Sarah Steiger
Не оставляй меня

Глава 1.

«На улице Лейк-Шор-Драйв разгорелся настоящий ужас. Ранним утром было найдено обезглавленное тело местным жителем, мистером Ламбертом, который выгуливал свою собаку по набережной…далее»

Дальше в посте – всего одна фотография, и я, застыв от ужаса, не могу оторвать от нее взгляд. Под мягкими лучами восходящего солнца обезглавленный труп выглядит как зловещий арт-объект, выставленный на всеобщее обозрение. Рядом с телом стоит пляжный зонт, а на месте головы лежит широкополая шляпа, пропитанная кровью. Если бы не кровавые следы на песке, можно было бы подумать, что это просто отдыхающий мужчина, решивший вздремнуть у воды. Но нет – это настоящий труп, лишенный головы. От вида крови у меня подкатывает тошнота, я швыряю телефон на кровать и, оцепенев, смотрю в потолок.

Каждое утро я начинаю с того, что проверяю местные новости в соцсетях. Прокручиваю ленту, иногда останавливаюсь на научных статьях, которые мне рекомендуют, или заглядываю в медицинские разделы, напоминая себе, кем я могла бы стать, если бы не бросила университет. Но чаще всего я открываю страницу старшего брата. На его профиле всего одна фотография: хмурый Уильям нежно обнимает своего питбуля Максимилиана. За их спинами – наш родительский дом, словно хранилище воспоминаний, где когда-то царили смех и радость, а теперь остались лишь печаль и обиды. Уильям был не просто братом – он был моим лучшим другом, опорой и поддержкой. Но кто бы мог подумать, что в самый трудный момент, когда мне так нужна была его помощь, он станет первым, кто отвернется от меня?

Когда слезы подступают к горлу, а грудь сжимается от тоски, я закрываю его страницу и встаю с кровати. Холодный душ помогает собраться с мыслями и настроиться на новый день. Потом я выхожу на кухню, сажусь за стол и завтракаю в одиночестве – хлопья с молоком, как всегда. После завтрака возвращаюсь в комнату, одеваюсь, собираю сумку, обуваюсь и выхожу на работу. Кофейня «С Любовью от Алисы» находится прямо напротив моего дома. И так каждое утро. Ничего страшного. Никаких обезглавленных трупов.

Господи…

В моем городе убили человека.

Целого человека, блин! Ну, точнее, он был целым, пока какой-то аморальный урод не… отрубил ему голову? Или как это вообще происходит? Только так можно лишить человека головы, верно? Или есть другие способы, о которых я не знаю? Бензопила? Я морщусь, представляя, как по Чикаго разгуливает Томас Сойер с бензопилой в руках, высматривая жертв. Тогда, наверное, есть и другие способы, потому что в Чикагского Майкла Майерса с кухонным ножом как-то не верится. Мачете? Я мысленно стону, пытаясь избавиться от образа Чикагского маньяка, размахивающего мачете.

Господи, о чем я вообще думаю?

Если произошло убийство, это еще не значит, что в городе завелся убийца. Может, это случайность? Несчастный случай? Самоубийство? Хотя… как человек может сам себе отрезать голову? Или, может, голова сама отпала от туловища… А вот это уже перебор, Лилиан.

Я пытаюсь вдохнуть, но одеяло, словно тяжелый мешок с песком, вжимает меня в матрас, выдавливая из легких последние остатки воздуха. Когда дышать становится совсем нечем, я с резким движением сбрасываю это чертово покрывало и сажусь посреди кровати, подтянув ноги к груди. Пальцы нервно впиваются в растрепанные волосы, а в голове никак не укладывается, как кто-то мог так жестоко обойтись с человеческой жизнью.

Раньше я читала новости о перестрелках между местными бандами или о трупах с ножевыми ранениями, но никогда не придавала этому особого значения. Однако обезглавленное тело… Это не просто поражает меня – это вызывает странное, глубинное удивление. Кажется, что такой труп, лишенный головы, выбивается из привычного порядка вещей, даже в нашем жестоком мире. Внутри меня пробегает легкий трепет; это нечто большее, чем просто очередное проявление насилия.

И еще один вопрос не дает мне покоя: откуда в мае на набережной взялся пляжный зонт и женская шляпа? Ведь по одежде убитого явно видно, что это мужчина. Что это за странная сцена? Кто-то специально все так обставил? Или это просто совпадение? Мысли путаются, а в голове крутится одна и та же картина: зонт, шляпа, тело… и отсутствующая голова.

Тишину нарушает звонок телефона.

Вздрогнув от неожиданности, я поднимаю голову с колен и тянусь за телефоном, все еще не до конца осознавая, что происходит. На экране горит имя моего начальника, и я спешу ответить.

– Генри, доброе утро! – восклицаю я, вскакивая с кровати. Босиком, перепрыгивая через разбросанную обувь, я выбегаю из комнаты на кухню, не обращая внимания на беспорядок и пульсирующую головную боль.

– Ох, дочка, что же это творится… – обычно басистый голос Генри звучит печально, в нем чувствуется тяжесть и горечь, которых мне бы хотелось избежать.

Он видел новости. Зная Генри, можно с уверенностью сказать, что он узнал гораздо больше меня от своего лучшего друга Патрика, местного полицейского. И сейчас эти знания терзают его больное сердце. Генри – сердечник, но при этом самый добрый и мудрый человек на свете. Если бы не его забота и поддержка, я даже представить не могу, какой была бы моя жизнь.

– Ты знаешь, что произошло? – спрашивает он.

От его сдавленного голоса в груди заныло. Каждый день я прошу его не волноваться, но он лишь отмахивается, считая, что больное сердце – это просто временное недомогание. Я облокачиваюсь на столешницу и нервно тру лицо свободной рукой. Вид недоеденной с вечера пиццы на столе вызывает тошноту. Я спешу отвести взгляд, опасаясь, что меня может стошнить прямо на пол кухни.

– Да, я… – осекаюсь и тяжело вздыхаю. Мне все еще трудно осознать произошедшее. Обезглавленный труп. Что могло привести к такому ужасному преступлению? Я не знаю и не уверена, что хочу знать. Но меня беспокоит другое, и я спрашиваю: – Генри, что известно об этом Патрику? Полиция уже нашла убийцу?

В трубке слышится судорожное дыхание и шум, словно Генри находится на улице.

– К сожалению, доченька, – его голос звучит хрипло и обреченно, – убийцу не нашли. Патрик говорит, что на месте преступления нет никаких следов. Нет улик, и все.

Я прикрываю глаза и сжимаю переносицу. Все кажется каким-то абсурдом.

– Генри, не нервничай, – пытаюсь успокоить его и себя. – Давай поговорим на работе, а то я снова опоздаю в кофейню.

Он говорит, что немного задержится в городе, и мы обязательно все обсудим, когда он приедет. Я кладу телефон на столешницу и начинаю искать таблетки от головной боли. Нахожу их на прикроватной тумбочке в спальне, рядом с полным стаканом воды. Я удивляюсь, потому что не помню, как оставляла их здесь. Надо бы послушать Генри и бросить пить. Я дошла до такой степени, что теряю память даже от пары бутылок пива.

В душе меня встречает привычная ледяная вода. Мыльная пена стекает по телу, а запах освежающего геля для душа слегка снимает раздражение после бессонной ночи. Но слова Генри все еще крутятся в голове.

Нет улик?

Как такое возможно? Кому-то отрубили голову, а следов преступления не осталось? Учитывая жестокость такого акта, следы, казалось бы, должны быть повсюду: физические доказательства, показания свидетелей, записи с камер наблюдения… Но, как ни парадоксально, иногда преступления тщательно планируются, и их исполнители уходят так чисто, что даже самые опытные детективы оказываются в тупике. Это говорит о том, что убийца был не только хладнокровен, но и умен. Будь он персонажем фильма ужасов, я бы, наверное, даже восхитилась его мастерством.

Закрываю кран и выхожу из ванной, обернув волосы мягким махровым полотенцем, которое висело на спинке дивана. В спальне – привычный беспорядок. С полотенцем на голове подхожу к шкафу-купе, снимаю с вешалки белую футболку и бросаю ее на кровать. Затем достаю джинсы. С нижней полки я беру чистое белье и одеваюсь, полная решимости начать новый день.

Я стараюсь не думать об этом странном убийстве, потому что это бессмысленно. Допустим, преступление было совершено ночью, а тело обнаружили на рассвете. Логично предположить, что у правоохранительных органов не было достаточно времени, чтобы собрать все необходимые доказательства. Поэтому я не хочу строить догадки об убийце, которого, возможно, и не существует. Я не могу переживать из-за одного трупа, когда в мире каждый день умирают сотни тысяч людей. Лучше я сосредоточусь на себе и работе и избавлюсь от лишних мыслей.

Но как бы я ни пыталась делать вид, что меня это не волнует, чувствую, как внутри меня медленно, но верно зарождается тревога.

Глава 2.

Квартира, в которую я переехала в Чикаго, больше похожа на сарай. Может, дело в том, что ей нужен ремонт и новая мебель, а может, в моей внезапно проснувшейся неряшливости. Хотя, если честно, я выросла в доме, где царил идеальный порядок. Мама терпеть не могла беспорядок, и я каждый день драила полы до блеска. Но когда я переехала, чистота перестала быть приоритетом. Денег было мало, а жить где-то надо.

Просмотрев кучу объявлений, я остановилась на районе Норт-Сайд – там цены были ниже. Нашла объявление с фотографиями, где квартира выглядела… скажем так, скромно, но цена была заманчивой. Я отправила сообщение хозяйке, не особо надеясь на ответ. Но уже через пару часов мне написала Эллен – добрая женщина с мягким сердцем. Она сразу предложила встретиться в тот же день, чтобы показать квартиру. Я, не раздумывая, согласилась.

Когда я приехала, Эллен уже ждала меня у подъезда. Дом выглядел так, будто его построили еще в эпоху динозавров: обшарпанные кирпичные стены, четыре этажа и человек десять жильцов, все пожилые. Мы поднялись по узкой лестнице с ковровым покрытием, которое когда-то было красным, а теперь стало грязно-коричневым. На каждом этаже пахло по-разному: на первом – едой, на втором – старыми книгами, на третьем – чем-то лекарственным.

Квартира оказалась на четвертом этаже. Эллен открыла дверь ключом, который с трудом повернулся в замке, и мы вошли. Первое, что я почувствовала, – запах сырости и плесени. Эллен, заметив мое выражение лица, сразу извинилась и объяснила, что квартира пустовала больше трех лет после смерти ее мамы.

Мы прошли в гостиную: белые стены, темный ламинат, мигающая люстра, стеклянный стол, шкаф без дверей и, к удивлению, небольшая плазма. В спальне едва поместились кровать с голым матрасом, тумбочка и шкаф. Окно выходит на улицу и кофейню «С Любовью от Алисы». Кухня была крошечной: гарнитур, стол и один стул. Зато ванная порадовала – чистая и с запахом бабушкиного порошка.

Эллен предложила выпить кофе, который я захватила в местной кофейне. За чашкой я рассказала ей, как переехала в Чикаго, искала жилье и почему у меня такой скромный бюджет. Она внимательно слушала, а потом неожиданно снизила цену со 160 до 130 долларов. Я была тронута ее добротой.

Когда Эллен ушла, я осталась одна. Осмотрела квартиру еще раз. После уборки и проветривания запах сырости исчез, и пространство стало казаться уютнее.

Со временем я добавила деталей: три картины с пейзажами – подарок Генри на новоселье. Они остались у него после смерти жены, которая любила рисовать. На ярмарке я купила книги – читать я не люблю, но полки больше не пустовали. Искусственные цветы в горшках, розовые занавески, мягкий коврик, подушки и плед на диване – каждая мелочь делала пространство теплее.

Иногда мне кажется, что, наполняя квартиру вещами, я пытаюсь заполнить пустоту внутри. Часто вспоминаю мамины слова: дом – это отражение души. И я верю, что, преображая свою временную квартиру, я понемногу преображаю и себя.

Однако есть одна вещь, которая остается неизменной – это входная дверь. Каждый раз, когда пытаюсь ее закрыть, замок заклинивает, и ключ отказывается поворачиваться. Как и сейчас: я упираюсь коленом в дверь, сжимаю ключ покрепче и с трудом проворачиваю его влево. С облегчением выдыхаю и дергаю ручку вверх-вниз. Наконец, дверь сдается.

– Тебя бы починить, – ворчу я, легонько хлопая по двери ладонью. Поправляю сумку на плече и направляюсь к лестнице.

На этом этаже, кроме меня и пожилой супружеской пары, больше никто не живет. И я никак не могу понять, почему так происходит. Генри как-то рассказал, что раньше здесь тоже жили только пожилые люди. Когда они умирали, квартиры оставались пустыми. За год, что я здесь, в дом въехали всего трое новых жильцов: женщина и двое молодых парней, которых часто вижу в кафе за чашкой кофе.

Спускаюсь на первый этаж и уже тяну руку к железной двери, как она внезапно распахивается передо мной. Замираю, уставившись на мужчину в безупречном классическом костюме. Он на мгновение останавливается, словно оценивая ситуацию, а затем стремительно проносится мимо, едва не сбивая меня с ног. Его легкий аромат древесного одеколона остается в воздухе, пока он взлетает по лестнице, оставляя лишь эхо шагов.

Пожав плечами, выхожу на улицу, и в голове возникает вопрос: кто он? Чей-то внук? Сын? Или, может, новый жилец? Его внезапное появление пробуждает во мне любопытство, но я быстро отгоняю эти мысли. В конце концов, это не мое дело. Если он новый сосед, я скоро это узнаю. А пока – зачем забивать голову лишними вопросами?

Сегодняшний день в кофейне ничем не отличается от предыдущих. Посетители приходят и уходят, звеня колокольчиком на двери. Я знаю их всех не только по именам, но и где они живут, с кем, чем занимаются. Поначалу было странно, что люди так легко открываются мне, почти незнакомому человеку. Но Генри однажды объяснил, что в этом нет ничего удивительного. Доверие и искренность – это то, что делает наше общение особенным. Каждый день приносит новые истории, новые открытия. Моя задача – просто быть рядом и слушать тех, кому это нужно. И я слушаю.

Со временем я и сама начала раскрываться перед окружающими. Оказалось, что делиться своими переживаниями – это не только способ облегчить душу, но и мощное лекарство от одиночества. Особенно трогательно осознавать, что чужие люди, порой совершенно незнакомые, могут не только понять, но и искренне поддержать. В их глазах я вижу участие, тепло, готовность помочь. И это порой ценнее, чем поддержка самых близких. Ведь даже родные люди иногда бывают так поглощены своими проблемами, своими заботами, что не замечают, как отдаляются. А иногда им важнее сохранить лицо, чем протянуть руку собственной дочери.

Конечно, есть и такие посетители, которых мне очень хочется придушить. Особенно сейчас.

Эмметт Уотсон вальяжно облокотился на стойку и пристально смотрит на меня. Он здесь не ради своего обычного капучино. Нет, он здесь из-за меня. Я стараюсь не смотреть на него. Опустив голову как можно ниже, быстро надеваю крышку на бумажный стаканчик и тщательно проверяю, хорошо ли она держится. Я хочу сделать все, чтобы у Эмметта не было повода меня критиковать. Хотя, по правде говоря, это бесполезно. Он всегда найдет способ вывести меня из себя.

Убедившись, что крышка держится крепко, я протягиваю напиток Эмметту. В этих джинсах с дырами на коленях и застиранной рубашке в красно-зеленую клетку он напоминает мне клоуна. Кто вообще в наше время носит такую безвкусицу?

– Твой капучино, Эмметт, – произношу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и тут же, почти машинально, добавляю: – Хорошего вечера.

Взгляд упорно скользит мимо его лица – к полу, к кофемашине, куда угодно, только не в его глаза. Отойдя к дальнему краю стойки, я хватаю тряпку и начинаю протирать уже безупречно чистую поверхность, лишь бы занять руки. Пожалуйста, просто возьми кофе и уйди.

Но он не двигается с места. Чувствую, как его глаза пристально следят за мной, и в воздухе повисает тягостное молчание.

– Лилиан.

Клянусь, если он снова начнет говорить пошлости, я протру не кофемашину, а его самодовольное лицо. Он снова зовет меня по имени. К вечеру в кофейне обычно становится пусто, и это дает ему больше времени и свободы для бессмысленной болтовни.

– Лил, я здесь, прямо перед тобой, – недовольно ворчит он. – Ты не можешь меня игнорировать.

Я досадно вздыхаю и поднимаю глаза на Эмметта. Хорошо, что он невысокого роста, и мне не нужно задирать голову, чтобы видеть его бледно-голубые глаза.

– Что-то еще? – спрашиваю я, приподняв бровь.

Добившись моего внимания, он кивает.

– Ты забыла вставить трубочку, – с той же слащавой наглостью он указывает подбородком на стакан с трубочками.

Конечно, он заметил, как сильно я бросила тряпку, потому что его губы расплылись в широкой улыбке, обнажая желтые зубы.

Меньше кури травку, придурок.

Я приближаюсь к нему и беру одну из трубочек для посетителей, которые лежат на барной стойке прямо перед ним. Хочу уточнить, что они здесь специально для клиентов – чтобы каждый мог выбрать ту, которая ему больше нравится. Эмметт, конечно, не глуп. Он просто пытается вывести меня из себя. Но я обещала Генри больше не поддаваться на его провокации.

Беру стакан и небрежно вставляю трубочку в отверстие на крышке.

– Теперь все? – спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие.

Он внимательно смотрит на свой стакан, как будто это произведение искусства, а не обычный капучино.

– Вот так, дорогая, – удовлетворенно кивает он и подмигивает мне. – Ты такая милая, когда злишься.

Ненавижу.

С моих губ срывается тихое рычание, и это вызывает у него еще более широкую улыбку. Я почему-то опускаю взгляд на его рот и тут же отворачиваюсь, пытаясь скрыть свое отвращение, которое не могу контролировать.

Это что, лист салата у него в зубах?

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. «Успокойся, Лилиан, он отвратителен, и с этим ничего не поделать. Главное, держи сэндвич, который ты съела на обед, в желудке, ведь там ему самое место», – пытаюсь убедить себя, но становится только хуже.

И как теперь забыть этот проклятый салат?

– Какие планы на вечер, Лил? – раздается его голос у меня за спиной. – Может, прогуляемся?

Какого черта он еще здесь?

Господи, сколько раз мне нужно отказать этому парню или сколько чашек кофе выплеснуть ему в лицо, чтобы он наконец-то понял, что между нами ничего не может быть? Ни в этой жизни, ни в следующей.

Я тяжело вздыхаю и поворачиваюсь к Эмметту, стараясь не смотреть на его рот.

– У меня есть планы на вечер, и ты в них не входишь, – вежливо, но твердо говорю я. – А теперь, пожалуйста, уходи. Мне нужно готовиться к закрытию.

Если бы здесь был Генри, он бы точно мной гордился. Я уже думаю, что Эмметт наконец уйдет, но он выдает очередную безумную идею:

– В таком случае, может, ты позволишь мне проводить тебя до дома? – Он улыбается и дергает бровями, как будто у него начался нервный тик.

Я усмехаюсь, скрещиваю руки на груди и недоверчиво смотрю на него.

– Спасибо, но я могу перейти дорогу сама.

Он окидывает меня взглядом сверху вниз и задерживается на моем лице.

– Очень жаль, Лилиан, очень жаль, – говорит Эмметт, берет свой кофе и добавляет: – Ну что ж, завтра я снова попытаюсь пригласить тебя на свидание.

Он машет мне рукой на прощание и направляется к двери. Я с облегчением выдыхаю. Ничего, завтра я обязательно найду способ снова его отшить. Губы невольно расплываются в улыбке, когда я смотрю, как он идет к двери. Но тут он неожиданно разворачивается на 180 градусов. Улыбка медленно исчезает с моего лица.

– Лилиан, я кое-что забыл! – он быстрым шагом пересекает зал и, остановившись рядом со мной, виновато улыбается. – Добавь корицы, пожалуйста.

Мысленно я готова закричать.

– Ты серьезно? – спрашиваю я, разглядывая его рыжие кудряшки, торчащие во все стороны.

Мистер салат-в-зубах кивает и снимает крышку со стаканчика.

Я решаюсь не спорить. Сделаю то, о чем он просит, и пусть проваливает. Иначе я за себя не отвечаю, и в этот раз он не только уйдет с пролитым капучино на рубашке, но и с торчащей трубочкой из задницы.

Я беру корицу и возвращаюсь к стойке. Мне приходится наклониться вперед и облокотиться на нее, потому что этот придурок поставил стакан рядом с собой и вцепился в него рукой. Наверное, он думает, что я снова плесну в него кофе. Я бы с радостью, но обещала Генри, что больше такого не повторится… в четвертый раз.

Начинаю посыпать уже осевшую пенку корицей и только потом понимаю, что происходит. Поддавшись вперед, Эмметт наклоняется ко мне, и на всю кофейню раздается громкий и жирный звук поцелуя.

– Твою ж мать! – вскрикиваю я, пораженная его хитрым поступком, и дергаюсь назад, рассыпая корицу. – Какого черта, Эмметт?

Этот придурок только что поцеловал меня в щеку!

Мой желудок предательски сжался. Меня сейчас стошнит, и я не шучу. Я с нескрываемым отвращением вытираю щеку тыльной стороной ладони и бросаю яростный взгляд на Эмметта. Он, явно довольный собой, облизывает губы и машет мне рукой.

– Пока, Лил, хорошего тебе вечера!

Все, с меня хватит любезностей.

– Эмметт, я ненавижу тебя! – кричу и хватаю первую попавшуюся вещь – мельницу с ванильной карамелью – и швыряю ее ему в спину.

– А я безумно хочу тебя! – кричит он в ответ.

Эмметт поворачивается и, вовремя спохватившись, отпрыгивает в сторону.

Словно в замедленной съемке, мы оба наблюдаем, как мельница пролетает рядом с его головой и, ударившись об окно, – благо, оно не разбилось, – отскакивает и с грохотом падает на пол. Ванильная карамель, напоминающая бисер, из которого маленькая версия меня обожала делать браслетики, рассыпается по всему полу.

Мы одновременно поднимаем взгляд с пола и смотрим друг на друга. Его глаза медленно расширяются, словно у меня выросли рога, а лицо пылает от ярости. Именно так я себя и чувствую – дьявольски разъяренной.

– Охренеть, – тянет он. – Еще бы немного, и эта штуковина прилетела бы мне прямо в голову, прикинь?

Он переводит взгляд на разбитую мельницу и начинает смеяться.

– Вот за это я тебя и люблю, Лил, – говорит он, поднимая большой палец вверх.

Придя в себя, я упираюсь руками в столешницу.

– Убирайся отсюда, ублюдок. И если ты появишься здесь завтра, я обещаю не промахнуться. В следующий раз ты покинешь кофейню не на своих двоих, а с помощью работников скорой помощи! – взрываюсь я, покрываясь красными пятнами от злости. Как же меня это чертовски достало.

Он поспешно посылает мне воздушный поцелуй и, продолжая смеяться, исчезает за дверью, оставляя меня одну с звенящим колокольчиком. Я резко снимаю фартук и бросаю его на стул.

Как же я его ненавижу!

Какого черта этот рыжий клоун не отстает от меня? Вот уже год он пытается затащить меня в постель, и, честно говоря, я устала от его навязчивости. Почему именно он? Эмметт – неудачник, который думает только о сексе, травке и дешевом пиве. Для него слово «работа» так же чуждо, как и он для меня. Он настолько обнаглел, что осмелился поцеловать меня! Я все еще чувствую его губы на своей коже, и меня передергивает.

Подхожу к раковине и начинаю натирать щеку мылом, смывая с кожи это отвратительное маслянистое ощущение. Промокнув лицо полотенцем, возвращаюсь к своему рабочему месту и устало валюсь на барный стул, все еще злясь на Эмметта.

Каким образом он умудрился влюбиться в меня? Неужели он действительно считает, что достоин быть моим парнем? Я много раз говорила ему, что он меня не привлекает как мужчина, хоть это и не столь важно. Важно то, что у меня все в порядке с самооценкой, и я не собираюсь унижаться, встречаясь с парнем, который в свои двадцать три года никогда не работал. Зато он неплохо питается за счет родителей. То, что он каждую ночь бродит по заброшенным местам, курит травку и пьет пиво с такими же бездельниками, отталкивает меня. Я не хочу такого человека рядом. Господи, да прямо сейчас я вообще никого не хочу!

Когда эмоции немного улеглись, я поднялась со стула, размяла затекшую шею и приготовилась убирать беспорядок, который сама же и устроила. Глядя на этот хаос на полу, я снова думаю об Эмметте. Он во всем виноват. Не нужно было меня злить. Боже, этот парень никак не учится на своих ошибках. Только на прошлой неделе я выплеснула в него горячий кофе за непристойное замечание в мой адрес, а сегодня готова убить его только за присутствие рядом. Я даже не хочу думать о завтрашнем дне, потому что не уверена, что смогу сохранить самообладание. Лучше вообще не думать об Эмметте и о его мучительной смерти от моих рук.

Я достаю веник из кладовки, где мы храним различные старые вещи и хозяйственные принадлежности, и принимаюсь сметать маленькие шарики ванильной карамели и осколки мельницы. Прокручивая в голове сюрреалистический момент, когда мы с Эмметтом, шокированные, смотрели друг на друга, я не могу сдержать смех. Ничего не могу с собой поделать: каждый раз, когда он меня доводит, я сначала злюсь, а потом смеюсь.

– Придурок, – бормочу я, и в этот момент звенит колокольчик.

Я поднимаю голову, ожидая увидеть очередного посетителя, но вместо этого вижу Дансию.

– Вот это прикол! – удивляется Дансия, прикрывая за собой дверь. Осторожно переступая через стекло и ванильную карамель, она подходит к одному из столиков. – Что он на этот раз натворил?

Я выпрямляюсь и, убрав с лица выбившиеся из пучка волосы, честно признаюсь:

– Эмметт поцеловал меня в щеку.

Подруга садится на стул, поджав под себя ноги, чтобы мне было удобнее убирать под столом. Осмыслив мои слова, Дансия смеется так звонко, что я не могу сдержать улыбку. Вытирая под глазами тушь, она просит меня рассказать поподробнее о поцелуе. Для нее моя жизнь – сплошной индийский сериал. И я рассказываю, как этот дурень хитростью заманил меня в ловушку и нагло поцеловал. Я так разозлилась, что запустила в него мельницу, и мы оба наблюдали, как она пронеслась мимо его тупой головы. А потом он ушел, пообещав завтра снова попытаться пригласить меня на свидание, на которое я, конечно, не пойду. И тогда он придумает еще сотни способов вывести меня из себя, что, скорее всего, закончится дракой. Генри обо всем узнает и устроит мне нагоняй, а Эмметт, как всегда, выйдет сухим из воды, ведь в первую очередь он клиент. А клиент всегда прав. Господи.

– Вот бы все мужчины были такими целеустремленными, как наш Эмметт, – восхищенно произносит она, а я обреченно вздыхаю.

Пока я убираюсь, Дансия без умолку рассказывает, как они с ее парнем Грэгом и еще пятеро друзей, включая Эмметта, вчера вечером тусовались на съемной квартире Лиама. Лиама, кстати, выгнали из дома родители, когда нашли у него марихуану. Не буду скрывать, новость о Лиаме меня расстроила. Этот парень с кривой улыбкой и ямочками на щеках всегда казался мне более ответственным, добрым и даже милым. Но после того, как я узнала от подруги, что Лиам вступил в интимную связь с девушкой легкого поведения и в результате заразился венерическим заболеванием, его образ в моих глазах сильно изменился. А он был единственным в их компании, кто мне понравился. За исключением Дансии, которая всегда держалась рядом с парнями только потому, что Грэг был лидером этой наркоманской компании.

– Ты точно не хочешь с нами?

В третий раз она спрашивает меня, не хочу ли я поехать на квартиру к Лиаму, где будут Эмметт и остальные ребята. Дансии известно о моем пренебрежительном отношении к ее друзьям, она знает, что я никогда не свяжу себя с этими людьми, как это сделала она. Я не осуждаю ее, потому что вижу, как сильно она влюблена в долговязого Грэга и, тусуясь с ним и его компанией, она таким образом присматривает за ним. А Дансия не осуждает меня, девушку из более высокого общества, даже если сейчас я таковой не являюсь.

– Нет, ты же знаешь, я не любительница всей этой суеты, – отказываюсь я, и подруга понимающе кивает.

Я заканчиваю уборку и берусь готовить моккачино для Дансии. Пятнадцать минут назад она закончила смену в кондитерской «Сладкая Леди» рядом с кофейней. Это чудесное место, где продают восхитительные эклеры в шоколадной глазури и множество других тортов и пирожных, от одного вида которых у меня текут слюнки. Мистер и миссис Муньос – родители Дансии – не только талантливые кондитеры, но и очень добрые люди. Помню, как в первые месяцы моего проживания здесь они подкармливали меня эклерами, переживая, что у меня совсем нет еды. Мне стыдно это признавать, но они были правы. Все мои деньги уходили на необходимые вещи для обустройства квартиры и на успокоительные лекарства. После работы Кэтрин Муньос приносила мне коробочку со сладостями и оставляла ее на стойке. Затем ко мне начала заходить Дансия. Когда ей удавалось вырваться на перерыв, она приходила ко мне, заказывала моккачино, и, если в кофейне никого не было, мы садились за стол и болтали.

Она старше меня всего на два года, и я считаю ее безумно милой: волнистые шоколадные волосы, глаза-бусинки и очаровательные ямочки на щеках. Дансия чуть ниже меня ростом, а ее пышные формы не идут ни в какое сравнение с моей худобой, которую я унаследовала от матери. Хотя я и не жалуюсь.

– Ой, ты слышала о сегодняшнем трупе? – неожиданно спрашивает меня подруга.

Я замираю, держа в руках стакан с моккачино. Черт возьми, я совершенно забыла об этом. Подняв на нее хмурый взгляд, киваю.

– К сожалению, да, – перед глазами мелькают очертания обезглавленного тела на утреннем снимке, море крови на песке и весь тот ужас, о котором я не хочу вспоминать.

О котором до этого момента никто не вспоминал.

– Удивительно, но за весь день никто даже не упомянул о случившемся, словно ничего и не произошло, – задумчиво говорю я и беру в руки два стакана: один для Дансии с моккачино, а другой с американо – для себя.

Подруга тут же хватает свой моккачино и, сделав два больших глотка, с довольной улыбкой слизывает пенку с верхней губы. Я сажусь за стол и делаю маленький глоток обжигающего американо.

– В этом нет ничего удивительного, – она равнодушно пожимает плечами. – В жизни столько всего происходит, что невозможно уследить за всеми событиями. Убийства, самоубийства, теракты – все это ужасно, я не спорю. Но если мы будем зацикливаться на таких вещах, то со временем все человечество одновременно сойдет с ума.

Я согласно киваю, поскольку это именно то, о чем я думала утром. Если на то пошло, то вокруг нас всегда кто-то умирает, просто мы этого не замечаем. Смерть, как темный призрак, всегда идет рядом, но мы закрываем глаза на ее присутствие. Мы отгораживаем себя от лишних тревог, погружаемся в дела, заботы и мечты, лишь бы не видеть, как позади нас, отступив на шаг, идет смерть, которая только и ждет, когда мы обратим на нее взгляд. Господи, и откуда в моей голове взялись такие мысли?

Отмахнувшись, я вспоминаю слова Генри о том, что на месте преступления не обнаружено никаких следов, оставленных убийцей. Прикусив губу, я озадаченно склоняю голову и смотрю на подругу.

– Если честно, я считаю это убийство невероятно загадочным и… – я замялась, подбирая подходящее слово, – интригующим?

Дансия кивает.

– Не то слово, – фыркает она. – Я такое только в ужастиках видела, но, чтобы в реальной жизни… – она медленно качает головой и серьезно добавляет: – Кому может понадобиться отрезать голову и выбрасывать ее в мусорный контейнер?

Я замираю, открыв рот от удивления. Дансия спокойно пьет свой напиток, пока я не могу найти слова, чтобы выразить свой шок. Я думала, что голова была рядом с телом убитого, ну, всякое бывает, а оказалось все куда хуже. Заметив мое ошеломленное лицо, Дансия хмурит идеально ровные брови.

– Подожди, что ты вообще знаешь об утреннем преступлении?

По сути, только то, что труп нашли на набережной под пляжным зонтом и шляпой без головы. Есть еще короткая информация от Генри, но от нее никакого толку. Я с трудом делаю маленький глоток кофе и, посмотрев на подругу, робко пожимаю плечами.

Вздохнув, Дансия отставляет стакан в сторону, и я настороженно готовлюсь услышать то, отчего мне будут сниться кошмары. Чего я еще не знаю? Она ставит локти на стол и начинает загибать пальцы.

– Во-первых, перед тем, как бедолагу убили, его сильно избили, о чем свидетельствуют многочисленные гематомы по всему телу, ушибы и сломанные ребра, – подруга морщит носик, – и голова, которую полицейские нашли в мусорном контейнере. – Я чувствую, как холодный пот побежал по позвоночнику, и мои пальцы сжали стакан с недопитым кофе. Дансия продолжает: – Полицейские сначала даже не поняли, что именно нашли. Говорят, там произошло что-то настолько ужасное, что от лица практически ничего не осталось. Во-вторых, на правом запястье есть небольшой разрез. Неглубокий и совсем маленький, как будто ножом проткнули. И в-третьих, кому могло понадобиться тащить этот чертов пляжный зонт? И где он вообще его взял? А еще эта шляпа. – Она разводит руками по сторонам. – Я не думаю, что убитый мужчина пришел на набережную с намерением позагорать ночью в мае.

Какого черта?

Я ошарашенно уставилась на подругу.

– Откуда ты это знаешь?

Прочистив горло, она довольно улыбается:

– Встречаться с Грэгом означает знать все и про всех.

Ну, конечно. Грэг распространяет наркотики по всему Чикаго, он может многое знать, если его что-то заинтересует. Однако сейчас речь не о нем. Если утром я еще могла предположить, что за этим убийством не скрывается что-то настолько ужасающее, что кровь стынет в жилах, то сейчас я совершенно не знаю, о чем и думать.

– Как это возможно? – Подруга с недоумением смотрит на меня, и я поясняю: – Этот ублюдок так жестоко избил жертву, а нам говорят, что никаких отпечатков не найдено.

– Это правда, – подтверждает она. – Он буквально не оставил следов для расследования. Ничего нет, кроме избитого до смерти человека с отрезанной головой.

Действительно. Звучит как безумие. Как что-то настолько нелепое, что в это невозможно поверить – разве что в дешевом триллере или кошмарном сне. Но разум, цепляясь за логику, начинает выстраивать возможные сценарии, один страшнее другого.

А что, если?.. Убийца мог быть в перчатках – тонких, латексных, тех самых, что оставляют лишь едва уловимый след, который легко пропустить. Или в рабочих рукавицах, грубых и не оставляющих ничего. Он мог сменить одежду – снять окровавленную куртку, спрятать ее в рюкзак, а под ней оказаться чистая, ничем не примечательная рубашка.

Нож? Топор?

Да, конечно. Но не обязательно. Это мог быть любой предмет – отточенный до бритвенной остроты, тяжелый, способный одним ударом… Нет, лучше не дорисовывать. Главное, что орудие легко унести с собой, спрятать, выбросить в море, закопать там, где никто не станет искать.

А лицо?

Маска. Банально, но эффективно. Или просто капюшон, тень, падающая на черты, делающая их неразличимыми. А может, он вообще не скрывался – просто вышел из толпы, растворился в ней, как капля в море. Кто запомнит еще одного ничем не примечательного человека?

И вот он – призрак.

Ни следов, ни свидетелей, лишь холодный ужас и вопрос, висящий в воздухе: как такое возможно?

Я резко выпрямляюсь и задаю вопрос скорее самой себе, чем подруге:

– А что, если это не первое его убийство?

Дансия снова пожимает плечами.

– А что, если это не последнее? – отвечает она вопросом на вопрос. И я даже не знаю, какой из этих вопросов звучит менее пугающе. – Послушай, давай не будем играть в эти «а что, если», потому что такое расследование ни к чему хорошему не приведет. Для этого есть полиция, следователи, детективы. Пусть они и занимаются расследованием, – она протягивает руку через стол и берет мою ледяную ладонь в свою теплую. – А мы не будем забивать себе голову, хорошо?

Сжимая мою ладонь, она смотрит на меня умоляющим взглядом, и я сдаюсь. Она права. Нет смысла копаться в том, в чем мы не разбираемся. Для этого есть полиция, детективы и тому подобные специалисты. Труп – это не наша забота. Это проблема правоохранительных органов. Пусть они разбираются с убийством и убийцей.

Я отвожу взгляд от Дансии и смотрю в окно, где кипит жизнь. Но где-то там, в этой же жизни, бродит тот, кто оставил после себя только кровь и страх.

Глава 3.

Сегодняшний день начался куда лучше, чем вчерашний. Просыпаюсь без новостей о каких-то ужасах, и впервые за долгое время прихожу на работу в отличном настроении. Даже мой хмурый сосед не смог испортить мне день. Кстати, о соседе… Утром снова застряла у двери, пытаясь справиться с этим упрямым замком. Упираюсь в дверь всем телом, кручу ключ влево, но он будто издевается – не поддается. Сдаюсь на секунду, отступаю, руки в боки, и смотрю на эту дверь с легким раздражением. Что с ней делать? Достаю телефон, пишу в заметки: «Починить чертову дверь». Пытаюсь снова, и тут… мимо меня буквально пролетает кто-то. От неожиданности роняю ключи, они с грохотом падают на пол. Поворачиваюсь и вижу широкую спину в пиджаке. Это тот самый незнакомец, с которым я столкнулась вчера в подъезде. Я хмурюсь. Он мой сосед? Смотрю, как он спокойно открывает свою дверь, и я невольно закатываю глаза.

Но, прежде чем он успевает скрыться в своей квартире, я, сама не понимая зачем, звонко бросаю:

– Доброе утро!

Сказала это, будто на автопилоте. Может, хотела быть вежливой, а может, просто задело, что он второй раз ведет себя так, будто я – прозрачная. Мужчина поворачивает голову, смотрит на меня с явным недовольством. Я, конечно, улыбаюсь, но замечаю, что он, в принципе, не такой уж и старый. Лет тридцать, не больше. Хотя выражение лица… ну, скажем так, не самое дружелюбное. Дверь захлопывается, и я остаюсь одна. Перестаю улыбаться, моргаю и смотрю на то место, где он только что стоял. Ну серьезно, почему он так себя ведет? Неужели сложно кивнуть или хотя бы фальшиво улыбнуться в ответ? Я ведь не пустое место, в конце концов!

– Придурок! – вырывается у меня, и я злюсь на себя за то, что вообще обратила на него внимание.

А вообще… мне все равно! Ну вот, правда, буду я из-за него расстраиваться. Начинаю рыться в сумке в поисках ключей, а через минуту с легким стуком по лбу понимаю: они же на полу! Поднимаю их, снова пытаюсь справиться с дверью, и – о чудо! – она наконец-то закрывается. Взвизгиваю от радости и почти бегом отправляюсь на работу, оставив все эти глупости позади.

В кофейне царит настоящий хаос. Я мечусь между столиками, принимая заказы, разнося кофе и едва успевая улыбаться клиентам. Посуды накопилось столько, что, кажется, она вот-вот начнет вываливаться из раковины. Но я справляюсь – как всегда. На улице уже вовсю чувствуется лето, хотя май только набирает обороты. В обеденный перерыв я, как обычно, бегу в забегаловку «У Джесси». Там всегда шумно, но еда того стоит.

За прилавком стоит сама Джесси – высокая, статная женщина с теплой улыбкой, которая сразу поднимает настроение.

– Привет, Лилиан! – она машет мне рукой, морщинки вокруг ее глаз становятся еще заметнее. – Как обычно?

Я подхожу к прилавку, оглядывая переполненное помещение. Голоса посетителей сливаются в гул, но я все равно кричу:

– Добрый день, Джесси! Если можно, конечно!

Она кивает и, повернувшись к кухне, выкрикивает:

– Эллиот! Одну порцию фунчезы для Лилиан!

Из кухни выглядывает молодой парень. Услышав мое имя, он смущенно кивает и быстро исчезает. Джесси качает головой, улыбаясь.

– Ты ему нравишься, – шепчет она мне, и я чувствую, как щеки начинают гореть.

В этот момент за моей спиной раздается голос:

– Добрый день. Фунчезу с креветками, пожалуйста. С собой.

Я оборачиваюсь и вижу его – того самого незнакомца. Он стоит, засунув руки в карманы, и изучает меню. На этот раз он выглядит более… человечным. Но я все равно хмурюсь. Интересно, он снова сделает вид, будто мы не встречаемся в третий раз?

Джесси зовет Эллиота, диктует заказ, и тот исчезает на кухне.

– Лилиан, перестань хмуриться, – Джесси тычет пальцем в мою сторону. – Иначе к тридцати будешь похожа на бульдога.

– Ладно, – бормочу я, машинально касаясь лба.

Рядом раздается тихий смешок. Я поворачиваюсь к незнакомцу, и наши взгляды встречаются. Его глаза – зеленые, как море после шторма.

– Что? – вырывается у меня, бровь сама собой взлетает вверх.

Он упирается локтями в прилавок и качает головой.

– Ничего. Это ты назвала меня придурком?

Я мысленно улыбаюсь, но внешне делаю вид, что оскорблена.

– Конечно, нет!

Он прищуривается, уголки губ поднимаются.

– Сделаю вид, что поверил тебе, – он наклоняется так близко, что я чувствую его одеколон, – Лилиан.

Мое имя срывается с его губ непривычно мягко – слишком мягко для обычного общения. Оно звучит почти ласково, будто пропитанное скрытым смыслом, и от этого по спине пробегает противные мурашки. Я непроизвольно сглатываю, чувствуя, как щеки вспыхивают предательским румянцем.

Он замечает это – конечно, замечает. Уголок его рта медленно ползет вверх, образуя ухмылку, в которой читается что-то между насмешкой и… интересом? Его взгляд, тяжелый и неспешный, скользит по моему лицу, будто фиксируя каждую деталь: дрожь ресниц, подрагивающую нижнюю губу, капельку пота у виска.

Чего он так смотрит?

И будто в ответ на мою мысль – отворачивается. Резко, почти демонстративно. Я невольно выдыхаю, даже не осознавая, что затаила дыхание. Грудь освобождается от невидимого груза, но пальцы все равно сжимают сарафан, бессознательно мну ткань.

Но облегчение тут же сменяется раздражением. Меня бесит, что он знает мое имя, а я его – нет.

– Раз уж вам известно мое имя, может, стоит быть вежливым и представиться? – голос вырывается из меня резче, чем я планировала, гранича с открытой грубостью. Но тут же, вспомнив о профессиональной улыбке, которую год оттачивала за стойкой кофейни, растягиваю губы в сладковато-фальшивой улыбке.

Его плечи медленно приподнимаются в театральном вздохе – этот жест такой преувеличенный, такой нарочито-ленивый, что мои ноздри непроизвольно раздуваются. Он поворачивается ко мне с манерной медлительностью, будто у нас есть все время в мире.

Его взгляд – тяжелый, маслянистый – начинает свое путешествие. Сначала задерживается на моих коленях, обнаженных под коротким подолом сарафана, затем медленно ползет вверх, застревая на вырезе, где капелька пота медленно скатывается по шее…

«Да что, черт возьми, он себе позволяет?» – кровь бьет в висках, пальцы сжимаются в кулаки. В горле стоит ком – то ли от ярости, то ли от чего-то более сложного, чего я не хочу признавать.

И вот, наконец, после этой мучительной паузы, он поднимает глаза. Наши взгляды сталкиваются – его холодные, оценивающие, с едва уловимой искоркой азарта, и мои, наверное, полные немого возмущения.

– Алекс, – говорит он, слегка наклоняя голову. – Приятно познакомиться.

Воздух вокруг накаляется. Он продолжает смотреть на меня, и я чувствую, как напряжение растет. Чтобы прервать этот момент, я опускаю глаза на прилавок и замечаю его руки. Он ритмично постукивает пальцами по дереву, и я вижу неровный порез чуть ниже мизинца на левой руке. Интересно…

– Лилиан, твой заказ готов! – кричит Джесси.

Наконец-то.

Я заканчиваю разглядывать его руки – широкие ладони, шрам на большом пальце, бледный след от кольца. Резко отвожу взгляд, торопливо оплачиваю заказ. Пакет с обедом неприятно шуршит в пальцах.

В кафе сегодня душно, будто воздуха не хватает. И виной тому – Алекс. Даже не глядя в его сторону, чувствую этот тяжелый взгляд. Черт, кто этот парень? И почему он так странно себя ведет?

– Хорошего дня, Джесси! – кричу напоследок.

Но мне отвечает не она.

– Хорошего дня, Лилиан, – звучит голос Алекса.

Странное волнение, которое я ощущала после встречи с Алексом, наконец отпускает, когда я добираюсь до кофейни и устраиваюсь за своим любимым столиком у окна. Достаю из пакета коробку с едой, но не спешу ее открывать. Мысли крутятся вокруг этого загадочного соседа. С одной стороны, он выглядит совершенно обычным: высокий, примерно на полголовы выше меня, с крепким, но не перекачанным телосложением. Его мужественные черты лица сразу притянули мое внимание – волевой подбородок, покрытый густой щетиной, придает ему слегка неряшливый вид, но при этом делает его еще более привлекательным. Тонкие губы и ярко-зеленые глаза добавляют ему обаяния, а взъерошенные русые волосы напоминают мне о моем брате. Уилл всегда выглядит так, будто его только что подняли с кровати.

Но, с другой стороны, я не могу уловить своих чувств к Алексу. Он мне интересен, но между нами не возникло той искры, которая заставляет сердце биться чаще, а при взгляде перехватывает дыхание, как это было с Кевином. Стоило мне только подумать о бывшем, как внутри вскипает ярость. Я поспешно отмахиваюсь от этих воспоминаний, словно от назойливого насекомого, и снова сосредотачиваюсь на Алексе.

Единственное, что мне не понравилось в нем, – это его взгляд. Он изучал меня так пристально, будто хотел запомнить каждую деталь. Я точно приглянулась ему, раз он так внимательно рассматривал каждую открытую часть моего тела. Если бы я ему не понравилась, вряд ли бы он назвал мне свое имя и вообще заговорил со мной. Я знала, что он услышал, как я назвала его придурком, и не могу сказать, что он выглядел обиженным. Наоборот, ему, кажется, даже понравилось.

Я вздыхаю, глядя на картонную коробку с едой. Оказывается, у нас с соседом есть что-то общее – мы оба любим фунчезу с креветками. Манящий аромат наполняет пространство вокруг и дразнит мой пустой желудок, заставляя меня ощущать, как голод буквально завывает внутри.

С соседом я разберусь позже. А сейчас мне нужно заняться более важным делом – поесть.

Я почти заканчиваю обед, когда звенит колокольчик над дверью, и в кофейню входит Генри. Мы не виделись с пятницы – с тех самых пор, как в городе заговорили о новом убийстве. Он что-то бурчит в телефон, хмуря густые брови, и плюхается за столик напротив.

– Нет, милочка, мне не нужны пончики с клубничной глазурью, – отрезает он, повышая голос. – Я уже сказал: ничего не заказываем. До свидания!

Телефон со стуком приземляется на стол. Генри поворачивается ко мне, и его лицо мгновенно смягчается:

– Доченька, налей-ка мне американо, как я люблю.

Киваю, убираю со стола крошки и прочий мусор, а потом берусь за кофеварку. С самого первого дня нашего знакомства Генри называет меня своей дочкой, и это так трогательно, что у меня внутри сразу становится тепло. За год этот седовласый старик с добрыми глазами и аккуратными усами стал для меня как родной. Он заботится обо мне, поддерживает и постоянно повторяет, что я могу обратиться к нему за помощью в любой момент. Мне, конечно, немного неловко принимать его заботу, ведь я ничего не могу предложить взамен. Но я понимаю, почему он так ко мне относится. В свои пятьдесят шесть лет Генри остался совсем один – так же, как и я в свои двадцать один. Только разница в том, что у него никогда не было детей, а его жена, с которой он прожил тридцать четыре года, ушла из жизни пять лет назад. Она оставила ему кофейню «С Любовью от Алисы» и кучу картин, которые сама написала. У меня же, казалось бы, все иначе: родители живы-здоровы, есть брат, но стоило мне оступиться, как все, кого я считала близкими, отвернулись. Даже Эмили, моя лучшая подруга с детства, бросила меня. Иногда мне кажется, что именно это внутреннее одиночество и сближает нас с Генри. Мы стали друг для друга чем-то вроде семьи. И я бесконечно благодарна судьбе за то, что она привела меня в Чикаго, в этот район, и заставила зайти в его кофейню.

Пока кофе заваривается, я смотрю на Генри. Он удобно устроился на стуле, поглаживает усы и задумчиво смотрит в окно. После вчерашних новостей о трупе он был очень взволнован, у него даже давление подскочило. Вчера, закончив дела в городе, он сразу поехал домой отдыхать. И я рада, что сегодня он выглядит более бодрым и отдохнувшим.

– Как ты? – спрашиваю я, пока кофеварка шипит.

– Как будто проспал всю ночь, – усмехается он, намекая на бессонницу. – И чувствую, что хочу кофе.

– Готово, босс! – ставлю перед ним кружку черного американо без сахара.

Старик благодарит меня и делает глоток горячего кофе с таким удовольствием, будто не пил его целую вечность.

– Лилиан, я хотел обсудить с тобой кое-что, – начинает Генри, дождавшись, пока я снова сяду за стол. – Помнишь, ты как-то говорила, что у твоего брата Уильяма день рождения в начале июня? – его осторожный тон вызывает у меня легкое беспокойство. Я смотрю на него с недоумением. – Может, стоит позвонить ему и поздравить?

Я шумно выдыхаю, и Генри слегка поджимает губы, чувствуя, что затронул неприятную тему. Очень неприятную. Я действительно не понимаю, зачем мне звонить Уильяму после того, как год назад окончательно разорвала все связи с ним и нашими родителями. Возможно, мной тогда руководили эмоции, и я поспешила вычеркнуть их из своей жизни. Но давайте взглянем правде в глаза: мои родители достаточно состоятельные люди, чтобы нанять детективов, которые смогли бы меня найти. К тому же я не пытаюсь прятаться, и у Генри есть лучший друг – полицейский, который часто приезжает к нам на кофе. Если бы меня искали, Патрик бы знал об этом и предупредил меня.

Вздохнув, я осторожно спрашиваю:

– Зачем?

Делая вид, будто размышляет над ответом, Генри проводит рукой по своим аккуратно подстриженным усам. Он знает, насколько эта тема болезненна для меня, и я чувствую, как он старается быть максимально тактичным. Но его слова все равно задели.

– Просто, – он пожимает своими массивными плечами, – чтобы поздравить его с днем рождения?

Я смеюсь. Ну правда, это же смешно! Генри озадаченно хмурится, явно не понимая, что меня так развеселило.

– И как ты себе это представляешь? – Я прикладываю к уху ладонь, имитируя телефон, и будничным тоном говорю: – Алло, Уилл? Это я, твоя сбежавшая сестра. О, узнал, хорошо. Так вот, я звоню, чтобы поздравить тебя с днем рождения! Что? Нет-нет, я не скажу тебе, где я сейчас. Нет, Уил, домой я не вернусь. Что? С родителями поговорить? – Я убираю ладонь и, смотря Генри в глаза, четко произношу: – Ни в коем случае.

Выпрямившись, я складываю руки на груди и прямо спрашиваю:

– В чем дело, Генри?

На мгновение он закрывает глаза и глубоко вздыхает. Когда он снова открывает их, я замечаю в его взгляде печаль, и от этого мне становится еще тяжелее.

– Хотя бы напиши им короткое сообщение, чтобы они знали, что ты жива и с тобой все в порядке, – мягко просит он.

Я отрицательно качаю головой.

– Я не могу, – честно отвечаю я.

Генри смотрит на меня с таким пониманием, что мне хочется спрятаться. Но я знаю, что он просто хочет, чтобы я не держала в себе столько боли. Хотя бы немного отпустила ее. Но как? Мне поистине не под силу заявить о своем существовании спустя год. Ощущение, будто между мной и моей семьей выросла непреодолимая преграда, которую невозможно разрушить. Да, я тоскую по ним, ведь они моя семья, но… я не могу простить их. Не могу забыть, как отец назвал меня шлюхой. Не могу забыть, как мать впервые в жизни ударила меня по лицу. Не могу забыть, как брат сказал, что ему противно на меня смотреть. За что? Я была наивной девочкой, которая влюбилась в мужчину. Я была готова на все, даже на то, чтобы просить у них прощения на коленях за свою любовь. Но они отвернулись от меня. Они переступили через меня. Люди, которых я считала своими друзьями, начали избегать меня, словно я прокаженная. Знакомые улыбались мне в лицо, но стоило мне отвернуться, как они начинали говорить обо мне ужасные вещи, которые совершенно не имели ко мне отношения. Однако они были уверены, что я действительно могу это сделать. Я до последнего боролась за справедливость и не пыталась казаться лучше, чем я есть. Я знала, что на мне лежит вина за любовь к человеку, которого мне нельзя было любить. Он играл со мной, использовал, врал и выставил меня шлюхой. А я виновата лишь в том, что доверилась ему, полюбила его и отдала себя тому, кто никогда не был моим.

Я отворачиваюсь от Генри и устремляю взгляд в окно. От нахлынувших слез мои глаза начинают щипать, но я не даю себе волю проявить слабость и разрыдаться посреди рабочего дня, находясь на глазах у Генри.

– Ты хочешь от меня избавиться? – спрашиваю я его, глядя на проезжающие автомобили за окном.

– Лилиан, я предложил тебе позвонить брату, потому что знаю: несмотря на обиду, ты его любишь. Я уверен, что ему ты можешь доверять. Прошел год, и я полагаю, что они тоскуют по тебе, – он делает паузу, тихонько ругается, что вызывает у меня улыбку, и затем продолжает: – Уильям тоскует по тебе. Я предложил это не для того, чтобы отправить тебя обратно, ведь у меня нет на это никакого права. И увольнять тебя я тоже не собираюсь.

Узел в груди потихоньку начинает ослабевать, и я чувствую, как напряжение покидает мое тело. От его слов мне стало гораздо легче.

– Спасибо, – благодарю я Генри.

Мы сидим уже около часа, обсуждая, как обновить кофейню. Генри хочет изменить все: от покраски стен до новой мебели. Я оглядываюсь вокруг: стены окрашены в нежный светло-бежевый цвет, что визуально увеличивает пространство. Панорамные окна, занимающие значительную часть одной из стен, пропускают много солнечных лучей, наполняя помещение естественным светом. Рядом с окнами стоят аккуратные белые столики и стулья того же цвета. Но больше всего мне нравятся небольшие картины на стенах. Они изображают живописные пейзажи: леса, горы, цветущие поля и закаты. Эти картины создала Алиса, жена Генри. Каждая из них добавляет атмосферу искусства и вдохновения, создавая уютные акценты в интерьере. Я бы не хотела ничего менять здесь, но, если Генри так хочет, я не могу спорить. К тому же, картины останутся на своих местах, и это прекрасно.

О брате я стараюсь не думать, потому что настроение и так ухудшилось, а мне не хочется еще больше себя расстраивать. Этот год научил меня тому, что иногда нужно отключать голову и не думать о том, что причиняет боль.

Вечером, сидя дома на диване с бокалом красного вина, я верчу в руках пожелтевший листок бумаги с неровно выведенными цифрами и единственным именем – Уильям.

Глава 4.

Субботнее утро начинается с маленького удовольствия – я решаю побаловать себя аппетитными бутербродами с ветчиной и сыром. Сегодня рабочий день, но почему бы не начать его с чего-то вкусного? Устраиваюсь поудобнее на диване, включаю телевизор и начинаю перебирать каналы. Вдруг взгляд останавливается на утреннем шоу, где симпатичный кулинар готовит апельсиновые рулетики. Смотрю на свои бутерброды, и они вдруг кажутся такими простыми… Вздыхаю, откусываю маленький кусочек и медленно жую, думая о том, что могла бы позволить себе что-то более изысканное. Ведь Генри платит мне хорошо, и деньги у меня есть.

Но я привыкла откладывать на черный день. Не знаю, что может пойти не так, но лучше быть готовой, правда? Так всегда делали мои родители. Они часто повторяли: «Денег много не бывает». Хотя, если честно, у нас их всегда хватало. Вся моя семья – стоматологи, так что мои зубы всегда в идеальном состоянии, ярче алмазов на солнце. Да и услуги, конечно, бесплатные.

Год назад у отца было три клиники. Третью он открыл два года назад – это был подарок Уиллу на день рождения. Мой брат с детства мечтал о путешествиях: Италия, Япония, Франция… Но вместо этого он восемь лет учился, а теперь, в двадцать восемь, пропадает в клинике, делая вид, что это всегда было его мечтой. Все потому, что так сказал отец.

Джонатан Бейкер создал себе идеальную картину мира, где каждый член семьи должен заниматься одним делом – медициной. Он настолько одержим этой идеей, что даже не хочет слышать о мечтах своих детей. Я хорошо знаю своего отца и понимаю, почему Уиллу не хватило смелости вовремя сказать «нет». Отец презирает все, что не связано с медициной, и мой брат это знает не понаслышке – за любое непослушание он получал по полной. Поэтому теперь Уиллу ничего не остается, кроме как притворяться, что он доволен своей жизнью. Но кто я такая, чтобы судить? В конце концов, я тоже следую своим привычкам, даже если они не всегда приносят радость.

Если бы я продолжила бакалавриат и успешно окончила университет, меня ждала бы та же участь. Хотя я с детства терпеть не могу медицину, и даже сейчас, доедая бутерброд, могу с уверенностью сказать: ни капли не жалею о своем решении. Бросить университет было так же правильно, как и уйти из семьи. Как бы это ни звучало. Я не жалею, что сбежала и начала новую, взрослую жизнь, пусть даже и не без помощи Генри.

Сейчас я не знаю, в каком направлении мне двигаться дальше, чем заниматься и к чему стремиться. Мне нужно время, чтобы залечить душевные раны, разобраться в себе. Только после этого я смогу понять, к чему мне стоит стремиться и стоит ли снова впускать в свое сердце любовь.

На кухне раздается сигнал телефона, оповещая о новом сообщении. Я не обращаю на него внимания – слишком увлечена шоу, где мужчина, закатав рукава, обнажает сильные предплечья. Шеф-повар достает тесто из чаши и аккуратно выкладывает его на металлический стол, щедро посыпанный мукой. Я наблюдаю, как напрягаются его мышцы, когда он начинает раскатывать этот счастливый комок теста, и чувствую, как у меня пересыхает во рту. В этот момент телефон снова издает звук, затем еще один, и еще.

Проклятье.

Громко застонав, я иду за телефоном и возвращаюсь на диван. На экране высвечивается пять непрочитанных сообщений от Дансии. Неудивительно – только она, Генри и хозяйка квартиры знают мой номер. Быстро засовываю в рот кусочек сыра и открываю чат с подругой.

Дансия: «Смотри, что я нашла».

Пересланное сообщение: «В доме 670 на проспекте Норт Мичиган был обнаружен труп молодого человека, Дэвида Митчелла. Его тело нашли в его собственной квартире. По словам девушки Дэвида, она не могла дозвониться до него на протяжении суток. Почувствовав тревогу, она решила проверить, все ли в порядке. Войдя в квартиру, она увидела своего парня, лежащего на кровати с перерезанными венами».

Пересланное сообщение: «Дело Дэвида Митчелла до сих пор не закрыто. Экспертиза показала, что это было не самоубийство, а насильственная смерть. На теле Дэвида обнаружили гематомы, а на его шее – следы пальцев».

Что за черт…

Крепко сжимая телефон в руках, снова перечитываю сообщение из популярной группы, где публикуют шокирующие новости. Со второго раза до меня доходит, что Норт Мичиган находится недалеко от моего дома – всего в тридцати минутах ходьбы. Но это не единственное, что заставляет меня насторожиться.

Дансия: «Тело Дэвида нашли два дня назад».

Дансия: «Перед тем как открыть фотографии, предупреждаю: там много крови».

Недолго думая, нажимаю на ссылку. Через секунду на экране появляется фотография. Я мгновенно прикрываю глаза, пытаясь мысленно досчитать до пяти и подавить рвотный позыв. Приложив ладонь к губам, я заставляю себя снова взглянуть на снимок.

Черт возьми.

Фотография сделана с такого ракурса, что в кадр попадает только широкая кровать, постеры с изображениями неизвестной мне рок-группы, занимающие всю стену, и часть окна, где можно разглядеть картонные коробки. Я с трудом сглатываю, и мой взгляд снова останавливается на кровати. На окровавленных простынях во весь рост лежит безжизненное тело Дэвида. Его серая футболка и шорты того же цвета заляпаны кровью, будто кто-то выплеснул на него красную краску.

Я тяжело дышу, переходя к следующему снимку. На нем крупным планом запечатлено застывшее лицо бедного Дэвида. Его широко раскрытые глаза устремлены в потолок, а рот искривлен в немом крике, словно за секунду до смерти он увидел нечто настолько ужасающее, что не смог сдержать внутренний порыв. На бледной коже ярко выделяются синие губы. Присмотревшись, замечаю в правом уголке рта тонкую струйку крови, которая спускается по подбородку к шее.

– Господи, – вырывается у меня.

На шее парня видны следы, напоминающие маленькие вмятины. Сначала трудно понять, что именно я вижу – кажется, это просто неудачно упавшие тени от люстры. Но я уже знаю, что это следы от пальцев. На Дэвида кто-то напал, и я не могу понять, как это могло произойти. Если он был дома, значит, кто-то ворвался в его квартиру. Скорее всего, это был вор, и он устроил весь этот тошнотворный ужас. Но зачем? Чтобы ограбить? Почему не использовать пистолет, как обычно делают грабители?

Мне невыносимо смотреть на лицо умершего, и я перехожу к последнему снимку. Но то, что я вижу, моментально скручивает мне желудок.

На весь экран появляется правая рука Дэвида. На внутренней стороне его предплечья зияет длинный порез, на который невозможно смотреть без содрогания. Тем не менее, я не могу отвести взгляд. Эта рана – глубокая, неровная, с зазубренными краями, будто кто-то рвал плоть с невероятной жестокостью. Представляю, как темная, густая кровь стекала по его руке, пропитывая белые простыни. На снимке видны лишь потемневшие следы от этого кровавого ручейка.

Края раны неровные, с мелкими трещинами, а на коже вокруг видны синяки – результат повреждения тканей. Ближе к локтю рана кажется еще глубже, будто нож вонзили с особой силой. Там уже появились темно-красные пятна, свидетельствующие о начале воспаления. Чем дольше я смотрю на этот ужас, тем труднее мне справиться с комом в горле. Уже собираюсь закрыть ссылку, как замечаю кое-что необычное.

Приблизив изображение, я вижу небольшой, почти невидимый порез вдоль запястья на той же руке. Он настолько аккуратный по сравнению с основной раной, что кажется, будто его оставили специально. Как будто ножом проткнули.

Замираю, снова и снова прокручивая мысли в голове. Как будто ножом проткнули. Так сказала Дансия, когда мы обсуждали обезглавленный труп на набережной. Она упоминала, что у мужчины на правой руке был небольшой порез, словно его проткнули ножом. Такой же порез есть у Дэвида.

Хмурясь, я качаю головой.

Это просто совпадение.

Скорее всего, Дэвида убили и ограбили. Или грабитель ворвался в квартиру, когда тот пытался покончить с собой, и… задушил его, ускоряя смерть? Но почему эта версия звучит так нелепо?

Нервно покусываю внутреннюю сторону щеки, пока пальцы сами листают статьи. Надеюсь, новые детали подтвердят мои догадки – или навсегда выбьют их из головы. Вбиваю в поиск его имя, стараясь не дрожать. Но с каждым прочитанным предложением кровь стынет в жилах.

Гематомы. Следы пальцев на шее. Это я уже знаю. А вот свежая статья: квартиру Дэвида взломали ночью. Сосед слышал грохот, но не придал значения – «молодой, мало ли чем занимается». Далее экспертиза: парня сначала задушили, потом перерезали вены. На животе – гематомы, разрывы органов. И самое страшное…

Глубокий вдох. Выдох. Рука непроизвольно сжимает край дивана.

В квартире не нашли следов ограбления. Ноутбук, часы, цепочка – все на месте. Ни пропаж, ни отпечатков. Ничего.

Как тогда с тем трупом на набережной.

Я пытаюсь, честно, пытаюсь не накручивать себя, но чтобы окончательно не сойти с ума, начинаю искать новости о первом убийстве. И почти сразу нахожу то, что искала: «Убийство без следов ограбления».

Поднимаю взгляд на телевизор – шеф-повар все еще раскатывает тесто, шевеля губами. Но его голос тонет в грохоте пульса. В ушах звенит, будто я стою под водопадом из собственного страха.

Глава 5.

Я думала, что на сегодня хватит потрясений. Но, как оказалось, ошибалась. После известия о Дэвиде Митчелле мое состояние ухудшилось, и это не могло не отразиться на работе. Тревожные мысли роятся в голове, как стая встревоженных птиц, и я пробираюсь сквозь этот хаос, пытаясь найти хоть каплю здравого смысла.

Два трупа – это еще ничего не значит.

Я стараюсь привести мысли в порядок, но они только усиливаются. Каждый раз, когда закрываю глаза, передо мной встает образ Дэвида – его широко раскрытые глаза, бледная кожа, глубокая рана на руке и кровь. Море крови. Ее было так много, что казалось, будто на его кровати забили стадо коров. В какой-то момент я даже жалею, что увидела те фотографии – они прочно засели в моем сознании.

Чтобы отвлечься, решаю заняться уборкой. Вытаскиваю бутылки с водой, выжимаю тряпку и начинаю протирать внутренние стенки пустого холодильника. Возвращаю бутылки обратно, переставляю их несколько раз, чтобы они лучше смотрелись, и только когда остаюсь довольна результатом, перехожу к следующему холодильнику с десертами.

Внезапно слышу вой сирен – резкий, как раскаты грома в безоблачном небе. Резко поднимаю голову и вижу, как мимо кофейни проносится машина скорой помощи, а за ней – две патрульные полицейские машины. В груди все сжимается, мышцы напрягаются в тревожном предчувствии. Я бросаю тряпку в воду и бегу на улицу, пытаясь понять, куда направляются эти мигающие огни.

Выбежав на тротуар, едва успеваю заметить, как они сворачивают направо и исчезают из виду, унося с собой затихающий рев сирен.

Похоже, на Норт Раш что-то случилось.

Очевидно, что происходит что-то серьезное, раз вызвали скорую помощь и две полицейские машины. Любопытство буквально разрывает меня изнутри, но я понимаю, что ничего не могу сделать, кроме как вернуться в кофейню и спокойно закончить уборку. Проходит полтора часа, и, как всегда, приезжает Генри. Он устраивается за своим любимым столиком у окна, потягивает кофе и заполняет заявку на необходимые товары.

– Ты слишком много думаешь, – замечает он, глядя на мое мрачное лицо.

Я сижу за стойкой, уставившись в панорамные окна. Жизнь за стеклом кажется такой бесконечной, но в то же время хрупкой – она может оборваться в одно мгновение, быстрее, чем успеешь моргнуть.

– Знаю, – коротко отвечаю я.

Ничего не могу с собой поделать.

Генри тяжело вздыхает. Я рассказала ему о фотографиях мертвого Дэвида, и это явно его расстроило.

– Тебе нужно развеяться, – предлагает он, и в его басистом голосе снова слышны нотки грусти. – В твоем возрасте важно проводить больше времени на свежем воздухе, наслаждаться жизнью и заводить новые знакомства. А ты сидишь здесь и переживаешь из-за смертей, которые к тебе никакого отношения не имеют.

Я закатываю глаза. Ну да, конечно, он сам-то такой спокойный. Притворяется, будто его это не трогает, но я же не слепая – понимаю, почему он на этой неделе так редко заезжал в кофейню. Его больное сердце – дело серьезное.

– Влюбиться тебе надо, – вдруг говорит он, и я морщусь от внезапной боли в груди. – В такого парня, который будет заботиться о тебе, дарить подарки, уделять внимание и всегда быть рядом, чтобы ты не чувствовала себя одинокой.

Каждое его слово будто бьет меня ножом. Я закрываю глаза, с трудом сдерживая резкие слова, которые так и рвутся наружу.

Влюбиться. Серьезно?

Он знает, что однажды я уже влюбилась, и к чему это привело. Теперь я даже не уверена, смогу ли снова кому-то довериться. Ведь основа любви – это доверие, а у меня с этим большие проблемы, особенно когда речь идет о мужчинах. Я боюсь открыться, боюсь снова пережить предательство и боль. Понимаю, что это неправильно, но, как я часто себе говорю, мне просто нужно время.

– Не хочу влюбляться, – бормочу я и открываю глаза как раз в тот момент, когда у кофейни тормозит полицейская машина.

Я тревожно смотрю на Генри.

– Что ты на этот раз натворила? – строго спрашивает он.

Что?

Я широко раскрываю глаза и качаю головой. Старик улыбается.

– Все в порядке, это Патрик, – успокаивает он меня.

Генри встает со стула, поправляет воротник рубашки и направляется к сотруднику полиции. Колокольчик на двери тихо звякает. Я расправляю плечи и натянуто улыбаюсь вошедшему мужчине.

– Добрый день, мистер Харрис! – бодро приветствую лучшего друга моего начальника.

– Мисс Бейкер, – кивает он в мою сторону, пожимая руку Генри. – Был вызов на Норт Раш, решил заехать по пути. – Понизив голос, добавляет: – Что за чертовщина у вас тут творится?

Он имеет в виду эту карусель сирен? Или за последние два часа произошло что-то еще, о чем мы не знаем?

– Это ты мне расскажи, – отвечает Генри. – Присаживайся. Кофе будешь?

Патрик садится за ближайший к двери столик, достает платок и вытирает лоб, покрытый глубокими морщинами.

– Просто воды, если можно, – просит он, и я наливаю стакан, подавая ему.

Полицейский бросает на меня обеспокоенный взгляд, но я сажусь за стол, игнорируя его. Он переводит взгляд на Генри, который одобрительно кивает.

– Она все равно узнает об этом завтра из новостей.

Именно. Поэтому я останусь здесь, за столом, и выслушаю все, что собирается сказать Патрик. Он откашливается в платок, делает пару глотков воды и переводит взгляд то на меня, то на Генри.

– Сегодня утром под колесами собственного автомобиля было найдено тело молодой девушки. Когда мы прибыли на место, даже обезглавленный труп не вызвал у меня такого шока, как это. У жертвы обнаружили два открытых перелома на правой руке и знакомый порез на запястье, – он бросает на Генри многозначительный взгляд, от которого по моему телу пробегает холодок. – Что касается ее головы… – Патрик закрывает глаза и делает глубокий вдох. – Мы предполагаем, что она потеряла сознание до того, как машина проехала по ней.

Порез на запястье…

Снова этот чертов порез.

Эмоции берут верх, и я начинаю дрожать, как это бывает, когда сильно волнуюсь. Опускаю руки на колени и сжимаю края фартука, пытаясь унять эту предательскую дрожь. Но это не помогает, и меня охватывает беспокойство, словно из темноты возникла неведомая угроза, проникающая в каждую клеточку моего тела. Я перевожу испуганный взгляд на Генри. Подперев подбородок руками, он сжимает губы в плотную линию, прежде чем произнести:

– Похоже, этот ублюдок специально метит своих жертв порезом на запястье, – его брови сходятся на переносице. – Может, он хочет, чтобы никто не сомневался, что трупы оставляет один и тот же человек.

Мистер Харрис кивает.

– Скорее всего, он именно этого и добивается.

Чувствую, как холодный пот выступает на лбу. Я знала, что эти убийства связаны. Поняла это еще утром, когда увидела на руке Дэвида тот проклятый порез. А тело девушки только подтверждает мои догадки.

– Значит, в городе появился серийный убийца, – с трудом произношу я, глядя на полицейского. – Может, он оставил больше трупов, просто их еще не нашли, верно?

Генри отвечает:

– Будем надеяться, что нет.

Я смотрю на него, а его взгляд устремлен на Патрика.

– Что полиция думает по этому поводу? – спрашивает он друга.

Патрик горько усмехается.

– А черт его знает, – он проводит платком по худощавому лицу. – Ни улик, ни зацепок. У нас нет ничего, кроме собственных предположений. Мы думаем, что за этим стоит взрослый мужчина. Он не грабит своих жертв, значит, у него есть работа и стабильный доход. Слава богу, не насилует. Он сильный, раз способен избить человека до смерти, и очень умный, потому что мы до сих пор не можем найти его следы. Остается надеяться, что нам повезет, и мы обнаружим нить, которая приведет нас к раскрытию после третьего преступления.

Я делаю глубокий вдох, беру себя в руки и задаю самый важный, по моему мнению, вопрос:

– Насколько безопасно выходить на улицу? В городе разгуливает человек, который с такой жестокостью лишил жизни минимум троих людей. – Я внимательно смотрю на полицейского, который обдумывает мои слова. Затем перевожу взгляд на Генри и замечаю, как старик с сожалением смотрит на меня. – Я бы предпочла оставаться дома, если это возможно. Хотя Дэвида Митчелла убили в его собственной квартире, так что сейчас и дома мы все в опасности? Я правильно понимаю?

– Я могу помочь тебе с переездом, – предлагает Генри, и я невольно стискиваю зубы от его слов. Он кладет руку мне на плечо и мягко сжимает. – Если ты чувствуешь здесь опасность, то переезд – единственный способ избавиться от страха, – в его глазах появляется тень боли, когда он тихо добавляет: – Тебе ведь это известно, дочка.

Это предложение звучит как прыжок с крыши многоэтажки. Я в неверии смотрю на него. Нет, нет и еще раз нет! Я только начала привыкать к новой жизни в Чикаго, среди людей, которые меня понимают и поддерживают. Я не хочу все бросать и снова бежать, поддавшись параноидальным мыслям. Да, я испытываю страх, осознавая, что в городе действует серийный убийца. Но потерять то, что у меня есть сейчас, – это гораздо страшнее. Это как потерять семью, не успев ее обрести.

Рядом кашлянул мистер Харрис.

– Давайте не будем поддаваться панике, – я понимаю, что он обращается ко мне. – Да, опасность существует, но если мы будем проявлять бдительность, нам ничего не грозит, – его голос становится увереннее. – Будьте настороже с подозрительными личностями и избегайте общения с незнакомыми людьми. Если ваши инстинкты подсказывают вам что-то неладное, немедленно свяжитесь со мной. Осторожность – наш главный союзник.

Глава 6.

Возвращаюсь домой, чувствуя, как тяжесть дня буквально придавливает к земле. Сбрасываю кеды, еле волочу ноги на кухню, по пути оставляя сумку, букетик цветов и футболку где-то на полу. Открываю холодильник – полупустые полки, как будто отражают мое настроение. Ветчина и бутерброды? Нет, сегодня не их день. Вместо этого беру бутылку вина, закрываю дверцу и вздыхаю, глядя на гору посуды в раковине.

Пару минут мою тарелки, потом делаю три больших глотка вина. Тепло разливается внутри, мышцы понемногу расслабляются. Вот оно, то самое облегчение.

Перед тем как упасть на диван, смотрю на несчастный букет роз. Беру его в руки, нежно касаюсь лепестков, и на секунду в душе появляется что-то похожее на умиротворение.

–Ну и дурак, – шепчу про Эмметта.

Цветы? От него я такого точно не ждала. Что с ним случилось? Два дня только комплименты, ни единой колкости, а теперь вот этот букет – пятнадцать роз в нежно-розовой бумаге. Если он думает, что таким образом привлечет мое внимание, то зря старается. Хотя… признаюсь, мне приятно. Цветов в моей жизни было не так уж много. Аккуратно кладу букет на пол, беру бокал и допиваю вино. Оно, как и весь этот день, вытянуло из меня последние силы.

Я чертовски устала.

Облокачиваюсь на подушку, закрываю глаза. Всего на минуту. Просто тишина, просто покой. Никаких мыслей, никаких забот. Никаких размышлений о серийных убийцах. Всего одна минута, а потом снова начну копаться в себе и своих тревогах.

Чужая рука сжимает мое горло с такой силой, что дыхание перехватывает. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие остаются пустыми. Паника накрывает с головой, я извиваюсь, пытаясь вырваться, но его пальцы только глубже впиваются в кожу, прижимая меня к дивану. Его тело тяжелое, как камень, а я будто беспомощная кукла. Глаза закрыты, но я чувствую его – этот знакомый, холодящий душу запах одеколона.

– Лилиан, – его шепот звучит прямо у моего уха, – ты тоже умрешь.

Холодный ужас пронзает меня до самых костей. Хочу крикнуть, чтобы он исчез, но из горла вырывается лишь сдавленный стон. В отчаянии я открываю глаза, вглядываюсь в темноту. Алекс смеется, и этот звук разрывает тишину. Моя шея будто трещит под его хваткой, боль пронзает остро и невыносимо. Зрачки мечутся, пытаясь найти его лицо в кромешной тьме, но его нет – только рука, которая сжимает все сильнее, и ощущение, что смерть уже рядом.

Слезы катятся по щекам, рыдания сдавливают грудь. «Пожалуйста…» – хочу умолять, но слова застревают в горле. И тут я вижу его – длинное лезвие ножа, блестящее в темноте. Оно движется ко мне, и я кричу, брыкаюсь, пытаюсь оттолкнуть его. «Пожалуйста, не делай этого, Алекс!» – но нож уже разрезает воздух, приближается к моему горлу. Глаза распахиваются от ужаса, губы застывают в беззвучном крике. Лезвие вонзается в мою шею, разрывает плоть, и я… просыпаюсь.

Распахнув глаза, я инстинктивно хватаюсь за горло, словно пытаясь убедиться, что оно цело. Внутри все еще давит тяжесть, будто я действительно задыхалась. Во рту сухо, горло саднит, как будто я кричала или долго не могла дышать. Ледяной рукой прикасаюсь к груди – сердце колотится так, будто я только что убегала от смерти. Черт, что это вообще было?

Постепенно туман в голове рассеивается, и я понимаю, что лежу на диване, все еще в лифчике и джинсах. Великолепно.

Со стоном переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку, которая все еще влажная от пота. В голове прокручиваются обрывки кошмара. Фотографии с мертвым Дэвидом, новости о третьем трупе, этот проклятый серийный убийца – конечно, мой мозг устроил мне такой сюрприз. Но что действительно не дает покоя – это Алекс. Он был в моем сне. Или это был не он?

Поворачиваю голову и смотрю в окно. Солнечный свет мягко льется в комнату, но он не может разогнать холод, который остался внутри. Перед тем как нож коснулся моей шеи, я успела разглядеть лицо. Это был не Алекс. Я чувствовала его запах, слышала его голос, но лицо… лицо принадлежало кому-то другому. Монстру. И эта улыбка – широкая, зловещая, – от одной мысли о ней по коже бегут мурашки.

Закрываю глаза, пытаясь отогнать образ, но он будто врезался в память. Кто бы это ни был, он знал, как вселить в меня ужас. И, кажется, у него это отлично получилось. Надо бы прислушаться к Генри и постараться отвлечься от всей этой чертовщины, иначе мне снова придется пить успокоительные лекарства.

Убираю руку с дивана и нащупываю на полу букетик цветов. Поднимаю его, но лепестки уже поникли, потеряв свою свежесть. С легкой грустью кладу их обратно и провожу пальцами по экрану смартфона. Щурясь от яркого света, смотрю на время и не могу поверить своим глазам – 12:47.

– Называется, закрыла глаза на минуту, – ворчу себе под нос, с трудом принимая тот факт, что проспала больше четырнадцати часов.

Через час я уже хожу по комнате, собирая разбросанную грязную одежду. К голым пяткам прилипает мелкий мусор, будто намекая, что пора бы уже заняться уборкой. И я берусь за дело.

После долгой и тщательной уборки я стою перед зеркалом, завернутая в полотенце, и разглядываю свое отражение. Большие голубые глаза, которые я унаследовала от мамы, смотрят на меня. Иногда мне кажется, что это она смотрит на меня по ту сторону зеркала. Мы с ней так похожи: светло-русые волосы, вздернутый нос, пухлые губы, мягкие черты лица и чистая кожа. Даже фигура у меня такая же, как у нее.

Бабушка как-то рассказывала, что у мамы было множество поклонников, но она влюбилась в парня с ужасным характером, который при первой встрече назвал ее уродиной. Мама ударила его, а он… влюбился. С тех пор они не расставались. Прямо как в тех мелодрамах, которые я часто смотрела с братом – Уилл обожает романтику.

Провожу рукой по влажным волосам, удивляясь, как быстро они отросли за последний год. Кончики уже достают до пупка.

Вдруг раздается звонок в дверь.

Замираю, широко раскрыв глаза, и пытаюсь сообразить, кто это может быть. Генри не беспокоит меня по выходным, Дансия никогда не приходит без предупреждения. Больше никого на ум не приходит. Быстро натягиваю одежду – если это убийца, то пусть уж застанет меня одетой. От этой мысли я даже смеюсь. Убийца вряд ли станет звонить в дверь. Хотя… кто знает? Может, он хочет проверить, есть ли кто-то дома.

Господи, почему все мои мысли снова возвращаются к негативу? Неужели мне так не повезет, чтобы убийца случайно выбрал именно мою квартиру?

Звонок раздается снова, и я на ходу натягиваю топ, направляясь к двери. Прежде чем открыть, заглядываю в глазок. Мои брови взлетают вверх от удивления, но я быстро собираюсь, надевая маску безразличия, и выхожу в подъезд. Клянусь, я ожидала увидеть кого угодно, но только не его.

Алекс стоит передо мной, расправляет плечи и дарит мне свою дружелюбную улыбку.

– Привет, соседка, – говорит он, но его взгляд скользит по моим мокрым волосам, и улыбка медленно исчезает. – Надеюсь, не помешал? – его голос звучит тише, теряя прежнюю легкость.

В голове все еще свежи воспоминания о ночном кошмаре, где он играл не самую приятную роль. Внутри меня бурлят смешанные чувства, но я стараюсь взять себя в руки. Это всего лишь сон, а я слишком впечатлительная. К тому же мне интересно, зачем он пришел.

Я аккуратно прикрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Холод поверхности заставляет меня вздрогнуть, и Алекс замечает это. Его глаза, изучающие мое тело, темнеют.

– Все в порядке, – отвечаю я, стараясь прогнать неловкость. – Ты что-то хотел?

Алекс скрещивает руки на груди, и мой взгляд невольно задерживается на его плечах, обтянутых черной футболкой. В повседневной одежде он выглядит куда привлекательнее, чем в строгом костюме.

– Во-первых, хочу извиниться за то, что повел себя как полный придурок, – начинает он, и я не могу сдержать улыбку, хотя стараюсь выглядеть невозмутимой. Да, я назвала его придурком, и теперь мне немного стыдно. Алекс заинтересованно смотрит на меня, в его глазах появляются искорки. – Во-вторых, я хочу пригласить тебя на свидание. Сегодня.

Чего?

Я приподнимаю брови, не зная, как реагировать.

– Свидание? – переспрашиваю с недоумением. – Почему я? Мы же почти не знакомы.

Алекс пожимает плечами, как будто в этом нет ничего странного.

– Да, но ужин в ресторане – отличная возможность узнать друг друга получше, – с мальчишеской ухмылкой говорит он и неловко проводит рукой по волосам. – Не хочу показаться старомодным, но я предпочитаю живое общение переписке в мессенджерах.

Я улыбаюсь, мысленно соглашаясь с ним. Если выбирать между общением в интернете и реальной встречей, я, конечно, выберу второе. Но мне все еще сложно понять, хочу ли я идти на свидание с Алексом. Смотрю ему в глаза, и в голове вдруг всплывают слова Генри о том, что мне не помешает развеяться.

Почему бы и нет? Весь год я только и делала, что избегала мужчин, опасаясь проблем. А за последнюю неделю на меня свалилось столько всего, что было бы неплохо немного отвлечься, подышать свежим воздухом и отпустить свои страхи. Алекс, конечно, кажется немного странным, но он точно не похож на наркомана.

– Ладно, – сдаюсь я, и Алекс с явным облегчением выдыхает. Но я спешу внести ясность. – Только один ужин, Алекс.

Он согласно кивает.

– Хорошо, тогда я зайду за тобой в восемь, – говорит он довольным тоном, и от его обжигающего взгляда мои щеки вспыхивают.

Теперь, когда я согласилась, внутри меня что-то сопротивляется, словно я иду на это свидание не по своей воле. Возможно, это просто страх перед неизвестностью. Черт, я просто надеюсь, что сегодняшний вечер поможет мне расслабиться. О большем я не прошу.

Алекс собирается уйти, но я, вспомнив кое-что важное, останавливаю его.

– Ты не женат? – спрашиваю я.

В ожидании ответа мое сердце замирает. Алекс оборачивается и смотрит на меня серьезно.

– Я бы никогда не пригласил девушку на свидание, будь у меня жена, – отвечает он, и от стальной уверенности в его голосе внутреннее напряжение начинает отступать.

Глава 7.

Перебираю весь гардероб и наконец останавливаюсь на легком кремовом платье с нежной рубчатой текстурой. Его асимметричный подол игриво струится по голеням, а длинные рукава мягко облегают тонкие руки. Округлый вырез добавляет образу элегантности. Волосы, конечно, хотели стать роскошными локонами, но мои густые пряди решили иначе – остались свободно ниспадать на плечи, создавая естественный, но не менее красивый образ. Отхожу на шаг от зеркала, проводя руками по платью, разглаживая невидимые складки. В груди – легкий трепет от предвкушения вечера.

Ровно в восемь, как и обещал, Алекс звонит в дверь. Когда я выхожу, он замирает. Его взгляд скользит по мне с таким восхищением, что я едва сдерживаю улыбку. Он делает шаг ко мне, но вдруг останавливается, поймав мой взгляд.

– Ты невероятно красивая, – выдыхает он, и в его голосе столько искренности, что внутри что-то теплое отзывается.

Конечно, я не могу сказать, что не ожидала такой реакции. Знаю, что выгляжу хорошо – я старалась. Сам Алекс в черной рубашке и светлых джинсах кажется таким беспечным, но уверенным. Это сочетание меня завораживает. Настолько, что я даже начинаю думать: а не стоит ли извиниться за то, что назвала его «придурком»?

– Спасибо, – улыбаюсь ему и киваю в сторону лестницы. – Я готова, пойдем?

Алекс предлагает прогуляться до ресторана, и я с радостью соглашаюсь. Мы идем медленно, вдыхая вечерний воздух, напоенный ароматами цветущих деревьев и свежей зелени. Как давно я не чувствовала такой легкости! За время прогулки Алекс рассказывает, что работает программистом в крупной IT-компании, а неделю назад приехал сюда, чтобы подготовить квартиру для переезда своей мамы. Месяц назад он похоронил отца, и теперь они с мамой остались вдвоем. После смерти мужа она чувствует себя одиноко в большом доме и хочет вернуться в свою прежнюю квартиру.

Слушая его, я чувствую, как внутри что-то сжимается. Печаль накатывает волной – не только из-за потери, которую пережил Алекс, но и из-за мыслей о своих родителях. У них все хорошо? А вдруг за этот год, пока я была далеко, что-то случилось? Мне становится не по себе, но я быстро останавливаю себя. Сегодня я хочу быть легкой, беззаботной Лилиан, которая отпускает все тревоги и просто наслаждается моментом. Ведь этот вечер – для радости, правда?

Неспешно, под легкие разговоры, мы добираемся до небольшого ресторана всего за пятнадцать минут. Алекс открывает стеклянную дверь и жестом приглашает меня войти. Его рука почти невесомо касается моей спины, мягко направляя меня к дальнему столику у окна. Я стараюсь не придавать этому жесту слишком большого значения, хотя внутри слегка напрягаюсь. Но напряжение постепенно уходит, как только я сажусь за стол и оглядываюсь вокруг. Интерьер ресторана стильный и уютный: длинные линии света, спускающиеся с потолка, мягко освещают помещение, будто обнимая темные стены. Это создает расслабляющую атмосферу. Столы накрыты белоснежными скатертями, на которых аккуратно расставлены изящные бокалы. Мне особенно нравятся тонкие металлические перегородки между столиками – они добавляют уединенности.

Я хочу взять меню, но Алекс останавливает меня, уверяя, что разбирается в еде лучше меня.

– Когда ты холостой мужчина, у тебя не всегда есть время готовить, поэтому приходится часто бывать в ресторанах, – объясняет он с легкой улыбкой.

Нам приносят бутылку красного вина. Пока Алекс рассказывает о себе, он берет мой бокал и наполняет его. Вино, которое за последний год стало для меня почти ужином, сегодня кажется особенно вкусным.

– Я уже говорил, что не состою в браке, и это правда. Но три года назад я собирался жениться на девушке, с которой мы познакомились еще в университете.

Он делает паузу, глядя мне в глаза, и отпивает глоток вина.

– Она изменила мне за месяц до свадьбы. С человеком, которого считала своим лучшим другом.

Улыбка мгновенно исчезает с моего лица.

– Черт, – сжимаю я губы. – И что ты сделал?

Честно говоря, я даже не могу представить, как бы поступила на его месте. Измена за месяц до свадьбы – это низко. А измена в браке – подло и отвратительно. Но самое страшное – это когда изменяют с тобой, а ты даже не подозреваешь. Ты любишь, а тебя бессовестно используют. Я понимаю Алекса и чувствую, как его боль отзывается во мне.

Алекс откидывается на спинку стула и слегка хмурится, прежде чем произнести:

– Убил ее, конечно.

Я чуть не поперхнулась вином.

– А если серьезно? – спрашиваю я, промокая губы салфеткой.

– Я вполне серьезен, – отвечает он, и от твердости в его голосе у меня тревожно екает сердце.

Я пытаюсь изобразить улыбку, но губы застывают. Чем дольше я смотрю в его глаза, тем меньше веры в то, что это была шутка. Алекс берет бокал и медленно отпивает из него. Прищурившись, он наклоняет голову набок.

– Что случилось, Лилиан?

В голове невольно всплывают слова мистера Харриса о том, что нужно быть осторожной с незнакомыми людьми. Мысленно ругая себя, я задаюсь вопросом: а вдруг Алекс и правда тот самый убийца? Нет, это невозможно. Это просто моя паранойя. И то, что преступления начались почти сразу после его появления здесь, – всего лишь совпадение.

– Черт возьми, – ругается он, и я перевожу на него тяжелый взгляд. Его губы слегка подрагивают от сдерживаемого смеха. – Ты же не думаешь, что я способен на такое?

Я смотрю на него в недоумении. Способен ли он убить свою невесту, которая изменила ему за месяц до свадьбы? В этом-то и проблема: я не могу знать наверняка.

– Между словами и поступками – огромная пропасть, – наконец произношу я, стараясь сосредоточиться. – Я могу сказать, что ты не совершал этого, но часто мы сами не знаем, на что способны в момент сильной боли.

Я точно знаю, что никогда бы не убила человека. Но в самые тяжелые моменты я была готова покончить с собой. Алекс приподнимает бровь, его лицо смягчается.

– Прости меня, пожалуйста. Я даже не предполагал, что ты настолько доверчива, – в его глазах читается вина. – Мои друзья всегда предупреждали, что я имею привычку перегибать палку в неподходящий момент. И вот, я снова это сделал.

Хорошо, что я не извинилась за то, что назвала его придурком.

– Придурок, – бормочу я и делаю большой глоток вина.

Он смеется, и мое напряжение, казавшееся таким осязаемым, растворяется в воздухе. Алекс поднимает руки в примирительном жесте.

– Заслужил, – говорит он, и я невольно улыбаюсь.

Но что-то внутри продолжает сопротивляться. Надо быть осторожнее, как советовал мистер Харрис, ведь убийцей может оказаться кто угодно. И я искренне надеюсь, что этот человек не сидит сейчас напротив меня.

В этот момент официант приносит два стейка с овощами, приготовленными на гриле. При виде поджаренной фасоли мой желудок предательски урчит.

Алекс аккуратно разрезает стейк на небольшие кусочки, продолжая разговор:

– Значит, ты не студентка, живешь одна и работаешь в кофейне. Как-то скучновато, не находишь?

Я с улыбкой беру вилкой фасоль и, с наслаждением прожевав, отвечаю:

– А вот и нет.

Он поднимает голову, медленно пережевывая кусок стейка, и пристально смотрит на меня.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один, – отвечаю я, решая немного дополнить свой рассказ. – Я почти год проучилась на бакалавриате, но непредвиденные обстоятельства заставили меня бросить университет и переехать в Чикаго.

Мои слова явно удивляют его.

– О, черт возьми, ты еще совсем малышка!

Малышка. Он произносит это слово с такой нежностью, что я снова чувствую, как на щеках появляется румянец. Смущенно пожимаю плечами и делаю глоток вина.

– А тебе сколько? – спрашиваю я, вспоминая, что он так и не ответил на этот вопрос по дороге сюда.

– В октябре будет тридцать, – он прикладывает салфетку к губам и смотрит на меня с легкой улыбкой. – Я не слишком стар для такой малышки, как ты?

Мне хочется рассмеяться и сказать, что мои первые отношения были с мужчиной, который старше меня на девятнадцать лет, но решаю, что такие подробности лучше оставить при себе.

– Все в порядке, – отвечаю я просто.

– Правда? – он смотрит на меня, и вдруг я замечаю что-то новое в его взгляде. Что-то, что можно назвать желанием.

Черт. Вот теперь я понимаю, что именно меня удерживало от свиданий. Алексу нужно нечто большее, чем просто ужин, и я не уверена, что готова дать ему это. Возможно, позже, после пятого свидания, если оно случится, но точно не сейчас. Я делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на Алексе.

– Да, но я предпочитаю не спешить, – говорю как можно осторожнее, чтобы не обидеть его.

Дело не в том, что он мне неприятен. Просто я не чувствую к нему ничего, кроме легкой симпатии. И он не виноват, что меня не влечет к нему в более глубоком смысле. Просто я не готова к такому развитию событий. Этот вечер лишь подтверждает, что я не готова ни к новым отношениям, ни к легкомысленным связям.

Алекс тянется за бутылкой вина, и я замечаю, как дрожат его пальцы, когда он крепко обхватывает ее и наливает напиток в свой бокал.

– Ты так и не рассказала, что за обстоятельства заставили тебя переехать, – говорит он, игнорируя мои слова, и задумчиво проводит пальцем по краю бокала. – Чувствую, произошло что-то серьезное, раз в двадцать лет ты решила послать все к черту.

Я изначально не планировала делиться этим.

– А ты так и не рассказал, что случилось с твоей невестой, – решаю я проигнорировать его так же, как он игнорирует меня.

Алекс с пониманием улыбается и кивает. Его взгляд становится мягче, словно он чувствует, что задел что-то важное.

– Я отпустил ее, – говорит он, и в его голосе слышится смесь горечи и облегчения. – Мы жили у меня, и именно в своей квартире я застал свою невесту в постели с ее лучшим другом. Не стану лукавить, первое, что я сделал, – это избил его. Затем я молча собрал вещи любви всей своей жизни и выставил их в подъезд. – Он бросает на меня многозначительный взгляд. – И уж точно я не посылал все к черту и не уезжал из города, хотя было такое желание. Ты только представь, скольким людям мне пришлось объяснять, почему свадьбы не будет. Я не сказал, что она мне изменила, конечно же, нет. Но и врать было нелегко, потому что почти все решили, что виноват именно я. И не спрашивай почему, ответ очевиден.

Я киваю, понимая, о чем он говорит.

– Ты мужчина.

Алекс устало вздыхает, его плечи слегка опускаются.

– В нашем обществе существует стереотип, что мужчина должен быть сильным, решительным и всегда готовым взять на себя ответственность. Это давление часто заставляет мужчин чувствовать себя обязанными контролировать все аспекты своей жизни и жизни своих близких. И я не против, правда, но что происходит, когда мужчина сталкивается с ситуацией, которая оказывается вне его контроля? Например, когда он узнает о предательстве своей возлюбленной? – он вопросительно приподнимает бровь, ожидая моего ответа.

– Беспомощность, – сразу же отвечаю я, потому что это чувство мне очень знакомо. Я ощущала его, когда все на меня накинулись с одной стороны, а с другой – отвернулись. Это ужасно неприятное ощущение, и с ним нужно быть очень осторожной, иначе оно может привести к непоправимым последствиям.

Я замечаю, как в глазах Алекса загорается интерес. Он слегка наклоняется вперед, словно хочет лучше рассмотреть мою реакцию.

– Тебе знакомо это чувство? – спрашивает он, и в его голосе звучит искреннее любопытство.

– Были проблемы с парнем, – коротко отвечаю я, стараясь не углубляться в детали. – Продолжай.

– Вместо того чтобы поддержать, общество часто обвиняет мужчину в том, что он не справился с ситуацией. Его могут называть слабым, неспособным или даже жестоким, если он решится на решительные действия, – он разочарованно качает головой. – Мы живем в мире, где мужчины часто вынуждены играть по чужим правилам, и когда они не справляются, их обвиняют во всех смертных грехах.

Он указывает на меня вилкой, словно подчеркивая важность своих слов.

– Я не знаю, что произошло у тебя с твоим парнем, но я могу с уверенностью сказать, что ты его ненавидишь и обвиняешь в том, что он причинил тебе боль. Поэтому ты начала избегать каждого мужчину. Ты думаешь, что впредь каждый будет предавать и делать больно, я прав?

Мне приходится сделать большой глоток вина, чтобы протолкнуть ком в горле. Вино кажется теплым, почти обжигающим, но оно помогает собраться с мыслями.

– Отчасти ты прав, – стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все клокочет. – Но я не оправдываю себя. Поверь, я облажалась так же, как и он. Но он виноват больше, потому что лгал мне прямо в лицо, а я любила его слишком сильно, чтобы заподозрить обман.

Алекс склоняет голову набок, его взгляд становится мягче, почти нежным.

– Не зря говорят, что любовь слепа, – его губы трогает грустная улыбка. – Оказывается, у нас гораздо больше общего, чем я предполагал.

Мне сложно заставить себя улыбнуться. Разговор принял неприятный оборот, и настроение заметно испортилось. Алекс продолжает рассуждать о несправедливости, и в чем-то я с ним согласна. Действительно, в современном обществе слишком много стереотипов и ожиданий, которые могут быть несправедливыми как для мужчин, так и для женщин. Однако, чем больше я его слушаю, тем сильнее замечаю, что его взгляды отдают женоненавистничеством. Он не говорит прямо, что ненавидит женщин, но в его словах сквозит обида, которая, кажется, окрашивает все его суждения. Он обвиняет всех женщин в том, что каждая мечтает его использовать, и это заставляет меня внутренне съеживаться.

Между нами лежит глубокая пропасть: я не ненавижу всех мужчин из-за одного предательства. Я понимаю, что не все они одинаковы. Мне просто нужно время, чтобы пережить прошлое, восстановиться и снова научиться доверять. Ведь моя ошибка лишила меня не только дома, но и дорогих мне людей. Однако я верю, что прошлые обиды не должны определять наше будущее. Я знаю, что смогу двигаться дальше и однажды снова откроюсь новым отношениям.

Кроме того, мне кажется, что его история – это попытка вызвать у меня жалость. Я не думаю, что он ее выдумал, но он явно использует ее, чтобы я почувствовала к нему сострадание. А вот зачем ему это нужно – это уже другой вопрос.

Когда пришло время уходить, я чувствую облегчение. Этот вечер, кажется, длился вечность, и я рада, что он подходит к концу. Алекс оплачивает счет, и мы направляемся к выходу. На улице уже наступила ночь, и, как нарочно, небо затянули тучи. Начинается дождь.

– Может, вызовем такси? – предлагаю я, глядя на мелкие дождевые лужицы, которые, как зеркала, отражают свет фонарей. С неба падают тяжелые капли, нарушая тишину равномерным стуком.

– Не нужно, я знаю короткую дорогу до дома, – он протягивает мне руку и, заметив мое колебание, улыбается: – Да ладно, Лилиан, не порть наш чудесный вечер скучной поездкой в такси.

Мне хочется возразить. Чудесный? Сегодняшний вечер можно назвать как угодно, но только не так. Меня раздражало, как он без остановки жаловался на женщин, будто каждая из них мечтает использовать его и вонзить нож в его уязвимую грудь. И мысль промокнуть до нитки меня совсем не радует.

– Ну же, не будь трусихой, – настаивает Алекс.

Я смотрю на его уверенное лицо, вздыхаю и неохотно принимаю его руку. В конце концов, чего я так нервничаю? Это всего лишь дождь. Раньше мне нравилось гулять под дождем, так почему бы не вспомнить те времена?

Алекс выводит меня из-под козырька ресторана, и на меня сразу обрушиваются прохладные капли весеннего дождя. Мы быстро идем по улице Ривер-Норт в сторону дома, но с каждым шагом дождь усиливается, и вскоре на нас обрушивается настоящий ливень. Зачем я вообще согласилась на эту безумную идею идти пешком в такую погоду? Моя слабая иммунная система точно будет мне «благодарна». Мокрые волосы прилипают к лицу, платье неприятно облепляет тело, а туфли скользят. Мне чертовски неудобно, особенно когда Алекс ускоряется и, свернув налево, тянет меня за хозяйственный магазин, где начинается узкая грунтовая дорожка. Мои шпильки вязнут в мягкой земле, и я едва удерживаюсь, чтобы не упасть лицом в грязь.

– Алекс, помедленнее, – прошу я, изо всех сил стараясь поспеть за ним, но грязь замедляет каждый мой шаг.

Он отпускает мою руку и резко хватает меня за запястье. Его холодные пальцы заставляют меня дрожать еще сильнее. В груди нарастает тревога, и я хочу сказать, что его хватка причиняет боль, но Алекс так уверенно шагает вперед, будто не замечает этого. Мне кажется, если я сейчас упаду, он даже не обратит внимания и будет тащить меня по земле, как мешок картошки. И куда, черт возьми, он меня ведет? Мокрые ноги в туфлях скользят, и я едва не подворачиваю лодыжку.

– Алекс, я тебя очень прошу, помедленнее, – снова обращаюсь я к нему. Мы пробираемся между домами и оказываемся в каком-то темном переулке без единого фонаря. Я не выдерживаю и кричу: – Остановись!

Он замирает.

– Прости меня, – мягко говорит он, отпуская мою руку. Я делаю шаг назад и чувствую под подошвами туфель мягкую, прорастающую траву. – Ты в порядке? – заботливо спрашивает он.

Запястье ноет от его хватки, я растираю его и оглядываюсь по сторонам. В непроглядной тьме ночи не видно ничего, даже силуэт Алекса едва различим.

– Я в порядке, – неуверенно отвечаю я, пытаясь разглядеть его лицо в темноте. Почему-то в памяти всплывает фрагмент из сна, где я точно так же отчаянно искала его в мраке. По спине пробегает холодок, и я, вздрогнув, быстро добавляю: – Давай уже пойдем, здесь жутко.

Я даже не понимаю, где мы сейчас находимся. Это и есть тот самый «короткий путь», о котором он говорил? В такой обуви я едва могу передвигаться, и каждое движение требует усилий. То и дело приходится следить, чтобы не оступиться, не запутаться в мокром платье, которое облепляет тело и мешает идти. Уже в сотый раз я пожалела, что согласилась на эту глупую идею идти пешком.

Вдали раздается раскат грома, и молния прорезает небо, освещая все вокруг ярким светом. Я вскрикиваю и, не осознавая, хватаю Алекса за руку.

– Лилиан, все в порядке? – спрашивает он, и в его голосе слышится насмешка.

Мое сердце колотится так, будто готово вырваться из груди и умчаться прочь, подальше от этого места. Я тяжело вздыхаю и, игнорируя дискомфорт, ускоряю шаг.

– Просто не люблю бродить по темным улицам, – отвечаю я, стараясь говорить спокойно, но голос дрожит, выдавая мое беспокойство.

– Тебе нужно расслабиться, – его непринужденный тон начинает раздражать. – Вот я, например, питаю особую страсть к темноте. Она создает такую атмосферу, что хочется задержаться в ней подольше.

Что за чушь он несет? Задержаться? На улице, черт знает где, под дождем? Ни за что. Я не намерена здесь оставаться ни на секунду. Я молчу, и некоторое время мы идем под шум дождя и звук наших шагов. Но потом замечаю, что Алекс замедляет шаг и начинает отставать. Терпеливо вздохнув, я поворачиваюсь и смотрю на него. Мои глаза уже немного привыкли к темноте, но все еще недостаточно, чтобы ясно видеть его лицо.

– Ты чего?

Он медленно подходит ко мне, берет за руку, и я напрягаюсь, недоуменно переводя взгляд на наши соединенные руки.

– Я не хочу спешить, – произносит он тихим, приглушенным голосом. – Давай немного постоим здесь.

Он нежно проводит большим пальцем по моей коже, покрытой мурашками от холода. Я морщу лоб, не понимая, что он имеет в виду.

– Алекс, на улице дождь, я замерзла и хочу домой, – поясняю я.

Он делает еще один шаг ко мне, и его грудь оказывается в нескольких дюймах от моей. Он стоит слишком близко, и мне становится не до шуток. Свободной рукой он касается моего лица, его палец скользит по щеке, собирая капли дождя, а его низкий голос вызывает во мне легкое чувство страха.

– Я помогу тебе согреться, – шепчет он и наклоняет голову, собираясь поцеловать меня.

Я задыхаюсь от возмущения. Он что, совсем с ума сошел? Я вырываю руку из его хватки и отступаю назад, не понимая, что происходит.

– Алекс, не надо, – осторожно произношу я, выставив перед собой руки.

Он усмехается и в мгновение ока оказывается рядом, вновь сокращая между нами расстояние. Мой пульс учащается, и я уверена, что даже сквозь шум дождя он слышит, как громко стучит мое сердце.

– Я видел, как ты смотришь на меня, – он кладет руки мне на плечи и сильно сжимает. Я морщусь от боли и пытаюсь вырваться, но ничего не выходит. Он наклоняется, и его губы касаются моей щеки. – Я знаю, что ты хочешь меня.

Стоп. Что?

Он, должно быть, рехнулся, если думает, что я хочу его. Господи, нет. Я пытаюсь освободиться, но он только крепче прижимает меня к себе. Его дыхание обжигает мою кожу, и меня охватывает паника, но я стараюсь сохранять самообладание, чтобы не показать ему страх.

– Алекс, остановись немедленно, – произношу я твердым голосом.

Он слишком близко, чтобы я могла различить его улыбку в темноте.

– Я не могу остановиться, Лилиан, – почти мурлычет он, и от этого звука мне становится тошно. – Я хочу тебя прямо здесь. Прямо сейчас.

К черту все.

В этот момент страх сменяется яростью. Я больше не могу выносить его прикосновений. Собрав все силы, я ударяю его в грудь и кричу:

– Что, черт возьми, с тобой не так?

Я никогда не дралась, но прямо сейчас мне хочется расцарапать лицо этому наглому ублюдку. Алекс, глядя на меня со смесью ярости и удивления, отшатывается назад. Внезапно он сталкивается с прохожим, который словно призрак возник из ниоткуда. Прохожий резко останавливается, и я испытываю огромное облегчение.

Благодарю тебя, Боже!

Алекс напрягается, сжимает кулаки и делает шаг ко мне. Однако, заметив прохожего, который по-прежнему недвижимо стоит на месте, он останавливается и обращается к нему.

– Эй, парень, убирайся отсюда – его голос звучит грубо и угрожающе, и даже в такой напряженный момент мне хочется накричать на него, чтобы он перестал вести себя как придурок.

Вместо этого я с замиранием сердца наблюдаю за прохожим, молясь про себя, чтобы он не оставил меня в одиночестве. Если он уйдет, трудно даже вообразить, какими последствиями может обернуться моя опрометчивая попытка провести приятный вечер в хорошей компании.

Мои глаза привыкли к темноте, но я все равно едва различаю его черную фигуру в капюшоне. Он для меня словно черное пятно.

Ты что, глухой? – кричит Алекс, теряя над собой контроль. – Я сказал, свали отсюда, пока я тебе не врезал.

– Пожалуйста, не уходи, – умоляюще произношу я, обращаясь к незнакомцу.

Алекс поворачивается ко мне, и даже в темноте я вижу его пылающие гневом зеленые глаза.

– Заткнись, Лилиан, я еще не закончил с тобой, – шипит он и с яростью смотрит на незнакомца.

Однако это становится его последним действием. В следующее мгновение незнакомец молниеносно разворачивается и бьет Алекса в живот. Удар настолько резкий и точный, что я едва успеваю осознать, что произошло. Пораженная его ловкостью, я громко вскрикиваю, но мой голос тонет в шуме ливня. Алекс, задыхаясь, сгибается пополам, обхватывая живот руками. Незнакомец не останавливается. Он наносит еще один удар – на этот раз в лицо. Глухой хруст, едва различимый сквозь шум дождя, заставляет меня содрогнуться. Я в ужасе пячусь назад, спотыкаясь о мокрый асфальт. Вокруг нет ни души, только тьма, дождь и он – этот человек, который кажется сейчас воплощением самой опасности.

Алекс падает на колени, тяжело дыша, его лицо искажено от боли. Незнакомец, не теряя ни секунды, хватает его за волосы и с силой бьет лицом об свое колено. Звук удара глухой, но от этого еще более пугающий. Алекс стонет, но его голос едва слышен. Я хочу крикнуть, сказать ему, чтобы он остановился, но слова застревают в горле. Страх сковывает меня, и я не могу выдавить ни звука. Господи, неужели он не видит, что Алекс уже на грани?

Время замирает, когда молния вспарывает небо, на миг заливая слепящим светом темный переулок. Передо мной – словно кадр из триллера.

Незнакомец стоит вполоборота, и его силуэт нависает над Алексом, как скала. Даже капюшон, скрывающий лицо, не смягчает впечатления: массивные плечи, грузная стать – в полумраке он кажется монолитом, порождением самой ночи. Чудовищная громада, от которой холодеет внутри.

Перевожу взгляд на Алекса. Он хрипит, пытаясь подняться с земли. Лицо в грязи и крови, пальцы судорожно цепляются за асфальт. Незнакомец, будто играя, бьет его в грудь – коротко, точно, с хрустом ребер. Алекс оседает, и в этот момент раздается звук, от которого сжимается желудок: булькающий стон, смесь боли и животного страха.

Этот стон будто щелкает выключатель в незнакомце. Он резко выпрямляется, и нога с размаху бьет Алекса в висок – с глухим, хлюпающим звуком, от которого у меня сами собой закрываются глаза.

Мое сердце замирает, и на мгновение я теряю способность мыслить. Но уже в следующую секунду я разворачиваюсь и бегу по темному переулку, ноги несут меня так быстро, как только могут, стремясь унести меня как можно дальше от этой ужасной сцены.

Глава 8.

Какое. Гребаное. Дерьмо.

С каждым шагом в ушах отдается глухое эхо, будто весь мир сузился до этого узкого переулка. Перед глазами снова всплывает тот ужасный момент: незнакомец замахивается, его нога летит прямо в лицо Алексу… Я моргаю, пытаясь стряхнуть этот образ, но он будто врезался в память. Бегу дальше, вокруг – ни души, только зловещая тишина, которую нарушает мое прерывистое дыхание и звонкий стук каблуков по мокрому асфальту.

Шорох сзади вспарывает тишину. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, сердце на миг замирает в ледяном коконе. Темнота сгущается, становится осязаемой. Тени на стенах извиваются, будто чернильные щупальца, их кончики дрожат в предвкушении. Мне чудится, как они тянутся к моим щиколоткам, готовые вцепиться, утащить в ту самую бездну, где шепчутся кошмарные твари. Поспешно отворачиваюсь и бегу дальше. Проклятые туфли предательски скользят, а внутри нарастает волна паники, смешанная с отчаянием. Больше не могу, останавливаюсь, трясущимися руками пытаюсь расстегнуть тугие ремешки, впившиеся в лодыжки.

– Быстрее, пожалуйста, быстрее, – шепчу я, голос дрожит, готовый сорваться в рыдание. Наконец, застежки поддаются.

Сбрасываю их, чувствуя, как обжигающий холод мокрого асфальта кусает босые ступни. Прижимаю туфли к груди, словно хрупкое сокровище, и бегу, бегу навстречу мерцающему свету впереди. Слезы душат, но я сдерживаю их, сглатывая горечь. Дождь хлещет по лицу, волосы мокрыми прядями прилипают к щекам, но мне все равно. Подхватываю подол платья, чтобы не споткнуться, ускоряюсь, влетаю на знакомую улицу Ривер-Норт.

И тут, внезапно, адская боль пронзает ступню. Чувствую, как что-то острое, мерзкое разрывает мою плоть, выкручивая каждый нерв. Вспышка невыносимой слабости подкатывает к горлу, грозя обмороком. Прикусываю губу до крови, чтобы не закричать, останавливаюсь, из глаз брызжут слезы. Инстинктивно поднимаю ногу – и вижу его. Стекло. Длинный, темный осколок, торчащий из свода стопы. Паника ударяет в виски, сжимая горло. Нужно вытащить. Сейчас же.

Опускаюсь на колени, асфальт ледяной и мокрый под ладонями. Пальцы смыкаются вокруг осколка – он кажется горячим, будто впитал мою боль. Рывок – и осколок отлетает в сторону. Тело взрывается белой вспышкой. Мир наклоняется, превращаясь в бешеную карусель – фонари пляшут, тени ползут по стенам. Кровь, алая и густая, начинает быстро растекаться по асфальту, окрашивая его в зловещий оттенок. Пытаюсь дышать глубже, чтобы унять дрожь, сковавшую все тело.

– Твою мать…

Дыхание сбивается. Каждый вдох – через зубы, каждый выдох – с хрипом. Боль пульсирует, синхронно с сердцем, напоминая: я в порядке, я в порядке, я в порядке.

Нужно встать. Нужно бежать.

Собрав остатки воли в кулак, осторожно поднимаюсь и в этот момент мимо проносится машина, ослепляя фарами, окатывая меня волной грязной воды из лужи. Вздрагиваю от отвращения и холода, чувствуя, как платье становится тяжелым, липким от дождя и грязи.

– Господи… – выдыхаю, пытаясь унять дрожь.

Вдох и выдох. Вдох и выдох.

– Держи себя в руках, Лилиан, – шепчу я, нервно перебирая ремешок сумочки и сильнее прижимаю туфли к груди.

Каждый шаг по шершавому асфальту – пытка, нога горит огнем, но сейчас боль – лишь отдаленный гул. Мне нужно домой. Пока этот хрупкий мир, удерживающий меня от безумия, окончательно не рухнул. Я балансирую на краю, и еще капля – и я взорвусь.

Знакомые витрины магазинов кажутся кадрами из чужого кино, далекими и нереальными. Но вот, наконец, мой дом. Останавливаюсь у подъезда, ища опору в холодной, шершавой двери, чтобы хоть немного отдышаться. Оглядываюсь, жадно вдыхая влажный ночной воздух – ни души. Только ночь, дождь и я – осиротевшая троица, слившаяся в едином отчаянии.

Проскальзываю в подъезд, и лишь здесь, в полумраке, меня накрывает волна усталости, такой всепоглощающей, что ноги отказываются слушаться. Цепляюсь за перила и начинаю свой мучительный подъем на четвертый этаж. Каждый шаг – маленькая победа над слабостью, над желанием просто упасть и сдаться.

На этаже полумрак, лампочка перегорела, и от этого кажется, будто стены смотрят на меня, следят за каждым шагом. Ковыляю к двери, дрожащими пальцами ищу ключи в сумочке и, наконец, врываюсь в квартиру. Дверь с глухим стуком захлопывается, и я прислоняюсь к ней, закрывая глаза. Только сейчас, в этой тишине, я чувствую себя в безопасности… хотя бы на мгновение.

– Все кончено, – шепчу я, чувствуя, как адреналин постепенно уходит, а усталость накрывает с головой.

Что это было?

Босоножки падают на пол. Я медленно опускаюсь на пол, обхватываю колени руками и прижимаю их к груди. В голове путаница, мысли мечутся, как птицы в клетке. Как я вообще оказалась в такой ситуации? От одной мысли о том, что могло бы произойти, если бы незнакомец не появился в самый нужный момент, меня охватывает волна отвращения. Не только к Алексу, но и к себе. Как я могла быть такой глупой? Согласиться на этот злополучный ужин с человеком, которого я едва знаю… Это было не просто ошибкой, это было безрассудством.

Только вчера мистер Харрис предостерегал меня. И что же? Уже на следующий день я совершаю роковую ошибку, последствия которой теперь кажутся непоправимыми. Незнакомец, напавший на Алекса, избил его так жестоко, что я до сих пор не могу прийти в себя. Боже мой, я никогда раньше не видела, как бьют человека. Эти воспоминания – его тяжелое дыхание, удары, кровь – вызывают у меня мурашки по коже. Я не знаю, как на это реагировать. Почему он напал на Алекса? Потому что Алекс был груб с ним? Или потому, что Алекс был груб со мной?

– Боже, – шепчу я, закрывая глаза. – Разве это сейчас важно?

Не важно, почему он это сделал. Важно то, что я стала свидетельницей чего-то ужасного. Незнакомец был невероятно сильным, его движения – точными и уверенными, словно он привык к таким ситуациям. Это пугает больше всего.

Я делаю судорожный вдох, пытаясь успокоиться, и провожу грязными руками по волосам. Они слиплись от дождя и грязи, и я чувствую, как холод пробирается до костей. Меня слегка трясет, но я не могу понять, от страха ли это или от холода.

Раненая ступня пульсирует, и я осторожно поднимаю ногу, оставляя на полу маленькую лужицу крови. Из-за налипшей грязи я не могу понять, насколько глубока рана – это просто царапина или что-то более серьезное. Ступня онемела, и боль уже не такая острая, как раньше, но я знаю, что это ненадолго.

С трудом поднимаюсь с пола и, держась за стену, иду в ванную. Включаю горячую воду и стою под душем, пока кожа не начинает гореть. Вода смывает грязь, но не может смыть воспоминания. Я кутаюсь в теплый халат, надеясь согреться, но внутри все равно остается холод.

В спальне я падаю на кровать и накрываюсь одеялом с головой. Мне так плохо, что хочется исчезнуть, провалиться в сон и забыть обо всем, что произошло. Но даже под одеялом я чувствую, как стены комнаты давят на меня, будто напоминая, что сегодняшний вечер изменил все.

– Держись, Лилиан, – шепчу я себе, сжимая одеяло в кулаках. – Просто держись.

Но внутри меня уже поселился страх, который, кажется, никуда не денется.

Меня разбудил какой-то шум. Сначала я не могу понять, что это – может, просто сон, отголосок кошмара, который преследовал меня всю ночь. Но звук становится громче, отчетливее, и тревога, как холодная змея, заползает мне под кожу. Я не сразу открываю глаза – боюсь, что это сделает происходящее реальным. Но когда шум повторяется, я осторожно высовываю голову из-под одеяла, затаив дыхание, и стараюсь сосредоточиться на звуках в подъезде.

Тишина.

И вдруг – негромкий скрип, похожий на поворот ключа в замочной скважине. Мое сердце замирает, а нервы натягиваются, как струны. В комнате темно, и я пытаюсь нащупать телефон, чтобы узнать время, но вспоминаю, что бросила сумочку с ним на полу возле двери.

Дерьмо.

Прекращаю ворочаться, когда звук повторяется, а затем наступает тишина. Лежу, прислушиваясь к тишине, надеясь, что незваный гость ушел. Но тут глухой удар сотрясает дверь, и сердце сжимается от леденящего ужаса.

– Какого черта? – вырывается у меня шепотом.

Я натягиваю одеяло на голову, стараясь заглушить нарастающую панику. Дышу тяжело, молясь, чтобы это был не тот, о ком я сейчас думаю. Но перед глазами встает образ несчастного Дэвида – его лицо, искаженное страхом, и его последние мгновения, когда убийца ворвался в дом посреди ночи и оборвал его жизнь.

– Боже, почему именно я? – шепчу, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

Почему этот дерьмовый вечер никак не закончится?

Звуки тяжелых шагов в подъезде выводят меня из состояния мучительного оцепенения. Каждый удар подошв по полу отзывается болезненным эхом в моей груди, и, когда они затихают, мое сердце словно замирает вместе с ними. Тонкие стены и абсолютная тишина позволяют мне отчетливо услышать шорох, а затем тихий щелчок закрывшейся двери.

Я медленно поднимаю голову, всматриваясь в темноту. Осознание того, что этот звук доносится из квартиры Алекса, заставляет меня хмуриться. Что ему нужно от меня? Неужели он настолько одержим мной, что готов продолжить то, что начал в том проклятом переулке? Или, может быть, он так сильно пострадал, что по ошибке перепутал наши квартиры?

Эти вопросы вихрем крутятся в моей голове, но ответов у меня нет. Единственное, в чем я уверена, – я обязательно узнаю правду.

Всю оставшуюся ночь я прислушиваюсь к каждому шороху за стеной, ожидая, что Алекс может вернуться. Но усталость берет свое, и я погружаюсь в тревожный сон. Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в забытье, – его шаги по ту сторону стены.

Глава 9.

Утро понедельника начинается с тяжелой головной боли, будто я провела ночь в бесконечной пьяной гулянке, хотя вчера выпила всего два бокала вина. Меня знобит, мышцы ноют, а рана на ступне воспалилась и пульсирует, отдавая болью в висках. Генри, заботливый, как всегда, оставил меня дома, строго наказав позвонить, если станет хуже. Поблагодарив его, я переодеваюсь в теплую пижаму, глотаю таблетки и валюсь на кровать.

Сон длится еще часа три. Просыпаюсь с легким облегчением: голова больше не раскалывается, лихорадка отступила, и даже желудок, изголодавшийся за время моего сна, начинает бурчать. Но тело все еще чувствует себя разбитым, особенно нога. На ступне – рана, небольшая, но глубокая. К счастью, у меня всегда под рукой целый арсенал мазей – привычка, доставшаяся от родителей. Приняв горячий душ, я тщательно обрабатываю рану, чтобы избежать инфекции.

Завариваю душистый чай, готовлю хрустящие сэндвичи и, свернувшись калачиком на любимом диване, собираюсь набрать номер Генри. Вчерашний вечер до сих пор клубится в голове, как назойливый рой ос. Мне необходимо выдохнуть эту исповедь, выплеснуть сумбур чувств и услышать его голос, его мудрые слова, которые станут спасительным якорем в бушующем море сомнений. Знаю, сначала прозвучит ворчание – дежурная лекция о том, как опрометчиво доверять незнакомцам и бросаться в омут свиданий с головой. Но я уверена, за этим ворчанием, как всегда, последует океан понимания и поддержки. Он, как никто другой, умеет успокоить, развеять мои страхи и убедить, что вина за вчерашнюю глупость – не на моей совести.

Но тут из соседней квартиры доносится шум – тихие шаги. С непрожеванным куском сэндвича во рту я замираю и прислушиваюсь. Это Алекс. Чем дольше я слышу его шаги, тем сильнее злость поднимается внутри.

Что вообще с ним вчера стряслось? Весь вечер он казался таким милым и открытым, несмотря на его странное отношение к женщинам. Но как только мы оказались в том переулке, он словно подменился. Его поведение стало пугающим, непредсказуемым. До сих пор не могу понять, что заставило его попытаться взять меня силой. На улице, под этим проклятым дождем! Что он там бормотал? «Я хочу его?» С чего он вообще взял? Неужели он решил, что раз я согласилась на свидание, то автоматически хочу с ним переспать? С ним?

Меня тошнит от одной мысли об этом. А этот ужин? Была ли это просто уловка? Черт, тогда и его история о предательстве невесты – тоже ложь? Он специально рассказал мне о том, как его бросила любимая, чтобы вызвать жалость? Но он просчитался. Я тоже прошла через предательство, только в отличие от него, не выношу свои личные драмы на публику.

Придурок.

И все же, несмотря на всю злость, я чувствую вину. Ведь я тоже поступила неправильно, сбежав. Я стала той, кто молча наблюдала, как его избивают, и вместо того, чтобы вызвать полицию, просто убежала. Запиваю сэндвич чаем и тяжело вздыхаю. Алексу вчера досталось по полной: он потерял много крови, получил серьезные травмы, возможно, даже сотрясение после того удара ногой по голове. И это только то, что я видела. А что было потом? Отпустил ли его тот парень или добил, оставив в переулке под дождем? Может, он его ограбил, забрал телефон, и Алекс даже не смог вызвать помощь? Это объясняет, почему он пытался ночью пробраться ко мне… Боюсь представить, в каком он сейчас состоянии.

Черт, как же я устала от всех этих мыслей. Почему я не могу просто понять, что если бы не тот незнакомец, Алекс мог бы сделать со мной что угодно? Он отвратителен, и я зла на него до безумия, но это чувство вины не отпускает. Единственный способ избавиться от него – проверить, как он. Потому что я не плохой человек, а вчера я бросила его в беде.

Через пять минут, еле переставляя ноги, я подхожу к двери Алекса. Собрав всю свою решимость, трижды стучу. Просто хочу убедиться, что с ним все в порядке, и сразу уйти. Мне нужно знать, что он жив и здоров, но пусть даже не надеется, что мой визит – это знак прощения. Нет, я не прощаю.

Теперь я точно знаю: Алекс мне никогда не нравился. Просто я была слишком одинока, чтобы сразу это понять. Увидела нового, внешне приличного парня, и мое воображение дорисовало то, чего не было. А он… ему от меня нужно было только одно.

Какой же он идиот!

И какого черта он не открывает?! После короткой паузы я стучу снова, уже сильнее. В ответ – тишина. Ни шагов, ни голоса, ни малейшего шороха. Ожидание становится невыносимым, и я уже собираюсь постучать в третий раз, как вдруг дверь с грохотом распахивается, будто ее выбили ногой изнутри. Я едва успеваю отпрыгнуть, чтобы не получить дверью по лицу.

– Черт! – вырывается у меня.

Поднимаю глаза, ожидая увидеть Алекса. Но передо мной стоит совсем другой человек. Мой разум мгновенно пустеет. Все слова, которые я так тщательно подбирала, исчезают, словно их и не было. Мысли расплываются, как чернила на мокрой бумаге, и я чувствую, как погружаюсь в какой-то плотный туман, где нет ни ясности, ни понимания.

Иногда достаточно одного взгляда, чтобы мир вокруг изменился. Один взгляд – и сердце начинает биться чаще, дыхание сбивается, а в голове остается только хаос. И сейчас это странное, необъяснимое чувство накрывает меня с головой, как внезапно налетевшая буря – хаотичное, волнующее и многогранное.

Я не могу отвести от него взгляд. Его иссиня-черные волосы, словно волны темного океана, мягко спадают на лоб, а капли воды, будто жемчужины, медленно скатываются по ним. Черты лица – острые, словно высеченные из мрамора, а глаза… черные, бездонные, как космос, притягивают и не отпускают. Ровный нос, плотно сжатые губы, бледная кожа, контрастирующая с темными волосами и яркими глазами. И эти глаза сейчас смотрят на меня с явным раздражением.

Я чувствую себя глупо, не в силах вымолвить ни слова. Но проблема в том, что, когда я смотрю на него – точнее, в его глаза, – я забываю, как говорить. Молчание затягивается, и незнакомец делает шаг вперед. Я инстинктивно отступаю.

– Что тебе нужно? – его голос низкий, хриплый, как будто он только что проснулся.

Я пытаюсь собраться с мыслями и не смотреть на его полуобнаженное тело, обернутое полотенцем вокруг бедер. Чтобы не выглядеть как невинная девушка, теряющая дар речи при виде полуголого парня, я смело оглядываю его высокую, мощную фигуру и останавливаюсь на черных глазах.

– Мне нужен Алекс, – наконец выдавливаю я.

Вытягиваю шею, пытаясь заглянуть внутрь квартиры, но его широкая грудь полностью перекрывает обзор. Невольно замечаю, что мне нравится мятный аромат, исходящий от его кожи, покрытой каплями воды. Они блестят в мягком свете комнаты, подчеркивая каждую линию его тела. От этих мыслей жар поднимается по моему телу, достигая лица.

Его голос звучит холодно, как лед, когда он замечает, что я рассматриваю татуировку на его груди – падшего ангела, пронзенного мечом.

– Он здесь больше не живет.

До меня не сразу доходит смысл его слов.

– Как это? – отрываюсь от татуировки и поднимаю глаза, с удивлением глядя на него.

Его лицо мрачнеет. Не могу понять, то ли ему не нравится, что я так пристально смотрю на него, то ли он просто не понимает, почему я так медленно соображаю. Уверена, любая девушка на моем месте растерялась бы, увидев его. Но тут до меня доходит смысл его слов.

– Как не живет? Почему?! – восклицаю я.

– Мне откуда знать? – Он вытягивает руку и опирается на дверной проем. – Я заехал пару часов назад.

Я растерянно моргаю, пытаясь осмыслить услышанное. Эта новость настолько неожиданная, что мой изможденный мозг едва справляется с ее перевариванием. Но сомнения все же возникают. Вчера за ужином Алекс сказал, что приехал сюда подготовить квартиру к переезду своей матери. А этот, вылепленный из мускулов мрамор, явно не похож на женщину за пятьдесят. Я с подозрением прищуриваюсь.

– А ты, собственно, кто? – интересуюсь я.

– Это не твое дело, – резко бросает он и, бросив на меня испепеляющий взгляд, захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Я остаюсь одна в пустом коридоре, и мое сердце бьется так сильно, словно мне вкололи двойную дозу адреналина. Закрываю глаза, пытаясь успокоить мысли, но они больше не подчиняются мне. Все, о чем я могу думать, – это он. Мужчина с потрясающими глазами, в которых можно утонуть, как в бескрайних просторах вселенной.

После встречи с угрюмым соседом я не могу перестать думать о нем. Его серьезный взгляд, сдержанность, даже холодность – все это вызывает у меня смешанные чувства. С одной стороны, он кажется загадочным и притягательным, с другой – я не могу понять, что скрывается за его внешней непроницаемостью. Он словно холодная сталь, которую невозможно согнуть, но она блестит под светом, притягивая взгляд и маня к себе. И хотя его взгляд, брошенный на меня, был полон презрения, будто я недостойна даже дышать с ним одним воздухом, я не могу отделаться от ощущения, что оказалась в плену его темного обаяния.

Я не могу объяснить, что именно вызвало такую сильную эмоциональную реакцию, но стоит мне прикрыть веки, как я вижу его глаза. В них словно целая вселенная, где крутятся галактики, звезды и эмоции.

Ближе к вечеру я сижу перед телевизором, не веря своим ушам. В новостях сообщают об ужасном происшествии, и мое сердце подступает к горлу, когда в эфире звучит имя Алекса. Знакомое чувство страха начинает проникать внутрь меня, словно щупальца неизвестного монстра. Первое, что приходит в голову, – это совпадение, но его внезапное исчезновение целый день не давало покоя. Я все думала, как он мог просто взять и уехать, оставив квартиру на совершенно другого человека вместо своей матери. А потом я предположила, что Алекс мог солгать мне о переезде матери. Возможно, он уехал в больницу или в то место, откуда приехал, чтобы его мама или кто-то другой позаботился о нем, ведь нельзя забывать, что Алекс вчера сильно пострадал. Но теперь все, о чем я раньше думала, становится неважным.

Дрожащими руками беру телефон и открываю группу, где обсуждаются местные события. И там, на главной странице, есть новый пост, посвященный человеку, с которым я познакомилась неделю назад. Человеку, который вчера сидел со мной за одним столом, а потом пытался меня изнасиловать в переулке.

Тело было обнаружено сегодня утром – там, где я видела его в последний раз.

Я замираю от ужаса, поднимаю глаза и смотрю в окно. Кто этот прохожий, черт возьми? Почему он появился так неожиданно? Воспоминания о вчерашнем вечере заставляют меня содрогнуться. Я видела, как он избивал Алекса, словно это было для него обычным делом. Будто он не впервые убивает человека голыми руками.

От осознания всего этого у меня кружится голова. Неужели я стала свидетелем нового преступления, которое произошло прямо у меня на глазах? Боже, я была там, стояла рядом и смотрела, как убивают человека, но не сделала ничего, чтобы это остановить. А потом убежала, оставив его одного.

Но я жива.

Я понимаю, что это может быть неправдой, но что-то подталкивает меня к мысли, что вчера мы с Алексом столкнулись с тем самым убийцей, которого разыскивает полиция. А что, если это действительно был он? Кому еще понадобилось бы избивать человека до смерти? Если бы прохожий не был им, он бы не стал убивать Алекса. Он мог бы ударить его, потому что я уверена, что он слышал, как мы ругались. Он мог заступиться за меня. Но чтобы убить… Нет. Тот человек знал, что делает, и хотел убить Алекса – это чувствовалось в каждом его ударе. А если бы я осталась там и не убежала? Он бы убил и меня?

Господи, мне даже думать об этом страшно.

Меня охватывает новый, совершенно другой страх. Ночью, когда я проснулась от шороха у двери, я подумала, что Алекс просто перепутал дверь. Но теперь, зная, что в тот момент он был мертв и лежал в переулке, у меня возникает мучительное ощущение, будто в мою квартиру пытался проникнуть сам убийца или тот, кто его убил. И я не могу забыть, как слышала тяжелые шаги, которые затем раздались в соседней квартире. Этот неизвестный каким-то образом попал в квартиру Алекса. И, размышляя об этом, я задаюсь вопросом: почему сразу после смерти Алекса в его квартире появляется новый жилец?

В полночь я никак не могу уснуть. Меня раздражают шорохи, которые доносятся из соседней квартиры, и я на грани того, чтобы постучать ему в стену.

Чем он может там заниматься?

Приняв таблетки, я укрываюсь одеялом и пытаюсь уснуть. Но как только погружаюсь в сон, я резко вскакиваю на кровати, тяжело дыша. В кошмарах передо мной стоят обезглавленные трупы. Они находятся прямо напротив моей кровати, их кровь капает на одеяло. Я чувствую будоражащий запах разложения. Я чувствую запах смерти.

Глава 10.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Я закрываю глаза, стараясь сосредоточиться на дыхании, представляя тихое место, где нет ни шумных соседей, ни кошмаров, ни трупов. Пальцы впиваются в край пледа, я зажмуриваюсь сильнее, и перед глазами медленно возникает образ моей старой комнаты. На кровати лежит Уильям, а у его ног – Максимилиан. Брат рассказывает мне о тусовке у одного из своих друзей, которых я терпеть не могу. Они всегда дразнили меня, называли уродиной, хотя я знаю, что это неправда. Я поджимаю ноги к груди, смеюсь, но вдруг резкий звук заставляет меня вздрогнуть и открыть глаза.

Звук нарастает, становится громче, настойчивее, будто кто-то бьет молотом по металлу прямо у меня над головой. Тяжело вздыхаю, проводя рукой по влажным после душа волосам. Что он там, черт возьми, делает? Кажется, он решил разобрать всю квартиру по кирпичику. Включаю телефон – 11:45. Из горла вырывается стон, будто крик души, которая уже на грани.

После бесконечной, мучительной ночи я смогла поспать всего пять часов. И вот он, мой сосед, решил устроить адский шум. Я вскрикиваю, роняю телефон на кровать, когда слышу глухой удар о стену.

Нет. Так больше нельзя.

Я встаю с кровати, медленно подхожу к стене на цыпочках и прижимаю ухо. Сначала тишина, но потом – поток мата, грохот, шаги. Тревога накатывает холодной волной, мурашки бегут по коже. Я отрываюсь от стены, смотрю на нее, будто могу видеть сквозь нее, видеть его.

Что он там творит?

Шум становится невыносимым. Я больше не могу это терпеть и решаю поговорить с ним. Пусть хоть немного утихомирится. Мне ведь нужно просто отдохнуть.

Добравшись до соседней квартиры, я замечаю, что дверь приоткрыта, словно сосед в спешке забыл ее закрыть. Это настораживает. Я подхожу ближе, замираю у порога и прислушиваюсь. Тишина. Полная, глубокая тишина, которая кажется неестественной после того шума, что раздавался оттуда минуту назад.

Неужели он издевается?

Но что-то внутри меня не дает просто развернуться и уйти. Странное предчувствие, будто что-то не так. А вдруг с ним что-то случилось? Может, его ограбили? Или напали? Хотя, кто сможет справиться с таким здоровяком, как он? Сердце начинает биться чаще. Я делаю глубокий вдох и осторожно произношу:

– Эй… ты там в порядке?

Тишина в ответ. Но она кажется тяжелой, наполненной каким-то невидимым напряжением. Я оглядываю пустой подъезд, размышляя, может, он просто не слышит меня. Или… не хочет слышать? Нужно вернуться к себе, но что-то удерживает меня на месте. Любопытство? Да, возможно. Мне вдруг безумно интересно, кто этот человек. Может, если я загляну хоть на секунду, то пойму, что с ним происходит.

Дверь со скрипом поддается под моим легким толчком, открывая полупустую прихожую. На полу – черные ботинки, пара кроссовок и пушистые тапочки. Я переступаю через них, стараясь не шуметь, и иду дальше, убеждая себя, что делаю это только ради того, чтобы убедиться: с ним все в порядке.

– Слушай, прости, что вот так врываюсь… – начинаю я, но голос замирает, когда я оказываюсь в гостиной.

На огромном диване – куча одежды, почти вся черная. Стол перевернут, одна ножка отломана, а декоративные подушки разбросаны по полу. Я поднимаю с пола футболку, машинально подношу ее к лицу. Пахнет мятой и чем-то цитрусовым. Оставляю ее на диване, обхожу осколки стекла и медленно иду в сторону спальни. Сердце колотится, будто пытается вырваться из груди.

Спальня пуста. Большой шкаф, окно, двухспальная кровать. На смятых бордовых простынях – пакетики с чем-то, похожим на марихуану. Хотя я никогда не видела ее вживую, но в фильмах она выглядит именно так. Рядом – аккуратно сложенные документы и свернутые в рулон деньги. Много денег. Еще одна футболка и сломанный пополам ноутбук.

Ого.

Я поднимаю треснувший экран. Похоже, его били кулаками. От этой мысли по спине пробегает холодок. Что должно было случиться, чтобы человек в ярости разгромил всю квартиру?

Внезапно тихий шорох заставляет меня вздрогнуть. Звук захлопывающейся двери. Я резко оборачиваюсь, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Все замирает. В этой тишине я слышу только собственное дыхание, которое кажется слишком громким.

Вот черт.

*****

Вид их улыбок пробуждает во мне что-то первобытное, что-то, что жаждет разрушения. Каждый раз, когда я вижу их счастливые лица, я чувствую, как внутри меня закипает ярость. Ненавижу их улыбки. Они словно насмешка надо мной, над моей болью, над моим одиночеством. Они напоминают мне, что я не такой, как они. Я не могу просто жить, улыбаться, наслаждаться каждым мгновением. Я – чудовище, запертое в человеческой оболочке. И я чертовски устал от этого.

Когда я вхожу на кухню, мне приходится наклоняться, чтобы протиснуться через узкий дверной проем. Мои габариты не оставляют выбора. С раздражением кладу пиццу на стол – она уже не кажется такой желанной, как полчаса назад. Нервно тру лицо руками, пытаясь стереть из памяти ухмылку того идиота-доставщика, которая преследует меня. Его глупая улыбка, его беззаботность – все это вызывает во мне желание разорвать его на части. Но я сдерживаюсь. Пока.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Ломка. Она никогда не прекратится, да? С каждым днем мне все труднее угодить себе. Вкус потерян. Я пробую, но не чувствую того, что хочу почувствовать. Да, это помогает мне не сорваться, не устроить кровавую бойню здесь и сейчас. Но надолго ли? На час? На день? А потом снова эта пустота, этот голод, который не утолить ничем, кроме… нее. Я задыхаюсь от желания снова ощутить то блаженное состояние, когда внутренний пожар превращается в едва тлеющий огонек и не разрывает меня на части по каждому поводу. Я хочу ее. Черт, как же сильно я хочу ее.

И этот курьер с его ухмылкой… Ничего. Однажды я избавлюсь от этой тяжести. И тогда их улыбки исчезнут навсегда.

Я склоняюсь над столом, опираюсь на локти и открываю коробку с пиццей. Беру кусок, откусываю. Вкус пустой, как и все вокруг. Я ем, потому что должен. Потому что последнее время я слишком часто срываюсь, слишком мало ем. Это может навредить моему телу. Годы тренировок, годы работы над собой – и все ради чего? Чтобы потерять контроль из-за голода? Нет. Я не позволю этому случиться.

Капля теплого соуса падает на обнаженную грудь. Я с отвращением отбрасываю пиццу обратно в коробку.

Блять.

Тянусь за полотенцем, стираю жирную каплю. Внутри поднимается волна гнева. Это мелочь, но она вызывает во мне бурю. Каждый раз, когда что-то идет не так, как я хочу, я чувствую, как гнев нарастает. А когда я в гневе… происходят вещи, которые нельзя исправить.

Возвращаюсь в комнату за футболкой, которую использовал, чтобы остановить кровь после того, как в приступе ярости разбил ноутбук. Воображая на его месте чью-то голову. Сжимаю кулак, но крови уже нет. Разочарование. Опускаю взгляд и на мгновение замираю, осознавая произошедшее.

Прежде чем покинуть квартиру, я бросил футболку на пол. Прямо здесь, рядом с этими нелепыми, декоративными подушками.

Я всегда осторожен. Всегда планирую каждый шаг. Но сейчас чувствую, как контроль ускользает. В квартире кто-то был. Или есть. Мне это не нравится.

Замечаю аккуратно сложенную футболку на спинке дивана. Губы кривятся в подобие улыбки. Ситуация становится интереснее.

Мой взгляд останавливается на распахнутой двери в спальню. Вхожу, прислушиваюсь к тишине. Возможно, это кто-то из картелей, чьих сыновей или братьев я отправил на тот свет, пока работал на Марио. Прошло больше года, но они до сих пор не оставляют попыток отомстить. Хотя… никто из этих ублюдков не стал бы прятаться в шкафу.

Слышу судорожное дыхание. Удивляюсь. Кто-то действительно решил спрятаться в шкафу? И больше всего удивляет, что этот кто-то – девушка.

Я убиваю по многим причинам. Иногда ради выгоды, иногда ради удовольствия. Но чаще – потому что мне нравится видеть, как другие страдают. И сегодня она умрет просто потому, что оказалась не в том месте и не в то время.

Два шага – и я у шкафа. Распахиваю дверцу. Из темноты на меня смотрят два голубых глаза. Она хочет что-то сказать, но с ее губ срывается лишь тихий стон, когда я грубо хватаю ее за руку, вытаскиваю из шкафа и швыряю на пол.

– Извини, пожалуйста, прости меня, – начинает она, глядя на меня с удивлением, будто не ожидала такой реакции. – Позволь объяснить…

– О, ты объяснишь, – перебиваю я, надвигаясь на нее.

Она пятится, как испуганный котенок, пока ее спина не упирается в стену. Я наслаждаюсь ее беззащитностью. Присаживаюсь на корточки рядом с ней, пристально смотрю в ее глаза. Маленькая. Милая. Хрупкая. Она дрожит, ее грудь быстро вздымается, длинные светлые волосы растрепаны. Большие голубые глаза полны страха.

И откуда она взялась на мою голову?

– Пожалуйста, дай мне объяснить, – снова начинает она, но, поймав мой взгляд, замолкает.

Я достаю из кармана пачку сигарет, закуриваю. Только когда сладкий никотин заполняет легкие, чувствую, что готов выслушать ее нелепую историю.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, уже догадываясь, кто она.

– Лилиан, – недовольно бормочет она, отмахиваясь от дыма.

Та самая девчонка, которую я «спас» от Алекса. Как же я был зол, когда этот ублюдок посмел встать у меня на пути. Он стал одним из тех, кого я убил ради чистого удовольствия.

– Лилиан, что ты забыла в моем шкафу? – спрашиваю я, выпуская облако дыма ей в лицо.

Она делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но рядом со мной она никогда не сможет контролировать свои эмоции. Не отрывая от меня взгляда, она заправляет волосы за ухо, и от этого легкого, невинного движения в моем сознании раздается щелчок. Я смотрю на ее изящную шею, и во мне поднимается неудержимое желание схватить ее и сломать.

– Послушай, я очень переживаю, ясно? – говорит она с легкой раздражительностью в голосе. Я вновь обращаюсь к ее глазам, представляя, как приятно будет ощутить хруст ее шеи. Она такая маленькая, что мне не составит труда разрушить ее одним движением руки. Всего одно движение и разговор будет окончен.

Я сжимаю руку в кулак и концентрируюсь на мягком голосе девчонки.

– Я услышала шум из твоей квартиры и испугалась. Точнее, сначала разозлилась, хотела прийти и попросить тебя вести себя потише, потому что я не спала всю ночь, размышляя об убийстве Алекса…

При упоминании имени этого ублюдка, я выпускаю дым прямо ей в лицо. Она, задыхаясь и кашляя, недовольно смотрит на меня.

– Кстати, Алекс никуда не уехал, его тело нашли там, где была я… черт, – она поджимает губы и виновато смотрит на меня. – Я волнуюсь, извини. В общем, я хотела сказать, что не спала всю ночь и очень устала. А потом ты начал шуметь, и я пришла к тебе, но в квартире никого не было. Я подумала, что с тобой могло что-то случиться, и решила проверить. А потом пришел ты, и я так испугалась, не знаю, затупила, понимаешь? Залезла в шкаф, и вот мы здесь.

И вот мы здесь.

Я наклоняю голову, поджимаю губы. Она говорит, что не спала всю ночь, думая об Алексе. Наивная дурочка. Особенно меня забавляет надежда в ее глазах, будто она ждет от меня какого-то чуда. Может, стоит рассказать ей, что это я убил ее «дружка»? Интересно, как она посмотрит на меня после этого? Поймет ли, что сидит перед монстром, который спас ее лишь для того, чтобы убить?

Не произнося ни слова, я встаю, направляюсь к кровати за пепельницей. В голове – образ девчонки с переломанной шеей. Он не исчезнет, пока я не разберусь с ней. За спиной раздается жалобный стон, и я быстро тушу тлеющий фильтр сигареты. Повернувшись, я вижу, как она стоит, сложив руки за спиной, и с хмурым видом смотрит на меня.

– Ты же не сердишься? – спрашивает она, в ее голосе – настороженность.

Черт, я хочу убить ее. Задушить голыми руками, а она еще спрашивает, сержусь ли я? Я, блять, взбешен. И тем не менее, я заставляю себя улыбнуться и покачать головой.

– Нет.

Прикусив губу, она внимательно смотрит на мою татуировку, затем поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Я подхожу ближе и останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.

– Могу я идти? – ее голос звучит спокойно, но в нем чувствуется напряжение, словно она начинает понимать, что ситуация гораздо сложнее, чем могла быть.

Убивать ее прямо сейчас скучно и бессмысленно, для начала мне нужно немного поиграть с котенком. Я должен временно отпустить ее. Она все равно никуда от меня не денется. Делаю глубокий вдох, глядя ей в глаза, твердо произношу:

– Пошла вон.

Замерев, девчонка рассеянно моргает. Ее щеки трогает еле заметный румянец, мне нравится видеть ее растерянность. Но больше всего мне по вкусу страх, который она прячет глубоко внутри себя. У нее красивые глаза, но когда в них застынет ужас – станут еще прекраснее. Мне тяжело сдерживать себя, но я знаю, что не должен нарушать свои правила. Если она сейчас же не уйдет, я не смогу отвечать за свои действия. К счастью, девчонка опускает голову и молча уходит, оставляя после себя лишь эхо шагов.

Завтра. Я убью ее завтра.

А сейчас мне нужно поесть. Я жутко голоден. Но, вспомнив, что хотел одеться, подхожу к шкафу и замечаю на дверце красное пятно. Все мышцы напрягаются, я замираю. На полке за одеждой у меня хранятся ножи разных размеров и два топора. Она могла пораниться, когда я вытащил ее. Как же она смогла скрыть от меня свою рану? Рука сама собой тянется к пятну. Провожу пальцем и, не колеблясь, пробую ее на вкус.

Внезапно, подобно вспышке молнии, меня охватывает непередаваемое наслаждение. Широко раскрыв глаза, я отшатываюсь и в изумлении смотрю туда, где еще мгновение назад стояла девчонка.

Интересно…

Глава 11.

Лилиан.

Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Меня трясет от напряжения или волнения, не могу точно сказать, потому что это было… Страшно? Да, черт возьми, это было очень страшно и глупо. Зачем я вообще туда поперлась? Как можно быть настолько глупой, чтобы решить спрятаться в шкафу в чужой квартире? О чем я только думала? А если бы он не нашел меня так быстро – что тогда?

Наверное, это самое глупое решение, которое я принимала за последние несколько лет. Даже отношения с преподавателем не кажутся таким абсурдным поступком, как то, что я сделала десять минут назад. На мгновение мне хочется посмеяться над собой: «Я серьезно спряталась в шкаф?» Но смех быстро проходит, сменяясь печалью.

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться, но в ушах звучат его слова, от которых по коже пробегают мурашки. Он больше не хочет меня видеть. Как ни печально, я его понимаю. Какая-то девушка ворвалась к нему домой, вероятно, застала его в плохом настроении и спряталась в шкафу. Я пытаюсь отогнать эти мысли, но они приковывают меня к месту. В голове мелькают картинки: его недовольное лицо, холодный, как сталь, голос и глаза. Самые красивые глаза, которые я когда-либо видела. Чувствую, как мое сердце наполняется неприятной горечью. Я хотела бы сказать, что мне все равно, но это не так. Первый парень, который заинтересовал меня после Кевина, оказывается, ненавидит меня. Что я такого сделала, если не считать моего вторжения в его личное пространство? Я пыталась быть дружелюбной, но, конечно, ему наплевать на мое дружелюбие.

Он странный мужчина с ужасным характером. Он грубиян, от которого мне следует держаться подальше, но мое тело упорно тянется к нему. Мне это не нравится, потому что, несмотря на чувства, во мне начинает зарождаться трепет страха, а в голове возникают пугающие мысли.

Когда он смотрел на меня своим ледяным взглядом, я ощутила необъяснимую опасность, которая исходила от него. На мгновение я даже засомневалась, что он отпустит меня. Я чувствовала, что он не хотел меня отпускать, и не могла понять, связано ли это с тем, что я проникла в его квартиру. Это наводит меня на мысль, что, возможно, именно он был тем, кто пытался проникнуть в мою квартиру в ночь смерти Алекса.

Я не доверяю ему, и лучше больше с ним не пересекаться. Его присутствие вызывает во мне смешанные чувства: страх и притяжение. Я не могу понять, что именно меня так притягивает к нему, но это чувство сильное и пугающее.

Морщусь, ощущая ноющую боль на левой лопатке. Протянув руку, касаюсь пореза, растирая большим и указательным пальцами кровь. Как же я умудрилась порезаться в шкафу?

После утреннего происшествия у меня поднялась температура, и когда Дансия предлагает зайти и проведать меня, я отказываюсь. Не хочу, чтобы она заразилась от меня простудой. Генри тоже очень заботлив и несколько раз предлагает свою помощь, но я снова отказываюсь. Мне не хочется его беспокоить, ведь он и так отложил все свои дела и вышел на работу вместо меня, чтобы я могла отдохнуть и выздороветь.

*****

Как только я увидел эту девушку с огромными голубыми глазами в своей квартире, я был уверен, что убью ее. Ей не следовало здесь появляться. Она сама виновата, как будто глупый маленький котенок, который забрел в логово одичавшего голодного волка. А я чертовски голоден. В тот момент, глядя ей в глаза, я был уверен в своем решении и знал, что должен действовать быстро и решительно, пока мысль о ее сломанной шее не поглотила меня полностью. Если я чем-то сильно увлекусь, то не успокоюсь, пока не разберусь с этим. Так и с Лилиан. Она, вероятно, думала, что я навсегда отпустил ее, когда покинула мою квартиру. Но проблема в том, что ее дни сочтены, ведь я искренне желаю ей смерти. Однако теперь я должен повременить с ее убийством.

Все изменилось. Я ощутил на языке вкус ее сладкой крови и понял, что пропал. Она восхитительна. В последний раз я испытывал нечто подобное больше двух лет назад, когда по приказу Марио убил восемнадцатилетнюю племянницу Бенито Васкеса, лидера испанского картеля. Ксимену собирались выдать замуж за Марио, чтобы укрепить связи между картелями. Свадьба так и не состоялась, а Марио даже расплакался на похоронах своей мертвой невесты.

Если бы я знал, что дерзкая сучка обладает таким удивительным вкусом, я бы не стал ее убивать. Я бы посадил ее в клетку и наслаждался ею, пока она мне не надоест. К сожалению, один и тот же вкус быстро приедается, поэтому Ксимена не задержалась бы у меня надолго. Я бы уничтожил ее и продолжил поиски, желая найти еще более изысканную и насыщенную кровь, способную заставить меня потерять голову от одной капли.

И мне кажется, я нашел ее.

Облокотившись на спинку дивана, я достаю сигарету, щелкаю зажигалкой и закуриваю, наслаждаясь ночной тишиной. Дым медленно поднимается к потолку, образуя мрачные узоры, напоминающие тени прошлого, которые сделали меня тем, кто я есть. В этом сумраке, как и в холодном мире, полном фальши и лжи, я нахожу утешение в своих мыслях. Анализирую свои поступки, разбираю каждый шаг, каждую ошибку, чтобы стать лучше. Хотя кем я себя возомнил, чтобы совершать ошибки? Я не допускаю ошибок, поэтому полиция не может поймать меня уже больше шести лет.

В случае с котенком я так же не могу ошибиться. Весь день она не выходит у меня из головы. Понимаю, что сейчас я в худшем состоянии, возможно, неправильно воспринял ее вкус. Я мог ошибиться, потому что был на взводе, и даже маленькая капля обычной крови могла доставить мне удовольствие. Но я все равно взволнован. Мне нужно убедиться, что это не было плодом моего воображения. Я должен снова ощутить ее вкус, чтобы решить, как поступить с ее судьбой. Если она действительно та, кто мне нужен, я должен приложить все усилия, чтобы удержать ее рядом с собой. На этот раз я не буду использовать клетку, но создам невидимую цепь, которая не даст ей возможности уйти. А если котенок вдруг решит выпустить свои острые коготки, я без колебаний их переломаю. Я уничтожу ее, не колеблясь ни на секунду. Она поймет, что я не шучу и не допущу никаких проявлений агрессии с ее стороны.

Докуриваю сигарету и встаю с дивана. Тьма окутывает меня, а внутри зарождается интригующий азарт, с которым мне так сложно справиться. Я начинаю новую игру, где есть только один победитель – и это буду я.

Я всегда побеждаю.

С улыбкой на лице я надеваю черную маску и, тяжело ступая, покидаю квартиру.

Можно попытаться взломать дверь, но для этого потребуется создать шум, а я не хочу беспокоить маленького котенка. Она должна спать, пока я нахожусь рядом. Пройдя мимо ее квартиры, быстро спускаюсь по лестнице и оказываюсь на темной безлюдной улице. Осматривая обшарпанный дом, понимаю, что, как бы мне ни хотелось, придется задержаться здесь на некоторое время.

Глубоко дыша, я стараюсь собраться с мыслями. Мне все еще трудно поверить, что она так близко от меня, и могу снова попробовать ее на вкус.

Поправив перчатки, направляюсь к пожарной лестнице, покрытой налетом ржавчины. Осторожно ступая по металлическим ступенькам, медленно поднимаюсь наверх. Стук моих шагов создает звук, который кажется едва уловимым. Странно, но от мысли, что я скоро доберусь до нее, мое сердце начинает биться быстрее. Крепче обхватываю перила, ощущая холод металла сквозь перчатки. Достигнув четвертого этажа, я осторожно подхожу к окну ее спальни, стараясь не делать лишних движений, чтобы ни в коем случае не потревожить ее сон. Аккуратно толкаю створку, и она, как и ожидалось, подается. Отвожу в сторону тонкую занавеску, заглядываю внутрь, и сразу замечаю спящую Лилиан. Я не могу сдержать улыбку.

Она здесь, рядом со мной.

Я осторожно проскальзываю внутрь, стараясь не издавать ни звука. В комнате полумрак, но благодаря лунному свету и моему острому зрению я могу ясно видеть все детали. Однако меня интересует только одно – котенок. Девушка крепко обнимает подушку, уткнувшись в нее лицом. Я слышу ее тяжелое дыхание и сердце начинает биться еще быстрее от предвкушения. Медленно подхожу к кровати, чувствуя в воздухе аромат цветочных духов и карамели.

Лилиан вздрагивает, всхлипывает, и мне кажется, что ей снится что-то очень страшное. Интересно, что же ее так сильно напугало? Может быть, это был я? Присаживаюсь на корточки у кровати и медленно стягиваю одеяло вниз, обнажая ее спину. Лилиан напрягается, и я снова слышу всхлип. Она дрожит. Почему-то, когда я вижу ее такой беззащитной, охваченной кошмаром, меня посещает мысль, которая переходит в ярость. Я хочу, чтобы она боялась только меня. Только я могу заставить ее дрожать, только я могу довести ее до слез, только я могу заставить ее страдать.

Снимаю перчатку и осторожно касаюсь ее спины, стараясь контролировать силу, которая, кажется, вот-вот вырвется наружу и сломает ее хрупкую шею. Мои пальцы танцуют по ее коже, от шеи к пояснице, оставляя за собой след трепетных мурашек. Она вздрагивает, и ее вздох тонет в подушке – сладкий, прерывистый. Улыбка смягчается на моем лице. Каждое касание – шепот лезвия, нежный и неотвратимый. Она раскрывается предо мной, как бутон навстречу острию. Хорошая девочка. Здесь не кошмаров стоит бояться, а меня. Я – единственный источник ее страха. Но под моими ласками напряжение покидает ее, дыхание выравнивается, и я слышу едва уловимое посапывание.

Нежно глажу ее по голове, утопая пальцами в шелковистых волосах. Она поворачивается ко мне, и я наклоняюсь, чтобы почувствовать ее теплое дыхание на своей щеке. Ресницы трепещут, губы полуоткрыты. Сейчас она безмятежна, и я хочу остаться здесь, просто смотреть на нее, как можно дольше. Рядом с ней я чувствую себя богом в мире, где страх – это единственная религия. Прямо сейчас я подарил ей спокойствие, а ведь мог бы забрать жизнь.

С трудом отвожу взгляд от ее лица и сосредотачиваюсь на спине, а точнее на белом пластыре. Аккуратно подцепляю край пластыря и медленно убираю его, открывая доступ к порезу. Чувствую, как напрягается Лилиан, когда я нажимаю на края пореза. Надавливаю сильнее, и вот появляется то, ради чего я сюда пришел. Крови совсем немного, но даже этого достаточно, чтобы свести меня с ума.

Стягиваю маску и делаю глубокий вдох. Меня немного потряхивает, пульс зашкаливает от безумного желания. Не в силах больше ждать, подхватываю каплю выступившей крови и пробую ее на вкус.

Черт побери, я точно пропал.

Этот момент – словно погружение в неизведанные глубины наслаждения, где каждый рецептор пробуждается к жизни. Кровь скользит по языку, раскрывая свои таинственные оттенки – от глубокого, насыщенного вкуса железа до нежных, едва уловимых нюансов, напоминающих спелую вишню. Она на вкус как вишня.

Тяжело дыша, я закрываю глаза и ощущаю, как каждый нерв в моем теле оживает, а сердце бьется в унисон с этим первобытным наслаждением. Этот вкус – как наркотик, которым я не могу насытиться. Хочу ощущать его снова и снова, погружаясь в этот волшебный мир, где границы реальности стираются, и остается только чистое, незамутненное наслаждение.

Распахиваю глаза и таращусь на котенка. Она так сладко спит и даже не подозревает, что теперь ее ждет. Наклоняюсь прямо к ее лицу и втягиваю носом карамельный запах волос. Она чертовски вкусная.

– С этой секунды ты принадлежишь мне, – шепчу ей на ухо, и девушка вздрагивает.

Глава 12.

Лилиан.

– Генри, мои родители и Эмметт беспокоятся о тебе, – говорит Дансия по телефону. – Просто скажи, что тебе уже лучше, и я буду спокойна.

Горячая вода обволакивает мое тело, принося расслабление после тяжелого кошмара, который каким-то образом закончился странным, но приятным сном. На этот раз мне приснился Алекс. Его грубые руки крепко держали меня, а я отчаянно пыталась вырваться. Я сопротивлялась, кричала, слезы текли по щекам, но все было бесполезно. Он с силой ударил меня по лицу, и я оказалась на холодном мокром асфальте. Его неестественная улыбка искажала губы, а в глазах читалось безумие. Мерзкие пальцы пытались забраться мне под платье, и когда я подумала, что это конец, Алекс внезапно исчез. Сон изменился: теперь я не лежала на асфальте, а уютно устроилась на широкой кровати в спальне своего нового соседа. Осмотревшись, я заметила его, стоящего у стены, и почувствовала, как внутри меня разливается приятное тепло. Он выглядел опасным и желанным одновременно, и я не могла отвести от него глаз. Во сне я почувствовала, что хочу быть ближе к нему, хочу, чтобы он подошел и прикоснулся ко мне, но сосед просто стоял и молча смотрел на меня. Его присутствие успокаивало. Я почувствовала себя в безопасности.

– Алло! – внезапно восклицает Дансия, и я открываю глаза. – Ты там не утонула в ванне?

– Что? – спохватившись, я пытаюсь вспомнить, о чем она говорила. – Эм… спасибо, мне уже гораздо лучше.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Черт возьми, этот мужчина даже во сне лишает меня рассудка. В трубке слышится недовольный вздох.

– Ладно, допустим, но как насчет того, чтобы устроить у тебя на следующих выходных безумную вечеринку? – раздраженно спрашивает она.

Я удивленно поднимаю брови.

– Безумную? Что это значит?

Подруга смеется, а затем громко кричит, отчего мне приходится отодвинуть телефон подальше от уха, чтобы не оглохнуть.

– Грэг, будь добр, уйди уже отсюда! – ругается она и, успокоившись, продолжает: – Он меня бесит. Я же ему пять раз сказала, что не поеду смотреть футбол с ним у Лиама. В общем, безумная вечеринка – это значит много алкоголя, шоколада и сериал с красивыми парнями.

Идея неплохая.

– Пожалуй, можно, – говорю я, думая, что это будет замечательный вечер, который позволит мне отдохнуть и отвлечься от странных соседей и всей прочей чертовщины.

Я опираюсь ногой на край ванны и провожу ладонью по гладкой коже от колена до бедра и обратно.

– Вот и отлично! Нам обеим нужно отдохнуть от повседневных забот. Давай устроим девичник, можно даже пригласить испанских стриптизеров, ты же помнишь, я тебе рассказывала…

Внезапно раздается звонок в дверь. Я отвожу телефон в сторону и прислушиваюсь, чтобы убедиться, что мне не показалось. Звонок повторяется. Подношу телефон к уху, и в трубке слышится голос Дансии, которая тараторит:

– Поверь мне, ты даже понятия не имеешь, что значит пять полуголых горячих испанцев, они такое вытворяют…

Мне правда интересно, что они там вытворяют, но все же я перебиваю ее.

– Курьер приехал, я тебе перезвоню, – говорю я, и не дождавшись ответа, отключаюсь.

С самого утра я ощущаю значительное улучшение своего состояния: температура спала, головная боль прошла, и появилось желание приготовить что-нибудь вкусное, поскольку однообразные бутерброды и даже любимый чай начинают вызывать у меня отвращение. Я решила принять ванну, но сначала быстро набрала в корзину все необходимое. Посчитала, что доставка обычно занимает около сорока минут, и подумала, что за это время успею насладиться ванной. Однако не прошло и пятнадцати минут, как в дверь уже звонит курьер. Я не ждала его так скоро.

Выйдя из ванной комнаты, я быстро надеваю заранее подготовленную одежду и спешу встретить курьера. Но как только открываю дверь улыбка исчезает с моего лица.

– Почему так долго? – сходу спрашивает он своим глубоким голосом. Его повелительный тон повергает меня в оцепенение.

Я замираю, ощущая, как внутри меня нарастают тревога и негодование. Передо мной стоит сосед с гневным выражением лица. Его взгляд такой яростный, что мне кажется, будто он может разрезать меня на кусочки, как острый нож.

– Что… – я вздыхаю, пытаясь прийти в себя и не смотреть в его глаза. – Что тебе нужно?

По моему убеждению, его глаза обладают способностью полностью лишать человека всех возможных чувств. Они словно обладают магической силой, способной ввести в транс, поскольку иного объяснения моему состоянию при виде этих чарующих глаз я не нахожу. Вот уже в третий раз испытываю это странное и пугающее ощущение. Оно сковывает меня, и я не могу сдвинуться с места. Я лишь стою и смотрю на него, задаваясь вопросом: зачем он пришел, если вчера ясно дал понять, что я ему не нравлюсь и он не хочет больше меня видеть? Конечно, он не говорил этого прямо, но его тон, с которым он произнес «пошла вон», был настолько убийственным, что все было ясно без лишних слов.

Сосед медленно приближается ко мне, его взгляд, устремленный сверху вниз, пронизывает насквозь. Он произносит тихим, но твердым голосом:

– Нам нужно поговорить.

Я стискиваю зубы, пытаясь сдержать эмоции, когда он делает еще один шаг и воздух между нами начинает сгущаться, как сироп. Не знаю, на какую тему он хочет поговорить, но я не хочу с ним разговаривать, и это не потому что я обижена, а потому что он все еще в списке подозреваемых в проникновении в квартиру Алекса несколько ночей назад. Кстати, об этом. Подняв подбородок, я смотрю на его самоуверенное, но чертовски привлекательное лицо.

– В тот день, когда я пришла к Алексу и увидела тебя, – начинаю я, и его невозмутимая маска вдруг трескается. Мускулы на его лице напрягаются, но я не собираюсь останавливаться. – Ты солгал мне, сказав, что приехал несколько часов назад, не так ли?

Понимаю, что глупо надеяться на то, что он возьмет и все выложит, но я все равно надеюсь.

– Я похож на человека, который будет вламываться в чужую квартиру? – с грубой усмешкой спрашивает он, вопросительно приподняв бровь.

В его фразе я уловила жирный намек на мое вчерашнее вторжение к нему домой. Раздражение и страх смешиваются внутри меня, а злость на его дерзость словно огонь сжигает остатки дружелюбия.

– Я же извинилась, и не один раз! – отвечаю с вызовом. – Если бы ты не был таким враждебным, то смог бы меня понять.

Он наклоняется так близко, что я могу разглядеть мельчайшие детали его лица: от нахмуренных острых бровей до искрящихся ледяным холодом глаз. Его мятное дыхание смешивается с резким запахом сигаретного дыма и едва уловимым цитрусовым ароматом духов.

– Мне не нужны твои извинения, – произносит он, и в его голосе звучит подавляемая ярость, словно он сдерживает ее из последних сил. – И ради твоего же блага будет лучше не испытывать мое терпение и вести себя прилично.

Я замираю в изумлении, не веря своим ушам. Каждое его слово пропитано угрозой, и я ощущаю, как внутри меня все сжимается. Его присутствие вызывает во мне ураган противоречивых чувств: от желания отвернуться и сбежать, чтобы избежать этой чрезмерно интимной близости, до жгучего чувства гордости, которое не позволяет мне отступить. Я должна доказать, что способна справиться с таким придурком, как он.

– Ты действительно сейчас угрожаешь мне?

Уголки его губ едва заметно приподнимаются, и в этом движении сквозит что-то зловещее.

– Угрожать? Нет, я просто констатирую факт, котенок, – его голос звучит еще холоднее, и он намеренно делает акцент на слове «факт».

Его взгляд прожигает меня насквозь, и я понимаю, что лучше не рисковать. Изо всех сил стараюсь не обращать внимания на это ласковое прозвище, которое вызывает трепет в груди. Сердце начинает биться быстрее, а руки невольно сжимаются в замок, словно пытаясь защититься от его притягательности. Я делаю шаг назад, увеличивая расстояние между нами, чтобы избежать этого магнетического воздействия, которое буквально сковывает меня и не дает дышать.

– О чем ты хочешь поговорить? – мой голос звучит холодно и отстраненно. Хотя я с трудом сдерживаюсь, чтобы не высказать ему все, что думаю, и не послать его к черту.

В следующее мгновение все происходит настолько стремительно, что я едва успеваю осознать происходящее. Сосед резко выпрямляется и с неожиданной силой сжимает мои плечи, без особых усилий отодвигая меня в сторону, чтобы освободить дверной проем. Мои глаза округляются от изумления. Он буквально поднял меня с пола и перенес в другое место, словно я была не живым человеком, а просто куклой. Затем, не произнеся ни слова, он решительно шагает в квартиру, оставляя меня в состоянии ошеломления и растерянности стоять около двери.

Какого черта?

– Обязательно вести себя как придурок? – возмущенно кричу я, не понимая, что происходит. – И вообще, я не приглашала тебя!

– Не припомню, чтобы вчера приглашал тебя в свою квартиру, – бросает он, не оборачиваясь.

Да кем он себя возомнил?

– Я понимаю, что ты злишься и все такое, но это не дает тебе права вести себя как последняя скотина! – кричу я, не скрывая раздражения.

Он останавливается возле дивана и медленно оборачивается ко мне.

– Закрой дверь и подойди ко мне, – приказывает он, и в его голосе слышится сталь, не оставляя места для возражений.

Это уже слишком. Я не его собачонка, которую можно подозвать, и она, виляя хвостом, прибежит к хозяину.

– Нет, – отрезаю я, упрямо глядя ему в глаза.

Он хмурится, его лицо искажается от напряжения.

– Нет? – недоумение в его голосе было почти осязаемым. – Тебя когда-нибудь тащили по полу за волосы? Нет? Если ты сейчас же не подойдешь, я покажу тебе, насколько это неприятно.

В воздухе повисает зловещая тишина. Не могу понять, он действительно имеет ввиду то, что только что сказал, или пытается строить из себя невесть кого? Я вижу, как в его глазах плещется что-то темное и пугающее. Неужели он способен на такое? Нет, не может быть. Это всего лишь слова, попытка запугать. Но что-то внутри меня кричит, что он вполне серьезен.

– Я тебе не верю, – говорю я, стараясь придать своему голосу уверенность, но он все равно звучит неуверенно. – И я не хочу больше видеть тебя в своей квартире. Ты уже перешел все границы.

Он резко разворачивается ко мне всем телом, и внезапно у меня затряслись колени.

– Понимаю, ты не знаешь, кто я и на что способен, поэтому ведешь себя безрассудно, – произносит уверенным тоном. – Я дам тебе совет: включи голову и начни думать о своей безопасности. Чем больше ты сопротивляешься мне, тем более опасным я становлюсь.

Опасным по отношению ко мне? Мне становится не по себе. Кто он, черт возьми, такой, чтобы угрожать мне? У меня появляется дурное предчувствие, которое заставляет меня запаниковать и закричать, что он – убийца, и сейчас он в моей квартире. Но откуда мне знать точно, что он убийца? Внешне он не кажется тем, кто способен лишать жизни, но вот самовлюбленным и заносчивым ублюдком – определенно. Что мне делать? Бежать? Но он может погнаться за мной, а моя рана на ноге еще болит, и я не смогу далеко убежать. Он легко меня догонит. Позвать соседей, которых я видела всего один раз? Может, вызвать полицию? Но мой телефон лежит на столике рядом с диваном. Может быть, все-таки попробовать убежать? Пусть догоняет, если захочет, зато я не буду винить себя за то, что не попыталась.

В мои мысли врывается мягкий, почти ласковый голос.

– Котенок, – зовет он, и я поднимаю голову.

Сосед развалился на диване, и кривая усмешка змеится на его лице, словно он подслушал мои тайные мысли и теперь злорадствует, наслаждаясь моей беспомощностью.

– Я не причиню тебе вреда. Перестань мучить себя и иди ко мне, я просто хочу поговорить.

Внутри меня нарастает противоречие: его уверенность, как невидимая сила, притягивает меня, несмотря на внутренний протест. Я пытаюсь сопротивляться этому притяжению, но мое тело предательски поддается его магнетизму. Прикусываю язык, чтобы не выдать своих чувств, и с громким хлопком закрываю за собой дверь. Я злюсь на себя за то, что позволяю ему так влиять на меня, и за то, что мое тело предает мой разум. И за то, что позволила себе остаться с неизвестным человеком наедине уже во второй раз.

Идиотка, больше тут ничего не скажешь.

Сосед внимательно наблюдает за мной, пока я не останавливаюсь у стены, желая сохранить дистанцию. Внезапно меня осеняет, что я даже не знаю, как его зовут. Не в силах сдержать любопытство, я спрашиваю, ведь имею на это полное право, учитывая, что он сидит на моем диване в моей квартире, и у него такой вид, словно она принадлежит ему. Да что там, он выглядит так, будто является богом и ему принадлежит весь мир.

Он откидывает голову на спинку дивана и напряженно смотрит в потолок. Я позволяю себе украдкой полюбоваться его вытянутой, мускулистой шеей. Его лицо, освещенное мягким дневным светом, кажется еще более мрачным и притягательным одновременно. Мои глаза медленно скользнули по его сильным рукам, сложенным на груди, и я не могу сдержать легкую дрожь, осознавая, как сильно он меня волнует.

– Эймон, – вырывается у него наконец, когда я уже почти отчаялась услышать ответ.

Сердце предательски вздрагивает при звуке его имени. Эймон медленно поворачивает голову, его волнистые пряди мягко спадают на лоб. Я приказываю себе не смотреть на него. Нервно опускаю взгляд на свои руки и судорожно сжимаю край майки, пытаясь скрыть волнение. Но мои глаза, как магниты, притягиваются к его лицу, и я чувствую, как кровь приливает к щекам.

Да что со мной происходит?

– Не знаю, о чем ты хочешь поговорить, но давай уже начнем, – мой голос звучит ровно, хотя внутри все кипит.

Эймон отрицательно качает головой, и его кадык нервно вздрагивает, когда он сглатывает.

– Все не так просто, – выдавливает он.

О, да ладно?! Не так просто? Да я это нутром почуяла в тот самый миг, когда он, нагло ворвался в мою квартиру. Не прошло и пяти минут, а он уже успел наворотить столько, что простой дружеский визит тут и рядом не стоял. Эймон выпрямляется и выуживает из кармана своих черных спортивных штанов помятую пачку сигарет. Мои брови невольно ползут вверх, и я инстинктивно выставляю руку, пытаясь остановить это безумие.

– Нет, здесь курить нельзя! Даже не думай!

Эймон ухмыляется, словно мои слова не имеют для него значения. Щелкнув зажигалкой, он подносит ее к сигарете и, запрокинув голову, выпускает в воздух густое облако едкого дыма.

– Теперь можно, – говорит он с явным удовольствием, словно смакует этот момент. Его глаза блестят, а на лице появляется странная, почти маниакальная улыбка.

Что-то в его поведении, заставляет нервы плясать под кожей дикий танец. Не понимаю, что именно, но нутром чую – фальшь. Изо всех сил леплю на лицо безмятежность, но внутри клокочет ярость, подкрашенная страхом. Как в одном человеке может умещаться столько пленительной красоты и невыносимой… неправильности? Зубы скрипят от напряжения. Резко отлепляюсь от стены и иду на кухню, отчаянно борясь с желанием выплюнуть все, что накопилось. Пальцы шарят в ящике, выуживая хрустальную миску. Уже собираюсь вернуться в этот наэлектризованный зал, как взгляд цепляется за кухонный нож, сиротливо брошенный на столешнице. Внутри что-то болезненно сжимается. Секунды утекают сквозь пальцы, но интуиция кричит: «Возьми!» Не рассуждая, прячу его за пояс шорт, вжимая холодную сталь в кожу. Молюсь, чтобы это была глупая предосторожность, и мне никогда не пришлось… воспользоваться им. Аккуратно поправив майку сзади, я возвращаюсь в зал. Эймон поднимает на меня свои пронзительные черные глаза, наблюдая за каждым моим шагом. Подхожу к нему, стараясь не выдать своего волнения и спокойно жду, пока он не возьмет эту чертову миску.

– Скажи мне, котенок, в чем именно ты меня подозреваешь? – спрашивает он, забирая у меня из рук миску, чтобы стряхнуть туда пепел.

Его вопрос застал меня врасплох. Я остро ощущаю, что за моей спиной лежит нож, и это усиливает тревогу. Я не решаюсь поворачиваться к нему спиной и инстинктивно отступаю назад, к стене, подальше от Эймона, который полностью поглощен своей сигаретой и, кажется, не обращает на меня никакого внимания. Я хочу быть честной с ним, но каждое слово дается мне с трудом. Собравшись с духом, я сглатываю комок в горле и отвечаю:

– Я подозреваю, что ты проник в квартиру Алекса в ту ночь, когда он умер.

Также я считаю, что он может быть причастен к серии убийств, но пока не буду говорить об этом. Нельзя обвинять человека без каких-либо доказательств, а на него у меня почти ничего нет. Эймон кладет свободную руку на спинку дивана и затягивается сигаретой. Его взгляд становится сосредоточенным, почти пугающим. Он задает следующий вопрос:

– Ты слышала об убийстве, совершенном неделю назад?

Я недоуменно смотрю на него, пытаясь разобраться, к чему он клонит своим вопросом.

– Читала в новостях, – я стараюсь звучать непринужденно, хотя внутри все сжимается от напряжения. – А что?

– Хочешь узнать подробности? – его голос звучит так, будто он знает что-то, чего не должен знать. Что-то, что может быть известно только тому, кто лично присутствовал на месте преступления.

Я качаю головой, чувствуя, как страх и любопытство борются внутри меня. Страх побеждает.

– Не думаю, что мне это интерес… – но, прежде чем я успеваю закончить, громкий и настойчивый голос Эймона обрывает меня.

– Иногда мне попадаются недостаточно опытные подчиненные, которые вместо того, чтобы следовать приказам, пытаются самовольно выполнить заказ, что категорически запрещено. За такие проступки они строго наказываются, – он бросает на меня предостерегающий взгляд, и его тон становится предупреждающим. – Кстати, советую внимательно слушать и запоминать, что не следует делать, когда дело касается меня, – заметив, как я побледнела, Эймон улыбается и продолжает: – И так, один из моих подчиненных решил ослушаться меня и быстро продать ювелирное изделие. Он познакомился с человеком, который был связан с криминальным миром, и договорился с ним о встрече. Однако этот человек оказался крысой. Он увидел, что мой подчиненный неопытен, и решил обмануть его, забрав товар сразу, а деньги пообещав перевести через два дня. Мой подчиненный не согласился на такие условия, и в тот же день ублюдок сдал его копам, – он поджимает губы и разочарованно вздыхает. – Если ты идешь против моего человека, значит ты идешь против меня. Я был в ярости и, конечно, мне нужно было выплеснуть всю свою злость на том, кто принес мне убытки. Я разыскал его тем же способом: сделал вид, что продаю ювелирку, договорился о встрече и убил ублюдка. Сначала я избил его за то, что он был крысой, а затем достал нож и отрезал ему голову за то, он лишил меня прибыли.

Его слова обрушились на меня как ледяной душ, вызвав волну ужаса и шока. В комнате повисает мертвая тишина, и единственным звуком, который я слышу, становится гулкое биение крови в ушах. Крепко зажмуриваюсь, пытаясь осмыслить его слова, но это признание отказывается укладываться в моей голове. У меня были подозрения, что он как-то связан с этими ужасными убийствами, но тогда это были лишь смутные догадки, не вызывающие такого леденящего страха, как сейчас. У меня не было ничего, в чем я могла его обвинить. Теперь он открыто признался мне, что он убил человека.

– Эймон, это не смешно, – шепчу, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Зачем ты говоришь мне это?

Мой взгляд метнулся к двери, сердце колотится в груди, а тело дрожит от напряжения. Но настоящий кошмар еще только начинается. Длинные пальцы Эймона с завораживающей ритмичностью постукивают по мягкой обивке дивана, привлекая мое внимание. Его пронзительный взгляд, в котором читается смесь насмешки и предвкушения, следит за каждым моим движением, словно он наслаждается моей реакцией.

– Ты слышала меня ночью, – его голос звучит мягко, но в нем ощущается угроза. – Мне пришлось повозиться с замком, потому что этот ублюдок Алекс нигде не упоминал, в какой именно квартире живет. Я обшарил весь его телефон, смог узнать только дом и этаж, поэтому пришлось немного пошуметь.

Осознание медленно просачивается в мое сознание, и я широко распахиваю глаза, уставившись на его самодовольное лицо. Тот незнакомец, спасший меня от Алекса – это он. Губы дрожат, когда я пытаюсь произнести хоть слово, но слова застревают в горле, словно острые камни. Эймон усмехается, его глаза сверкают холодным блеском.

– Ну же, котенок, – подталкивает он меня, словно это какая-то игра.

Я набираю воздух в легкие и на выдохе выпаливаю:

– Ты убил Алекса. Забрал его телефон, с помощью которого узнал нужную информацию, и, прихватив с собой ключ от квартиры, отправился по адресу.

Я вздрагиваю, брови сходятся на переносице, когда Эймон хлопает в ладоши.

– Умница, – кивает он. – Но я хочу сделать поправку и уточнить, что не просто убил его, – от вида его улыбки у меня волосы встают дыбом, – я пробил его череп одной ногой, превратил мозги в кашу и сделаю это с любым, кто посмеет встать у меня на пути или попытается мне указывать. Запомни мои слова.

Сердце сжимается невидимыми цепями, и паника охватывает меня. Что мне делать с этой информацией? Зачем он пришел ко мне и признается в этом? Как мне выбраться отсюда живой и невредимой? Мысли путаются, страх парализует, и впереди маячит неизвестность. Я бросаю взгляд на дверь, и в этот момент раздается мягкий, бархатистый смех. Эймон тихо посмеивается, глядя на меня. Его глаза сверкают, как темные сапфиры, и от этого взгляда мне становится холодно.

– Котенок, иди ко мне, – произносит он, и его голос звучит почти гипнотически.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри все сжимается от прилива страха и волнения.

– Нет, – отвечаю я, качая головой. Мой голос звучит твердо, но я знаю, что это лишь попытка сохранить самообладание.

Эймон приподнимает бровь, на его лице появляется легкая улыбка, которая не достигает глаз. Он встает с дивана и делает шаг в мою сторону. Бежать. Мне нужно бежать, но я словно вросла в пол, не в силах пошевелиться. Взгляд прикован к Эймону, который медленно приближается, пока не оказывается настолько близко, что мне приходится вжаться в стену. Острое лезвие ножа впивается в кожу, словно напоминание о том, что у меня все еще есть шанс спастись.

– Ты боишься меня, и это хорошо, – его голос звучит мягко, но в нем слышится привычная угроза. – Я люблю, когда меня боятся.

Он опускает руки мне на талию, его прикосновения ощущаются как раскаленный металл. Я сжимаю кулаки, отчаянно пытаясь скрыть дрожь, которая пронзает каждую клеточку моего тела и стараюсь не шевелиться, чтобы не привлекать его внимание, и чтобы он ни в ком случае пальцами не задел нож. Эймон приподнимает мою майку, и я громко ахаю, ощущая его пальцы на своем животе.

Он тихо говорит:

– Я не хотел угрожать тебе, но раз до тебя не доходит, с кем ты имеешь дело, я объясню своим языком.

Я не могу оторвать от него глаз. В его взгляде читается что-то опасное, что заставляет меня тупо стоять и бездействовать. Я понимаю, что он серьезен, и мне страшно.

– Эймон, пожалуйста, отпусти меня, – прошу, стараясь говорить спокойно, хотя дрожь в моем голосе выдает страх.

Я не знаю, что он собирается сделать, но его пальцы, скользящие вверх и вниз по моим ребрам, вызывают мурашки. Не в силах это терпеть, я пытаюсь протиснуться в сторону, но он резко сжимает мою талию, не давая пошевелиться. Я ощущаю, как мои глаза начинают щипать от поступивших слез. В его глазах я вижу решимость и готовность перейти черту. В этот момент я понимаю, что он может сделать все, что угодно. Он наклоняется ближе, его дыхание обжигает мою шею.

– Я предупреждал, – выдыхает он.

Эймон внезапно тянет меня к себе, и я вскрикиваю, ударяясь о его стальную грудь. Но больше всего меня шокирует ощущение скользящего лезвия под поясом шорт. Холодный металл причиняет боль, когда он резким движением вытаскивает его, и через мгновение острие ножа касается моего горла. Я дергаюсь, но Эймон обхватывает меня за талию и прижимает к себе, обездвиживая, и сильнее надавливает лезвием на нежную кожу. Мои глаза в ужасе распахиваются. Неужели он знал о ноже с самого начала? Его движения настолько уверенные, что это не могло быть просто случайностью. Но как он мог узнать? Каждая секунда кажется вечностью. Я не могу пошевелиться, не могу издать ни звука. Он держит нож у моей шеи, и я понимаю, что каждое мое движение может стать последним.

– Еще немного, и нож проткнет тебе горло, – говорит он твердо, в его глазах я вижу нечто темное и опасное, что-то, что заставляет мои слезы течь еще сильнее. – Хочешь дергаться, пожалуйста, но знай, что это последнее, что ты сделаешь.

Замираю, не смея даже вдохнуть. Сердце колотится, а горло сдавливает от подступающих рыданий. Эймон находится слишком близко, я чувствую его дыхание на своей коже. Его лицо остается бесстрастным, но в глазах читается предвкушение.

– Я поняла тебя, – произношу я, стараясь сохранить голос ровным, несмотря на дрожь. – Пожалуйста, отпусти меня.

Он усмехается и крепче сжимает мою талию, словно проверяя, насколько сильно я боюсь.

– Нет, ты не поняла, – говорит он медленно, не сводя с меня взгляда. – Я скажу это только один раз, котенок. Один раз, ты слышишь меня?

Хочу кивнуть, но меня останавливает холодный кончик ножа. Я с трудом сглатываю и поспешно отвечаю:

– Да.

Эймон кивает.

– Я не спрашиваю, чего хочешь ты. Я сказал, чтобы ты подошла ко мне, и ты это сделаешь, потому что не хочешь заставлять меня ждать. Ты умная девушка, и ты понимаешь, что мои приказы нужно выполнять, если не хочешь неприятностей. Я не шучу, ты это знаешь. Если ты будешь хорошо себя вести, тебе нечего бояться, но я ясно дал понять, что если ты меня ослушаешься, последствия будут очень серьезными. – Его пронзительный взгляд впивается в меня, и он тихо добавляет: – Если ты позволишь себе хотя бы тень непослушания, грубости или любого действия, которое вызовет мое неудовольствие, я превращу твое существование в ад, который ты даже не могла представить. Ты будешь пригвождена к полу, как жалкий экспонат, а твои внутренности станут лишь доказательством моего мастерства. После этого я обращу эту убогую квартиру в пепел, и, если повезет, пламя поглотит всех, кто осмелился называть это место своим домом. Ты – лишь пешка в моей игре, и твоя судьба уже предрешена.

Его слова, словно ледяной ветер, пронизывают меня до костей, оставляя лишь холод и пустоту. Каждое его слово – это приговор, от которого сжимается сердце, а в глазах снова выступают предательские слезы. Я никогда не слышала ничего более пугающего, более бесчеловечного. Он требует полного подчинения, рабской покорности, и я знаю – он не шутит. Если сделаю хотя бы шаг в сторону, он уничтожит меня без тени сомнения. И я верю ему. Верю, потому что вижу это в его глазах – он безумен. Лезвие ножа прижато к моему горлу, его холод проникает в кожу, напоминая, что жизнь сейчас – лишь в его руках.

Но я не сдамся. Если он оставит меня в живых и уйдет, я сделаю все, чтобы это никогда не повторилось. Я обращусь в полицию, даже если не сегодня, то завтра. Он ошибся, доверившись мне. Я не стану его соучастницей, не буду молчать о его зверствах. Сейчас моя задача – выжить. Я должна убедить его, что я на его стороне, что я – его. Но это лишь игра, и я знаю, что рано или поздно он заплатит за все.

– Конечно, Эймон, – отвечаю я, стараясь придать голосу уверенность, хотя все во мне сопротивляется. – Я сделаю все, что ты скажешь.

Эймон медленно качает головой, его губы сжаты в тонкую линию недовольства, и я чувствую, как отчаяние сжимает мою грудь, а слезы сами собой катятся по щекам. Боже, что еще ему нужно? Я ведь уже согласилась на все, покорилась, готова выполнить любой его приказ. Почему он недоволен?

Его взгляд, острый и пронзительный, впивается в меня, как иглы, а напряжение в воздухе становится таким густым, что я едва могу дышать.

– Доверие нужно заслужить, котенок, – бросает он, отпуская мою талию.

Мгновенное облегчение охватывает меня, когда он убирает нож и отступает на шаг. Я прислоняюсь к стене, стараясь успокоить дрожь в ногах. Эймон снова устраивается на диване, его губы растягиваются в улыбке, которая заставляет мою кожу покрыться мурашками.

– Иди ко мне, – он похлопывает себя по колену, и его тон звучит как приказ, который я не могу игнорировать.

Я ненавижу его.

Как же я его ненавижу.

Я вытираю слезы, стараясь собраться, и делаю глубокий вдох, чтобы унять дрожь в теле. Он не раз повторял, что не стоит заставлять его ждать, поэтому я отрываюсь от стены и, едва переставляя ноги, подхожу к нему. Эймон сидит, слегка наклонившись вперед, его локти опираются на колени, а взгляд пристально следит за каждым моим движением. Чем ближе я подхожу, тем шире становится его улыбка – довольная, почти торжествующая. Он протягивает руку, будто приглашая меня в какой-то извращенный танец, и я, стиснув зубы, кладу свою ладонь на его. Его кожа обжигает, и это странное, почти невыносимое тепло заставляет меня вздрогнуть.

– Присядь рядом, – его голос звучит мягко, почти ласково, но я знаю, что за этой маской скрывается ледяная жестокость.

Я опускаюсь на диван, не отрывая от него взгляда. Сердце бьется так сильно, что, кажется, он слышит его стук. В голове мелькают обрывки мыслей: я здесь, в одной комнате с убийцей, в ловушке, из которой нет выхода. Его рука все еще сжимает мою, и я понимаю, что попала в руки к человеку, лишенному всякой жалости. Клянусь, я не знаю, что делать, но одно знаю точно: я должна выжить.

Эймон снова закуривает, и дым медленно стелется в воздухе, словно предвестник чего-то неотвратимого. Он пододвигается ближе, его колено касается моего бедра, и по телу пробегает омерзительная дрожь, которую я не могу подавить. Его присутствие давит, как тяжелый камень, а его голос звучит спокойно, ласково, но в каждом слове – ледяная угроза.

– Теперь слушай меня внимательно, котенок, – он делает глубокую затяжку, выпуская дым в сторону. – Я знаю, что ты боишься. Знаю, что мечтаешь сдать меня полиции. Но не будь глупой. Прямо сейчас ты этого не сделаешь, потому что прекрасно понимаешь: я убью тебя. И не просто убью. Я прибью тебя к полу, вырежу все, что внутри, и сожгу. – Он ухмыляется, его глаза блестят от удовольствия. – Огонь… он прекрасен. Особенно когда в нем горят такие милые тела, как твое.

Он делает паузу, словно давая мне время осознать его слова, а затем продолжает, его голос становится еще тише, еще опаснее:

– Если ты решишь убежать – я найду тебя. Если попытаешься обратиться в полицию после моего ухода… – Он пристально смотрит мне в глаза, и в его взгляде читается что-то настолько чудовищное, что я едва могу дышать. – Я не стану убивать тебя так, как планировал. Нет. Я сделаю кое-что похуже. И поверь мне, котенок, вариант быть прибитой к полу покажется тебе сказкой по сравнению с тем, что я приготовлю.

Его слова висят в воздухе, как ядовитый туман, и я понимаю, что он не блефует. Он действительно способен на все, что говорит. И я, как заложница его безумия, должна играть по его правилам, чтобы выжить… Ублюдок. С трудом сдерживая слезы, я стараюсь найти в себе силы, чтобы не утратить рассудок. Если не придумаю, как выбраться из этой ситуации, я могу потерять свою жизнь. Но что делать? Как противостоять такому человеку? В голове мелькают мысли о побеге, но я понимаю, что это может быть смертельной ошибкой. Я пытаюсь сосредоточиться на своем дыхании, чтобы не потерять сознание от страха.

Эймон затягивается сигаретой, его глаза сужаются, словно он изучает меня, пытаясь понять, о чем я думаю. Дым медленно стелется между нами, создавая зловещую завесу. Его колено все еще касается моего бедра, и это прикосновение, такое простое, но такое угрожающее, заставляет меня внутренне содрогнуться.

– Давай представим, что будет, если ты все-таки окажешься глупой дурой и решишь обратиться в полицию, – его голос звучит задумчиво. – За свою жизнь я совершил множество преступлений и никогда не оставляю следов. Привязать столько убийств ко мне за короткий промежуток времени практически невозможно. Для этого потребуется долгое и тщательное расследование. Если меня арестуют без доказательств, я смогу выйти под залог через некоторое время, и ты даже представить себе не можешь, каким мучительным способом я буду тебя убивать.

Внутри поднимается волна ярости и разочарования. Как бы ужасно это ни звучало, в его словах есть правда. За неделю он совершил четыре убийства, и до сих пор у следствия нет ни одной зацепки. Я не могу понять, зачем он это сделал. Зачем он взвалил на меня этот груз? Неужели он думает, что я могу позволить ему уйти безнаказанно?

– Лилиан, – его голос звучит как раскат грома, заставляя меня вздрогнуть, – ты же знаешь, что власть в этом городе насквозь прогнила. У меня достаточно средств, чтобы подкупить каждого полицейского и выйти из-под стражи. Я все равно вернусь. Я найду тебя и уничтожу. – Он затягивается сигаретой, его взгляд прищурен, словно он наслаждается моим страхом. – Я провел в этом болоте столько лет, и ты думаешь, что у меня не было плана на случай поимки? Деньги, поддельные документы, паспорта, водительские права – у меня все это есть. Я всегда готов начать новую жизнь, а у тебя жизнь всего одна, и я быстренько ее закончу.

Его слова разбивают мою надежду. Я знаю, что он прав. Проблема в том, что я не знаю, как мне теперь быть. Знаю, что должна действовать. Должна что-то сделать, чтобы защитить свою жизнь и жизни других невинных людей. Но страх сковывает меня, как железные цепи. Я боюсь за свою жизнь, за свою безопасность, за то, что могу потерять все, что мне дорого. И мне так противно от того, что я верю ему. Я знаю, что зло нужно остановить, но сейчас, когда на кону стоит моя жизнь, когда на кону стоит мое будущее, чувствую, как сомнения разъедают мою решимость.

Я закрываю глаза, и горячие слезы обжигают мои щеки. Я не знаю, что делать. Не знаю, как поступить правильно. Но я должна найти в себе силы, чтобы сделать выбор. Я должна найти способ победить страх и сомнения, чтобы защитить себя и тех, кто мне дорог.

Я не могу рассказать Генри или Дансии о том, что произошло. Нет никакой гарантии, что он не придет в ярость и не убьет меня, а потом и всех остальных. Его ледяная маска лишь усиливает мою тревогу. В голове мелькает мысль, что его угрозы – всего лишь пустые слова. Он может манипулировать мной, глупой и доверчивой девчонкой, которая чуть не влюбилась в чудовище. И, несмотря на все сомнения, я не могу рисковать. Я знаю, на что он способен. Я видела обезглавленное тело на набережной, бедного Дэвида, ту женщину на парковке… Черт возьми, я даже не успею сделать шаг, как он прикончит меня быстрее, чем я успею открыть рот.

– Котенок, у тебя есть выбор, поэтому подумай, как следует, какой именно выбор ты сделаешь, – не унимается Эймон, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать на него.

Медленно поднимаю взгляд на Эймона, ощущая, как сердце замирает в груди. Его лицо, словно высеченное из камня, не оставляет сомнений: моя жизнь больше никогда не станет прежней. Эймон, словно не замечая моего состояния, снова подносит сигарету к губам, и этот жест, его абсолютная уверенность и безразличие, ножом режет меня изнутри. Этот человек ворвался в мою жизнь, как ураган, разрушая все на своем пути. Я потеряла не просто контроль над своим существованием, но и часть самой себя. Теперь мне предстоит найти в себе силы продолжать жить, зная, что тот, кто вырвал мое сердце, оказался чудовищем, готовым растоптать все, что мне дорого.

Я прикрываю веки и глубоко вздыхаю, затем смотрю Эймону прямо в глаза и произношу с полной серьезностью:

– Я никогда и никому не скажу.

Но внутри я знаю: это лишь начало. Игра только начинается, и я должна найти способ победить. Даже если это будет стоить мне всего. Несколько долгих мгновений он изучает меня с недоверием, словно пытаясь проникнуть в самую глубину моих мыслей.

– Уверена? – наконец спрашивает он.

Я заставляю себя кивнуть, хотя внутри все сжимается от отвращения к себе. Эймон поджимает губы и кивает в ответ, принимая мое обещание.

– Хорошо, тогда мы отбросим эту мелочь с угрозами и перейдем к самой важной части.

Его глаза вспыхивают странным, пугающим светом, который вызывает у меня леденящий ужас, даже более сильный, чем его угрозы. Уголки его губ нервно подрагивают в слабой, почти неуловимой улыбке, и меня охватывает неприятное, тревожное чувство. Оно подсказывает, что та самая важная деталь, о которой он молчит, и есть причина, по которой он сидит здесь сейчас.

Глава 13.

– Извини? – вскрикиваю я, чувствуя, как кровь мгновенно отливает от моего лица. – Что ты сказал?

Конечно, я видела множество фильмов о вампирах на экране телевизора, а в подростковом возрасте могла пересматривать «Сумерки» часами. Мне даже нравился Эдвард Каллен, пока я не повзрослела и не поняла, что его отец – настоящий секс-символ. Но это все не важно. Сейчас, когда напротив меня сидит человек, готовый в любой момент наброситься на меня и убить, напряжение в комнате достигло критической точки. Я едва сдерживаю нервный смех, который, кажется, может выдать мое истинное состояние. Это чертово безумие.

Эймон облизывает нижнюю губу и, не отводя от меня странного взгляда, повторяет то, что сказал пару секунд назад.

– Я хочу твою кровь, – его голос звучит так, словно он произнес что-то запретное и в то же время невероятно притягательное.

Усмехнувшись, я убеждаюсь в том, что он гребаный псих. Что же с ним не так? Сначала он раскрывает мне свои мрачные тайны, заставляя мой разум кипеть от ужаса. Затем он угрожает мне, выбивая из-под ног опору и погружая в бездонную пропасть, из которой нет выхода. А теперь он говорит, что пришел сюда только ради моей крови. Моей крови…

Я закрываю глаза и сильно сжимаю переносицу.

– Эймон, ты… вампир? – мой голос звучит чужим, словно это не я говорю, а кто-то другой. Я сама не верю, что произнесла это вслух.

Тишину разрывает его смех – громкий, пронзительный, почти истеричный. Я резко открываю глаза, и взгляд мой полон ярости. Эймон запускает пальцы в свои темные волосы, прикусывает губу, пытаясь сдержать новый приступ смеха, но это бесполезно. Он смеется так, будто я только что произнесла нечто невероятно забавное. Я стискиваю зубы, чувствуя, как гнев поднимается внутри. Что в этом смешного? Что за реакция ему нужна, когда он говорит, что хочет моей крови?

Эймон наконец делает глубокий вдох, его смех стихает, но в глазах остаются искорки веселья.

– Нет, котенок, – он поджимает губы, и в его взгляде появляется что-то озорное, почти игривое. – Я не вампир, честное слово.

– Тогда ты просто ненормальный, – выдыхаю я, чувствуя, как раздражение смешивается с недоумением. Это все похоже на какую-то извращенную шутку, но я не могу понять, в чем прикол. Хотеть моей крови? Серьезно? У меня просто нет слов.

Эймон улыбается.

– О, это правда, – соглашается он, наслаждаясь моей растерянностью. – Поэтому, котенок, лучше не доводить меня. Не хотелось бы, чтобы ты столкнулась с моей… ненормальностью.

Его слова звучат как угроза, но в то же время как предупреждение. Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но стараюсь не показывать, что его слова задели меня. Я смотрю на свои обнаженные колени и вижу, как они трясутся.

– Зачем тебе моя кровь? – решаюсь спросить, чтобы не мучить свой и без того уставший мозг предположениям.

Опираясь локтями на колени, Эймон не отрывает от меня взгляда. В его глазах вдруг читается неудержимое желание. Его плечи и руки напрягаются, будто он готов в любую секунду сорваться и забрать то, что ему нужно – мою кровь.

– Это сложно объяснить, – начинает он, и я замечаю, как напрягаются его острые скулы. Мы сидим достаточно близко, чтобы я могла чувствовать не только его напряжение, но и тонкий аромат цитрусов и мяты. – Я испытываю непреодолимую жажду человеческой крови, и эта жажда, которую я не могу утолить, сводит меня с ума. А потом появилась ты и дала мне то, чего я так долго искал.

Так, ладно, он на самом деле псих. Мое сердце бешено стучит в груди, и я пытаюсь понять, что он хочет этим сказать. Не могу поверить, что он говорит это серьезно. Я никогда не сталкивалась с подобным, и это вызывает у меня смесь ужаса и омерзения. Как нормальный человек может получать удовольствие от вкуса человеческой крови? Но это не все, что меня смущает.

– Откуда ты знаешь, что моя кровь – это то, что тебе нужно?

Его глаза вспыхивают.

– Когда я вытащил тебя из шкафа, ты поранилась и оставила кровавый след на дверце. Я попробовал ее на вкус.

Меня чуть не стошнило от отвращения.

– И тебе понравилось? – Я слегка приподнимаю бровь, глядя на его тяжело вздымающуюся грудь.

Не отрывая от меня глаз, Эймон кивает.

–Черт возьми, да, – выдыхает он, сверкая глазами, как голодный зверь, который увидел кусок свежего мяса. – Безумно. Ты на вкус как спелая вишня, как изысканное вино, от которого невозможно оторваться.

Никогда прежде я не испытывала таких смешанных эмоций. Это одновременно завораживает и вызывает отвращение. На вкус как спелая вишня, серьезно? Приходится опустить голову, чтобы не показывать своего невольного смущения. Это какой-то абсурд. Эймон сумасшедший, если думает, что я добровольно отдам ему свою кровь. Это же ненормально. Такого не должно быть, чтобы человек желал пить кровь себе подобного. И тем не менее я понимаю, что, возможно, у меня нет выбора.

– Могу ли я отказаться? – спрашиваю я, скрывая волнение за маской спокойствия.

На всякий случай мне нужно убедиться, что у меня нет иного выбора.

– Конечно, нет, котенок, – отвечает он, его голос полон уверенности. – Я потратил слишком много времени и сил на поиски подходящей крови, и я не позволю тебе уйти.

Я прикрываю глаза и глубоко вздыхаю, чувствуя, как внутри меня терзает тревога. Разумеется, нет. Но оставался один вопрос, который мучает меня больше всего. Вопрос, который одновременно пугает и завораживает.

– Как ты собираешься пить мою кровь? – Я выпрямляюсь и смотрю в его голодные глаза. – И сколько тебе нужно, чтобы… – я жестикулирую рукой, пытаясь подобрать подходящее слово, – насытиться?

Он пожимает своими огромными плечами, обтянутыми черной футболкой. Его взгляд становится еще более напряженным, словно он обдумывает, как ответить на мой вопрос. В воздухе повисает тишина, которую прерывает только его тяжелое дыхание.

– Иногда мне достаточно всего лишь капли крови, чтобы погасить ярость. Но иногда требуется больше, особенно когда жажда становится невыносимой. —Вдруг в его руках появляется тот самый кухонный нож, который он забрал у меня. Сердце подскакивает и застревает в горле, когда он ловко перехватывает нож и указывает на меня его кончиком. – Я сделаю небольшой надрез на твоем теле и возьму столько крови, сколько необходимо.

В его глазах я вижу не просто голод, а безумие, которое пугает меня до дрожи. Я понимаю, что нахожусь на грани жизни и смерти, и что самое отвратительное, у меня нет возможности отказаться. Я на миг закрываю глаза и пытаюсь найти в себе силы, чтобы справиться с этим кошмаром. У меня начинается паника. Я не боюсь физической боли, но позволить кому-то прокалывать свое тело – это ужасно и неприятно. Черт возьми, я не хочу этого! Не хочу, чтобы он прикасался ко мне и резал меня.

Эймон придвигается ближе, я начинаю учащенно дышать и испуганно смотрю на него.

– Ты носишь открытую одежду, поэтому мне придется сделать разрез там, где его никто не увидит, – говорит он хриплым голосом, проводя лезвием ножа по моему бедру. – Например, здесь.

Затем нож плавно переходит на мой живот и скользит вверх, к груди. Он поднимает голову, и в этот момент мне кажется, что его глаза стали еще темнее, поглотив свет вокруг, словно глубокие бездны, в которых искрятся звездные крупицы.

– И здесь, – выдыхает он.

Я не шевелюсь, чувствуя, как холодное лезвие касается моей кожи через тонкую ткань одежды. Каждое его движение пронизывает воздух вокруг, создавая ощущение неотвратимости.

Я думаю о том, чтобы встать и отойти от него как можно дальше, но боюсь, что этот нож вонзится прямо в мое сердце, поскольку именно там я ощущаю его острие. Руки, сжимающие колени, дрожат от напряжения и от его безумного взгляда, который сводит меня с ума.

– Будет больно, – мой голос едва слышен, в сравнении с бешеным биением моего пульса.

Он окидывает меня взглядом и прочистив горло, говорит со мной таким тоном, словно я ребенок.

– Совсем немного, но ты у меня сильная девочка и сможешь выдержать и принять всю боль, которую я тебе причиню, не так ли?

Нет, черт возьми. Я всего лишь обычная девочка, которая не хочет, чтобы ей делали больно. Я не заслуживаю боли. Я не сделала ничего плохого, чтобы так страдать. Но, конечно же, у меня нет другого выбора, и я коротко киваю.

– Да.

Эймон улыбается, и я чувствую, как напряжение покидает меня, когда нож перестает блуждать по области моей левой груди. Он нежно берет мою правую руку в свою и подносит нож к моему запястью. Из моего горла вырывается сдавленный всхлип, и Эймон пытается меня успокоить, но его попытки оказываются тщетными.

– Мы едва знакомы, поэтому для начала нам нужно узнать друг друга поближе, и будет лучше, если в первый раз я возьму твою кровь с запястья, – говорит он, видя неподдельный ужас на моем лице. – Не волнуйся, я сделаю небольшой надрез, который не причинит тебе вреда и не убьет тебя раньше времени.

Он подмигивает мне, и я чувствую, как у меня кружится голова от осознания того, что он действительно собирается порезать меня и выпить мою кровь прямо сейчас.

Сжав губы так плотно, что они стали почти белыми, я смотрю, как нож все глубже впивается в мою кожу. Эймон крепко держит меня за руку, не позволяя пошевелиться. Я и не планирую дергаться – если шевельнусь, боюсь, будет только хуже, нож войдет еще глубже. Страх сковывает меня, неизведанное пугает. Хочется закрыть глаза, но я не могу отвести взгляд от его движений. Я знаю, что исход зависит от меня. Как бы я ни боялась или как бы ни было противно от мысли о том, что он собирается сделать, я не могу сопротивляться.

Мысленно я уговариваю себя, что готова к боли. Но когда кончик лезвия снова впивается в кожу, протыкая ее, я невольно дергаюсь и шиплю, вдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Черт, это больнее, чем я представляла. Тяжело дыша, я наблюдаю, как он подносит мою руку к своему лицу и языком подбирает струйку красной жидкости, стекавшую из маленькой раны. Я ахаю, когда его горячие губы прикасаются к моей коже. В этот момент я чувствую не боль, а успокаивающее тепло, которое начинает снимать раздражение и ноющую боль от раны.

Это невероятно.

Из горла Эймона вырывается глубокий стон, наполненный наслаждением и этот животный звук пронзает мое тело, словно раскаленный клинок. Эймон начинает посасывать мою кожу, и я, не осознавая своих действий, свободной рукой хватаюсь за его каменное бедро, ощущая, как он мгновенно напрягается от моего прикосновения. Слеза медленно катится по моей щеке, но не от физической боли, а от внутреннего смятения, разрывающего меня на части. Я позволила себе то, что никогда не должна была позволить. Позволила страху слиться с чем-то необъяснимым, но непреодолимо притягательным, словно темный вихрь, засасывающий меня в свою бездну.

В воздухе витает напряжение, которое буквально впивается в каждую клеточку моего тела, обостряя все чувства до предела. Мои пальцы с силой сжимают бедро Эймона, и он тихо рычит, словно зверь, поглощая кровь из моей раны. Его лицо, освещенное светом, кажется еще более зловещим, притягивая мой взгляд. В этой безумной и мрачной обстановке, где страх и дикое любопытство сплетаются в тугой узел, я осознаю, что даже если бы представилась возможность, я бы никогда не смогла сбежать. Все происходящее здесь удерживает меня: страх, смешанный с отвращением, жгучая ненависть и странная, необъяснимая притягательность этого момента.

Эймон отстраняется от моего запястья и смотрит мне в глаза с таким выражением, которое можно описать как одержимость. Я, покрасневшая и заплаканная, в замешательстве смотрю на него, замечая, как его плечи расслабляются, а дыхание становится более ровным и спокойным.

– Вкусная, – выдыхает он, и медленно проводит языком по губам, на которых осталась моя кровь.

Глаза широко распахиваются, когда Эймон заботливо целует ранку на запястье, отпускает меня и поднимается с дивана. Затем, не сказав ни слова, он покидает квартиру, оставляя меня смотреть на свое запястье и небольшой красный след вокруг маленькой ранки. Я ощущаю, как нечто тяжелое и невидимое наваливается на меня, тянет вниз. Грудь дрожит от сдерживаемых слез. Не в силах больше сдерживаться, забираюсь на диван, обнимаю колени и начинаю плакать от отвращения к себе.

Глава 14.

Эймон.

«Убийства, потрясшие наш город все еще остаются нераскрытыми, и несмотря на многочисленные усилия правоохранительных органов, убийцу до сих пор не удалось поймать. Параллельно с расследованием начали появляться слухи о возможном бегстве преступника из города…»

Закрываю крышку ноутбука, слегка отодвигая его в сторону. Забавно. Не пытаются ли они создать видимость моего отъезда, чтобы успокоить жителей города? Идиоты. Я здесь всего две недели, и Чикаго мне еще не надоел. Разумеется, когда только приехал сюда, я и не думал задерживаться надолго. Да что уж там, если бы не мой котенок, я бы уже сегодня собрал вещи и исчез. Но теперь все изменилось. Она здесь. И я остаюсь. Пока что. Я еще не решил, как поступить: забрать ее с собой, чтобы растянуть удовольствие, или остаться здесь, насладиться ее кровью сполна, а затем, оставив ее бездыханное тело, спокойно покинуть этот штат.

Каждый вариант имеет свою прелесть. Забрать ее – значит продлить игру, наслаждаться ее страхом, ее надеждами, ее наивной верой в то, что все еще может измениться. А остаться… это будет быстрее, но не менее приятно. Я уже представляю, как ее жизнь медленно угасает, как ее глаза наполняются ужасом, который она так старательно пыталась скрыть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.