному командиру у этого парня – не главное достоинство.

Прихватив из дырявого ящика то, что было совсем необходимо, заковылял, словно столетний старец, к танку. Машинка была сильно потрепанная, запыленная так, что пыль слоем лежала, и побитая изрядно броня с пулевыми клевками казалась почти ровной. Сзади, за башней полусидели двое в рваных и горелых комбезах, белели бинтами, а больше у машины никого и не было – все стояли кучкой там, где упокоились безнадежные раненые.

Побрел туда, словно под конвоем. И страшно удивился, когда увидел среди синих знакомых комбезов фельдграу немецкое. Белобрысый немец стоял на земле крепко, вызывающе расставив ноги, и был совершенно спокоен, только выглядел немного удивленным. Обычный нормальный такой парень. Ничего немецкого в его физиономии не было, вполне себе деревенская морда, таких в РККА – пруд пруди. Спроси кто Берестова – а как немец должен выглядеть? Он так и не сказал бы, но абсолютно был уверен, что уж иностранца бы по лицу отличил, а тут – только форма, чужая, непривычная да странные сапоги с низкими, но широкими голенищами.

– Командир, дывись! Ось на поле найшов! Наш, мабуть с медсанбату!

– Головин! Пригляди за немцем! – распорядился один из танкистов, поглядел на начштаба. Тот был весьма убогого вида, сам это понимал, но ему было, как ни странно, наплевать. Остальные тоже уставились на Берестова, кроме того, что, видать, и был Головиным, тот так и остался затылком к старлею.

– Опоздали, значит? – утвердительно и грустно сказал один из спасителей.

– Да, надо в гогод ехать, – выговорил Берестов.

– Не получится, немцы уже в городе. А у нас снарядов нет, даже не подерешься толком. А ты – медик? – с надеждой спросил человек в танкошлеме. И остальные танкошлемы уставились, даже и Головин оглянулся, ожидая видно, что потрепанный и перепачканный человек с бумажками в руках окажется медиком и ему можно будет сгрузить обузу – раненых.

– Не. Нашштаба, – поморщился старлей.

– Ладно, придется возвращаться, может, наши еще работают, хотя там тоже та еще нахлобучка с утра. Майер, давай спроси этого красавца – кто, откуда и чего тут делали? Свежие прибыли или из вчерашней дивизии?

Неотличимый от других танкошлем бойко затарахтел по-немецки. Берестов разобрал ясно «Рот фронт» и «камарад». Пленный еще больше удивился и что-то ответил такое, что Майер заметно покраснел, хотя за грязном от пыли и копоти лице это и должно было быть не видно.

– О чем он? – нетерпеливо осведомился лейтенант без фамилии. Должен бы по уму представиться, а что-то не стал, а Берестову на это было плевать, если честно.

– Говорит, что все мы будем уничтожены. Если мы вернем его обратно в часть, то он постарается, чтобы нам оставили жизнь. Но не гарантирует, хотя – постарается. Обещает, – озадаченно откликнулся Майер.

А старлей, на которого навалилась совершенно чудовищная, свинцовая усталость, неожиданно для себя подумал, что немец этот пленный сейчас чертовски похож на удивленного барана, с которым заговорила трава. А он ее как раз собрался есть. Не должна говорить в принципе – а вот поди ж ты. Вот баран и обалдел.

Немец захлопал телячьими ресницами и убежденно проговорил еще что-то.

– Сопротивление бесполезно, русские войска разгромлены, а немцы уже победили, – перевел Майер немного растерянно, потом попытался в чем-то убедить собеседника. Тот удивился еще больше. И это было совершенно непонятно, лучше бы этот пленный нагло ухмылялся.

И странно было, что шлемофоны только загалдели в ответ, а Головин даже кукиш показал. Берестов и сам ситуацию не понимал – почему так? Ведь немец этот явно не буржуй – видно даже по мозолистым лапам, что то ли рабочий, то ли крестьянин, должен потому проявлять классовые инстинкты и перейти на сторону страны победившего труда, а тут такое. И ведь убежденно говорит-то. Уверенно. Как о хорошо известном и проверенном. Майер опять залопотал по-немецки, пленный вытаращился на него совершенно изумленно.

Сказал что-то, как плюнул. И еще добавил что-то, отчего Майер заалел пунцовым цветом до кончиков ушей.

– Ладно, что этот тип болтает? – спросил командир-танкист.

– Матерится, – коротко информировал Майер.

Пленный понял, видно, что его словесы пропадают зря, и добавил для понятности:

– Сталин – капут, рус – капут! Йобтвамат!

– А еще говорят, что культурная нация! – удивился искренне Головин. Майер явно обиделся и разозлился:

– Да, немцы – культурная нация! А к этим нацистам это не относится, какая у них культура, нет у них культуры сейчас совсем! Это вы так считаете по старой памяти, Гете – Шиллер! А сейчас там в стране сплошная серость и тупость дикая, да с технической грамотностью, к сожалению! Идеи у них – самые варварские, средневековые! Какая ко всем чертям культура!

– Дураки, значит, как в кино кажут? Вон как прут эти дураки! – хмыкнул Головин.

– Нет, отнюдь немцы не дураки, но и не культурная нация, цирлих-манирлих. Вот этот простой солдат, – тут злой Майер кивнул в сторону пленного, – имеет среднее образование. А оно у него какое? Там у них нашего нормального образования нет.

– Заливаете, Майер, – отозвался командир, – у нас вона только семилетнее образование ввели всего лет шесть назад, а у них – сто лет уже как среднее всем! Короче – что сказать хотите? Нам спешить надо, времени нету тут рассусоливать.

– Нет, командир, это важно. Сам только понял, потому и вам скажу. Это – важно! – убежденно сказал Майер.

Видно было, что товарищи к своему советскому немцу относятся как минимум с уважением, даже командир, звания которого так Берестов и не понял, а спрашивать сил не было, коротко приказал: «Как можно короче!»

– Образование у них есть. Но после Великой войны в голодуху просело оно сильно. Не до того было. Этот призывник, как и его товарищи, после блокады рос, англичане их хорошо приморили континентальной блокадой, мне точно говорили – дети в Германии без ногтей рождались, дистрофиками.

– Майер, время!

– Да, командир, чуток еще! Версаль Германию растоптал. Детишки эти, что сейчас против нас здесь воюют, росли в голодухе, рахите, унижении, безработице, безысходности.

Родителям не до них, да и отцов у многих после войны не стало, висел их папа на колючей проволоке под Ипром. Какая тут культура? А тут – внезапно Гитлера капиталисты привели к власти. Кредитов ему дали от пуза – но только на армию. Сделали из Германии велосипед: пока экономика военная – устойчива, как только встала, мир – так с копыт долой. И из этих молокососов-щенят стали усиленно делать варваров. Дикарей во всех смыслах, только грамотных в технике.

Тупой викинг, конкистадор, который шедевр, произведение искусства переплавит в слиток золота, и плевать ему, что уникум уничтожил общечеловеческого значения! Пещерный дикарь, но на танке и самолете, не на драккаре или каравелле, а на линкоре и подводной лодке! Они сейчас – перестали быть людьми. Сами, добровольно! Нет у них понятия – общечеловеческий! Есть они – сверхлюди, арийцы, и есть все остальные двуногие – животные. С которыми можно не церемониться. Ну кто церемонится с крысами и лягушками или тараканами? Головин, ты церемонишься с клопами?

– Ну, ты загнул, – озадаченно буркнул спрошенный танкист.

Майер перевел дух.

– Понимаете – вождь пришел для миллионов униженных волчат. И объяснил им, что они – Великие, Избранные, Особенные! Все до самого убогого – сколько ни есть миллионов! Они немцы и потому лучше всех! Арийцы! Волки! И на кредиты, данные ему для войны, он их и накормил, и одел, и обул, и воспитал! И главное – они от унижения избавились. Воспряли для новой славы, будь она неладна! Понимаете? В императорской Германии военная служба была почетна, без прохождения срочной и на работу нормальную было не устроиться, и дело свое не открыть, и не жениться нормально, а теперь это вообще смысл жизни мужчины! После того как Гитлеру буржуи всю Европу скормили, – верят безоговорочно. И пойдут до конца! Без толку ему про рабочую солидарность толковать! Все это они просто не поймут, как глупость какую-то нелепую!

– Полегче, Майер, за языком следите! – предостерегающе сказал командир.

– А один немец – работа, два немца – пьянка, три немца – уже армия и война. Это немецкое выражение. Так что, резюмируя, – мы сейчас как пруссы для тевтонских рыцарей. Смазка для мечей. Средневековье вернулось во всей красе. А может, и еще веселее, дикость у них сейчас вполне от рабовладельческого общества.

Тут Майер, словно вспомнив что-то, затрещал по-немецки. Пленный кивнул, залопотал утвердительно в ответ.

– Ну вот, командир, он подтверждает. Каждому, кто тут воюет, после победы дают поместье и полста местных рабов. Это сам фюрер обещал, а ему они верят, – печально сказал Майер.

– Будет от этого помещика нам сейчас толк? – хмуро спросил командир.

– Разве что имя и фамилия со званием.

– Что ж, битье определяет сознание, не мной сказано. Будем бить, пока не опомнятся, – и танкист деловито выстрелил в стоящего перед ним парня одетого по-иноземному. Берестов впервые так близко увидел, как попадает пуля в тело. Черная дырочка на груди, потом бурно полившаяся оттуда темная кровь, пленный удивленно склонил голову, недоверчиво уставившись на эту струйку, пропитывающую сукно кителя и так же и повалился – стоячей доской.

– К машине! Головин – оружие этого арийца забери и документы, – приказал командир, засовывая наган в кобуру.

– Момент! – буркнул Берестов и припустил, как мог быстро, к носилкам с ранеными. Он и сам не знал – зачем, но, покидая место разгрома, хотел знать – не для начальства, для себя, что не бросил тут живых. Старательный немец, однако, никого в живых не оставил. Начштаба подобрал пару противогазных сумок для бумаг, скоро его уже затягивали на броню. Уцепился за какие-то скобы. Стоять на танке было неудобно и тесно.

– Много вас тут! – заметил он стоящему рядом печальному Майеру.

– Весь взвод, – отозвался тот.

– Так мало? – удивился Берестов.

– Как считать, – пожал плечами танкист, щурясь от пыли, которую танк поднимал преизрядным образом.

– Пленных низя убивать! – заметил старлей, и сам подумал, что глупо как-то прозвучало.

– А он и не пленный. Головин у него автомат выбил и в ухо дал, с ног сбил. Так что он в плен не сдавался. Теперь я понял – он раненых добивал, да? – спросил Майер.

Начштаба молча кивнул. И раненых, и Петренко.

– Ирония судьбы, он там поодаль оказался и…

Тут танк тряхануло на ухабе, Берестов чуть не свалился долой, но танкист хапнул его за гимнастерку сильными пальцами, удержал и, как ни в чем ни бывало, закончил фразу:

– …Потому не успел вскочить на улепетнувшие мотоциклы, менял магазин к автомату, при нашем огне залег, а когда падал на землю, она ему в горловину – приемник магазина набилась. Он и не смог перезарядиться, а то бы наделал в храбром Головине дырок.

Танк бодро лепетал гусеницами по дороге, пришлепывал, нежно позванивая и дзинькая, попутно ревя мотором. Берестов подивился странному сочетанию грубого грохота мощного двигателя и нежного, словно колокольчики серебряные, звона от траков. Удивляло, насколько быстро неслась машина по дороге, иные грузовики медленнее ездят даже на всех парах и вжатых в пол педалях. Притом ощущения были странными, словно не сам старлей глядел на дорогу, а кто-то посторонний и равнодушный. Отмечал виденное и слышанное, но без эмоций, словно душу контузили, и сейчас она, покалеченная, свернулась в комочек и замерла. Слишком много за один день вывалилось на обычного человека, хоть и военного и обученного страной и государством именно для того, чтобы в военном безобразии лютости и хаосе он мог нормально работать. То есть убивать чужих людей, тоже военных, но иного государства, и мешать им убивать наших.

Берестов отстраненно попытался разобраться в своих ощущениях и чувствах. Он был человеком педантичным и любил, чтобы во всем был порядок. А сейчас все было как-то совсем непонятно и это мешало сосредоточиться. Давило чувство вины. За многое и перед многими. Все получилось из рук вон плохо, на нормах маскировки не настоял, от бомбежки не спас, жена погибла, и, к стыду большому, ее смерть как-то еще была непонятна, то есть умом понимал, что все, а смысла в этом понимании почему-то не было, словно читал азбучное «мама мыла раму» равнодушно и не представляя – зачем это делает. Может, еще и потому, что погибло сегодня прямо у него на глазах много людей, запредельно много для обычного человека. И сам, своими же руками послал уцелевших в город, а там уже хозяйничали немцы. С другой стороны, почему-то стало легко. Неприятно легко. Кончилось все. Вообще. Остался один. И почему-то чувствовал, что быть ему – осталось недолго. Мясорубка слишком громадная. Несопоставима с мизерностью одной человеческой жизни. Следующая пуля или что там еще прилетит – его. И все. Он как-то отупел, смирился и угомонился. Не о чем хлопотать. Можно уже успокоиться и никуда уже не торопиться.

Из этого полузабытья вышиб высунувшийся из открытого по жаре люка чумазый танкист, прогорланивший весело:

– Станция Хацапетовка! Приехали, бронепоезд дальше не идет, всем освободить вагоны! Закурить и оправиться!

Берестов очнулся от оцепенения, оглянулся вокруг. Знакомые белые халаты, палатки точно те же, только с этих кто-то содрал опознавательные нашитые знаки – белые квадраты с красными крестами, отчего на выгоревшей ткани четко видны были ярко-зеленые участки. И суета знакомая, раненые везде стоят, лежат, сидят, гомон в воздухе. А развернуты в леске, под ветками, домишки какие-то видны еще. Пуганые уже, или тут НШ поумнее Берестова. Ну или просто понастырнее.

С трудом отцепил руки от танка, тяжело, по-стариковски спрыгнул на землю. Немного растерялся: «А чего ж мне теперь делать?» Но при этом растерянность была тоже поганой, не деятельной в плане «Е-мае, куды ж бечь, за что первей хвататься?!», а какой-то упаднической: «Стремиться не к чему, торопиться незачем, зачем я тут вообще, и к чему все это?»

Пока думал, прибежал шарообразный человек в белом халате, маловатого ему размера, отчего казалось, что воздушный шарик надули и пуговки сейчас поотлетают. Раненых с танка сняли, потом танкисты потащили их туда, куда этот шарик показал, а сам человечек обрадованно подлетел к приунывшему и растерявшемуся Берестову.

– Вы – медик? Это прекрасно! У нас страшная, катастрофическая нехватка рук! – за секунду выпалил человек в халате, цепко хватая ошалевшего от напора старлея за грязный рукав гимнастерки.

– Не, я – не мдик! – буркнул старлей, делая безуспешные попытки отцепить этот репей от рукава и соображая – а кто это вообще? С одной стороны, как работавший в медицине и знающий тайные знаки этой профессии, начштаба отлично знал, что такие новомодные халаты, застегивающиеся спереди на пуговички, носят только чины и особы приближенные к начальству, остальные таскают обычные балахоны с завязками на спине, с другой – халат явно не по размеру. Так что вроде как чин, но странноватый.

– Но танкисты сказали, что вы – последний из медсанбата соседней дивизии!

Берестов старательно и через силу прожевал кашу во рту, доложившись почти по форме, что он – адъютант старший медсанбата такой-то дивизии. Бывший начальник, бывшего медсанбата – подумалось ему. Говорить такое вслух не стал, доложил, что разбомбили, потом окончательно уничтожили приехавшие мотоциклисты. Показал печать и сумки с документами, полез было за удостоверением, но шарик отмахнулся. Печати ему хватило за глаза и за уши. Отрекомендовался помполитом этого соседского санбата и настырно потащил вялого старлея за собой. То, что он вчерашний штатский и сидит не в своей тарелке, чувствовалось сразу. Зато напористости хватает.

Впер прямо в хирургическую палатку, где злющая тощая баба, как раз рывшаяся в разъятом пузе лежащего на столе беспамятного раненого, облаяла матерно, не хуже портового грузчика, и помполита, и Берестова, и еще десяток порций брани улетели в пространство безотносительно. Вид у этой ведьмы был жутковатый, а красные белки глаз точно говорили, что дня три она уже не спала вообще. Халат у нее и колпак, и маска на лице – все было в засохшей и свежей крови, руки по локоть в красном, спорить с ней явно не стоило. Зло и сухо сказала в конце, как отрезала:

– Начштаба нового ввести в дело, немедленно пусть приступает к обязанностям, приказ оформим задним числом, в смысле все потом, работать надо. И встряхните его, а то сонная тетеря, а не командир. Всё, вон отсюда!

Опять мерзко залязгали инструменты. Жуткий звук для любого, который лежал на операционном столе, а уж старлей не так давно належался на ложе скорби вдоволь. Его отчетливо передернуло. И – как-то встряхнуло.

В этом медсанбате были те же беды, но на новый лад. Опять лютая нехватка людей, особенно – специалистов, мизер хирургов – правда, все-таки двое тут работало, потери глупые от немецкой авиации – правда, этих проштурмовали пару раз истребители, бомберы поздно спохватились, медики выводы сделали быстро, битье действительно определяет сознание. И вал раненых, потоп какой-то просто. Адъютант старший пропал без вести вместе с грузовиком вчера, и десяток санитаров куда-то делся. Оружия у персонала не было никакого, зато у сортировочной палатки валялась гора винтовок, раненые с собой притащили. В общем – что было видно и сразу же по прибытии – хаос и неразбериха.

Берестов включился в работу – благо все же в мирное еще время многое успел узнать и понять. Главное – он, в отличие от многих, четко понимал всю мудрую организацию помощи раненым. Чем дальше в тыл, тем квалифицированнее и серьезнее. В самом начале – на передовой – только кровь остановить, да перебитую конечность зафиксировать, чтоб не болталась, острыми костяными отломками деря мясо, нервы и сосуды и ухудшая состояние еще больше. Батальон – уже фельдшер вступает в дело. Полк – уже врач помогает, а в медсанбате и хирурги есть. И спасенного раненого – в госпиталя, в тыл. На долечивание. А за одного битого – не зря двух небитых дают. Обстрелянный боец трех новобранцев стоит. Это старлей знал точно и сейчас очень жалел, что нет тут давешних Корзуна с Ивановым. Такие санитары нужны, чтоб пяток чужих мотоциклистов не мог вытворять что угодно с врачами и ранеными. Не как мирный Петренко или хитрожопый Кравчук, который вместе со своим таким же приятелем, словно в воду канул, да еще оказалось, что уперли рюкзак консервов и пять винтовок, что навело Берестова сразу на очень нехорошие мысли. Еще и сослались на приказ Потаповой, сволочи, грозили-шумели. В лучшем случае – дезертирство, и греметь бы терапевту и начальнику штаба за недогляд под трибунал, да разгром все списал.

Планировать работу было некогда, впрочем, план у матерого начштаба и так был в голове, такое же учреждение, принцип работы тот же. И потому он как включился – так и завертелось, не до того стало, чтобы о своем переживать. И маршруты эвакуации спрямить, и грузовики найти, и санитаров набрать, и еще тысяча проблем, а самое для себя главное – первым делом нашел старлей в куче винтовок новенькую СВТ, умело проверил на исправность и, не очень много потратив времени, нашел там же несколько магазинов, но к конкретной этой винтовке потом подошло всего два, видимо, изначально ее родные, остальные надо было бы подгонять, да времени не было, и так с трудом выдрал чуток минут для того, чтобы возвращаясь с железнодорожной станции понять, как пристреляна винтовка, да магазины проверить – тут-то и вылезли проблемы. Так что теперь оставалось два. Патронов набрал, благо и ремни с подсумками там же валялись – после чего почувствовал себя куда увереннее с грозной тяжестью на плече. На него поглядывали с недоумением, но на это было совершенно наплевать. Из потока людей, прибывавших вместе с ранеными, сколотил вполне команду из десятка человек, как бы и санитаров тоже, вздохнул облегченно, хотя по трезвому умозаключению – ситуация была пиковой.

Немцы ломились, не считаясь с потерями, суя щупальца моторизованной разведки во все щели. Так уж вышло, что пара дивизий, в медсанбатах которых посчастливилось служить Берестову, прикрывали важное направление, и для того чтобы усадить в мешок несколько других советских соединений, – надо было вермахту разгромить эти две. Сбить замок с ворот в амбар. Дивизии корчились под ударами, пятились, теряя людей, технику и рубежи обороны. Но – держались. И давали время тем – в тылу, придти в себя и организовать сопротивление нашествию.

Несмотря на целый ряд преимуществ у нападающих дело шло со скрипом. В других местах русские сдавались десятками тысяч, а тут – уперлись. И дрались и за себя, и за тех, кто уже сдался. Как-то уже ночью Берестов причислил к своему воинству троих уставших до чертиков пехотинцев с ДТ, которых привез на танке громкоголосый старшина. Оставил бы себе и старшину, да тот только фасон держал, а на деле оказался тоже покалеченным, и когда бравада спала, – завалился бравый танкист при всем народе в обморок, словно чувствительная гимназистка, с которой прилюдно сдули пыльцу девственности. Всю ночь шоферы мотались, увозя на желдорстанцию десятки раненых, нуждавшихся в эвакуации. И всю ночь грузили и грузили, и конца-края этому не было, как и в прошлые дни. Стоны, жалобы, мат осипший, бравада и корявые шуточки тех, кто ухитрялся держать зубами свою боль и страх… И свинцовая, ставшая уже привычной, запредельная усталость, тело как деревянное, плечи ломит… И медсанбат на другое место пришлось перебрасывать, как разгрузились от раненых. И когда принялись за работу на новом месте – опять пошла та же работа без продыха, без минутки свободной.

А Берестов вдруг понял, что вся эта жуть ему померещилась, потому как вот сидит довольная и спокойная Мусик, кормит пухлой грудью симпатичного розового младенца, а тот сосет молоко бодро и весело, косит на папку хитрым голубым глазом. Умилясь этим зрелищем, отец семейства перевел дух, покрутил головой и только открыл рот, как больно врезался всем телом в жесткое и колючее. Очумело стал озираться. Лежит на земле почему-то… Кто-то подскочил, помог подняться.

Вырубился на ходу, словно пехотинец в конце длинного марша, ноги и подогнулись. Успел даже сон увидеть. И до того одурел, что еще минут пять тупо и старательно соображал – где оно – настоящее, а что – наоборот, привиделось.

Утром, хоть и продолжало привычно грохотать и спереди и сзади, вдруг перестали прибывать раненые, словно ножом отрезало. Медсанбат в момент весь уснул, словно зачарованное королевство в сказке про спящую царевну. Берестов себя буквально за шкирку поволок проверить посты, которые он на ночь выставлял, и люди понимали – зачем. Ноги не шли, словно сапоги из чугуна… Нет, это голова чугунная скорее, а сапоги – свинцом налиты, как водолазные боты.

Очень огорчился тем, что половина часовых из санитаров нагло дрыхла. Пришлось пинки раздавать, а потом еще мораль читать, хотя видел по осунувшимся лицам, что без толку это, просто не слышат, оглушенные тяжеленной работой без отдыха. Трое пехотинцев ночных порадовали, их пост был на въезде, в свежевырытом неглубоком окопчике для стрельбы с колена, на большее сил не хватило – двое все же дрыхли, зато пулеметчик бдил, чем полил благоуханным маслом сердце старлея. Курил, правда, вонючую самокрутку, но – бдя, и держа курево как надо – в кулаке, чтоб незаметно было со стороны.

Начштаба присел рядом – и как в омут провалился. И вроде как тут же проснулся, потому как пулеметчик толкал его в колено и тревожно шептал:

– Тащ летн, тащ летн, гляньте! Да гляньте же! Немцы вроде!

Несколько секунд не понимал, потом как из-под воды вынырнул, захлопал глазами.

Совсем рядом стоял грузовик, следом вставали другие – штук пять – шесть, в утренней дымке было сразу не понять. На секунду мозг выдал приятное – наши грузовики за ранеными приехали, но тут из кузовов дружно стали выпрыгивать очень уж знакомые силуэты, бодро и тихо, умело и без шума, разворачиваясь в атакующую цепь.

– Да их тут не меньше роты! – ужаснулся Берестов, прикинув вместимость грузовиков, и непослушными губами шепотом рявкнул единственно возможную команду:

– По пехоте пготивника, дисдансия двести метгов – коготкими – огонь!

И даже сам удивился боком сознания, что приказ его поняли как надо.

Пулеметчик высадил диск в момент, отчего немцы заученно залегли и дружно забарабанили в ответ, их грузовые машины, показав блестящую выучку, тут же рванули задним ходом, не тратя времени на разворот, и хоть сам старлей именно их и обстрелял, но ни одна не остановилась и не загорелась, хотя вроде должны были бы. То, что он в них попал – Берестов был абсолютно уверен, стрелял он весьма прилично. Да и винтовка была уже знакома. В училище курсантам давали мосинку, максим, ДП, а СВТ тогда была окутана таинственностью, о ней только слухи ходили. Новомодные, удивительные в своей силе – автомат ППД–40 и самозарядку модифицированную СВТ–40 он смог изучить только после госпиталя. Дивизионное стрельбище было совсем близко от больнички и как-то так получилось, что с комендантом полигонным отношения наладились сразу и добротно. Стрелять Берестову нравилось, он любил оружие и, потому если только была возможность, то он старался научиться всему, что там было возможно. План по обучению персонала разным военным штукам батальон имел, вынужденно исполнял, скрепя сердце, и сам Берестов частенько затыкал очередную вакансию для обучения собой, в том числе и потому, что чувствовал свою ненужность в мирное время. Поколотился немного, пытаясь доказать необходимость учебы той же стрельбе, но ему неоднократно мягко и интеллигентно, хотя и непреклонно, напоминали, что все врачи работают не покладая рук, ровно то же они будут делать и в военное время, причем именно этому – медицине – их и научили уже, а вот он – должен быть образцом и источником военных знаний. На случай если как раз придет именно военное время. Работы невпроворот, не надо отвлекать. То, что нужно – так персонал уже научен. Противогазы медики умеют надевать по нормативам? Умеют. Строем ходить научились? Ну, в общем. Спорить с Левиным получалось себе дороже. И потому, что тот был главнее, и по причине косноязычия проклятого. И да, медики работали постоянно, действительно работы много было у них. А он вроде как сбоку припека.[3]

Свою документацию старлей вел безукоризненно, обязанности исполнял старательно. И именно на занятия и на стрельбы он повадился ходить, как кот за сметаной. Ибо по бабам он был не ходок по понятной причине, жена пропадала сутками на работе, что ему еще было делать? Водку пить или книжки читать – или вот так вот. Пить адъютант старший не считал возможным, чин свой позорить и звание советского командира, тем более что в армии помнили повальное выкидывание из рядов за пьянку, как с 1937-го пошло, так и до самой войны строгости накатили, а с книжками в этой местности была настоящее горе. То, что было в небогатой и скудной дивизионной библиотеке – давно прочел, а больше тут книжек и не было вовсе, разве что на польском языке, а кому этот язык теперь тут нужен?

И еще имелась причина. С оружием в руках забывал Берестов о своей беде. Многие увечные стараются компенсировать – и результаты при этом выдают неплохие. И НШ по той же дорожке пошел. Знания просто впитывал. Особо применить было негде, но учился самозабвенно. Хватал все, что подворачивалось. Даже машину немножко научился водить и чуточку ознакомился с тем, как устроена и работает пушка-сорокопятка. Это, конечно, все было полуофициально, но никто его не гнал, а у преподавателей есть такое: им хоть кота дай – и коту лекции прочтут. Так что Берестов вполне за довоенное время поднатаскался и в матчасти, и в стрельбе. И, кстати, не только из стрелковки, но и из пушки вполне мог бахнуть, освоив в плане чего куда совать, да и в армейском рукопашном поднаторел, физо многие занимались, но и приемы интересные некоторые знали и при желании могли показать, что да как. И начштаба учился от души. Иначе спрашивается – а чего еще делать все свободное время? Подчиненных донимать? Так на это много времени не надо. Да и руки у него были коротки.

Теперь учеба пригодилась. То, что немцы залегли, было замечательно, если б рванули ходом – смяли б без вопросов. А так – уже теряли время. Лупили правда от души, патронов не жалея, и пулеметов с их стороны оказалось не меньше шести, но что хорошо – ни одного станкового. Над головами шелестело смертью, пули били в бруствер, так что земля летела фонтанчиками, головы не поднять. Один из троих санитаров неосторожно высунулся, тут же рыхлым комом свалился навзничь.

Вбивая вторую обойму в СВТ, Берестов мельком глянул на него. Наповал, даже глаза не успел закрыть, так и уставился в небо, и на побелевшем лице – удивление. Холодом прошибло – а ведь не уйти. Силы несопоставимы. Огонь велел открыть, толком не подумав, на рефлексах только, теперь поздно было спохватываться.

– Не удержим! – оскалил зубы пулеметчик, меняя уже второй пустой диск. Над головой вроде как стало посвистывать реже – медсанбатовские проснулись, очухались, заметались между палаток, даже кто-то оттуда стрелять взялся, и основная масса немцев не удержалась, стала пулять по хорошо видным мишеням. Берестов это заметил, не стал рассуждать долго, а шустро высунулся и влепил по три пули в пулеметные огоньки, справа и с краю, что были напротив, прикинув так, чтоб пулеметчику прилетело точно. Попал или нет – заметить уже не успел, спешно пригибаясь. Успел вовремя – фуражку с головы сдуло и как просквозило что над макушкой, потекло моментально горячее и неприятное по шее. Тронул рукой – кровища. Тут же стало не до того.

– Последний ставлю! – взвыл пулеметчик. Его напарник суетливо совал патроны в пустой диск, но видно было, что парень этот, белобрысый здоровяк, скорее сильный, чем ловкий и пальцы у него, вполне возможно, могут подковы гнуть, но для быстрых и тонких операций мало годны. Вроде не паникует, просто руки вот такие. Значит, сейчас пулемет останется без патронов и заткнется. И – все.

Когда курсант Берестов учился на лейтенанта, он не раз представлял себе свою героическую гибель. И тогда для него помереть было совершенно не страшно, главное, чтобы – красиво и героически, чтоб – как в кино. Такие мысли были даже приятны, немножко ужасали, и по коже пробегала приятная холодящая истомная дрожь. И тот Берестов, скорее всего, держал бы позицию до конца, как вбитый гвоздь. Только вот другим он стал сам и кроме себя теперь еще думал и о подчиненных. А после боев на Карельском твердо убедился: вся эта киношная картинность – чушь собачья.

Тогда помполит распространяться вздумал о том, что надо хоть умереть, но победить, командир роты взял слово и, тщательно взвешивая каждое, словно на аптечных весах, заявил, что погибший герой – это герой, бесспорно. А тот, кто сумел победить и живым остался – тот герой вдвойне, потому как войны заканчиваются, а кто-то после этого должен и детей растить и страну строить и врага сдерживать. Как ни странно, помполит спорить не стал, а мысль эту лейтенант запомнил.

Привык адъютант старший теперь думать. И еще когда посты проверял, отметил, что заросшая канава как раз к окопу примыкала, то есть лентяи пехотные просто ее углубили и расширили. И хоть затекла канава землицей, а вполне по ней можно уползти в лесок.

Отстрелял магазин, практически не прицеливаясь, скорее, для шуму – врага попугать и себя успокоить. Несколько минут после этого был лютый страх – вот сейчас поймут лежащие совсем неподалеку немцы, что обороны-то и нет, ломанутся грамотно, по двое, по трое, прикрывая огнем друг друга – и все, хана. Злобно ругавшийся пулеметчик тихо лязгал патронами, загоняя их в круглую колобаху диска, вот у него навык явно был, получалось это дело легко и без напряга, точно – тренировался, или ловкач сметливый по природе. Огонь с той стороны потихоньку затихал. Сердце колотилось – сейчас там офицер свистнет в медную дудочку на витом шнурке – и рванут.

Но почему-то немцы медлили. Это было странно. Видно же, что оборона хлипкая, плевком сбить можно. Тут до старлея дошло, что не факт эти немцы – фронтовики. Очень может быть тыловая публика, а эти прохвосты во всех армиях одинаковы, помнится старорежимный генералиссимус Суворов толковал, что если интендант прослужил больше пяти лет – вешать его можно без суда, и все равно будет за что и справедливо. И не любят тыловые на рожон лезть. Место хорошее – не зря медсанбатовскому начальству понравилось, может, ехали свое что развернуть, да напоролись. И если это так, то они зря не сунутся, дурных там нет, в тылах-то, там все умные и жизнь любят во всех ее проявлениях. И не так их много в грузовиках прикатило, набиты кузова чем-то еще. Потому огнем давить могут, да. Но и только. Оживился, стараясь говорить понятнее, велел пулеметчику выбираться по канаве в лес, если получится собрать хоть с десяток людей – можно бы этим фрицам во фланг вылезти и пугануть.

Тот кивнул, понял значит. Здоровяк взвалил на спину труп товарища, прибрал обе винтовки, и двинули по мокрой, грязноватой канаве. Идея контратаки старлею нравилась все больше и больше, если угадал и это тыловые – точно боя не примут, откатятся. Тогда можно будет дальше думать, может самое ценное тут удастся эвакуировать…

Путь в ад вымощен благими пожеланиями и великолепными планами. Когда уже до леса добрались – зажужжало за спиной и что-то немцы там загомонили радостно. Уже чувствуя холодок под ложечкой, аккуратно высунулся. И в глотке перехватило. Немцы поднялись! И не просто поднялись, а перед ними катилось две с виду несерьезных ерундовины, очень похожие на когда-то виденные по плакатам танки Пыцы 1. Чуточку выше человеческого роста, два пулемета в несерьезной приплюснутой башне. Гробик с бабкиным приданым на колесиках, то есть гусеницах, конечно.

И тут танчики врезали из своих пулеметов, сыпанув густой метелью. Боец с пулеметом выдохнул:

– Бог хранил! Сейчас бы нам хана пришла!

Идейно поминать бога было нехорошо для красноармейца, но Берестов пропустил слова мимо ушей – левый танк встал метрах в пятидесяти от покинутого так вовремя окопа и щедро взбил пулями бруствер. Пара немцев, пригнувшись, шмыгнули с боков танка, отработанно метнули гранаты на длинных деревянных ручках. И еще. И еще. Точно легло.

Жидкий бурый дым разрывов накрыл окоп. С виду – несерьезно, убого даже смотрелись гранатные взрывы, но Берестов отлично знал, что за жуть – рвущиеся в окопах гранаты.

– Уходим, тщстралтн! – бормотнул пехотинец с пулеметом. Он пригнулся, словно бегун на стометровку и явно рассчитывал дать деру, пока их не засекли немцы. И был прав – танки хоть и плюгавые, – а остановить их было нечем. Совсем нечем. Начштаба взвыл от бессильного бешенства и не удержался – поймал в прицел самую медленную фигурку – пулеметчика, который как раз на ходу менял магазин в своей машинке, и дважды бахнул. Немец выронил оружие и неспешно, даже как-то величественно, словно поверженный памятник, повалился на спину. Лютый был соблазн нарубить колбасникам фаршу, но те оказались сами не промах – тут же в дерево рядом смачно, с хрустом врезалась пуля, свистнуло совсем близко над головой, посыпались срубленные веточки, листочки запорхали в воздухе, и начштаба понял, что сейчас нащупают.

И пока пулеметы не довернули, ломанулся, как брачующийся лось, через густой подлесок. На секунду плеснуло страхом, что своих спутников потерял, но тут же обрадовался, увидев совсем близко здоровяка, тот бежал как-то странно, словно вприсядку танцевал, да еще и пер на плече труп убитого товарища.

А у старшего лейтенанта мелькнуло в голове, что прав был инструктор по стрелковому делу, когда говорил обучаемым на стрельбище:

– СВТ – это чума! В умелых руках на автоматных дистанциях страшнее автомата. Из нее от пуза можно расстреливать ростовые на 100 метров бегло, но пулька при этом бьет не как пистолетная.

Только бы на бегу успеть новые обоймы вбить в винтовку, а то там всего пара патронов осталась и второй магазин легок и пуст. Еще мелькнула какая-то толковая мысль, что-то с танками связанное, но эту мысль уже подумать не удалось, все внимание ушло на забивание патронами магазина.

Отбежали на пару сотен метров, и встали не сговариваясь, словно кто окликнул. Здоровяк запаленно дышал, как загнанный конь, но тело товарища так и не бросил. Уставились живые на Берестова. С той стороны, где медсанбат – крики, пальба, вопли, воет кто-то не по-людски, как бывает от предсмертной боли и ужаса. Танковые пулеметы трещат прямо посередке расположения. И понятно: каюк медсанбату.

– Переехали кого-то пополам, у нас так Прохоров выл, когда через него танк проехал, – хмуро заявил пулеметчик, который вроде как и стоял на ногах, но словно скукожился весь, к земле его тянуло, вот он и скомкался, сам того не замечая.

Берестов понял намек, лег сам, сделал знак рукой. Оба бойца плюхнулись без споров, с облегчением.

– Диски? – намекнул-спросил пулеметчика. Тот спохватился, замелькал пальцами, тихо пружинка в магазине защелкала, сжимаясь, принимая патрон за патроном. А сам начштаба в этот момент стал ломать себе голову извечным вопросом: «Что делать?».

И выходило, что все, что он может – это сейчас постараться собрать в лесу тех, кто успел убежать, потому как на все остальное сил и средств у него нет совсем. Пощупал рукой противогазную сумку на боку – в этом медсанбате положенного для документов металлического запираемого ящика не оказалось почему-то, и потому он самые ценные бумаги и обе печати таскал с собой. Это было серьезным нарушением основ делопроизводства, но оставлять документы в простом фанерном коробе без замка он тоже не смог. Получается, был прав.

– Серегу похоронить надо, тащ стралтн! – сказал пулеметчик. Показал глазами на мертвеца.

– Нет, – отрезал Берестов.

– Товарищ старший лейтенант, не по-людски так, дружок он нам был!

– Шивые вашнее! – тихо рявкнул старлей и так зло глянул, что пулеметчик на минуту оробел, такого волчьего оскала не мудрено было испугаться. И бойцы, переглянувшись, подчинились. Погибшего все же дал закидать ветками, но крайне убого, за пять минут, разве что удивленные глаза закрыли.

И повел бойцов туда, где ожидал найти выживших.

Красноармеец Сидоров, санитар

Лютого старлея испугался больше, чем немцев. Те уже встречались, а тут летеха так ощерился свирепо, что опешил Сидоров, хоть сроду был не самого робкого десятка. Показалось, что умом краском тронулся, чему способствовало и косноязычие, странное для строевого командира, такой и пристрелить может сгоряча, видно же – бешеный!

Но через немного времени пришел боец в себя, отпустило. В бою и не так расщеперишься, благо на себя никак не глянешь, а после того, как из окопчика выбрались, оказалось – губу себе прокусил. Сам не заметил. А ведь только вчера порадовался, что с передовой попал в тыловое учреждение, где и кормят отлично, и танки не утюжат. Вот накаркал и сглазил. Да не он один, покойный Серега вчера как раз, когда окопчик копали, бухтел, что зазря это силу тратят и время, чего тут может случиться? В тылу-то? Вот тебе и тылы. Еще и хуже выходит, на передовой хоть гранаты есть и артиллерия… Иногда. А тут – вот хорошо пулемет у тех танкистов заначил, тяжелый, зараза, по сравнению с винтовкой, зато и прикурить дает за отделение с берданками.

Теперь припустили за начштаба по лесу. Почти сразу же наткнулись на двух медсестричек с приемного – бледные, белые, как полотно, губы трясутся, глазищи по девять копеек, обрадовались, кинулись, как чумовые, залепетали чего-то. Старлей говорить не дал, буркнул только что-то, рукой махнул. И побежал дальше. Санитар с госпиталки, видать, за немцев принял – как увидел фигуры, так маханул прочь, словно конь, только на окрик среагировал, уставился оторопело. Потом совершенно неожиданно на них выскочил долговязый немец, да его начштаба срезал, благо немец сглупил – пока свою винтовку к плечу бросал, ему от пояса косноязычный двумя пулями в живот, сложился германец пополам и башкой железной в мох ткнулся. Завозил ногами, замычал, от него рванули еще пуще, пока другие не набежали, благо пальба в расположении кончилась уже, пулеметы заткнулись, только одиночные хлопали, неприятные какие-то по разрозненности, добивающие.

Всего, по лесу бегая, собрали двадцать восемь человек, из них баб – двадцать, последней попалась злющая ведущий хирург, которую все санитары боялись как огня, язык у этой жилистой ведьмы был, словно бритва, и в выражениях она не стеснялась, хоть и вроде как культурный доктор. И выражения у нее были зубастые, лаялась с загибами и переворотами, не каждый и старшина повторить сумеет. А тут – сидела под деревом отрешенно, словно молилась, только пистолет в руке зажат, не понятно зачем. Поглядела на подошедших странно, словно не узнавая, старлей доложил на своем коверкотском языке ситуацию, впрочем, понятно было. Думали – не слышит, но она замедленно кивнула, встала, словно древняя старуха, в три приема. Глухо, отстраненно, сказала:

– Выводите, Берестов!

И повел начштаба остатки, куда – ему одному ведомо. Остальные поплелись следом, медленно осознавая, что если это и тыл, так уже – немецкий, а у них ни еды, ни вещей, в чем выскочили из убиваемого медсанбата, в том и шли. А впереди – головным дозором – Сидоров с напарником. Как направление им краском показал, так и пробирались, сторожко слушая и приглядываясь, понимая, что если нарвутся, то им – первые пули. Но пока везло. Ясно было, что дивизию разгромили, потому как грохотало уже впереди, куда шли, а за спиной стихло.

Вывел свою группку начштаба как по нитке, видать, хорошо места изучил, ну да ему и карты в руки. Притопали к вечеру в маленькую замухристую деревню, бедно тут люди живут, хоть и форсу много. Видал здесь Сидоров крестьян в шляпах, да даже и пиджаки городские попадались. А полы – глиняные, домишки тесные и, в общем-то, потихоньку гордость брала, что у себя – живут богаче, хоть и без пиджаков с галстуками и шляпами.

Очень вовремя пришли. Из всех спасшихся четверо были раненые, там сгоряча галопом скакали, а прошли полдня по лесу – и спеклись, скисли, один так и вообще падать стал в обмороки, пришлось его тащить на самодельных носилках, что совсем дело замедлило. Местные, куркули чертовы, кормить не захотели, потому Берестов им свои часы отдал, тогда еды дали, да и то – убогой, впору нищим подавать. Про себя Сидоров запомнил местных, в разумении, что вернемся же, припомним вам, заразам! В хаты тоже не хотели пускать, но тут старлей ощерился, словно в лесу, – и местные сразу уши к спине прижали. Ночь прошла спокойно, утром пустились дальше, а раненых пришлось оставить, потому как по лесам бегать после операций – врагу не пожелаешь, к утру им всем четверым поплошало, и осталась с ними одна медсестричка, хоть ее и не назначали, и не приказывал ей никто, но она так сама решила. Потому уходили поутру с мерзким чувством. Своих бросать было очень горько. И отступать – тоже. Начштаба вел свою группу по местам глухоманным, стараясь не вылезать на дороги, тем более что слышно было часто гул моторов – немецкая армия перла в одном направлении с остатками медсанбата, тоже на восток, но гораздо быстрее. Пару раз пересекали дороги, выждав промежутки между многочисленными колоннами. И то горелые наши грузовики попадались, то ломаные телеги со вздувшимися лошадиными трупами, и – человеческие останки попадались частенько, даже и в лесу. Сначала было неприятно, потом уже пообвыклись. Сидоров сам удивлялся везучести командовавшего группой старлея, словно заговоренный шел, как невидимками стали. Ухитрялся тот избегать встреч с немчурой, точно по волшебству. Только вот против голодухи ничего не мог предпринять – и так-то местности были тут нищими, так еще и к нашим армейцам относилось здешнее крестьянство без радости. Что было ценного – все ушло за жратву. И шли полуголодными, отощали.

Хорошо еще, что медички ухитрялись лечить местных жителей и те, хоть и не слишком много харчей, но подавали за помощь. Всей компанией в деревни не входили, а таких, что на месте могли реально показать наглядно, что медицина может – было человек шесть, не больше. В общем, и голодно, и холодно.

Старший лейтенант Берестов, командир группы окруженцев

Пока ему везло. Чудом удавалось разминуться со шнырявшими по окрестностям немцами. При том, что и контингент достался ужасный – большей частью женщины, а это очень такой личный состав неудобный, не зря гаремами евнухи командовали, потому как нормальному в таком коллективе – неважно, мужеска он пола или женского – командовать невозможно. Нелепые ссоры, слезы не вовремя, постоянные склоки и прочие истерики выводили старшего лейтенанта из себя постоянно. Но это были не те беды, если честно.

Даже удавалось обходиться без потерь, пока на злосчастном перекрестке не попали под огонь черт его знает откуда взявшегося броневика, черт знает как тут оказавшегося. Порадовался было, что и тут проскочили – не могла колесная бронетачанка впереться в лес, только долбанула несколько раз вслед из крупнокалиберного пулемета. А может, и малокалиберной автоматической пушки. В вечернем тихом лесном воздухе пальба показалась особенно оглушительной. И только порадовался, что все же удачно проскочили, как оказалось – поторопился.

Зацепило медсестру Марусю, симпатичную и очень добродушную девчонку, безропотную и очень надежную. Как поспешала, так и повалилась без крика, без стона.

К ней подбежали, а она, белая как мел, уже не в себе, смотрит сквозь товарищей и что-то быстро и тихо шепчет. Берестова больше всего потрясло, когда он увидел, как раненая непослушными руками пытается засунуть вываливающиеся из разорванного живота пухлые кишки обратно – с прилипшими к ним сосновыми иголками, муравьями, травинками и прочим сором. Чертова бронемашина еще вслед задудудкала, да вслепую, не в ту степь. А девчонка умерла через час. И ничего не могли с ней сделать, ни инструментов, ни лекарств, все в раздавленном медсанбате остались, а тут – голые руки да перочинный ножик. И ведущий хирург только глянула – и отвернулась, помрачнев и так невеселым лицом. Есть такие убитые, что уже считай умерли, хоть еще вроде и живы. Дышат еще, сердце бьется, лепечут что-то свое, живым уже непонятное, – а уже там, за чертой. Ушли. И ничего тут не попишешь.

И то ли нелепая эта гибель красивой девушки, которая еще и жить не начала, то ли еще что, но ночью скрутило Берестова. Всерьез скрутило, как никогда раньше. Гнал подсознательно от себя понимание того, что убита его жена, и он ее даже не похоронил, так и осталась валяться, как сотни таких же бедняг. Все казалось, что она где-то рядом, жива-здорова, что еще что-то можно поправить, что все не так безнадежно, если убегать от мыслей, забивать их работой невпроворотной… Словно если и не закопал ее в землю, так вроде и не было ничего, все понарошку и вот-вот они встретятся, как ни в чем не бывало.

Только сейчас как током пробило – умершие остались по ту сторону. Навсегда. Все, больше никогда не встретиться ни с кем из тех, кто был убит. Никогда. Ни с кем. И то, что он старательно гнал от себя понимание этого, что нет у него жены, нет ребенка, все это кончилось и осталось там – в «до войны», ударило, как пуля, как штык в ребра, так же больно и неотвратимо, только сейчас вдруг пронзило его навылет. И это оказалось так же нестерпимо больно, как пуля в лицо, только теперь никакой надежды на то, что кто-то поможет, вылечит – не было.

И тут Берестов неожиданно для себя расплакался жгучими, словно крапива, слезами, по-детски, навзрыд, неудержимо. Страшно стыдясь такого немужского своего поведения и не имея сил остановится. Не себя было жалко, нет, а – почему так несправедливо? За что всем этим таким хорошим людям такое досталось? Чем провинились? Чем?

И хирургиня, оказавшаяся рядом, собака злая, ведьма лютая, тварь бессердечная, только гладила его, красного командира, взрослого человека, мужчину, который свою семью не смог спасти, не смог спасти подчиненных, доверявших ему людей, по голове, словно маленького ребенка, и это было почему-то естественно, исконно, не было в этом чего-то неправильного, слетели все маски, что общество привинчивало по живому, только то оставалось, что положено природой от древних времен, что проверено и назначено. Вся шелуха слетела, только мужчина, проигравший, побежденный, уничтоженный вдрызг, – и женщина, что таких как он рожает, и знает, как вернуть к жизни. Просто пожалев и погладив молча по голове. Словно сама Земля, Природа, Жизнь, чем женщина, по сути, и является, каких бы глупостей ей не говорили и как бы ни пытались обмануть заложенное изначально. Ходульная чушь про то, что жалость унижает человека, как пытались впердолить людям всякие писаки, так и оказалась чушью.

– Я больше никогда не буду пвакать, – потом пообещал Берестов, тихо-тихо, судорожно вздыхая, когда слезы кончились.

– Не зарекайтесь, жизнь сложная штука, – тоже шепотом сказала хирургиня. Словно ветер дунул, или листва пошелестела. И вроде простую вещь произнесла, а показалось тоскующему мужчине, словно философская мудрость небывалая ему явлена. Пошмыгал носом, приходя в себя.

– Изинисе! – вымолвил через силу. Ему было очень неудобно за произошедшее, хорошо, кроме хирургини этой, старшей по званию, но подчинившейся тогда сразу и беспрекословно, никто ничего не слышал и не видел – мужчины в секретах поодаль, а девки спят мертвым сном, вымотались впроголодь маршировать.

– Пустое. Все мы люди. Я ведь тогда собралась было стреляться, да чертова железяка не захотела, – печально вымолвила врач.

Это была уже твердая почва под ногами, тем более что уж что-что, а оружие для Берестова всегда было утехой и радостью. Все еще пошмыгивая носом, но уже твердым нормальным голосом попросил предъявить оружие к осмотру. Хирургиня, мимолетно понимающе улыбнувшись, вручила дите металлическую игрушку.

Как уже сразу увидел старший лейтенант, стоял пистолет докторицы на полувзводе, частая оплошность у плохо знающих Тульский Токарева людей. А в таком положении, которое у этого неплохого и мощного пистолета вместо предохранителя, ни затвор передернуть, ни выстрелить невозможно. Решил ничего не объяснять, потому как и долго, и без толку, а просто предложил поменяться оружием, отдав хирургу кобуру со своим наганом, а себе взяв этот ТТ, тем более что все же два магазина больше, чем пяток патронов в барабане револьвера оставшихся.

Утром оба держались как обычно, не подавая вида. А то, что кобуры поменяны, только смекалистый пулеметчик заметил, но и он не стал никому ничего говорить. Подумал только, что неплохо бы ему и самому разжиться каким-нито пистолетом, вещь удобная, на войне нужная. И как кто наверху услышал его – когда шли по перелеску, потянуло сладковато падалью, дозор немного взял в сторону и нашел сидящего под деревом полного пожилого интенданта, который несколько дней назад сам выстрелил себе в висок, а толком потечь еще не успел. Фуражку командирскую, аккуратно положенную покойником вместе с документами немного поодаль, роскошную, разве что не с тем сукном на околыше, вручили Берестову, – а то ходил он в задрипанной пилотке, которую ему отдала с царского плеча старшая медсестра. Та, повязавшая голову по-бабьи входившей в состав медсумки косынкой, к пилоткам относилась как к неудачному изобретению глупых мужчин и пожертвовала этот головной убор без колебаний. Для старшего лейтенанта пилотка была просто необходима после того, как его собственный головной убор прострелили в ходе боя. Не дело командиру с непокрытой головой бегать, простоволоситься. Найденная фуражка пришлась в самый раз, и Берестов даже как-то почувствовал себя лучше. А наган пулеметчик себе забрал.

Вскоре нарвались на секрет и чудом не перестреляли друг друга – сидели в засаде свои ребята, молодые крепкие артиллеристы. Такая же группа окруженцев, командовал ими разбитной красавец лейтенант с простецкой фамилией Бондарь. Что сразу удивило начальника штаба, так это то, что у всех артиллеристов были немецкие винтовки системы «Маузер». Потом, правда, оказалось, что польские, трофейные. Когда решили объединиться и идти дальше вместе, Бондарь рассказал много всякого такого, что поразило Берестова своей странностью и нелепостью, но сомневаться в правдивости рассказанного новым товарищем не приходилось.

– Я вообще-то танкист, только в нашей дивизии танков всего было шесть, один БТ на ходу, а пять на мертвом якоре. Так что меня в артиллерию. Там тоже горе-печаль, вроде орудия и есть, но без тягла, и со снарядами бяда – нет подходящих на складе. В общем, винтовки выдали трети публики, и эти три тысячи в оборону и встали. А всех остальных, убогих и сирых, и меня с моим взводом – отвели в тыл, посадили ждать у моря погоды.

Сидим в лесу. Ждем, не пойми чего, начальство куда-то подевалось. Личный состав есть, а всего остального – нет. Некоторые, смотрю, лыжи навострили, салом пятки смазали, утром глядь – еще меньше публики стало, а мы все сидим. И досиделись – германцы нагрянули, кто куда, кто руки в гору и сдаваться, а я со своим взводом улизнул. Нет, думаю, без оружия сироту любой обидит. Стали пробираться на восток, наскочили на здоровенный сарай. И часовой при нем. Голодный, как мартовский кот. Должны были сменить три дня назад, а не сменили, не знает, что делать. В общем, мы с ним жратвой поделились, рассказали, что да как. А потом я на душу грех взял, снял его своей властью с поста, и замки мы взломали.

Я тебе скажу – вредительство имеет место! Весь склад, вот весь амбар этот – с польским оружием, пес его знает, сколько там всего валялось. Причем не в ящиках, а вот как свозили возами, так в кучах и лежало вперемешку. Ржавое, в земле! Ну выбрали себе по винтовочке, патронов набрали, сколько попалось, и теперь пробираемся. А все остальное – запалили, чтоб германцу не досталось. Но ведь обидно как – нас несколько тысяч безоружных германцы голыми руками взяли, а оружие совсем недалеко кучами лежит, а? Ведь чистое вредительство! А у вас как?

Берестов, как мог, рассказал про свои злоключения и что сейчас ведет медиков, среди которых есть и старше по званию, но всю ответственность на него свалили.

– Понятно, ты ж пехота, тебе и карту в руки, – усмехнулся Бондарь.

Адъютант старший только плечами пожал. Стали выбираться вместе, уже повеселее стало, когда больше умелого в войне народу. К своим вышли через два дня, оказалось – танковая часть. И – увы – тоже в окружении сидит. Танков три десятка, да горючего нет совсем. И так и не поступило, с неба не свалилось. В итоге немцы расколошматили эту часть как бог черепаху. Два дня бомбили без продыху, потом принялись наземные части, танки с пехотой и разнесли все вдрызг. Начштаба сумел найти щелку в немецких порядках, маленькую дырочку, куда ухитрился вывести своих подопечных. Как Бондарь, с десятком своих бойцов смог в хаосе случайно выскочить к медикам, было непонятно, но Берестов принял это за добрый знак. И это было единственно хорошее, что произошло в тот паскудный день, потому как опять пришлось бросать раненых. Медики уперто хотели остаться, как им полагалось по вколоченным в подсознание во время учебы гуманным постулатам, и начштаба на мыло изошел, потому как отчетливо понимал: хоть по-своему и правы медики и будь он раненым, сам бы хотел, чтоб хоть кто-то рядом был толковый, но сейчас он смотрел на происходящее трезвым бесчеловечным взглядом профессионального военного. И видел, что та же ведущий хирург для армии поценнее иной гаубицы будет, а медсестры и терапевты – считай, минус три пулемета и пехотный взвод у немцев, потому как раненых на ноги поставят и вернут к работе и жизни, сведя на нет старания врага. Спроси его кто – толком бы свои соображения и не выразил бы, но то, что надо спасать от захвата ценнейшее имущество, каковым были медики, – знал твердо.

Все же остались «с сынками» двое – сухопарая медсестра в возрасте и пожилой доктор в круглых очках, оба ничего и слушать не хотели, а угрожать им кобурным оружием, чтобы настоять на своем, Берестов просто физически не смог. Рука не поднялась. Еще и потому, что морозом по спине просадило – он на лицах этих двух увидел, что не жильцы они на белом свете. Глупость, конечно, и суеверия, но после госпиталя, после гибели жены странность эта была начштабом отмечена: часто смотрел он на человека – и чуял. Вот и тут такое… А с мертвыми спорить…

То ли везение, то ли опыт помог, но просочились ночью сквозь позиции немцев без выстрела, хоть девки и не умели тихо ходить, а вот – получилось выскользнуть из мышеловки. И опять по немецким тылам пробирались. И странно было – то немцев густо, то пусто, то вообще нету, если дороги хорошей поблизости не оказалось. На третий день вышли к своим, ан опять оказалось – окруженцы. Немцы умело рубили советские войска на части, кромсали от души, и агонизирующие дивизии и корпуса корчились под свирепыми лезвиями танковых клиньев и под жгущим вниманием господствовавшей в голубом, будь оно неладно, небе авиацией немцев. Наглядно видел начштаба, что такое паника, хаос и отсутствие сведений точных, отчего наши тыкались, как слепые щенята, а немцы, чуя свою победу, становились все наглее и наглее.

И в ответ сам Берестов чувствовал, что становится злее, отчаяннее и немецкой наглости готов свою дерзость противопоставить. Он уже видел, что бить немцев – можно. А скоро и случай представился. Огрызки разгромленных частей и подразделений, то дробясь, проходя через сито немецких войск, то сливаясь снова вместе, теряя одних и пополняясь другими, то гибли подчистую, то прорывались к своим. Поздним вечером группа двух лейтенантов уперлась в массу уставшего народа. Красноармейцы, голодные и уставшие, кучей безнадежно сидели в редком леске. Несколько сотен человек, аморфная масса, потерявшая управляемость, без скелета организованности. Медуза на пляже. Толпа. Найти командира не получилось, хотя и были в куче начальники в чинах, идти измотанные люди отказывались. Впереди явно была линия немецкой обороны – периодически взлетали ракеты, по-дежурному лаяли пулеметы.

Берестов и Бондарь выбрались на опушку. Там, из боязни шальных пуль, никого не было. Лейтенанты аккуратно выползли по-пластунски и стали внимательно присматриваться. Темнело, ракеты стали взлетать чаще. Очереди тоже посыпались гуще. Но что-то в этом странное было для начштаба. Не мог понять что, но смущало.

– Танки там, – хмуро прошептал Бондарь.

Старлей кивнул. Рев двигателя он и сам услышал. Зададанила автоматическая пушка оттуда, трассера, низко стелясь над землей, простригли воздух, исчезли в лесу. И опять что-то показалось непонятным.

Один танк. И проехал слева направо. Пулемет практически впереди от нас, другие справа и слева, что-то далековаты друг от друга.

– Сушай, я туда сповзаю, гляну. Што-то тут не так, – прошептал приятелю старлей.

– Лучше вместе!

– Не. Там будь, – ткнул пальцем начштаба в одиноко торчащее дерево, хорошо видное даже сейчас. Дождался кивка и пополз змеей. Он хорошо умел это делать, еще с финской. И – то, что отличает опытного бойца от новичка – старательно выбирал маршрут, пользуя все незаметные неровности местности, прикрываясь редкими кустиками и кучами скошенной травы – недавно был тут покос, пахло одуряюще свежестью и зеленью и почему-то, как всегда на покосе, крепкими пупырчатыми огурцами, порезанными аппетитными дольками.

А потом сильно удивился. Не было немецкой линии обороны. Не было окопов, пулеметных гнезд и запасных позиций. На собранной в кучу траве удобно полулежал немецкий солдат, мурлыча себе под нос какой-то разудалый веселый мотивчик, прихлебывая из фляжки и время от времени не спеша то пулял в небо ракету, заливающую все окрест мертвым белым светом, то давал из стоящего рядом пулемета очередь. Позже чутка стало ясно и с танком – небольшенькая машина проехала неподалеку, экономно постреляв в сторону леса.

– Вот наглецы! – подумал старлей, которому стало даже стыдно, что из нескольких сотен людей в лесу никому в голову не пришло проверить, кто это тут стреляет. Сил у немцев нет, а расчет верный – посадили ракетчиков с пулеметами в паре сотен метров друг от друга, и получается отличная имитация обороны. Еще танчик одинокий катается туда-сюда с фланга на фланг. Совсем страшно! Оборона с танками!!! До утра будут пугать, а утром уже и силы подтянут. А ведь пройти не вопрос, совсем не вопрос.

Обратно полз как мог быстро. И даже его поняли сразу. Теперь поползли втроем – оба командира да пулеметчик с ДТ. Подобрались сзади, близенько. И когда немец бахнул из ракетницы, почти слив свой выстрел с немецким, грохнул ТТ. Ракетчик смяк и распластался на своей плащ-палатке. Кончился комфорт. А дальше санитар вместо одной длинной – как обычно бил покойный германец – отсек две коротких, что было сигналом. Машинка у немца оказалась чешским ручным пулеметом, Берестов такой знал неплохо, так что разобраться было не сложно. Ракетница тоже оказалась простой в обращении, рядом стояли ящики с ракетами и патронами, под рукой у мертвеца лежали россыпью набитые магазины – стреляй, не хочу!

Своих людей лейтенантам удалось провести без сучка, без задоринки, вместе с полутора сотнями вовремя спохватившихся. Остальные не мычали, не телились и момент упустили: Бондарь утащил ракетницу и пулемет, потому танк живо прискакал проверить, что случилось, мигом загнав нерасторопных тугодумов обратно в лесок.

Медики и артиллеристы шли всю ночь, следом тянулись хвостом воспрявшие духом люди из леса. Начштаба вел хоть и наобум, а старательно все же держа направление. Рассвело.

И совсем неожиданно бахнул спереди одиночный выстрел, рвануло раскаленными клещами грудь слева и не успел вскинуть в ответ ТТ, как заполошный испуганный голосишко оттуда: «Стой, кто идет!»

Вышли к своим все-таки!

– Мать твою ютить, вертеть, крутить и барабанить! – Так, в общем, можно было перевести рев из десятка глоток бойцов залегших рядом с раненым начальником штаба. А он обессиленно сел на землю, бойцы переругивались с нелепым часовым, потом и с той стороны народ понабежал, судя по тому, что отстраненно слушал раненый начштаба, часовому пару раз все же дали в морду, но до общей драки дело не дошло. Кто-то незнакомый дал фляжку, запах привычный, спирт, похоже. Глотал, как холодную колючую воду – не грел, не жег, а словно проволокой глотку царапал.

Оттащили его в просторный сухой блиндаж, незнакомая деваха сунулась было с бинтами, но ее свои, берестовские девчонки оттерли, скоро и умело забинтовали. Рана оказалась вроде как на первый взгляд и пустяковой – пуля дурака-часового прошла почти вскользь, сбоку, жаль, что все же порвала мышцы и зацепила пару ребер.

Но разболелась не на шутку.

И его отправили по этапам эвакуации, благо особист формально его опросил сразу и претензий не имел. Еще и печати принял под расписку, сильно удивившись такому делу и поглядев на бледного старлея не без уважения.

Дальше все пошло хуже и хуже. Не хотела затягиваться чертова рана, загноилась. И в тыловом госпитале стало ясно – теперь из армии точно попрут, о чем на медкомиссии сказали вполне внятно и ясно. И все попытки начштаба ситуацию переменить кончались фуком.

Рана заживала очень плохо, мелкие осколки косточек тягостно выходили с гноем, ходил Берестов скособоченным. Донимал медкомиссию, от него только уже привычно отмахивались, ясно было всем, что после долечивания из армии погонят метлой. Отвоевался, Аника-воин. Жить не хотелось, снова выматывала боль, сознание своей никчемности и невезучести. И впереди светила инвалидность и не пойми какая работа, потому как калека без профессии, косноязычный, никому толком не нужен, обуза только коллективу. А работать руками рваный бок не даст, все плохо, говоря короче и проще. И так был стеснительный и нелюдимый, а тут совсем букой стал.

Когда медсестра велела зайти к заведующему отделением, ничего хорошего не ожидал. Думал, что уже и выпишут, чтоб не занимал зря место в военном госпитале.

В кабинетике размером с танковую башенку даже двоим там уже находившимся было тесно, но Берестов третьим впихнулся, косо сел на винтовую медицинскую табуретку, оберегая бок. Коленками уткнулся в добротные брюки гостя, что сидел с этой стороны столика заведующего.

– Вот, Толя, это как раз нужный тебе человек, я о нем говорил, – сказал заведующий.

Чин этого Толи разобрать у Берестова не получилось, белый халат не дал, но и флотские брюки, наглаженные и надраенные ботинки, словно зеркало сияют. А вот лицо не соответствует хорошей одежке – испитое, кожа какая-то синевато-серого оттенка и щеки ввалились, хотя вроде как молодой еще человек. Обезжиренный какой-то, словно после тяжелой хвори.

– Военврач второго ранга Михайлов! – отрекомендовался тот и сухо улыбнулся, протянув руку. – Извините, встать не получится, кабинет такой физкультуры не позволяет! И вы не вставайте.

Берестов, как мог, назвал себя, пожал руку. Ладонь тоже сухая, худая и жесткая, словно из дерева стругана.

– Дмитрий Николаевич, чтобы не тянуть резину, сразу скажу, зачем попросил вас придти. Мне сказали, что вы хотите вернуться в действующую армию? Так?

Берестов хмуро кивнул.

– Но по медицинским показаниям это сделать не получится? Так?

Опять кивнул. Выжидательно посмотрел.

– Мы могли бы предложить вам важную и нужную работу, но заранее скажу – необычную и для многих совершенно неподходящую…

– Толя, не ходи кругами, как кошка вокруг горячей каши! Дмитрий Николаевич – обстрелянный фронтовик, виды видывал, так что лучше сразу к сути, а то у меня еще дел полно, – поморщился заведующий отделением.

– Не перебивай! Суть дела в том, что от Санупра получено добро на создание краниологической коллекции на базе кафедры анатомии Военно-Медицинской морской академии. Это очень важное мероприятие, но требующее серьезного и очень кропотливого труда. Вопрос стоит в сборе материала для этой коллекции, хотя сейчас сложились так обстоятельства, что как раз сбор материала облегчен…

– Толя, я сейчас сам усну. Наукобезобразное изложение не способствует пониманию вопроса нормальными людьми! – буркнул недовольно заведующий отделением.

– Будешь меня перебивать, я вообще не смогу изложить суть вопроса, – огрызнулся Михайлов.

– Тебе до сути еще семь километров по буеракам и бурелому. Которые ты сам же своими терминами и нагородишь, – поморщился заведующий.

– Тогда сам объясняй! – разозлился Михайлов, но и сейчас странноватый мертвенный цвет лица у него не изменился.

– Запросто! Суть вопроса проста, как коровье мычание. Отмечен буквально взрывной рост ранений в голову. Такие пациенты потоком валят. Соответственно, идет масса операций, при этом оказалось, что анатомия черепа изучена недостаточно точно, особенно топографическая – где и как конкретно проходят сосуды, нервы и так далее, что вызывает осложнения в работе хирургов. То есть у одного так тройничный нерв идет, а у другого чуточку иначе и потому оперировать трудно, ошибся хирург на миллиметр, и такие осложнения обеспечены, что хоть стреляйся. И так по всему. Пока все понятно? – спросил заведующий.

Берестов по возможности ясно осведомился – с чего это ранения в голову стали частым явлением только сейчас?

– Наших стали заставлять всерьез носить каски. Потому раньше – без каски – раненый до санбата и госпиталя не доживал, помирал на месте, а теперь каски ослабляют удар – и в итоге раненые попадают на стол и выживают.

– Как у немцев принято, постоянно они в касках ходят, – заметил Толя, военврач второго ранга.

– Ну, наших хрен заставишь, только перед атакой надевают, да и то из-под палки. Вот был у нас переводчик на лечении, рассказывал, что если немца ранят или он в аварию попадет, а при том окажется, что был без каски, то вполне может попасть под трибунал, это у них жестко установлено. Как самострел приравнивается это. Так что ежели подойти по-немецки… – размечтался заведующий, но тут же оборвал себя. Ясно понял, что наших людей загнать в жесткие рамки – сложнее сложного.

– Ты еще к сути дела и не приблизился, – ехидно заметил серолицый. Та еще язва!

– Уже. Для того чтобы выдать нам, хирургам, рекомендации по топологии расположения всякого разного, но жизненно важного, анатомы – вот они то есть, должны изучить вопрос.

– Как в свое время великий Пирогов делал спилы мерзлых тел и создал отличный методический материал по топографической анатомии, – встрял Михайлов, сказав опять совершенно непонятное.

Берестов глубоко вздохнул. С намеком глянул на хирурга-заведующего. Тот тихо усмехнулся, продолжил, не дав серолицему анатому уйти в дебри.

– Для изучения анатомии черепа, а особенно для статистических рекомендаций нужны, ясен день, черепа. И много. Сейчас, после того, как немцев погнали от Москвы и начинается весна, на полях очень много трупов. Для предупреждения эпидемий спешно организуются похоронные команды. Вам предлагается принять командование над такой командой, что позволит формально обойти медицинские требования к командному составу в действующей армии, а там у вас подойдет срок присвоения очередного звания, кроме того вы пройдете дополнительно курс реабилитации. Капитана выпереть на инвалидность будет куда сложнее, да и состояние у вас будет лучше. Это понимаете?

Берестов кивнул. Это как раз было понятно, опять все тот же принцип – ворон ворону. Только вот что за помощь этим странным медикам была нужна от похоронной команды – совсем непонятно. Черепа собирать по полям – так это сколько времени нужно чтобы прошло. Пока все после зимы-то целиком валяются, даже снег еще не весь сошел.

– Сложность вашей работы будет в том, что вам надо будет при захоронении военнослужащих противника производить отбор тех, у кого голова без повреждений, после чего эти головы отделять и размещать для биологической очистки в специально созданные сооружения – сараи. Чертежи готовы будут через пару дней. И дальше уже за биологической очисткой черепов будут следить кафедральные уполномоченные, – как о чем-то совершенно бытовом говоря, вроде дров наколоть или чайник поставить, сказал хирург.

Вот этого старший лейтенант не понял. О чем и сказал.

Лекари переглянулись, хирург не дал велеречивому анатому говорить, сказал сам грубовато:

– Надо аккуратно отделять, то есть – отрубать у мертвых немцев головы, если они без повреждений. Черепа должны быть целыми. Собрать надо не меньше четырех тысяч голов. Паек ваша команда будет получать как в действующей армии и по нормативам работы с трупным материалом – по сорок граммов алкоголя за работу с одним трупом. Для протирки рук. Но работать надо быстро и тщательно. До наступления тепла надо уже иметь сараи для раскладки и работы с материалом. Все ли понятно?

Берестов медленно кивнул.

– О нашем разговоре никому не говорите. Это не военный секрет, но лишние уши ни к чему, – совершенно серьезно сказал хирург.

– Подумайте до завтрашнего утра, Дмитрий Николаевич, пока можете быть свободным, – отпустил озадаченного пациента Михайлов.

Пациент выбрался из тесного кабинетика, постоял, подумал. Сказал себе под нос привычно: «Аддбуз!»

А утром согласился, даже не слишком вникая в подробности и детали.

Военврач второго ранга Михайлов, ассистент кафедры нормальной анатомии ВММА

– Череп – это великолепное творение Природы, плод миллионов лет эволюции! Многофункциональный орган, без которого человек не был бы человеком! А изучен он плохо, представьте себе, мы только сейчас начинаем осторожно приступать к этой работе!

Вы слышали про работы товарища Герасимова, так? Не слышали? Представляете, он изучил взаимосвязь костных формирований черепа и мягких тканей на таком уровне, что по черепу может совершенно научно воссоздать портрет человека! Мышцы крепятся к кости, соответственно выраженность костного гребня дает основания предположить о рельефе. И много чего другого. К сожалению – только в лицевой части, внутри – конь не валялся!

– А, Тамедван, – кивнул Берестов и усмехнулся, видно вспомнив прочитанное в газете, что забрали башку у грозного повелителя вселенной. Явно подумал, что налепить можно что угодно, никто ведь не может сказать, как выглядели цари прошлого.

– Излишняя ирония. Предварительно велась работа с пропавшими безвестно гражданами, так точно получались портреты, что родственники и соседи узнавали! Все научно обосновано, знаете ли. Внутренние же структуры изучены куда хуже, только в общих чертах. Ранения в голову раньше были практически всегда смертельны, если и не в момент ранения, так от инфекции. Такие уникумы, как Кутузов только подтверждают правило. Потому великий Пирогов (Берестов опять ухмыльнулся, был пунктик у военврача называть старого хирурга обязательно великим) в ходе своей гениальной работы по топографии органов черепу уделил мало внимания. Вы ведь не в курсе про то, как сделан атлас срезов? Так? Вы вообще понимаете, для чего врачам нужно изучение трупного материала?

Старлей выразительно пожал плечами. Михайлов немного удивился, потом сделал над собой усилие – он все время забывал, что перед ним пехотный командир, не медик. Да, работал в медицине, и заслуги серьезные, но – не медик. Между тем для успешного выполнения сложнейшей и многотрудной работы требовалось, чтобы этот покалеченный парень проникся и усвоил, отнесся к задаче так, как должно. Именно потому надо было в срочном порядке натаскать его, настроить на нужную волну, сделать единомышленником. «Mortus vivos docent» или в переводе с латыни «Мертвые учат живых». Человеческое тело – сложнейшая структура. И если не понимать, как оно устроено, напортачить проще простого, чем хирурги и занимались большую часть своего времени. Спутать почку с абсцессом и продырявить ее при зондировании, удалить тонкий кишечник вместо аппендикулярного отростка – о, тут можно говорить часами! И это только грубейшие невежественные ошибки. А сколько из-за атопического расположения органов людей погибло! При банальном удалении миндалин даже! Потому при исследовании мертвых тел как раз и узнается масса необходимого! Как сказал поэт и профессор Иванов: «Corpora viva fuere cadaver subdita vivis. Excutienda pils non sine lege viris. Absque pudore nefas, mane torquere iocove. Infera sacrilege laedere iura manu». А, все время забываю, что вы не учили латынь! «Телами живых были эти трупы, ныне покорные живым; мужи почтительные к ушедшим имеют право по уставу исследовать их останки, но запретно без уважения мучить их или, издеваясь, оскорблять святотатственной рукой права мертвых» Понимаете? Так?

Берестов тяжело вздохнул, посмотрел на него жалобными глазами курсанта-двоечника. «За что вы мучаете бедное животное!» – называли на кафедре такой взгляд. Видно было, что куча латыни, высыпанная ворохом, только оглушила пациента, пробарабанив горохом по его многострадальной голове. Никак не получалось найти общий язык. По глазам видно – не дурак, но вся терминология, все строго выверенные и обкатанные на поколениях курсантов предложения совершенно не срабатывали. Михайлов заслуженно гордился своим умением достучаться до самого тупого курсанта, а тут определенно терпел фиаско. Это обожгло самолюбие. Поглядел оценивающе, решил говорить на уровне даже не медсестринском, а санитарском.

– Для работы хирургу, где доли миллиметра жизненно важны, не зря хирурги отрабатывают даже силу нажима скальпелем, чтобы точно действовать, надо этому хирургу ЗНАТЬ, что его ждет, что у него под скальпелем. Иначе напортачит свирепо. Причем важно понимать еще и в трехмерной проекции, что и где расположено, ВИДЕТЬ человеческие органы во взаимодействии их, при том имея полем зрения только небольшой разрез. Мало того, еще и ориентиры надо знать, чтобы не рубануть с плеча. Принято считать, что великий Пирогов, проходя по Сенной площади с ее знаменитым рынком, обратил внимание на разрубленные мясниками свиные туши и, дескать, на разрезах увидел взаиморасположение органов. На деле это, конечно, чушь. Он еще в Дерпте представлял, как это сделать. Он еще при поездке в Париж французов удивил точным описанием прохождения мочевого канала, сделанным именно на замороженном препарате. И Буяльский тоже это делал. Те же бронзовые экорше в академии были сделаны именно по формам с препаратов Буяльского.

Берестов вздохнул так, что будь неподалеку ветряная мельница – начала бы молоть муку. Но мельницы не было, Михайлов же никогда не отступал от намеченной цели.

– Экорше – это тело без кожи, для изучения мускулатуры. Используется студентами-медиками и художниками для понимания структуры анатомической. Но я это упомянул только для того, чтобы вы поняли: тогда уже работали с замороженными препаратами. Но только великий Пирогов вывел эти дилетантские попытки на гениальный уровень. Он держал труп два-три дня на холоде и доводил «до плотности твердого дерева». А затем «мог и обходиться с ним точно так же, как с деревом», не опасаясь «ни вхождения воздуха по вскрытии полостей, ни сжатия частей, ни распадения их», – процитировал известный научный труд Михайлов.

Берестов покорно кивнул. Мерзлые деревянные трупы его поразили. Лектор понял, что встал на нужные рельсы, благо цитируемая им книга как раз была для культпросвета. И он радостно повел тему дальше, стараясь держаться близко к тексту:

– Понимаете? Как с деревом! Великий Пирогов распиливал замороженные трупы на тонкие параллельные пластинки. Одну за другой. И на таких срезах было отлично видно взаиморасположение органов, фасций, артерий, вен, нервов! Он проводил распилы в трех направлениях – поперечном, продольном и переднезаднем. Получались целые серии пластинок-срезов. Сочетая их, сопоставляя друг с другом, можно было получить полное представление о расположении различных органов. Приступая к операции, хирург мысленно видел поперечный, продольный, переднезадний разрезы, проведенные через ту или иную плоскость, – тело становилось для него прозрачным! Понимаете?

Это пациент понял, стал соображать. Лично для него явно прозрачное тело было впечатлением сильным. Посмотрел с уважением, прикинув, наверное, колоссальность работы. Показал рукой пилящие движения, гримаской выразил сложность такой работы.

– Нет, конечно, просто ручной пилой такую работу сделать было физически невозможно. Привезли со столярного завода специальную, механическую, предназначенную для особо твердых пород дерева: красное, ореховое и палисандровое ею пилили. Она занимала в анатомическом театре целую комнату. И работала часами и днями в холодное время года, на протяжении десяти лет. Тут же, в ледяном помещении каждую новую пластинку-срез накрывали стеклом с разметкой и четко перерисовывали на бумагу с такой же разметочной сеткой, в натуральную величину для атласа разрезов с максимальной точностью. Атлас назывался «Иллюстрированная топографическая анатомия распилов, проведенных в трех направлениях через замороженное человеческое тело». Это поистине гениальное творение, по которому и работают сейчас хирурги всего мира. Ну те, разумеется, которые действительно хирурги, а не мясники в халатах. Анатомический атлас великого Пирогова стал незаменимым руководством для врачей-хирургов. Теперь они получили возможность оперировать, нанося минимальные травмы больному. Этот атлас и предложенная великим Пироговым методика стали основой всего последующего развития оперативной хирургии! Можно было бы еще рассказать про вершину его работы с замороженными препаратами – «Ледяную анатомию», в которой более тысячи точных рисунков, но уже не срезов, а аккуратно выделенных органов, их выделяли молотком, долотом и теплой водой. «Когда, со значительными усилиями, удается отнять примерзлые стенки, должно губкою, намоченною в горячей воде, оттаивать тонкие слои, пока, наконец, откроется исследуемый орган в неизменном его положении».

Но тут вроде внимательно слушавший Берестов, пожал недоуменно плечами и пробурчал что-то, что воспаривший было Михайлов с неудовольствием перевел как: «Так нам сначала бошки рубить, потом пилить?» От волнения у самого анатома опять голова закружилась, дистрофия все же не так легко отпускала, уже вроде как три месяца прошло с момента эвакуации из блокированного Ленинграда, а слабость все еще чувствовалась.

– Нет, конечно. Я стараюсь вам показать, зачем нам нужно собирать черепа, что это серьезная и очень нужная работа…

Последние слова военврач договаривал уже медленнее. Просто потому, что грустный пациент погладил с намеком жутковатые шрамы на своем лице.

– Да, действительно. Вы же на себе знаете. Так вот раз подворачивается возможность собрать достаточный массив материала для изучения, причем не только для хирургов, но и стоматологов, и так далее, мы им воспользуемся. Можете мне поверить – это на десятилетия научной работы. Что особенно ценно – массив будет однороден по возрасту, полу расовой принадлежности, принадлежать здоровым людям. Это просто великолепный материал! Одно это сделает все наши рекомендации научно обоснованными!

Старший лейтенант Берестов, пациент

Странный этот анатом человек. Мог бы вполне обойтись краткой постановкой задачи. Приказ есть приказ, и начальству – если оно правильное – виднее, что приказать. А отрубать мертвым немцам головы куда проще и безопаснее многих приказов, которые на войне щедро выдают пехоте. Никаких угрызений совести Берестов и так бы не почуял, тем более, зная главное: это для пользы своих раненых товарищей. Но военврач никак не мог уняться, притом говорил большей частью не о том и не так, словно бы считая собеседника дурковатым и потому стараясь объяснить ему совсем уж азбучные истины, но слова для этого подыскивая такие заковыристые, что куда там!

Так уж получилось, что сам старлей на свои кости черепа успел насмотреться, вчера как раз из свища в языке наконец вывалился кусок коренного зуба, давно вбитый туда пулей и просмотренный хирургами. И кусочки своих челюстей видал. Тонкие, хрупкие беленькие частички его самого, лежащие отдельно на салфетке хирургического столика. Все, в общем, было понятно Берестову, не с печки свалился же, в конце концов. Танкистов учат обращению с танками, разбирая броневое железо до последнего винта, летчики, артиллеристы – да все подряд изучают профессионально свою матчасть. Просто у медиков их матчасть сильно сложная, и вот так ее не развинтишь. Ничего особенного в том, что анатомам нужны черепа, чтобы вооружить знанием хирургов, бывший начштаба не видел. По количеству многовато, ну да это тоже объяснимо, людей вон куда больше, чем самолетов, и не с конвейера они выпускаются, различны даже внешне, чего уж.

И когда с интересом глядел на новинку – рентгеновские снимки своей собственной головы – только диву давался, до чего наука уже достигла! Насквозь все видит в малых деталях! Возникло несколько мелких вопросов, которые и так не шибко дело меняли, их дотошный Берестов не без ехидства задал. И Михайлов с готовностью подтвердил, что рентгеноскопия обязательно будет проводиться. А вот наших военнослужащих голов лишать ни в коем случае нельзя, только захватчиков.

Берестов изобразил недоумение и серолицый доктор наставительно, по-учительски заметил:

– Во-первых, это не этично по отношению к нашим бойцам. Во-вторых, у нас много в армии людей монголоидной расы. А расовые отличия черепов весьма значительны. Вы понимаете, что солдаты противника как раз подходят замечательно в целевую группу, потому что они все европеоиды? Понимаете, что иначе достоверная научность будет безнадежно испорчена? Так?

Берестов знал, что немцы тоже носятся с изучением черепов, меряют их всем подряд, и не удержался – с самой невинной постной рожей спросил, тем более что не поверил лекарю. Если бы его научность, священная корова, не страдала, – рубили бы головы всем подряд. Видно же, что фанатик сидит. Он и себе-то башку бы оттяпал науки ради.

И немного испугался, серолицый явно разозлился, прочел целую лекцию о том, что теория особости арийской немецких черепов по отношению к другим черепам европеоидной расы – антинаучна, так же, как и френология, к примеру. И это давным-давно доказано! Вот даже на кафедре хранится коллекция мозгов композиторов – искал до революции один фанатик извилину музыкальности, для чего всеми правдами и неправдами добывал мозги умерших известных композиторов, и ничего не нашел. А то, что расовые отличия скелета имеют место быть, как и возрастные и половые – так это известно опять же давным-давно и вся эта мышиная возня нацистов выглядит удручающе, на фоне того, что в былые времена немецкие ученые имели заслуженный авторитет в мире. А теперь – тьфу! Любой мало-мальски грамотный человек сразу же отличит монголоидный череп, например, по округлым глазницам.

Больше дразнить военврача второго ранга старлей не решился.

В скором времени, уже с командировочным предписанием, аттестатом и всем, что положено командиру, он ехал туда, где предстояло принять под начало свою новую команду. Шинель выдали куцую и убогую, вместо сапог – ботинки, да и фуражка была шестого срока носки, но на это старшему лейтенанту было глубоко наплевать. По сравнению с отставкой это все было, наоборот, прекрасно и замечательно, какая бы работа его там ни ждала. С удовольствием вдыхал свежий весенний воздух без всей этой госпитальной тошной смеси запахов лекарств и страданий. Только глубоко было не вздохнуть пока, в простреленном боку остро шибало болью.

Привычная неразбериха формирования, близкое знакомство с личным составом и выезд на место работы в Подмосковье воспринималось с радостью и удовольствием, чувствовал, что оживает, занимаясь знакомым делом.

На вокзале разжился кипятком, попил «чаю» с хлебом, сидя на скамейке. Подошел комендантский патруль, проверили документы. Лощеный щеголь, начальник патруля, очень нехорошо смотрел на странноватое обмундирование оборванца, но, прочитав выписку из госпиталя, предписание, вздохнул, проверив удостоверение личности и даже комсомольский билет, козырнул небрежно и повел свой патруль прочь, что-то осуждающее бурча под нос.

– Хдыса тыгобая, – проворчал ему в спину Берестов, но негромко, чтобы и гордость свою соблюсти, и не слишком вляпываться в долгие разборки с местной комендатурой. В отличие от этого говнюка, сидящего на теплой должности, старлей понимал, что ему сейчас не до внешнего вида. Это как десантирование сейчас в нормальную жизнь, как на вражеский берег. Не важно как – главное зацепиться, окопаться, а там уже и полегче будет. Можно было бы пойти на принцип и прижучить наглого каптерщика в госпитале, но дать что-либо в виде взятки ранбольному было нечего, а устраивать скандал и терять время очень не хотелось. Тем более наглость каптера объяснялась просто – он не один, за ним его начальство, с которым он делится, и потому старлей отверг предложенное совсем уж рухлядного вида шматье, выслушал неискренние жалобы каптера на то, что все хорошее они сдают, а расходный фонд в госпитале – для выписывающихся инвалидов, отверг следующие лохмотья, а третий комплект, вздохнув осторожно, взял, тем более что каптер, откуда-то пронюхав что-то, доверительно заметил, что раз старший лейтенант будет во флотском подчинении, то и брюки с ботинками в самый раз. Опять же ногам легче и надевать проще.

Без приключений добравшись до штаба тыловой части, Берестов был удивлен быстроте и четкости – только отдал предписание, а через час уже был готов приказ о его назначении начальником похкоманды, представился своему новому начальству – толстому майору, тот не обратил внимание на вид подчиненного, а с ходу ознакомил его под подпись с кучей приказов, от которых старлей слегка очумел, приказал пожилому писарю выдать план-схему оперативного района и попутно дал с десяток распоряжений и рекомендаций. Берестов получил прочие документы, порадовавшись, что будет пятьдесят шесть человек да дюжина лошадей.

Второй раз он очумел, когда знакомился с командой. По сравнению с этими оборванцами бродяжьего вида он выглядел графом в изгнании. Рванина, как собаки трепали, на головах и фуражки, и, кепки, и пилотки, и буденновки. Мятые, линялые, ветхие. Все словно из помойки. Обувка – как в комедиях Чарли Чаплина. И личный состав такой же – несколько сытых рож с хитрыми глазами, несколько бледных – явно тоже после госпиталя, знакомы были такие лица Берестову, да всякое негодное не то что в строй, а вообще рядом с армией постоять. И лошади такого же раскроя. Четыре пристойного вида – слепые, остальные – такие же нестроевые инвалиды.

Было отчего призадуматься, тем более, что похоронное дело, с которым старлей раньше никогда не сталкивался, оказалось куда как непростым и очень хлопотным, потому как мало было просто труп закопать в землю, надо было его при этом:

– разуть-раздеть, обувь и верхнюю одежду сдать по счету,

– собрать оружие и боеприпасы и тоже сдать,

– собрать документы и по нашим бойцам составить списки с приложением вторых экземпляров заполненных листов из смертных медальонов, четко указав, где кого и как похоронили, вплоть до места в ряду,

– расположить могилы наших воинов в приметном месте с окружающими ориентирами сроком действия не менее пяти лет, чтоб после поставили вместо времянки нормальный памятник и для того нашли место без проблем.

– отдать нашим последние почести,

– информировать местные власти,

– установить временный памятник со списком погребенных,

– а у военнослужащих противника еще и отделить головы, и там потом своей работы полно.

Встреча с представителями кафедры – старым фельдшером и молодым пареньком, матросом странной внешности – лицо у него было непривычного вида, добавила впечатлений, потому как выяснилось в разговоре, что цель – получить не меньше трех тысяч целых черепов, а лучше – больше, время поджимает, к следующему году планируется уже пользовать коллекциею, так что работы было полно. Как будет работать сам фельдшер, Берестов не очень понимал, потому как кособокий старик ходил с трудом, при этом в тазу что-то щелкало на каждом шаге и нога словно проваливалась туда на несколько сантиметров. А когда протянул руку для знакомства, оказалось, что на его руке – три пальца, впрочем, очень скоро выяснилось, что и на другой тоже три. Богат пальцами был дед. Взгляд умный, но пахнет от деда спиртом, и нос бургундский – толстой красной грушей с синими прожилками, прямо флаг английский.

Дальше было три дня офигевания сплошного, потому как надо было переместиться в район действий, разместиться там в битком забитой людьми деревне (соседние сгорели, а этой повезло, вот все сюда и стеклись), разобраться со снабжением, подчиненностью, отчетностью и чертовым личным составом, который оказался весьма непрост.

Выяснилось, что имеется и отделение приданных саперов – хоть тут глаз отдохнул – хоть и старичье за сороковник, а нормальные мужики. И младший сержант у них такой же – спокойный, рассудительный и неторопливый. Запоздало догадался Берестов, что раз работать придется непосредственно на месте недавнего боя, то такие поля засраны всяким опасным железом чуть более чем полностью. Новое дело, только еще потери понести не хватает.

Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды

Он уже привык офигевать. Так что когда вывел для инструктажа свою «гроб-команду» к месту действия, то привычка сработала, и он особо не показал, что и тут все ему непривычно. Все было категорически не так, как представлял.

На замусоренном поле еще не весь снег сошел, но воняло падалью уже более чем сильно. Слезший с телеги фельдшер, щелкая на каждом шагу, подошел, встал рядом. С ним старлей договорился уже раньше, когда оказалось, что, во-первых, Иван Валерьянович замечательно понимает все, что говорит косноязыкий начальник, во-вторых, у Валерьянковича, как окрестили старика шаромыжники-похоронщики, сильный и трубный голос.

– Основным коммуникационным элементом на флоте является крик, по возможности, эмоционально расцвеченный использованием парадоксальных речевых оборотов для придания сообщению лаконичности, – пояснил кособокий инвалид своему такому же ушибленному руководству причину поставленного командного голоса. И сейчас, когда Берестов зачитывал вполголоса приказ, Валерьянкович репетовал его так, что лакомившиеся дохлой лошадью неподалеку вороны драпанули со всей силой – воздух затрещал от поспешных взмахов крыльев.

Приказ за номером таким-то… от… числа 1942 года.

На основании приказа НКО СССР № 138 от 15.3.41 «О персональном учете потерь и погребения погибшего личного состава Красной Армии»

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Сбор трупов военнослужащих, погибших в боях, производить вне сферы ружейно-пулеметного огня противника, после проведения саперной очистки местности.

2. Для сбора трупов на поле боя части назначить команду, в обязанность которой лежит розыск трупов, регистрация (по вкладным листам медальонов и красноармейским книжкам), сбор и доставка их на пункт для погребения.

3. По окончании сбора трупов погибших старший команды по сбору трупов предоставляет список в 2-х экземплярах формы № 5 начальнику штаба части с указанием места нахождения собранных трупов погибших. К списку прилагать 2-й экземпляр вкладышей медальонов. 1-й экземпляр оставлять в медальоне убитого.

4. Для доставки трупов погибших на бригадный пункт сбора командир похоронной команды назначает необходимый транспорт с наличием брезента для накрытия трупов. Транспорт, перевозящий продукты, выделять нельзя.

5. Начальником пункта погребения назначаю старшего лейтенанта Берестова Д. Н.

6. Начальник пункта погребения трупов погибших сверяет список с листами медальонов или красноармейскими книжками и после этого списки погибших предоставляет в штаб бригады в 4 отдел. К списку прилагать точную схему расположения могилы при погребении. С трупов снимать шинель и кожаную обувь и после санобработки сдавать на склад части.

7. Трупы начальствующего состава до заместителей командиров батальонов и дивизионов хоронятся в отдельных могилах, также отмечаясь на карте.

8. При погребении в книге погребения форма № 6 против каждой фамилии четко отмечается место нахождения трупа в могиле, например, «от южного края могилы 1-й в первом ряду, от северного края 3-й во втором ряду считая сверху», номер могилы и точно указывается (по топокарте крупного масштаба) расположение этой могилы. Первый экземпляр этой карты с обозначением могилы сдавать в 4 отдел для отправки в центральное бюро безвозвратных потерь Красной Армии.

9. Оказание воинских почестей при погребении погибших в боях производить порядком, указанным в уставе гарнизонной службы.

10. О выделении команды по сбору трупов и старших похоронных групп донести указанием звания, должности и ФИО в недельный срок с момента получения приказа.

Исполнение приказа проверить начальнику 4 отдела и доложить в трехдневный срок.

Контроль за выполнением приказа возлагаю на военкома штаба – батальонного комиссара.

Подпись, дата, печать.

После этого был зачитан приказ подобного же свойства, но уже про гитлеровских солдат, который не вызвал особых чувств у присутствующих, а вот приказ о снабжении и обеспечении похоронной команды вызвал определенно оживление, пришлось прикрикнуть: «Разговорчики в строю отставить!» Но работать в тылу, получая фронтовой паек, публике явно понравилось.

И последним был зачитан совсем короткий приказ о накоплении и сборе материала для краниологической коллекции, написанный так обтекаемо и в таких выражениях, что фельдшеру Ивану Валерьянычу пришлось объяснять недогадливым все простыми словами. Это их проняло, хотя и не всех. Для большей части похоронников все было совершенно безразлично. Когда, как положено перед «Разойдись!», спросили, есть ли у кого вопросы, то оказалось что вопросы есть у троих. Один уточнил про котловое и табачное довольствие, двое – спросили про то, как будут чистить черепа.

Иван Валерьяныч глянул на командира, тот кивнул. Еще и потому, что ему самому надо было понять, в чем штука. Тут, стоя на поле давнего боя, все виделось несколько иначе, чем в осточертевшем госпитале. Фельдшер откашлялся и вострубил:

– Изготовление костных препаратов включает в себя три этапа: очистка от мягких тканей и мацерация, обезжиривание и отбеливание. Наиболее длительным и трудоемким является первый этап. Так, профессор Иосифов предлагает для мацерации выдерживание костей в теплой воде в течение 1–2 месяцев. Есть еще новый метод Сорокина. Мы тут будем использовать биологический метод Борда для очистки.

Второй этап – обезжиривание – достигается кипячением кости в растворе едкого натрия с периодической сменой раствора, вымачиванием костей в бензине, эфире и других жирорастворителях. Более дешевый способ для удаления жира – обезжиривание костей в слабом растворе перекиси натрия, который сильно омыляет жиры. Этот раствор не только обезжиривает кости, но и отбеливает их. Но если окраска кости зависит от гемоглобина, находящегося в форменных элементах красного костного мозга, то она не уничтожается, как совершенно точно отметил профессор Чистяков в 1911 году.

И, наконец, отбеливание костей производится экспозицией на солнце, раствором перекиси водорода, раствором хлорной извести. Причем лучшие результаты достигаются с раствором перекиси водорода, действие которого обуславливается обесцвечиванием гемоглобина, находящегося в форменных элементах красного костного мозга. Все поняли?

В строю запереглядывались, заворчали, заворочались. Фельдшер, довольный достигнутым результатом и тем, что поразил толпу сослуживцев своей ученостью, как ни в чем не бывало продолжил таким же менторским тоном:

– Таким образом, процесс изготовления препаратов по приведенным выше методикам требует больших затрат времени, – Валерьяныч орлом глянул на «гроб-команду». Удовлетворенно кивнул и продолжил:

– После проведения грубой очистки черепа от мягких тканей, то есть удаления ножом крупных мышц, глаз, языка, головного мозга – череп вываривают. Что вы так вытаращились? Если не убрать массы головного мозга кости могут пропитаться мозговым жиром, что доставит серьезные трудности при отбеливании. Что?

Да, головной мозг удаляют через затылочное отверстие. Да, как у мумий. Не отвлекайте! Затем черепную коробку промывают под сильной струей воды или протирают. Затем следует вываривание, это наиболее быстрый способ очистки черепа, единственный недостаток которого в том, что очищенные кости не бывают белоснежными, а сохраняют желтовато-серый оттенок. Чтобы череп при варке не темнел и в дальнейшем легче отбеливался, его предварительно помещают в проточную воду на 10–20 часов. Если вода не проточная ее несколько раз меняют, добавляя для лучшего обескровливания черепа поваренную соль по 10 грамм соли на 1 литр воды. Все понятно? Точно?

Берестову показалось, что те, кто задали вопросы уже и сами не рады. Другие – тем более, не поколотили бы их, не ровен час. Голос фельдшера гремел над полем:

– Так вот, почтенные кур… то есть товарищи. Череп никогда не погружают в горячую воду, а нагревают вместе с ней. После закипания с поверхности постоянно снимают жировую пену и доливают воду, иначе кость, выступающая из воды, становится коричневой и потом не отбеливается. Желательно после получасовой варки сменить воду. Различные химикаты при вываривании добавлять не рекомендуется. Когда мясо станет свободно отделяться от костей, кипячение прекращают и опускают череп в чистую холодную воду для остужения. Собирают выпавшие зубы.

(Тут кого-то впечатлительного стошнило прямо в строю. Валерьянович усмехнулся свысока, как ни в чем не бывало продолжил лекцию.)

– Размягченное мясо отделяют пинцетом, а сухожилия соскабливают скальпелем или ножом. Затем черепную коробку очищают от остатков мозга и мозговых оболочек. Очень аккуратно вычищают носовую полость, где кости непрочные и имеют сложную форму. Затем череп обезжиривают, самый простой способ – это замачивание черепа в течение суток в бензине. После череп прополаскивают и снова кипятят 10–15 минут для устранения запаха бензина. Выпавшие зубы вклеивают на место.

Теперь что осталось? Отбеливание только, причем существует множество способов, но это вам рассказывать бесполезно, потому как на ваше счастье вы не будете принимать участие ни в одной из трех вышеуказанных стадий получения костных препаратов. Такое тонкое дело вам доверить, косолапым и пахоруким, невозможно, потому только сбор и доставка первичного материала, – ехидно закончил фельдшер.

– Ну, Валерьянкович, ну развел, как детей малых, – зло, но не без восхищения заявил кто-то прямо из строя.

– Это еще только начало. Повторно еще раз напомню, что первичный материал должен быть без повреждений костных тканей. Если имеются дефекты – в зачет не идет, алкоголь не выдается.

В строю загудели.

– Это не обсуждается, и командир меня полностью поддерживает. Так что в сдаваемом вами материале обязаны быть целыми все двадцать три кости, не считая свободно расположенных. Понятно?

Лоб, затылок, темя-два,
Клин, решетка, два виска,
Челюсть, скулы, нос, сошник,
Нёбо, слезы, подъязык,
Челюсть, раковины две,
Целый череп в голове.

И последнее: если какая сволочь придумает всучить мне головы наших военнослужащих вместо германских, и я это обнаружу – вылетите турманом из состава команды, и я лично позабочусь, чтобы с таким волчьим билетом, чтобы всю жизнь почесуху чувствовали.

Командир похкоманды с тревогой увидел, что не до всех дошло, показалось, что несколько человек переглянулись иронично. Шепнул об этом Валерьяновичу. Тот незаметно кивнул головой и добавил величаво, словно вокруг были океанские просторы и надо докричаться до соседнего корабля:

– Товарищ Берестов также предупреждает, что мародерка с советских бойцов и командиров – расстрел, с германцев – кража госимущества, в условиях, приравненных к фронту, это будет расценено как вредительство и контрреволюционная деятельность, по соответствующему пункту 58-й статьи – аналогично. Мы получаем здесь фронтовой паек, а он даром не дается. Всем понятно?

Самые хитроумные явно огорчились, но вида не подали. Командира удивило, как глубоко понял фельдшер его опасения, но тоже виду не подал.

Дальше пошло проще. Команду уже поделили на два взвода и хозотделение. Взводам была поставлена боевая задача, которая заключалась в сборе трупов и всего прочего по приказу на колхозном поле, практически очистившемся от снега и в примыкающем к нему леске, нарезали полосы и выделили транспорт.

Сапер уверил, что взрывоопасных предметов там нет практически, а вот трупов немецких будет с сотню.

Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА

Команда была «оторви и брось» – истинные гопники. Нормальных людей – десятка два, еще два десятка – явная шпана великовозрастная, а еще полтора десятка не понравились Ивану Валериановичу категорически. Его жизненный опыт говорил, что это если и не уголовники уже, то скоро ими будут.

Им-то он и бросил вызов, твердо зная, что проверить его слова точно захотят. Но головы наших бойцов если и принесут, то самые тупые и ленивые, которых хитрованы на слабо возьмут. Таких дураков выщемить можно быстро. Хуже другое. Кто поумнее, заморачиваться такой глупостью не будет. Но зато будут мародеркой промышлять. Цепочки, деньги, кольца, часы, ботинки-сапоги, вещи, пистолеты, ножи. Самые тупые, опять же, будут пытаться выменять на месте на бухло, жратву или чего-то еще, на баб опять же. Кто поумнее, будут прятать, причем неподалеку от места расположения. Самые гнилые будут и зубы золотые дергать. Пойдет моральное разложение. Если не прищучить сразу, то может появиться устойчивая организованная преступная группа, которая не постесняется любого, кто поперек вякнет, задавить. Особенно если с кем-то из местного начальства начнут делиться, что вполне вероятно. Это хорошие люди сходятся плохо, а вот подлецы снюхиваются моментально. А несогласные могут и подорваться «случайно» или еще проще – кашей подавиться или утонуть в туалете.

Стукачи нужны, плюс жесточайшие репрессалии в случае выявленных мародеров. Ну и создание негласного фонда из небольшой части шмоток, чтобы централизованно менять и бойцов подкармливать. И с местными должен командир сам найти общий язык, обязательно это. И, наверное, трудно будет, злые сейчас все тут, несчастные и обездоленные.

Пока, может, и достаточно будет зачтения перед строем про ответственность за мародерство непосредственно перед началом работ. Дальше – сложнее будет.

Командир этой похкоманды Алексееву, скорее, понравился, хотя даже стариковский опыт иногда дает сбой, и на старуху бывает проруха. Поглядеть надо, хотя как инвалид к инвалиду определенные теплые чувства почувствовал.

Вот кто понравился сразу и безоговорочно – так это младший сержант по фамилии Новожилов, руководивший саперами. Толковый человек, надежный, грамотный и думающий. Последнее фельдшер особенно ценил в людях, этим сапер сразу к себе расположил.

Место для начала работ предложил как раз Новожилов. И совершенно умаслил старого фельдшера тем, что одним зайцем убил пятерых зайцев. Толково объяснил:

– Поле от деревни близко, им его пахать раньше других приходилось, так что чем быстрее мы колхозникам передадим после очистки – тем лучше. И немцы тут компактно расположены – на поле десятка два, да с полсотни в лесу, может, и больше, да сразу за лесом десятка два. Мы их не считали поголовно, но рота – точно. Трупы чистые, подлянки немцам устраивать было некогда.

Тут сапер увидел, что Алексеев не понимает, пояснил:

– Несколько раз попадались немецкие трупы заминированные. Ты его с места стронешь – а под ним и бахнет. Неприятно. Они, немцы-то, своих стараются хоронить как положено, а когда отступают – не до того. Вот и гадят от злости. Но здесь им времени не было умничать. В лесу этом как раз жерди можно заготовить для вашего амбара, а поставить его лучше на излучине – в паре километров отсюда, ниже по течению речки, вы же говорили, что вода нужна будет. Только, товарищ старший лейтенант, там еще и наших восемнадцать человек, да гражданских тридцать пять.

– Они-то откуда? – перевел удивление командира во внятные звуки фельдшер.

– Немцы без техники остались – последние три танка встали отсюда километрах в пяти, потому атаковали пеше. Здесь на поле накопано – это наши оборону держали, а гитлеровцы от леска сводной ротой и ломанулись. По своему обычаю – выставили живой щит. Из соседней деревни взяли баб с детьми и перед собой погнали, они так все время действуют. Местные рассказывали, что когда поближе подошли и минометы по нашим работать не могли, то наши заревели: «Ложись, бабы!» Кто посообразительнее – лег, кто заметался, тут и погибли, а наши разъярились, немцев опрокинули и гнали, пока не вырезали всех. Своих потом собрали и сложили в блиндаж, толком схоронить не успели, пошли по приказу вперед, местные обещали все сделать, но тоже не вышло – отходя, немцы деревни жгут, так что не до похорон. Подозреваю, что своих все же родственников местные закопали, а те, что там лежат – это беженки ничейные.

Берестов явно оценил предложенное сапером тоже положительно. Казалось фельдшеру, что сам командир не очень представляет, как ему работу организовать, не учили такому в училищах. Салют отдать или там еще что красивое, парадное, а такое, что с изнанки жизни – это вряд ли.

– Тоу у вас есь? – спросил старлей.

Сапер понял, кивнул:

– Есть тол. Котлован поднять – вполне хватит. И не один. Только сначала с местными решить надо, где наших хоронить можно. Оборону нашу они запашут, это точно, так что и блиндаж уберут, и наших оттуда лучше перенести.

Алексеев почувствовал, что с сапером они сработаются. Деловитый, рациональный человек. Нравятся такие, спокойно с ними. И чертежик нужного для работы с головами сооружения тоже понял сразу и сказал, что сделать такой – совсем не проблема, но гвозди нужны, сейчас тут такое сокровище не найти точно. Пока можно материал заготовить, чтобы потом собрать-сколотить быстро. Если гвоздей найти не удастся, придется хитрованить и придумывать замены, вроде деревянных гвоздков. Заодно сапер оценил простоту и гениальность затеи, да и количество черепов, предполагаемое в коллекции, впечатлило. И командир похкоманды, слушая их разговоры, тоже как-то встрепенулся, видно, не очень представляя поначалу, что да как делать придется.

Сама похкоманда пропустила на построении мимо ушей сказанное, этим как раз и отличается начальник от подчиненного, начальник слушать по роду работы должен внимательно, а подчиненному все по барабану, ему надо разжевать и в рот положить, да и то не проглотит. Суть из вороха слов мало кто умеет выделять.

Упомянутый биологический метод Борда подкупал своей простотой, но не годился в населенных пунктах, потому не очень прижился в Европах. А здесь, на таких просторах – подходил отлично, позволяя малыми силами и средствами получить феноменальные результаты. О чем фельдшер и доложил на малом командирском совете сразу, как Берестов дал ему слово.

– Головы размещаются в решетчатых строениях произвольных размеров на полках из жердей, что делает свободным доступ к образцам различных насекомых-трупоедов. Главное, чтобы не дорвались крупные стервятники…

– Вороны, сороки, – кивнул понимающе сапер.

– Совершенно верно, их клювы сильно повреждают особо тонкие кости, потому такое не годится. А насекомые как раз отлично подходят для такой цели.

– А муравьи?

– Эти не годятся совсем. Они же ушлые, они крупные объекты маринуют своей кислотой, едят медленно, с расстановкой, делая запас на будущее. Это когда дети лягушку в муравейник сунут вроде как получается, да и то с потерей массы мелких косточек. У нас объемы другие, потому расчет на профессиональных пожирателей плоти. За полгода они вполне управятся, дальше будет куда проще дочистить, обезжирить и отбелить. Тоже работа сатанинская, но основной массив за нас проделают насекомые, главное – обеспечить им доступ. Правда, такого размера эксперимент не ставился раньше, но я полагаю, что все получится.

– Запах будет сильный, – заметил сапер деловито.

– Это не беда. Я этого запаха за свою жизнь так нанюхался, что привык, – не рисуясь, а констатируя факт, сказал Алексеев.

– Понятно. Раз это хотя бы десятку наших раненых поможет… – начал было младший сержант, но фельдшер не дал ему договорить, сказал уверенно:

– Здесь речь о десятках тысяч раненых. И не только сейчас. Такой материал лет на сто выстрелит.

– Тогда тем более, – пожал плечами сапер. После чего помог сделать десяток носилок, что было особенно ценно – у похоронщиков кроме десятка разномастных лопат больше инструментов не было. Также пообещал раздобыть кувалду и точило. К радости Ивана Валериановича, и здесь не подвел.

Оставалось съездить на телеге туда, где предложил поставить сарайки младший сержант. И да – найти среди похоронщиков тех, кто будет держать командование в курсе дела. Именно поэтому Иван Валерианович попросил себе в кучера бойкого и шустрого ярославца Румянцева, который охотнее отзывался на имя Егорушка. Был он, как наметил опытным глазом, вроде бы ротным остряком – в любой роте такой должен быть, вроде как несерьезный шут, только вот взгляд у Егорушки был стальным, успел как-то старый фершал увидеть за хохотком и шуточками с прибаутками. Хроменький несерьезный балагур не может так глядеть. А у Егорушки – проскочило. Один разик. Демаскировался. Потому взял с собой Алексеев и матросика Ванечку. Мало ли.

Приехали, оглядели место. Красивое место, подходящее. Есть где сарайки поставить, к воде спуск отличный, в общем – самое оно.

Егорушка сметливый малый, услужливый – и колышки воткнул и веревочки натянул. В общем – приходи, кума, любоваться. И Иван Валерианович вынул из сумки фельдшерской трофейную австрийскую флягу, булькнул ею в воздухе и приглашающе мотнул головой.

Егорушка оживился при виде фляги, засуетился. Облизнулся плотоядно, глядя алчуще. Алексеев, не торопясь, со вкусом, разложил на своей сумке, ставшей вмиг скатертью-самобранкой, два кусочка хлеба, выставил Румянцеву мензурку, себе колпачок отвинтил от фляги и каждому уверенной рукой налил «по три булька».

– А ему? – показал бровями на матроса Егорушка, а нос его непроизвольно нюхал жадно аромат в воздухе.

– А молод еще. Пусть пока так походит. Давай, за знакомство!

Выпили, закусили, как полагается после первой воздухом, улыбнулись друг другу с уважением.

– Есть у меня к тебе дело, Егорушка. Вижу я, что ты не так прост, как выставляешься. И умен ты, без всяких сомнений…

– Кто пьян да умен – два угодья в нем! – хвастливо ответил Румянцев.

– Вот! И потому нужна мне твоя помощь. Надо нам эту работу исполнить как можно лучше. А публика у нас собралась, да ты и сам видишь, – пригорюнился Иван Валерьянович.

– Это да, шаромыжники и прохиндеи, – согласился Егорушка, влажно поглядывая на флягу. Старый фельдшер угощал не абы чем, а медицинским спиртом, чуточку, по уму разбавленным дистиллированной водой с добавками для вкуса и аромата – чуточку сахара, чуточку лимонной кислоты и еще всякого нужного. Царская получалась амброзия.

– Вот! И есть у меня опасение, что испортят эти дегенераты нам всю обедню. А этого допустить никак нельзя. Потому к тебе как человеку умному и обращаюсь. Да ты не спорь, я же знаю, что говорю. Военно-врачебную комиссию вокруг пальца обвести может только очень умный человек!

Егорушка нехорошо поглядел, метнул взгляд на матроса Ванюшу.

– Да я никому не скажу, что ты самострел. Особенно – если ты мне поможешь работу выполнить, чтоб те оглоеды нам не помешали, – спокойно и миролюбиво произнес старый фельдшер. Правда при этом и у него глазки сталью блеснули.

Минутку помолчали, фельдшер по-доброму улыбнулся, словно Дед Мороз, стукнул колпачком по мензурке:

– Будь здоров, Егорушка! И не сомневайся, слово мое – кремень. Что сказал – то держу. Будешь помогать создать коллекцию краниологическую – не прогадаешь. Начнешь меня дурить – даже и думать не хочу, что могу в тебе так ошибиться. Ну что – по рукам?

– По рукам, – кивнул головой Румянцев. Церемонно пожал куцепалую ладонь фельдшера. Выпили, аккуратно отломили по кусочку душистого ржаного хлеба, чуть присыпанного крупной солью, так же чинно закусили.

– А с чего это ты, Иван Валерьяныч, решил вдруг, что я де самострел? – не удержался ротный шутник.

– Ну хорошо, будь по-твоему, милчеловек, это можно и иначе назвать. Только хрен редьки не толще. Опыт – его, заразу, не пропьешь. А я на войнах больше был, чем у меня пальцев на руках. Ранений пулевых навидался. Так вот у тебя ранение необычное, на что эти юнцы из ВВК внимания не обратили. Ты ведь, хитрован, в окопе на голову встал, а ногу выставил, так? Вполне честное пулевое ранение. Только вот подставился ты сам, а не подстрелили тебя. Я такое всего пять раз видал, другие-то, дурачье, ладошки левые высовывают, таких пентюхов много – и ВВК их тут же стрижет и бреет. Потому и толкую: человек ты умный, риску не боишься, потому и говорить с тобой стал. Ну как, первая колом, вторая соколом, пора и третьей, мелкой пташечкой?

Егорушка кивнул согласно, смотрел теперь иначе на старика, с опаской и почтением. Угадал, старый черт, именно так Егорушка и схитрил. С другой стороны – с начальством лучше вась-вась. Оно полезно, благо и впрямь – дураком Румянцев точно не был. Иван Валерьянович видел это и понял правильно, но ухо решил держать востро, на случай, если протеже вздумает взбрыкнуть.

Приняли еще чуть– чуть для души и поехали обратно.

Не зря, как оказалось. Словно сердцем чуял Иван Валерианович, что молодежь в плане отрубания голов – неумехи. Договорились с командиром, что сначала наших бойцов из блиндажа вытянут для нормальных похорон. Сам блиндаж был не прост – на него баня пошла, и хозяйка бани уже насчет сруба своего приходила. Баня для команды могла пригодиться и очень даже, потому и тут командира удалось уговорить без вопросов особых, тем более в команде были рукастые мужики, для которых разобрать сруб и снова собрать – раз плюнуть.

Могилу братскую решили сделать на пригорке – на красивом месте у въезда в деревню. Новожилов оказался мастером: грохнуло негромко трижды, потом помахали лопатами немного – получилось место вечного постоя аккурат для всех своих размерами.

Бойцы погибшие оказались все как один босы, а некоторые и в белье одном. Нашлась пара жестяных от крови плащ-палаток в том мертвецком блиндаже, а шинелей ни одной. Медальонов смертных на всех нашли всего три. Два – пустые, в третьем – бланки не заполнены никак. Оставалось только надеяться, что хоть в полку их озаботились похоронки послать, да военкоматовских надо спросить – может, что они знают.

Когда собирали по полю баб с детьми, командир желваками заиграл недобро.

Голые трупы практически все. Все поснимали, причем видно, что давно, тогда еще, когда тут бой был – с мягких еще тел. Местные, конечно, постарались, больше некому.

– Суки жатные, – выдохнул Берестов.

Новожилов, увидя такую реакцию, пожал плечами.

– Беженцы, городские. Вещи хорошие, добротные, немудрено. Деревенские городских всегда недолюбливают.

– Атфакатом бы фам дабодать! – буркнул неприязненно старший лейтенант.

– Я из крестьян, понимаю их действия. Им в рот все так просто не падает в виде манны с неба. Особенно в войну, – пожал плечами младший сержант. Держался он с командиром спокойно и ровно, но без подобострастия, и вроде и не нарушал дисциплину, но свою точку зрения отстаивал уверенно. И что странно – при нем получалось как-то все не по-военному, а по-граждански, словно в бригаде рабочих. Но – в хорошей бригаде, споро и толково.

Иван Валерьянович ожидал, что начальник возмутится, но Берестов ничего не сказал. Положили бойцов справа, женщин – слева, даже и прикрыть их было нечем. Нашли какое-то совсем уж никчемное тряпье, которое и местным мародерам не пошло, лица закрыли все же. И это были все почести которые смогли дать чьим-то матерям и женам, чьему то убитому счастью, чьему-то оборванному будущему.

– Только перед войной зажили хорошо, – вздохнул Новожилов, вылезая из ямы.

– Оссафить! – осек его начальник похкоманды.

А фельдшер промолчал. Команда тоже молча делала свою работу.

Засыпали споро, холмик получился аккуратный, обхлопанный лопатами.

Как ни тянул время Берестов, а вот – пришло оно, то самое. Пора бошки рубить. Поглядел на Алексеева.

– Поехали, – спокойно сказал тот. И постарался угнездиться на жестких досках телеги. Только проверил, что матрос взял кувалду, лопату да поленце.

– Как будем работать? – не утерпел Новожилов. Собственно, ему до этого дела не было никакого, но было любопытно. Задачу он знал, понимал ее важность, но как любой нормальный человек сроду с подобной изнанкой медицины не сталкивался.

Старший лейтенант Берестов, начальник похоронной команды

Тошный получался день. Сосало под сердцем – и оттого, что сразу вспомнились все те, кого пришлось так бросить, словно мусор какой, а не близких людей, и то ело, что красноармейцев местные подраздели. Свои же! Которых они защищали! Сначала думал, что, может, тогда еще их товарищи все поснимали, но потом увидел голых детей и женщин, вытаявших уже на поле из снега, и совсем стало худо. Никогда не гонялся Берестов за достатком, потому всякое жмотство и барахольщичество его бесило. Да и сам вид, словно спящих на голой земле голых женщин с детьми, подействовал очень сильно. Холодно еще было, не успели еще придти в безобразное состояние, лежали, словно опрокинутые мраморные статуи. Сначала, нюхая запах падали при построении, думал, что будет тут черте что, а оказалось – только лошадь воняла, валявшаяся на открытом месте, где уже и снега не было. На поле снег местами сошел, но ближе к лесу, где падала тень и где как раз и лежали женщины, – еще сохранялся.

«Вот же куркули чертовы, за тряпку удавятся, сволочи», – думал зло Берестов, широко шагая по раскисшей весенней земле. Следом, словно ртутный шарик, катился Новожилов, с которым старший лейтенант не очень знал, как себя держать. И потом телега с дедушкой-фельдшером и вся команда.

Немец первый, молодой, рыжий, мускулистый тоже валялся совершенно обнаженным, только почему-то на ноге – носок один, зеленый, а заштопан красными нитками. Тут Берестов себя одернул – нашел, о чем думать!

– Ну вот, приступим, – сказал Иван Валерьянович, нехотя слезая с телеги и беря в руки лопату. Голова цела? Давай ему полешко под шею.

Тут старичок приставил лезвие лопаты к шее мертвяка и морячок аккуратно, но сильно вдарил кувалдой. И еще раз. И еще. С деревянным стуком штык лопаты боком ушел глубоко в шею.

Немец как живой повернул голову набок, из распахнутого последним воплем рта полилась талая вода.

– Вот как-то так. Можно рубить и топором, но тут нужна точность, можно промахнуться и снести челюсть, что недопустимо. Для неумелых такой вариант «модус операнди» лучше. Да и топоров у нас нет, – будничным тоном сказал фельдшер, выдергивая впившуюся в полешко лопату.

– А ножом если резать? – деловито спросил один из команды, вечно хмурый и злой парень, явно вышедший недавно из госпиталя и до конца еще не выздоровевший.

– Можно и ножом, но требуется больший навык. Это у кавказцев и азиатов хорошо получается, кто баранам головы резал, принцип тот же. Так – проще. Ну, вот теперь вам показано, как и что. Я еще вам здесь нужен? – спросил он Берестова.

Старший лейтенант отрицательно помотал головой, такая желанная работа как-то сильно не вписывалась в те представления, что вертелись у него первоначально. Видимо, что-то этакое отразилось у него на лице.

– Угрюмая работенка. Но взялся за гуж – не потолстеешь, – тихо, только для него произнес Иван Валерьянович. Берестов тяжело вздохнул. Теперь объемы задания выглядели куда как иначе. Уже практически день отработали, уже темнеет – а всего одну голову получили. С такими темпами десять лет корячиться. И почему-то этот спокойный, словно памятник, фельдшер раздражал.

Сам удивился, когда спросил вдруг:

– Кте фы пальсы потегяли?

Фельдшер совершенно не удивился. Поглядел в глаза, спокойно сказал:

– Польский поход великого штабного маршала. Дали нам там по сусалам да под микитки. Окружили. Фронт рухнул. Кто куда. Я с ранеными остался. Вот на нас сабельную рубку и захотели отработать. Лежачих так прикололи, а остальных – перебежишь через поле – пощадят, в лагерь пойдешь. Хотя чего шляхетские слова стоят! А там многие и стояли-то с трудом. Мне тогда дважды повезло: первый раз, что улан – сопляк зеленый на меня наскочил, видать не убивал еще никого, разволновался, рубил неумело, по-бабьи как-то, хотя пальцы мои в разные стороны полетели, когда я руками голову закрывал. А второе счастье – мимо доктор Сапковский проезжал, узнал меня, мы с ним еще в русской армии в Большую войну работали. Он и отнял, не дал добить, хотя потом у него из-за этого неприятности были. Достойный мужчина, с душой человек. Вежливый, порядочный, но если его разозлить – он бы и не одного, а трех хорунжих переорал и с дерьмом смешал, не слишком и запыхавшись.

– А ноха фот?

– Это уже потом. Мотало меня хорошо, это уже на югах басмачи больничку ночью решили сжечь, мне и досталось. Больничку сжечь мы им не дали, а я опять чудом выжил, хотя и то, что ходить могу – тоже чудо. Не берите в голову, Дмитрий Николаевич, послушайте меня, старика, перемелется – мука будет. Мы справимся. Мы всегда справляемся! Надо бы с предколхоза поговорить, напрашивается решение свалить фрицев в оставшиеся окопы да яму после блиндажа, все равно их засыпать перед вспашкой, да есть нюансы, когда земля просядет. Поговорите с ним?

Берестов кивнул, ему как-то и впрямь спокойнее немного стало, уверенный тон старого медика, что ли, подействовал.

Предколхоза пришлось искать долго. В конце концов нашли на дальнем конце деревни. Мужик был неряшливо одет и в сильном похмеле, пахло от него соответственно. Старшего лейтенанта он встретил крайне неприветливо, и Берестов всерьез уже думал дать грубияну в морду, но вовремя заметил, что у того нет правой руки выше локтя.

На предложение закопать немцев в окопах, заодно сравняв поле, только целой рукой махнул безнадежно, а потом выдал тираду:

– Да хоть куда эту падаль хорони, все равно не на чем пахать, на людях разве, так и то у меня бабы с детьми остались.

Помнивший вколоченное в училище: «Народ и армия – едины» Берестов покинул предколхоза в задумчивости.

На следующий день собрали оставшихся на поле немцев. Без особых церемоний по методе фельдшера снесли им головы, а раскоряченные трупы, тоже уже голые, скинули в окопы. Получалось, что все же местные к нашим бойцам отнеслись уважительнее: на фрицах на всех только у одного были рваные очень грязные подштанники, а наши все же остались в одежде. В основном.

Правда, когда Берестов поделился с фельдшером этими соображениями, тот хмыкнул и заметил, что просто за немцев ничего не сделали бы, а вот за наших свои же и пристрелить могут. И тут же с места в карьер начал сыпать задачами.

Задач получалось много, и обрезать старика не получалось – говорил дельные вещи, потому начпох слушал внимательно.

Старикан вел себя деликатно, говорил убедительным, но не приказным, а рекомендательным тоном, и получалось, что хочешь не хочешь, а надо налаживать и с местными взаимопонимание, и с саперами.

– Если эта деревенская шпана сама будет охранять наши клети с головами, нам будет куда проще, чем если эти гопники из вредности или камнями кидать в черепа будут или вообще их в реку скатят, от пацанов неуправляемых всего ожидать можно, они хотя и голодные, а по весне кровь заиграет, и нам желательно их активность в нужное русло направить, чтобы они в нашу пользу действовали. И хорошо бы местным помочь со вспашкой, план им спустили на продукты серьезный, если поможем, то они справятся и себе что смогут получить по мелочи, чтобы не голодать. Так что вам все козыри – на слепой лошади пахать можно, а вот ездить – не стоит, потому тут есть как сманеврировать силами.

– Не успеем все, – грустно отметил старший лейтенант.

– Как пигмеи съедают слона? По маленькому кусочку. Завтра можно тремя группами работать, одной – на поле, другой в лесу, а третью за лес отправить с парой телег. Заодно жерди заготовим. За той, что в поле будет, я присмотрю, ту что в лесу – вам бы стоило проконтролировать…

– И? – поднял бровь Берестов.

– А самых пройдох и урок – можно бы за лес отправить. С глаз долой – из сердца вон. С вашего позволения, есть у меня мыслишка, как вставить всяким недоделанным ума в задние ворота. Чтобы не фордыбачили впредь.

– Опасно…

– Не без этого. Но если их сейчас сразу не прижучить, нахлебаемся потом.

Берестов вздохнул. Прав был старикан.

Фельдшер Алексеев, вольнонаемный лаборант кафедры анатомии ВММА

Больше всего ему не нравилось приседать, потому как встать без посторонней помощи не получалось. Но тут игра стоила свеч. Принимая головы от третьей команды, сразу обратил внимание на то, какими взглядами обменялось двое расписных. Урок Иван Валерьянович не любил давно и искренне и считал, что чем этой сволочи меньше будет среди работников, тем спокойнее будет жить. Потому как где уголовники – там хаос. Ждал подвоха – и они его не обманули. Внимательно присмотрелся к вываленным из мешков головам, двадцать одна, словно капустные кочаны. Сразу же выделил две – в отличие от немцев стрижка у наших бойцов – наголо, чтобы тифозные вши не устраивали своих поселений. Посмотрел внимательно, точно один – судя по скулам и разрезу глаз – казахом был. Еще в сторонке третья голова не понравилась – по всем статьям женская, опять же прическа и лицо. Разложение еще не началось, потому вполне ясно. И опять прическа – коротенькая вроде, под мальчика, да и светлые волосы свалялись, но на кафедре аккурат перед войной обе лаборантки молоденькие именно такую носили, насмотрелся, а глаз у старого фельдшера был приметливый.

Понятно, что этим сукиным сынам, которые ожидают его провала, нельзя дать понять, как он это определил, что с немецкими головами притащили и наши. Сам-то он думал, что поступят поумнее, не сразу, а погодя, и притащат башку со словами: «Вот, Валерьянкович, валялась отдельно, тела рядом не было – что скажешь?»

А они наглые. И надо им сразу хвост прищемить. Не нужна такая плесень в группе, головной боли только доставят да хлопот ненужных. Потому придется спектакль устраивать и ученостью своей тайной запугивать. Потому и опустился на колени, натянув на руку толстую резиновую перчатку. Про себя извинился перед теми, чьи головы сейчас внимательно осматривал, прикладывая замызганную школьную линейку, делая вид, что что-то измеряет и сопоставляет. Губы уже отмякли у покойников, потому и зубы посмотрел, якобы поприкидывал что-то свое, недоступное окружающим, взглядом попросил матроса Ванечку помочь встать.

А когда встал, подозвал к себе старшего лейтенанта, который не вмешивался, но издалека за шаманством своего помощника по медчасти глядел.

– Вот пытаются нас обмануть граждане. Притащили вместе с немцами двух наших бойцов головы, да третью – то ли нашей санинструкторши, то ли беженки, женская головка-то. И ведь предупреждали мы их.

И немного сам испугался. Берестов побелел лицом, желваки заиграли, и рука слепо и самостоятельно зашарила по ремню поясному, там, где кобура должна быть.

– Хито? – просипел зло и многообещающе.

Выпихнули из группы самого шестерошного урку, даже, пожалуй, не урка он, а так – приблатненый выб**док. Сявка. Тот неосторожно глянул назад, на старших паханов своих, не понравилась реакция начальства.

– Глумление над трупами советских граждан, срыв важного задания, нарушение прямого приказа – полная коллекция, – сказал хмуро Алексеев.

Берестов в ответ что-то сипло прорычал. Видно было, что он взбешен.

– Так что точно, товарищ старший лейтенант, будет исполнено, – кивнул начальнику похкоманды.

И очень скоро двое из числа тех, на кого положиться было можно, на телеге увезли незадачливого балбеса в райцентр. С сопроводительным письмом. И имея на руках немецкий карабин, первое оружие, найденное на поле боя.

Развитие событий приобрело неожиданный оборот не только для хорохорившегося, но уже напугавшегося сявки, но и для всех остальных. Утром приехал уполномоченный особого отдела с двумя своими бойцами и уже окончательно перепуганным сявкой. Скатались за лесок, взяв с собой пару выписанных из госпиталей в понятые, после чего показали Берестову и всем остальным в развернутой тряпочке несколько золотых коронок. И загребли сразу троих самых расписных красавцев, а остальные тут же приобрели бледный вид и мокрые ноги. Не то что холодом – морозцем потянуло.

Особист, наоборот, имел вид довольный и очень коротко объяснил остальным, что за мародерство в военное время полагается много чего веселого, но никак не санаторное лечение, а раскрывать такие преступления ему не впервой. Фельдшер ожидал, что и им, как начальству, будет выдано по первое число, но нквдшник в бутылку не полез, рассыпать угрозы не стал, а таким же внезапным образом и убыл.

Окончательно провинившуюся команду добило то, что Берестов, не теряя времени зря, сходил на место происшествия и обнаружил, что немцев безголовых просто свалили в воронку с талой водой. И половина из них в сапогах и шинелях, а документов не сдано вообще никаких и оружие не собрано, хотя прямо на виду валялось с десяток винтовок. Оказалось, что командир умеет дрючить виноватых в три дубины, причем не отступая ни на йоту от устава, и моментально устроил козлищам веселую жизнь, длившуюся неделю.

А вместо четырех арестованных урок получил троих выписанных из госпиталя полуинвалидов, особенно выделялся коренастый плечистый крепыш с сильно обожженным лицом и повязкой через левую глазницу.

– Танкист? – спросил Иван Валерьянович одноглазого.

– Не-а, летчик, – усмехнулся криво тот.

– Не похоже. У летчиков граница здоровой и обожженной кожи иначе проходит, они обычно в очках, те защищают, – тоном знатока заявил Алексеев.

– Ну танкист, ладно, тебе-то что, старый? – огрызнулся новичок.

– Механик?

– Ну?

– Не запряг еще, не нукай. Толковый механик или так, в мазуте попачкаться?

– Да говори ты дело, черт бы тебя, дед, драл! Чего тебе от меня надо, старый хрыч? – разозлился вдруг танкист.

– Не кипятись, друг, просто до зарезу нам нужен толковый механик, – очень мягко, как полагается говорить с контуженными, продолжил разговор фельдшер. Сообразил, что таким сухим порохом вспыхивают с пустого места именно такие ребята, кому не повезло, и мозги в черепушке взболтались от близкого взрыва. Психопатизируются после контузии люди. Совсем недавно такое открыли ученые мужи, но Алексеев читывал медицинскую прессу и был в курсе.

– Ну?

– Для работы нужно тягло. Сам видишь, у нас только лошадки калечные. А тут вокруг по полям всякого железного много, вот если б что нам починить да попользовать. И нам всем хорошо, и ты бы внакладе не остался. Очень нам тягло механическое нужно, а механиков тут кроме тебя и нету.

– А, в этом смысле, – потихоньку остывая, ответил одноглазый.

И на следующий же день танкист явился к фельдшеру с готовым предложением: обойти на пару местных и поговорить.

– Эти ж черти тут живут, должны знать, что да где, только так спросту они болтать не будут.

– Может, предколхоза подключить и нагрузить? – спросил Алексеев, которому очень не хотелось таскаться по избам, лестницы были для него сущим мучением, а тут жили небедно, с крылечками. С другой стороны, он понимал, что лекарь для деревенских всегда авторитетнее не пойми кого с обгоревшей мордой, техников в деревнях уважали и побаивались, но с виду танкист был страшен и пока никакого авторитета не наработал.

– Нет, от него толку мало, он сюда прислан, для местных – чужак и пьет много, – толково пояснил горелый.

– Может быть, с детей начать? Мне пока никак обход делать не получится, работы по коллекции много…

– Будет если тягло – сразу несколько сложностей снимется. Те же жерди везти и за головами кататься проще станет. Понимаю, старый, что ходить не любишь, так и мне, знаешь, своей рожи стыдно, когда с бабами говорю. Я ж вижу, как они морщатся, и раньше-то не красавец был, а теперь, – тут танкист махнул рукой.

Повезло уже в третьем доме. Толковый мальчишка лет двенадцати с лета схватил, что нужно и тут же рассказал, что есть тут мостик неподалеку – верстах в трех, так вот по нему немцы отходили, да неудачно, хлипкий был мосток, видать, с отчаяния отступавшие по нему взялись перебираться, а может, и заплутали, но первая же машина провалилась с мостом вместе в ручей, а три другие немцы там бросили вместе с пушками, видать, пешком дальше побежали.

Калеки переглянулись, и танкист вместе с пареньком отправились к этому мостику, а Иван Валерианович поехал к похначальнику, надо было решить и утрясти вопрос с тем, чтобы мальца освободили от работы колхозной, но чтоб без потери трудодней.

Несмотря на то, что внешне он был спокоен, чувствовал себя Алексеев не самым лучшим образом. Видно, погода меняется – ныли все старые раны, а их у фельдшера было многовато. В придачу и суставы тоже о себе напомнили. Точно, погода будет меняться. Лучше любого барометра. Выпил немножко из фляжки, привычно занюхал рукавом. Объем работы и ее сложность пугали не только этого мальчишку – начальника похоронной команды, сам Иван Валерьянович тоже сначала все видел в более радужном свете, сейчас, на месте все стало куда более смущающим.

И немцы чертовы разбросаны по территории, и население сильно озлоблено после боев и потери имущества, протрясли деревни-то и немцы, и наши. Лошадкам с трудом сено получить удалось, да и то – одно название, что сено, там соломы половина. И весна уже идет, потом с трупами сложнее работать будет. А с ними возни много – просто даже потому, что такого масштаба работы никогда еще не проводились. Шутка в деле – четыре тысячи пятьсот экземпляров! Одному работнику не вставая и на всем готовом – три дня самое малое работы на один, а тут похкоманда еще в придачу много чего делать обязана по инструкции, а и без инструкции – еще больше, потому как местным помогать придется. Но не очень-то чем поможешь.

Уже неделя, считай, прошла с того момента, как сюда приехал, а всего ничего отдача. За два дня уже собственно сбора – пятьдесят шесть голов. И не факт, что не просмотрели чего, внешне они без повреждений, а поди знай – как на самом деле, может череп всмятку, а так и не заметно. Так-то все просто было вроде, а тут на месте оказывается, что и чертежи не вполне годны – придется выкручиваться, потому как гвоздей нет и в помине, досок – тоже, и надо будет ухищриться, создавая емкости хранения для голов из того, что есть. Опять же – не факт, что природа сможет с таким объемом работы справиться, тех же насекомых-трупоедов тут не вагоны, явно же – вполне конечное количество, и одно дело обожрать одного висельника в Англии, которого по тамошним суровым законам вывесили в железной клетке на корм всякой мелкой сволочи, а другое – несколько тысяч голов, собранных пусть и не в одном пункте сбора, но все равно – кучно. Притом надо, чтобы к осени очистка была уже проведена вчерне, потому как до конечного результата – чистого и обезжиренного костного препарата – возни еще много будет.

Командующий над похоронщиками сидел и писал очередные бумажки. Прикрывать их от вошедшего не стал, значит – не секрет. Заголовок глянул мельком – ага, ведомость сдачи собранного трофейного имущества. Старлей оторвал взгляд от писанины, кивнул головой, приветствуя.

Алексеев, не чинясь, тут же рассказал о брошенных машинах с пушками.

Это сильно заинтересовало начальника. Глазенки-то загорелись. Спрашивают с него про все, много требуют показателей успешной работы, так что пушки – очень к месту. А если окажется, что машины на ходу, так совсем хорошо. Фельдшер отлично знал, что такое – неучтенка, когда вроде бы этого и нет, а на деле – вот оно и используется на двести процентов. За такие шалости выдрать, конечно, могут сильно, но здесь, как и всегда, по результату будет видно. Если все выполнено, так и на неучтенку посмотрят сквозь пальцы, завалишь дело – все припомнят, каждое лыко в строку вставят. А этому пареньку с простреленным лицом как кадровому офицеру – сдача трофеев куда ближе и понятнее, чем сбор голов. Он же – красный командир, а не дикий половец или там еще кто, у кого в обычае бошки рубить и потом из них делать чаши или иначе как хвастаться. Видывал раньше Иван Валерианович картины художника Верещагина, запомнились они ему фотографической точностью и настроением. И пирамиду черепов в мертвом городе видел, и туркестанский цикл, где тоже рубили у мертвецов бошки, чтобы как при Тимуре – показать бухарскому эмиру знаки победы в виде почерневших от жары голов. Так что хоть и головы – трофеи, причем раньше, вишь – особо ценные, так и пушки трофеи, причем для современного образованного и просвещенного старшего лейтенанта куда как более приятные, понятные и привычные.

Тут фельдшер совершенно неуместно подумал, что из той тамерлановой пирамиды как раз получилось бы требуемая коллекция, причем не одна, а две – вторая с образцовыми повреждениями от холодного оружия. Видал такую в ВМА, с Кавказской войны еще препараты. И подивился тому, как точно у художника изображены сабельные удары и прочие травматические повреждения сводов черепа холодным оружием. Точность в работе фельдшер уважал и сам был точен в работе.

Берестов спросил, как с размещением препаратов? Он старательно избегал называть вещи своими именами, впрочем, Иван Валерианович к этому относился с пониманием. Обрисовал ситуацию. Стали прикидывать, как при недостатке всего делать клети. И очень вовремя заявился саперный командир.

Младший сержант Новожилов, командир саперного отделения

От пожилой настырной бабы удалось отделаться, только когда входил в комнату, где штаб похкоманды работал. И ведь вроде бы уже твердо пообещал колхознице, что поищут на пепелище соседней деревни ее закопанный клад – самовар, кастрюли, посуда, сундук с тряпками и швейную машинку Зингера, а все равно баба хвостом ходила, смотрела собачьими просящими глазами, отчего сержанту было муторно и неуютно. И вроде он никак не виноват, что не может она найти свое закопанное добро, потому как сгорела деревня и все ее бабьи приметки – тоже исчезли, а вот чувствовал себя нехорошо. Может быть еще и потому, что отлично понимал, как погорельцам трудно, а та же машинка сразу позволит этой бабе зарабатывать себе и детям кусок хлеба гарантированно.

Приветствовал собравшихся, спросил разрешения присутствовать. Начальство обрадовалось, чаем угостили. Обстановка неофициальная, потому снял сержант каску с головы, хоть и посмеивались над ним, а пообщавшись с многознающим фельдшером, проникся Новожилов сказанным про ранения в голову и теперь каску таскал все время на работе, просто привычкой уже стало за несколько дней. Ехидничали подчиненные, но он на это внимания не обращал.

Прихлебывая чай, доложил, что расчистили от взрывоопасных предметов соседнюю деревню, вот там нагажено было сильно, хотя опять же – мин выставить никто не успел, ни наши, ни немцы. Зато снарядов было накидано богато – с западной стороны деревни стояли два ржавых остова Опелей-трехтонок, раскуроченные и изуродованные донельзя, видать, привезли фрицам боеприпасы, а в них что-то влетело, и ахнули оба грузовика, завалив всю деревушку осколками и неразорвавшимися снарядиками, которые после такого бабаха стали смертельно опасны – легко от взрыва могли взрыватели встать на боевой взвод.

Старлей кивнул, а вот фельдшер как-то недооценил. Новожилов не удержался и вразумил старого медика:

– В том и беда, Иван Валерьянович, что неразорвавшийся снаряд может быть и болванкой безопасной, хоть гвозди им забивай, а может от прикосновения жахнуть. Мы постарались, вроде все ликвидировали, но ручаться не могу, может, что и пропустили. Людей мало, времени мало, пространства большие. Чую, эта война нам еще о себе целый век напоминать будет. Даже в этой деревне уже трое пацанов пострадали: двое без пальцев, один – без глаза. И представить себе не могу, сколько народу еще погибнет и покалечится, после того, когда немцев заборем. Тут и боев-то особо не было, а столько всего попадается…

– Это-то да, а вот насчет гвоздей как? – вернул сапера к настоящему фельдшер.

– С гвоздями – швах. Разве что на пепелищах поискать, они хоть и отпущенные будут, а для нашего дела годятся. Еще нашли телефонного провода несколько катушек. Хороший провод, в дело годный. Может, удастся на него что выменять?

– Что с материалом? Немцев много, там, где вы чистили местность? – уточнил про самое важное Алексеев.

– Там около взвода. А вот чуточку подальше – там порядка двухсот будет. Раненых своих свезли, наверное, для эвакуации, а деревня – сгорела, они там все и замерзли, даже палаток не поставили, нищеброды, все под снежком и остались. Но там еще работать надо – несколько мин вытаяло, так что особенно не побегаешь. Есть и еще пара мест добычливых, но там подальше выходит.

– Мальчуган должен одному нашему бойцу показать место, где немцы мостик обвалили. Тягачи там с пушками, четыре штуки, – пояснил вежливо фельдшер.

– А боец этот – он кто?

– Из танкистов списанный. Говорит, что механик, – ответил фельдшер. От чая он разгорячился, вспотел, сидел, утирал мокрый лоб здоровенным платком, который показался Новожилову куском старой простыни, этак в четверть размера. Впечатляющий платочек.

– Хорошо бы, если так. Кажется мне, товарищи командиры, что надо нам шире привлекать к работе местное население. А для этого придется нам с них часть их работы снять. Те же клети делать – и пацаны могут, охрану опять же – им лучше всего поручить. То есть то, что мы можем сделать для них, чтобы было нам не слишком напряжно, а что они для нас – им не в тягость. Тут бы, конечно, нам транспорт заполучить. Если мы им поле вспашем, то у них коровы с молоком останутся, а у нас появится возможность их в нашу пользу повернуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так до 1943 года называлась должность начальника штаба, ведающего всем делопроизводством и контролем за исполнением запланированного и приказанного, в дальнейшем автор будет использовать и более привычное «начштаба», так как адъютант в нынешнем понимании – значительно иное, чем тогда – пояснение автора.

Вернуться

2

Здесь и далее использованы стихи поэта-фронтовика В. Шефнера.

Вернуться

3

Примечание: в новоприобретенных областях медики военные для вящей славы СССР привлекались к работе с мирным населением, ибо там из медицины только знахари деревенские были и очень мало врачей – да и то только для обеспеченного населения в городах. Опять же, медицина советская была бесплатна, и публика из капиталистической действительности поперла лечиться. Армейцы создавали положительный имидж пришедшей советской власти. Соответственно, в этой области там конь не валялся, что к слову относится и к нищей и грязной Прибалтике. Потому нагрузка на медиков была большой, благо свои непосредственные функции – оказания помощи раненым в бою до войны им по понятным причинам исполнять было не нужно.

Примечание С. Сезина: Добавлю еще такой момент: медицина в СССР была бесплатной, это да. Но население этих областей привыкло носить за все и побольше. Потому они были только рады, если все официально бесплатно, но положишь курочку, и ее возьмут и спасибо скажут. А так да – бесплатно, то есть не в злотых и много, а по способности.

Моя участковая медсестра работала на Западной Украине на участке прибл. в 1959 году. Так вот, когда доктор со стажем шел на прием на участок, его местные встречали как наместника бога, и всегда что-то клали в карман одежды, висящей в коридоре.

Их никто не заставлял и не вел разговор о размерах этой платы, но клали.

Думаю, что врачи из МСБ тоже совсем не против будут, особенно из тех, кто заражен разными буржуазными предрассудками.

Ну и да, с резервистами проблем много было. Опять же, и оттого, что халява, и потому, что опять же как жулики они и симулянты, а также непривычны к армейской жизни. Непривычная одежда, непривычный режим. Одна физзарядка косила косой ряды воинов.

Вернуться