Мишель Гужон
Человек из кафе «Кранцлер»
Роман

Michel Goujon

L'homme du café Kranzler

* * *

© City Éditions 2019

© М. Троицкая, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

* * *

Жозетте и нашему племени, всем, кого мы любим и кто нам дорог

Жаку Шомею, неизменно верному другу

Моим родителям, Иветте и Рене Гужон

Жилю Лапужу, другу, который любил слушать, как падает снег

И я тащусь по жизни,
Сражая вялость ног, —
Среди довольных, бодрых, —
Безвестно одинок.[1]

Франц Шуберт. Зимний путь. Стихи Вильгельма Мюллера

Понедельник, 17 февраля 1936 года

1

Андреас шел по Унтер-ден-Линден[2]. Он не понимал, зачем кому-то понадобилось срубить знаменитые липы, издавна составлявшие очарование этой улицы. Он чувствовал себя чужаком в родном городе. В лицо хлестал холодный ветер. Вдруг он сорвал с него шляпу. Андреас даже не попытался ее догнать. На опустевший перед грозой Берлин упала ночная тьма. Во всем пейзаже ощущалось что-то ирреальное. Под ногами хрустел снег, покрывший тротуары ледяной коркой.

На перекрестке с Фридрихштрассе Андреас остановился возле кафе «Кранцлер» и, на мгновение заколебавшись – он, как всегда, спешил, – вошел внутрь. Присядет ненадолго, закажет что-нибудь выпить – просто чтобы согреться.

Он поискал глазами свободное место, но зал кафе был набит битком. Официанты сновали между столиками, демонстративно, как умеют только они, достигшие в этом искусстве вершин, его игнорируя, хотя он очень старался привлечь к себе внимание. Вдруг он заметил Йозефа и Марию Бок, родителей жены. Верные своей привычке, они пили кофе с молоком и лакомились пирожными. Он помахал им рукой. Но они тоже его не видели. Может, он стал прозрачным?

Странно, но, хотя стояла зима, посетители были одеты легко, чуть ли не по-летнему. Йозеф Бок был в светло-сером костюме, его жена – в строгом бежевом платье с глухим воротом. Внезапно тесть Андреаса поднялся с места. От его военной выправки, тронутых сединой волос и глаз ярко-синего, на грани электрик, цвета веяло холодом. Словно актер, ищущий поддержки у зала, он mezza voce[3], но сложив рупором руки, произнес:

– Сейчас я открою вам одну тайну. Сегодня хватают всех подозрительных. Пощадят только тех, к кому не придраться. Только никому не говорите!

Мария Бок, в свою очередь, встала и, размахивая руками, прокричала:

– Наконец-то мы избавимся от иностранной швали! И от немцев… которые против немцев! От предателей! От слюнтяев!

Казалось, в ее облике не осталось ничего от типичной бюргерши определенного возраста, разве что нутряная ненависть ко всем, кто не был арийцем или национал-социалистом. Правда, раньше она не позволяла себе такой вульгарной агрессии и предпочитала обходиться намеками.

Остальные посетители кафе никак не реагировали на выступление четы Боков. Только забившийся в дальний угол посетитель, закутанный в шарф, в надвинутой на лоб кепке, бросал на Боков обеспокоенные взгляды. Одежда на нем была помятой, и он явно не брился несколько дней. Внешне он походил на тех бедолаг, что во времена Великой депрессии шатались по дорогам и воровали у крестьян кур, – ими пугали детей.

Словно по щелчку, муж и жена Бок дружно повернулись к мужчине и в один голос провозгласили:

– Это германофоб! Мы его узнали! Держите его!

Зал тотчас же наполнился шумом и криками посетителей, словно в него ворвалась стая бешеных псов. Откуда ни возьмись появились два вооруженных пистолетами гестаповца в черных мундирах. Андреас пригляделся к лицу несчастного бродяги и с ужасом узнал в нем свое собственное. Это был он сам.

Человек-который-был-Андреасом в непроизвольной попытке сбежать рванулся к выходу, но у дверей уже застыли полицейские. Тогда, утратив остатки самообладания, бродяга вскинул руку в нацистском салюте. Он снова и снова, как заведенный, поднимал вытянутую вперед руку, каждый раз дрожащим от патриотического восторга голосом выкрикивая: «Хайль Гитлер!» Но от этой гротескной демонстрации лояльности за милю несло фальшью. Оба гестаповца не мигая смотрели на его смехотворную пантомиму, пока их пленник не выбился из сил, а потом прицелились и хладнокровно выпустили в него по пуле.

Несколько секунд в зале царила тишина. Затем посетители разом повскакивали с мест и принялись аплодировать гестаповцам. Оглушенный Андреас не сводил глаз со своих тестя и тещи, которые от души, как в театре, когда падает занавес, хлопали в ладоши.

2

Андреас проснулся, как от толчка.

Он не мог сообразить ни где он находится, ни даже кто он такой. Накатила волна паники, и он почувствовал, что задыхается, хотя во сне сбросил с себя одеяло. Смятая постель напоминала поле битвы. Он закрыл глаза и несколько минут полежал на спине, не поворачиваясь на бок и вытянув руки вдоль тела. Ему снова приснился кошмарный сон, один из тех, что в последние месяцы то и дело мучили его по ночам. Пока он пытался восстановить дыхание, в голове мелькали бессвязные обрывки мыслей, которые постепенно складывались в более или менее целостную картину. Наконец ему удалось успокоиться и в окружающей темноте отделить реальное от воображаемого.

Он находился в Гармиш-Партенкирхене, куда приехал один. Брать с собой Магдалену не имело смысла – он был здесь по работе, а его жена терпеть не могла спортивные соревнования. Атмосфера лыжных станций также не вызывала у нее никаких симпатий; они всего раз, в самом начале их брака, вместе посетили одну, кстати сказать, расположенную именно в Гармише, слывшем модным курортом.

Сейчас их брак трещал по швам, и почти двухнедельная разлука воспринималась как благо. Ему она давала возможность глотнуть кислорода – как в прямом, так и в переносном смысле, разобраться в себе и в том, что с ними происходит. Да и ей, наверное, тоже.

Спортивный журналист крупной берлинской газеты, Андреас специализировался на легкой атлетике и велоспорте, однако мог писать почти о любом виде спорта. В своей области он считался одним из самых талантливых репортеров, а сюда, в сердце Баварских Альп, прибыл для освещения зимних Олимпийских игр, проводившихся в четвертый раз.

Он посмотрел направо, где на ночном столике стояли часы с откидным куполом. Стрелки показывали 3:59. Катастрофа. Снова заснуть не удастся, во всяком случае – заснуть по-настоящему. Голова раскалывалась. Неудивительно, если вспомнить, сколько он выпил накануне вечером. Олимпийские игры завершились торжественной церемонией за несколько часов до того; наступало утро понедельника 17 февраля 1936 года.

Андреас лежал, тупо уставившись на подсвеченный циферблат часов. Это была изумительная вещица фирмы Mofem и предмет его особой гордости: часы показывали время с безупречной точностью. Он купил эту дорожную модель, выпущенную ограниченной серией, в прошлом году, незадолго до своего тридцатилетия, заранее зная, что скажет Магдалена, когда он покажет ей свое приобретение.

– Тебе невозможно ничего подарить, – проворчала она. – Стоит тебе что-то захотеть, ты идешь и покупаешь это. И кстати, всегда выбираешь самое дорогое!

Может быть, она тоже заметила в лавке известного часовщика эту прелестную вещицу и, зная, как он обрадуется, захотела ему ее подарить? И теперь расстраивалась, что он сорвал ее планы? Нет, вряд ли. Она считала Андреаса транжирой и категорически не одобряла его, как она выражалась, «склонность к бесполезной роскоши». Но Андреас не сомневался: Mofem стоит своих денег – безупречный механизм, легкий и компактный, упакованный в футляр, он занимал совсем немного места. Идеальный будильник для репортера, вопреки кочевому образу жизни сохранившего определенную тягу к изысканной эстетике, воплощением которой и служили часы. На самом деле Андреас сознавал, что это чудо технологии и миниатюризации ему, в общем-то, ни к чему, если не считать удовольствия от его созерцания: он всегда просыпался до звонка будильника, обычно в четвертом часу ночи, а иногда и раньше. Что не мешало ему каждый вечер перед сном заводить будильник на семь утра, даже понимая всю бесполезность этого действия. Эта бессмысленная привычка превратилась у него во что-то вроде суеверия. Перестать заводить будильник означало бы окончательно сдаться бессоннице, смириться с тем, что она стала неизлечимой болезнью. Впрочем, ему в любом случае приходилось признать: приступы бессонницы усиливались. В Берлине он списывал ее на плохой воздух, отравленный выбросами из заводских труб и домов, отапливаемых углем, и автомобильными выхлопами. Теперь, когда экономический кризис уходил в прошлое, загрязнений в городе становилось все больше. Иногда он жаловался Магдалене – хотя что она-то могла поделать? – на уличный шум, который не затихал даже ночью и проникал к ним в хорошую, в общем-то, квартиру, расположенную на шестом этаже солидного дома на Унтер-ден-Линден, самой фешенебельной улице города. Но здесь, высоко в горах, где все словно закутано в ватный кокон, где взору предстают бесконечные снежные просторы, где по склонам, утопая в тумане, карабкаются к вершинам ели и воздух чист, как в первый день творения, – здесь, в этом белом раю, он мог бы надеяться на спокойный сон.

Напрасная надежда.

3

Озабоченный своей бессонницей, Андреас заранее забронировал номер в гостинице «Постоялый двор», подальше от лыжной станции Партенкирхена, застроенного традиционными домами и сохранившего обаяние старины. Он предпочел остановиться здесь, а не в соседнем Гармише, на его взгляд слишком уж поддавшемся веяниям современности. Он выбрал небольшое заведение, стоящее на отшибе от крупных отельных комплексов, где селились не только представители немецких властей, но и члены спортивных делегаций, и журналисты-международники, приехавшие освещать Олимпийские игры. «Постоялый двор» являл собой пример типично баварской архитектуры. Большое четырехэтажное строение с деревянными балконами, с которых открывался панорамный вид на долину, по фасаду украшенное фресками, словно продолжавшими окружающий пейзаж. Эти наивные росписи, в основном в ярких тонах, изображали труды и дни жителей высокогорных деревушек в разные времена года. И только одна, занимавшая значительную часть стены, выбивалась из общего ряда: на ней спиной к зрителю был представлен одинокий путник. Казалось, этот Wanderer[4] шагает сквозь туман по неведомой земле где-то на краю света. Какой смысл хотели придать этому сюжету? От фрески веяло такой печалью, что было непонятно, зачем ее здесь поместили.

Как бы там ни было, после почти двух недель жизни в горах Андреас с неудовольствием констатировал: ни одна ночь в этих сказочных декорациях не принесла ему ни умиротворения, ни хотя бы отдыха.

Правда, каждый вечер, прежде чем отправиться спать, он неизменно заглядывал в музыкальный бар «Гранд-отеля» – самого модного заведения Гармиша, где поселились американские журналисты, с которыми он сдружился и в чьей компании пропускал не одну рюмку.

Каждый раз – такова неизбежная логика регулярных попоек – они изрядно накачивались спиртным. Устроившись в удобных кожаных креслах в холле отеля, оформленном в стиле ар-деко, они пили вперемежку пиво и крепкий алкоголь и курили превосходные гаванские сигары. Разговаривали они по-английски, рассеянно слушая квартет, исполнявший классический джаз – тот, что по немецкому радио уже несколько лет не передавали. Нацистское правительство запретило «дегенеративное искусство», в том числе «негритянскую музыку» – по мнению нацистов, одно из наиболее отвратительных его проявлений. Андреас с радостью вспоминал полузабытое впечатление от этих ритмов и звуков. В 1920-е, студентом, он часто слушал американских исполнителей джаза и блюза и сейчас скучал по тем давно минувшим временам. Больше всего в ту легендарную эпоху он любил Black and Tan Fantasy[5] Дюка Эллингтона и Баббера Майли. В 1927 году эта инструментальная композиция благодаря распространению радио прогремела на весь мир. Особенно ему нравилась неожиданная, но крайне удачная концовка, в которой звучит несколько нот из «Сонаты для фортепиано № 2» Шопена. Андреас был неравнодушен к классической музыке, но в ее модернизированном варианте, переосмысленном современниками. К сожалению, его жена Магда, очень хорошо, почти профессионально игравшая на фортепиано, на семейных сборищах ограничивалась самым традиционным исполнением отдельных произведений великих композиторов прошлого.

Вместе с тем Андреасу не давал покоя вопрос, почему здешние музыканты выбрали подобный репертуар. Может быть, они таким образом бросали своего рода вызов режиму, не исключено, что с согласия владельца заведения? Или просто проявляли беспечность, доходящую до наивности? Ни одно из этих предположений не казалось Андреасу достоверным. Он подумал, что заказ на эту музыку поступил от самого министра пропаганды, который с немалой долей макиавеллизма разослал его по всем заведениям Гармиш-Партенкирхена. Олимпийские игры служили нацизму витриной, их целью было пустить пыль в глаза; и зимние были генеральной репетицией перед летними, которые должны были состояться в Берлине в августе, через полгода, и стать еще более грандиозными. Организаторы игр стремились продемонстрировать всему миру, что в их режиме нет ничего дурного, показать себя с наилучшей стороны и убедить иностранцев, что все слухи о политике национал-социалистического правительства – чистая клевета.

Освещение события планетарного масштаба требовало от журналистов особой концентрации сил. После целого дня напряженной работы они спешили в бар, выпить, послушать хорошую музыку, расслабиться и наконец передохнуть. Влюбленные в свою профессию и в спорт, они быстро находили общий язык, хотя их знакомство оставалось поверхностным. Но эти вечерние попойки, после которых Андреас возвращался к себе, едва держась на ногах, нисколько не помогали ему обрести ночной покой.

Впрочем, он понимал, что проблема не в выпивке. Его будил не алкоголь, прежде производивший на него скорее снотворное воздействие. Его будили «черные», как он их называл, сны. Эти кошмары преследовали его с прошлой осени, когда по радио стали передавать истеричные выступления делегатов партийного съезда нацистов. Их речи цитировали все крупные газеты. Талантливый журналист, Андреас отличался особой восприимчивостью к слову и сознавал его мощь. То, что звучало в Нюрнберге, было ужасно, но еще ужаснее было то, что, как он чувствовал, оставалось недосказанным.

Все это приводило его в смятение.

Воображение рисовало ему самые чудовищные сцены. Днем они коварно прятались где-то в глубинах подсознания, чтобы не мешать ему нормально жить, но по ночам назойливо выбирались наружу. Все мысли и образы, которые он старательно подавлял, искали и находили себе выход в кошмарных сновидениях. Поначалу ему удавалось после очередного внезапного пробуждения заставить себя снова заснуть. Как в детстве, он прибегал к давно известным трюкам, которым его научил дед: читать про себя стихи, пересчитывать овец в стаде или деревья в воображаемом лесу. Но в последние недели это больше не помогало. Агрессивные заявления нацистских руководителей и принимаемые по их следам законы наводили на него ужас, чем, вероятно, объяснялось, как на глазах менялся его характер; Андреас мрачнел с каждым днем. Большинство его соотечественников с энтузиазмом, чтобы не сказать с эйфорией, восприняли успехи «национал-социалистической революции» и сопутствовавшей ей «ариизации» общества. Почему же на него они производили обратное действие, будя предчувствие самых разрушительных последствий? Он не находил этому объяснения. Но факт оставался фактом: сам чистокровный немец, он не мог не видеть, что новые предписания создают в обществе опасную атмосферу, в которой государство после трудных послевоенных лет нуждалось меньше всего.

Разумеется, приход к власти нацистов спас Германию. Андреас не выбирал эту страну, но любил ее больше всего на свете, потому что здесь была его родина. Нацистская революция не дала Германии окончательно погибнуть. Напротив, всего за три года страна под руководством канцлера Гитлера воспряла к жизни; он пользовался всеобщей поддержкой, потому что сумел как никто выразить душу и волю народа. У кого же повернется язык его осуждать?

И все же Андреасу никак не удавалось принять ценности, навязываемые новыми вождями рейха. Он чувствовал себя изгоем и жестоко от этого страдал. Разве может человек не разделять верований своей Gemeinschaft[6], к которой принадлежит помимо своего желания? Разве можно грести против течения? Разве можно обречь себя на одиночество? Эти вопросы не давали ему покоя. Он часто думал о матери, отце и трех своих сестрах. И пытался найти в их отношении к режиму – бесспорно, критичному, но скорее вялому – оправдание собственной пассивности. Никто из его родственников не радовался назначению Адольфа Гитлера на пост канцлера – в семье его считали авантюристом, болтуном, способным увлечь только таких же, как он, завсегдатаев пивных. Истово верующие католики, все пятеро исповедовали евангельскую любовь к ближнему, что никак не соответствовало идеологии национал-социализма. Он видел, что в своих убеждениях они проявляют гораздо больше стойкости, чем он сам, всегда готовые оказать нуждающемуся помощь и заботу. При этом ни один из них не выступал открыто против нацизма. Неужели после многих лет эффективной пропаганды и они начали меняться? Или просто смирились с неизбежным?

Трудные вопросы.

И кто он такой, чтобы копаться в чужих душах, если сам в 1934 году вступил в НДСАП? Этого потребовал его начальник, Ральф Беккер. До Олимпийских игр оставалось два года, и он предупредил, что не сможет получить аккредитацию для беспартийного журналиста. «Вы что, хотите, чтобы служба Геббельса лишила вас журналистского удостоверения?» – спросил он. Перед каким выбором он поставил Андреаса? Пополнить ряды безработных, имея жену-домохозяйку и счета на оплату квартиры?

Тогда он сам себя убедил, что иного решения нет. И предпочел думать, что это чисто формальная процедура. Но, как ни крути, он стал обладателем членского билета партии национал-социалистов, и спрятаться от этой реальности было некуда.

Наблюдая за ростом благосостояния сограждан, Андреас терзался мыслью: допустимо ли с его стороны вот так вилять, если новый режим пользуется почти единодушной горячей поддержкой общества? Он уже сомневался в справедливости своих претензий и все чаще смотрел на свою обеспокоенность как на симптом какой-то постыдной болезни, своего рода психического расстройства.

В самом деле, что он зациклился на этой истории расового противостояния арийцев и евреев? Ему надо подлечить нервы. Любая революция сопровождается, особенно в начальной фазе, некоторыми эксцессами, которые к тому же редко выходят за рамки словесных баталий, хотя, конечно, репрессии и прочие драматические подробности достойны сожаления. Разве своим недовольством он не причисляет себя к группе Asoziale[7] – этих бездельников, способных только критиковать, тогда как искусство управления так трудно, а faber[8] подразумевает изнурительный и часто неблагодарный труд?

Разве защита немецкой крови не является благородным делом? Даже Пьер де Кубертен – отец-основатель современных Олимпийских игр и признанный во всем мире моральный авторитет – прошлым летом, объявляя в Берлине о месте проведения следующих Игр, сказал, что спортсмен должен быть знаменосцем не только своей страны, но и своей расы. И его слова были с воодушевлением восприняты и в Германии, и за ее пределами.

Андреас продолжал пребывать в смятении; тот внутренний спор, что он постоянно вел сам с собой, заставлял его то кипеть от негодования, то погружаться в депрессию – и эти смены настроения следовали с головокружительной скоростью. Он не принимал никакого участия ни в мероприятиях НСДАП, ни в деятельности каких-либо оппозиционных группировок, понимая, впрочем, что последнее чревато риском депортации, а то и смерти.

Он знал, что гражданская активность не для него. И находил себе тысячи оправданий, хотя так и не мог избавиться от мучительных угрызений совести. Но он был с головой поглощен работой, да и отношения с Магдаленой в последнее время так усложнились… На то, чтобы интересоваться политикой, у него не оставалось ни времени, ни сил.

Бедственная ситуация с его браком вносила свой вклад в душевное состояние Андреаса и его проблемы со сном – это он признавал. Они с Магдаленой относились к числу пар, вызывающих у окружающих завистливое восхищение, – просто потому, что людям казалось: занимая такое высокое социальное положение, невозможно не купаться в счастье. Они поженились почти пять лет назад, и оба вступили в возраст, именуемый расцветом лет, но у них так и не появилось детей. Их союз оставался бесплодным, что, конечно, усугубляло семейный кризис; недавно, подловив момент, когда разум ненадолго взял верх над эмоциями, они попытались вместе найти из него выход и решили, что в сентябре, сразу после закрытия берлинских Олимпийских игр – все лето Андреас будет занят, – начнут процедуру развода. А до тех пор они с Магдой продолжат вести свой семейный корабль вместе, по возможности стараясь избегать рифов.

Несмотря на то, что их брак рушился, он по-прежнему называл жену ласковым уменьшительным именем Магда. Просто по привычке. Или в его сердце все еще сохранились остатки любви и нежности к ней? Даже если так, их совместная жизнь стала слишком сложной.

Профессия Андреаса мало способствовала устойчивости этого брака. С самого начала он вечно пропадал на работе – то его срочно вызывали на задание, то отправляли в командировку для освещения соревнований. Возвращаясь к Магдалене, он чувствовал себя оглушенным после бесконечных встреч и разговоров и не испытывал ни малейшего желания ни говорить с ней, ни даже ее выслушивать. Она упрекала его в эгоизме и жаловалась, что он ведет холостяцкий образ жизни. В сущности, она была права. Андреас видел, что жена страдает от одиночества, и часто замечал, что она чего-то ждет от него, но ничем не отвечал на ее ожидания. Он знал, что Магда страшно переживает из-за того, что у них нет детей, но не находил ни одного теплого слова, чтобы ее утешить и хоть немного рассеять царящую в доме мрачную атмосферу.

У них был свой романтический период, о котором он вспоминал с тоской. Тогда они были влюблены друг в друга и не скупились на взаимные знаки внимания. Цветы, милые безделицы в подарок, записочки, подсунутые под подушку или оставленные на кухонном столе или на каминной полке в гостиной… Их влекло друг к другу телом и душой. Ребенок стал бы естественным продолжением их союза. Природа, Бог, судьба, сглаз – он понятия не имел, на кого или на что возложить ответственность, но в этом им было отказано. Их брак пошел трещинами. Теперь они по-разному смотрели на мир; их взгляды и убеждения сталкивались, словно ледяные плиты, несомые разнонаправленными течениями. В подобных обстоятельствах трудно сохранять близость. Если они и занимались любовью, то редко – ничего общего с пылкой страстью прежних дней.

Он помнил, что в начале совместной жизни секс с Магдой – простой, без изысков – вполне его устраивал. Его жена не особенно любила долгие предварительные ласки и изобретательные позы, полагая, что все эти ухищрения ни к чему, но секс с ним ей нравился. Он, несомненно, был важным элементом, скреплявшим их брак. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за ее оргазмом, когда все ее тело расслаблялось, а на лице появлялось выражение томной неги. В такие минуты она преображалась, хотя в остальное время – то ли из-за темперамента, то ли в силу воспитания – всегда вела себя сдержанно. Он обожал в ней этот контраст, эту двойственность, тайной которой владел он один. В ту пору они были хорошей и, пожалуй, счастливой парой.

Еще и теперь у них случались ночи бурных любовных утех, после которых они встречали рассвет в изнеможении, насытившись друг другом. Но у Магдалены эти краткие приступы эйфории всегда служили симптомом нездорового возбуждения, и за ними всегда следовали долгие периоды подавленности, длившиеся целыми неделями. Врачи еще пару лет назад диагностировали у нее депрессивный невроз со склонностью к циклотимии и видели его причину в бездетности пары. Магду бросало из крайности в крайность, в течение дня ее настроение могло меняться на прямо противоположное под влиянием чего угодно – от мелких бытовых происшествий (каждое из которых несло, по ее мнению, потенциальную угрозу) до гормональных сбоев и количества поглощаемых ею нейролептиков. Психиатр счел нужным предупредить Андреаса (одновременно посоветовав ничего не говорить фрау Купплер), что, если его жена не будет регулярно принимать прописанные ей таблетки, а главное – не избавится от навязчивого желания родить ребенка, ее болезнь может перейти в более серьезную фазу и дело кончится маниакально-депрессивным психозом.

Магда жила во власти разнообразных идефикс, наиболее существенной из которых было стремление стать матерью. Но с течением времени к ним добавлялись все новые. Она завидовала подругам, у которых были дети, и эта зависть легко переходила в ненависть. Она со злобой отзывалась о женщинах, переехавших в Германию из Центральной Европы: «Плодятся как кролики, каждый год по ребенку, если их не остановить, скоро не останется мест ни в детских садах, ни в школах…» Порой она ловила себя на мысли, что добрые католики так себя не ведут, и тогда к ее злости примешивалось чувство вины. Согласно ее представлениям, они с Андреасом поженились ради исполнения миссии, завещанной Господом Адаму и Еве: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю»[9]. Но раз у них ничего не получалось, значит, они заслуживали суровой кары. И Магдалена упрекала мужа в равнодушии: он не испытывал той же боли, что терзала ее, и даже не думал каяться.

Андреас тоже мечтал об отцовстве и тоже страдал от отсутствия детей. Но в отличие от жены он не считал это концом света и предпочел бы, чтобы и она относилась к проблеме более спокойно, как к одной из житейских неприятностей.

Но Магду относительный оптимизм мужа не только не успокаивал – он казался ей бесстыдством и типично мужской черствостью: «Все вы одинаковые!» Отныне этот приговор мужчинам постоянно, как лейтмотив в музыке Вагнера, звучал в их доме, отравляя их отношения.

Со своей стороны, Андреас не мог не видеть в нервной болезни жены следствие истеричного культа материнства, захватившего страну с приходом к власти нацистов. У него все чаще мелькала мысль, что немецкое общество охвачено каким-то психозом. Темы, которые всегда считались личным делом человека или пары: секс, деторождение, беременность, – отныне обсуждались вслух на всех публичных площадках; когда Магдалена слушала по радио речи, восхваляющие материнство, в ее душе крепла убежденность, что свою жизнь она проживает зря. Она быстро выключала радиоприемник и начинала биться головой о стену или, распахнув во всю ширь окно гостиной, свешивалась вниз и кричала, обращаясь к воображаемой аудитории из дома на другой стороне улицы: «Думаете, я не вижу, как вы там хихикаете у себя за шторами? Да, я чудовище! Я – отброс общества! И что вы мне сделаете? Ну, придите, арестуйте меня! Мне плевать! Мне на всех вас плевать!» При самых острых приступах паранойи, если Андреасу не удавалось достаточно тактично выразить ей сочувствие (стараясь не заходить слишком далеко: она не выносила его «жалости»), Магдалена обвиняла мужа в сообщничестве с врагами: «Все вы одинаковые! Все заодно!» Кто были эти загадочные заговорщики, с которыми якобы снюхался Андреас? Может, соседи из дома напротив? Ни он, ни Магдалена не были с ними знакомы, но она не сомневалась, что они за ней шпионят (с биноклем в руке) и потешаются над ее нервными припадками. А может, врачи? Сколько их они обошли, так и не добившись результата? Или знакомые супружеские пары, успевшие обзавестись потомством?

Эти кризисы повторялись все чаще, каждый раз оставляя глубокие следы. Магдалена постепенно увеличивала дозы транквилизаторов; Андреас искал спасения в работе. Газета отнимала у него все силы и дарила иллюзию того, что подступающий хаос можно от себя отодвинуть…

4

Стрелки часов Mofem показывали 8:00. При малейшем повороте головы в затылке Андреаса раздавался грохот, как от столкновения тектонических плит при землетрясении. Ему следовало бы вести себя разумнее. Конечно, он не был алкоголиком. И все же спортивные состязания, которые он освещал, слишком часто по вечерам приводили его в пивную или в бар гостиницы, где останавливались журналисты. Неужели он провалялся четыре часа, размышляя о своей жизни? Да нет, наверное, временами он все-таки проваливался в краткий сон. Всем страдающим бессонницей знаком этот феномен: когда начинает брезжить утро и ночные страхи бледнеют, для отчаявшегося страдальца наступает странный период «ложного сна». Фазы бодрствования, когда в сознании продолжают тесниться мрачные и даже нелепые мысли вперемежку с надеждой «спасти» хотя бы остаток ночи, сменяются частыми, но непродолжительными периодами полузабвения, стирающими самое понятие времени. Вдруг Андреас сообразил, что впереди у него целый день полной свободы. Он собирался вернуться в Берлин только завтра, позволив себе немного насладиться красотой и покоем Баварских Альп.

Он встал с постели. Ноги плохо держали его; голова слегка кружилась. «Больше никогда не буду мешать пиво с виски», – вздохнул он про себя. Натянул халат, налил стакан воды и проглотил две таблетки аспирина. Подошел к большому панорамному окну, отдернул шторы, поднял рольставни и толкнул створки навстречу новому дню. Ельник, покрывающий склон горы, тонул под снегом. Взгляда на пейзаж и глотка холодного сухого воздуха хватило, чтобы избавиться от миазмов, отравлявших мозг. Он почувствовал себя лучше. Почти нормально. Снял трубку телефона и заказал завтрак. Четверть часа спустя коридорный принес ему аппетитного вида поднос: крепкий, как любил Андреас, черный кофе и полную корзинку разнообразных булочек. Когда он покончил с завтраком – на самом деле он выпил весь кофе и не притронулся к булочкам, – стрелки часов почти добрались до 9:00. Боль в голове утихала. Он решил, что примет душ и побреется позже, а сейчас надо поскорее записать сон, заставивший его проснуться в холодном поту, пока память о нем не выветрилась окончательно. Сон – летучая субстанция, чем-то похожая на духи, и если хочешь сохранить его аромат, следует как можно раньше поместить его в подходящий флакон. У себя дома в Берлине он нередко вскакивал среди ночи и спешил к письменному столу, чтобы успеть перенести на бумагу содержание разбудившего его кошмара. Эти заметки он писал в том же сжатом и отчасти парадоксальном стиле, благодаря которому читатель сразу узнавал его спортивные репортажи и который как нельзя лучше подходил для изложения сути его бредовых сновидений.

«Человек из кафе „Кранцлер“» – вместо заголовка набросал он. Сосредоточился, вспоминая все подробности приснившейся истории. Поначалу она показалась ему просто-напросто нелепой. Он задумался, пытаясь найти объяснение привидевшимся образам. Как истолковать сон? Обязательно ли искать в нем логику? Какие в нем скрытые смыслы? Подавленные желания? Вытесненные страхи? Зашифрованные предостережения? Все это явно требовало более глубокого анализа.

Пока же Андреас пришел к выводу, что этот сон – символическое воплощение его переживаний последних месяцев, того постоянного раздрая, из-за которого у него то и дело возникало ощущение, что он предает собственную страну и превращается в «германофоба», одновременно мучась сознанием вины. Сформулировав эту идею в самых общих чертах, он задался другим вопросом. Что означает присутствие в сновидении человека, в котором он узнал себя? Не служит ли оно признаком начинающегося раздвоения личности? Тревожный симптом. Еще один заслуживающий внимания элемент ночного «происшествия» – роль его тестя и тещи. Впрочем, как раз это его не удивило. Родители жены так никогда и не приняли Андреаса как достойного члена семьи. Да, он сделал успешную карьеру спортивного журналиста, но для них – представителей крупной буржуазии из Восточной Пруссии, землевладельцев и обладателей высоких военных чинов – всегда оставался чужаком. Больше всего на свете они ценили порядок и респектабельность. Андреас в их глазах был кем-то вроде шута горохового, неудавшегося писаки, понятия не имеющего о настоящих приличиях. Журналист, что с него взять?

Он предположил, что во сне оказался в кафе «Кранцлер» не случайно. Он всегда любил это заведение. Курительная комната, терраса, удобные кресла, изысканный декор – все это олицетворяло осуждаемые нацистами радости жизни, гедонизм в духе 1920-х и Веймарской республики.

В вырубленных липах на Унтер-ден-Линден он видел дурной знак. В германской мифологии липа всегда служила символом самой жизни, ее преемственности, красоты мира и справедливости. Это священное дерево с листьями в форме сердечек и цветами с медовым ароматом было атрибутом Фрейи – богини любви, в том числе любви к ближнему. Но не слишком ли далеко он зашел в своих попытках истолковать сон? Англосаксы, с которыми он много общался в последние дни, наверняка сочли бы, что это уже too much[10]. Он всегда питал излишнюю склонность к сложным аналитическим схемам, в чем его постоянно упрекала Магдалена, во всем предпочитавшая простоту и прямолинейность.

В газете ни для кого не был секретом его интерес к психоанализу и толкованию сновидений, как и увлечение философией, музыкой и живописью. Среди коллег – спортивных репортеров, которые с долей уважительной иронии прозвали его Ницше, он пользовался репутацией «умника». И в самом деле, в молодости Андреас учился на факультете гуманитарных наук и надеялся стать преподавателем философии, пока не понял, что его подлинное призвание – это спорт.

Размышления о собственном Doppelgänger[11], шагающем по изуродованной улице, заставили его вспомнить одну из самых известных композиций из песенного цикла Франца Шуберта – Der Lindenbaum[12]. Ему нравился разительный контраст между лиризмом первой строфы, проникнутой ностальгией по простой, но счастливой жизни в родном краю, и мрачным драматизмом третьей, выдающим глубокое отчаяние одинокого путника, бредущего неведомо куда. В своем фортепианном сочинении для вокала Шуберт сумел с поразительной точностью передать всю гамму этих противоречивых чувств.

Андреас отложил перо. Теперь, когда он все записал, он точно не забудет свой сон. Он поднялся из-за стола и направился к стоящему напротив внушительному шкафу из состаренной древесины в баварском стиле. Натянул прямо на пижамную куртку шерстяной свитер, влез в пальто, подняв повыше воротник, надел шляпу и перчатки и вышел на балкон, с которого открывался вид на спускающийся ниже заснеженный холм. Андреас с удовольствием подставил лицо порыву холодного ветра. Ни звука, даже со стороны лыжной станции. Ни малейшего движения. Посреди этого ледяного покоя у него возникло ощущение, будто он – единственное живое существо на планете в первый день творения. Еще через несколько минут он с радостью понял, что от похмелья не осталось и следа. Обруч, туго стягивавший черепную коробку, чудесным образом разомкнулся и исчез. Нет, холод определенно шел ему на пользу. Все тело наполнилось энергией, в голове просветлело.

Он никогда не был мерзляком. Зимой коллеги по редакции опасались заходить к нему в кабинет и делали это только по крайней необходимости. Не потому, что боялись его начальственного гнева или приступов дурного настроения, а потому, что им казалось, что при такой низкой температуре нормальный человек попросту не выживет. Но Андреас любил работать над статьями в обстановке холодной ясности и никогда, даже в самые суровые морозы, не включал в комнате печку.

5

Андреас долго стоял, опершись на балюстраду балкона, не в силах оторваться от созерцания пейзажа. Он скользил взглядом по вершинам гор, над которыми, понемногу разгоняя утренний туман, вставало еще бледное солнце. В голове бродили бессвязные мысли…

На миг в памяти всплыло лицо Сюзанны Розенберг – американской журналистки, с которой он накануне вечером танцевал в баре «Гранд-отеля». Ему вдруг почудилось, что он чувствует аромат ее духов – или что-то еще, трудно определимое, словно она где-то рядом. Кстати, где она остановилась? В Гармише или в Партенкирхене? Он ведь даже не спросил ее об этом. Вот что значит выпить лишнего. Впрочем, какая разница? По сути, они были едва знакомы, да оно и к лучшему – у него сейчас и без того достаточно сложностей. И вообще, думать надо о другом, например о спортивных соревнованиях, ради которых он сюда приехал. Не без труда, но ему удалось изгнать из сознания ее образ, почему-то вызывавший у него легкое, но приятное беспокойство.

Проведенные здесь восхитительные дни разительно отличались от его мучительных ночей и всей берлинской жизни, в целом довольно заурядной, несмотря на занятия журналистикой. Рассеянно глядя перед собой, он думал о том, как ему повезло попасть на эту четвертую зимнюю Олимпиаду. Спортивный репортер, он стал свидетелем незабываемых событий и автором многих статей. По вечерам он диктовал их по телефону секретарю редакции: рассказывал о ежедневных соревнованиях и их победителях, делился завтрашней программой, позволял себе сделать один-два прогноза и обязательно добавлял какую-нибудь занятную историю или едкий комментарий, благодаря чему материал начинать играть новыми красками.

Особенно впечатляющей была церемония открытия Игр, состоявшаяся шестого февраля. В тот день разразилась настоящая снежная буря, и делегации двадцати восьми стран-участниц торжественно прошествовали по олимпийскому стадиону, на одной из трибун которого находился Гитлер. Зрители разразились приветственными криками, и фюрер объявил о наступлении олимпийского года и открытии зимних Игр, после чего хор в сопровождении духового оркестра исполнил «Олимпийский гимн» Рихарда Штрауса.

Немецкие спортсмены показали себя с наилучшей стороны и заняли второе место по числу завоеванных медалей. Для страны, еще несколько лет назад стоявшей на краю гибели, это было выдающееся достижение.

Тем не менее симпатии Андреаса были на стороне норвежцев. Он был буквально сражен блистательной Соней Хени, ее хрупкой женственностью и актерским талантом. В последнюю субботу Игр «Фея льда», как называла ее публика, покорила своей легкостью и изяществом весь заполненный до отказа ледовый дворец и в двадцать четыре года выиграла свою третью золотую медаль.

Несмотря на сильный снегопад в день открытия и проливной дождь во время состязаний по бобслею с экипажами-четверками, соревнования по большей части прошли в отличных условиях. На Играх и правда царила прекрасная атмосфера, и у Андреаса порой мелькала мысль: может, все дело в синеве ясного неба, мощеных улочках и разноцветных домиках Партенкирхена?

Конечно, без трений не обошлось. В частности, всем, кроме немецких фотографов, власти запретили делать любые снимки. Но ни одного крупного скандала, способного испортить праздник, не случилось. Андреасу не нравились флаги со свастикой, развевавшиеся над олимпийскими сооружениями, но он понимал, что от них все равно никуда не денешься. Рейху не терпелось явить всему миру свою вновь обретенную мощь, а в роли главного организатора Игр выступал не кто иной, как министр пропаганды Йозеф Геббельс.

Правительство, и это следовало признать, приложило немало усилий, ублажая МОК и представителей крупнейших стран, в том числе США, чтобы Олимпиада состоялась. Например, владельцы местных отелей, ресторанов и магазинов получили приказ снять на время проведения Игр вывески «Собакам и евреям вход воспрещен».

Хоккеисту Руди Баллю, гениальному правому нападающему ростом метр шестьдесят три, позволили снова стать капитаном немецкой сборной, хотя в последние годы он подвергался постоянным нападкам как «космополит семитского происхождения». Многие иностранные комментаторы моментально заподозрили в этом хитроумный маневр и предположили, что власти либо подкупили спортсмена, либо обманули его, надеясь превратить в витрину и снять с себя обвинения в антисемитизме. И все же обойти молчанием этот факт было нельзя.

Не только достойные спортивные результаты и четкая организация, но и определенный прагматизм и даже доля патриотизма заставляли Андреаса признать, что Игры удались. Нацисты постарались на славу и сумели произвести на зарубежных гостей мощное впечатление.

Тем не менее была одна деталь, приводившая Андреаса в сильное смущение.

В сущности, мелочь. Просто жест.

На всех мероприятиях, на каждом соревновании немцы – обычные болельщики, почетные гости или журналисты – все как один вставали с мест и вскидывали руку в нацистском салюте. Это повторялось многократно, изо дня в день. Так они выражали свою радость и гордость: после долгих лет страданий, унижения и бед рейх снова превратился в державу, удостоенную чести принимать у себя спортсменов всего мира. Разумеется, иностранцы в этом ритуале не участвовали. Андреас, который обычно прохладно относился к подобного рода демонстрациям, особенно к подчеркнуто показным проявлениям верности нацизму, поступал так же, как соотечественники, и по несколько раз в день вытягивал вперед и вверх правую руку. Он делал это почти машинально, не вкладывая в жест никакой внутренней убежденности, но…

Сегодня утром, когда он размышлял обо всем этом, его вдруг обожгла мысль, которую он старательно гнал от себя все последнее время: он стал нацистом.

«В Германии сейчас все – или почти все – национал-социалисты», – попытался он успокоить себя. Допустим, это так, ну и что? Разве это его оправдывает? Разве моральный закон подчиняется большинству? А что, если бы он воздержался от нацистского приветствия? Каковы были бы последствия? Что, если бы он ограничился одним салютом в день? Или, например, поднимал бы руку не так высоко и не так энергично? Что бы это изменило? Можно ли быть «чуть-чуть» нацистом, оставаясь приличным человеком? Какие существуют градации? Он не находил ответов на эти вопросы и с горечью признавался себе, что наверняка знает одно: в Гармиш-Партенкирхене он вел себя как трус.

Его затопило чувство стыда и вины, и вдруг ему открылся весь ужасный смысл привидевшегося ночью. Как он сразу не вспомнил, что в сновидении его двойник-бродяга без конца, словно заводная кукла, изображал нацистский салют? Это предупреждение, с тошнотворной ясностью понял он. Во сне собственное подсознание приперло его к стенке: до какого предела он готов дойти?

Согласен ли он превратиться в марионетку, в клоуна, корчащего из себя журналиста?

6

Андреас еще немного постоял на балконе, вперив взгляд в полупрозрачные облака, постепенно тающие над вершинами баварских гор. Потом машинально посмотрел на часы у себя на руке: оказалось, прошло почти двадцать минут. Восприятие времени – странная штука. Время не всегда течет с одинаковой скоростью. Порой оно резко переключает передачу и то несется вскачь, то ползет черепахой.

Если он просидит в номере еще немного, то придется отказаться от поездки на гору Шахен, где расположен дворец «сказочного короля» Людовика II Баварского. Но у Андреаса так редко выпадали дни, свободные от срочных обязательств… А что, если сегодня он просто побездельничает? Погуляет по городку? Может, случайно встретится с Сюзанной? Он вернулся в комнату и прилег на кровать.

Пора сказать себе честно: в сущности, он – то, что называется Mitl ä ufer[13], баран, рядовой адепт нацизма. Но разве такие безвольные «попутчики» – не худшая разновидность национал-социалистов? А ведь в детстве и в юности он был смелым парнем…

Как же он докатился до такого?

Ему вспомнилась ссора с Магдаленой, вспыхнувшая между ними накануне его отъезда на Олимпиаду. Они обедали с включенным радио, и он позволил себе усомниться в разумности очередного решения правительства, касающегося чести немецкого народа и расовых законов. Его слова разозлили жену, и она воскликнула:

– Тебе ничего не нравится! Ты слишком много думаешь! Хватит уже все критиковать!

Его так и подмывало сказать ей в ответ: «Зато ты со всем готова согласиться! Как и все немцы! Конечно, это же так удобно – ничего вокруг себя не замечать».

Но вместо этого он после краткого молчания вяло и даже растерянно пробормотал:

– Разве ты не видишь, что происходит в стране?

Разумеется, Магдалена воспользовалась его замешательством как признаком слабости и поспешила развить успех.

Она начала отчитывать его, как ребенка.

Выпрямившись на стуле, она вцепилась руками в край стола и тоном, не терпящим возражений, провозгласила:

– Я в отличие от тебя прекрасно вижу, что у нас происходит! Открой глаза! У людей появилась работа, они снимают квартиры, покупают машины. Ездят в отпуск. Нацизм дал нам шанс! Он нас осчастливил – всех нас!

Она немного помолчала и, не сдержавшись, добавила:

– Ты невыносим! Не представляю, как можно до такой степени быть против своего народа!

Он сделал слабую попытку возразить:

– Да, Гитлер поднял наше благосостояние, но какой ценой?

Эта реплика окончательно вывела Магдалену из себя, и их спор принял совсем уж мерзкий оборот.

– Ради всего святого, Андреас, избавь меня от своих нравоучений! Или тебе не понравилась наша прошлогодняя поездка на Мадеру, которая обошлась нам в сущие гроши, а все благодаря «Силе через радость»[14]? А два года назад, когда мы провели неделю на озере Гарда? Посмотри: у нас большая квартира, хорошо обставленная гостиная, телефон, радиоприемник и много чего еще. И не ты ли заикался, что хочешь купить автомобиль?

– Разве в этом дело? Я много работаю, поэтому у нас есть все, о чем ты говоришь, – примирительно произнес он.

Лучше бы он этого не говорил!

– Вот именно! – взвилась она. – Если бы ты поменьше работал, может, сумел бы сделать мне ребенка!

Ее слова упали, словно нож гильотины. Андреас понял, что нет смысла продолжать разговор. Зачем? Чтобы в энный раз пытаться выяснить, кто из двоих виноват в том, что у них нет детей? Чье физическое – или психическое? – расстройство стало тому помехой? И кто от этого больше страдает?

Он предпочел поскорее переключить ее внимание на что-нибудь другое и спросил, как дела у ее родителей. Магдалена успокоилась, и они спокойно доели свой обед, обмениваясь банальностями. Жена молча приняла предложенный ей мир. Наверное, сообразила, что зашла в своих претензиях слишком далеко.

Единственное, что волновало Магду, – это возможность иметь красивых детей и воспитывать их в атмосфере благополучия и безопасности. Нацистский режим положил конец анархии и принес немецкому народу очевидное процветание. Она считала, что все это – целиком заслуга Адольфа Гитлера, и испытывала к нему искреннюю благодарность. Размышлять о последствиях ей хотелось меньше всего.

Она отказывалась замечать, что страна все глубже погружается в мрак и немоту. Какой мрак, какая немота? Все вокруг ликовали и радовались новизне – уличным парадам, флагам и вымпелам, духовым оркестрам, песням, ночным факельным шествиям и танцам на площадях, освещенных бумажными фонариками. Ее тяготило одно – отсутствие у них с Андреасом детей, но этого хватало, чтобы отравить ей жизнь.

Не лучше дело обстояло и в редакции. Неясное ощущение дискомфорта, давно смущавшее Андреаса, заметно усилилось: почти все его коллеги, от главного редактора до секретарей, не говоря уже о журналистах и фотокорреспондентах, ответственных за разные рубрики и подрубрики, в один голос поддерживали любую инициативу Адольфа Гитлера. Стоило ли продолжать терзаться сомнениями? Даже те из сотрудников, кто, подобно Андреасу, придерживался менее радикальных взглядов, следовали общей линии и никогда не высказывались против проводимой нацистами политики. Возглавлявший газету Ральф Беккер был старейшим членом нацистской партии, и выступать с заявлениями, хоть в какой-то мере враждебными режиму, для Андреаса означало не просто испортить с ним отношения, но и рисковать своей карьерой журналиста.

7

Андреас больше не находил утешения и в христианской вере с ее обрядами, когда-то служившей ему источником гордости и душевного спокойствия. Церковь, как католическая, так и протестантская, действовала в полном согласии с властями. Многие пасторы и священники во время службы призывали свою паству молиться за фюрера и его неустанный труд на благо родины, подчеркивая, как тот нуждается в поддержке народа, а главное – в Божьей помощи.

Разумеется, находились религиозные деятели, не желавшие обслуживать национал-социалистов. В своих проповедях они с одобрением упоминали имена несогласных с политикой государства и защищали евреев, цыган и представителей других национальных меньшинств, подвергаемых гонениям. Но эти люди выступали только от своего имени и не могли рассчитывать на то, что их позицию разделят высшие церковные иерархи. Рано или поздно кто-то из прихожан доносил на них в гестапо.

Купплеры посещали церковь Успения Богородицы неподалеку от Унтер-ден-Линден. С начала 1936 года приходский кюре Георг Хён на каждой литургии повторял, что Олимпийские игры станут ярким свидетельством национального возрождения.

– Нет, нет и еще раз нет! – брызжа слюной, вопил он в громкоговоритель. – Больше никто и никогда не поставит Германию на колени!

Он не стеснялся в выражениях. Страна оправилась после «позорного» Версальского мирного договора, положившего конец Великой войне, и теперь должна завладеть всем миром. Олимпийские медали лишь добавят красок этой впечатляющей картине, в каком-то смысле определят ее тональность. А политиканы и безродные космополиты, задумавшие погубить Германию, горько об этом пожалеют. Есть в мире высшая справедливость, и нашелся провидец, способный воплотить ее в жизнь. Хён не называл имен, но жег взглядом тех, кто сомневался в национал-социализме, придирался к мелочам и не спешил присоединиться к всеобщему порыву. Это не христиане, это фарисеи, негодовал он. И требовал, что они тоже приняли участие в созидании грядущего тысячелетнего рейха.

Андреас не понимал, как так вышло, что после прихода к власти Адольфа Гитлера смысл проповедей Хёна изменился до неузнаваемости. Даже голос священника, его интонации претерпели метаморфозу. Отныне он не говорил, а рявкал, словно командир штурмовиков, – даже когда сообщал нечто обыденное. Что с ним случилось? Складывалось впечатление, что теперь его Священным Писанием стала совсем другая книга, которую без конца цитировала и Магда, – «Майн кампф». В этом сочинении, написанном в тюрьме, куда Гитлер попал в 1923 году за попытку устроить в Мюнхене путч, будущий вождь нации представал новым мессией, победившим в споре с Иисусом и апостолом Павлом. Андреас чувствовал, что уже не так тверд в своей вере. В годы Веймарской республики Хён каждое воскресенье, словно трубадур, читал пастве главу из Нового Завета. Тогда тональность его речи была увещевающей, почти нежной. Когда под сводами церкви звучали из уст слуги Божьего слова святых апостолов, Андреаса охватывало волнение. Все его существо пронизывало, вызывая дрожь, ощущение прикосновения к сверхъестественному. Особенно его потрясал рассказ евангелиста Луки о казни Христа на Голгофе. «И когда пришли на место, называемое Лобное, – пишет он, – там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону». Воины, выступившие в роли палачей, «делили одежды Его, бросая жребий». И тогда Иисус, воздев очи к небесам, произнес: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают»[15].

До прихода к власти нацистов Андреас, слушая в церкви этот рассказ, каждый раз испытывал сердечный трепет. Христос воплощал для него мир, в котором худший из людей – тот, кто тебя предает, вонзает тебе нож в спину, сдирает с тебя одежду, чтобы присвоить ее себе или продать, – остается твоим братом. Он тоже способен любить, ему тоже знакомо страдание, он тоже встретит свой смертный час в непоправимом одиночестве.

Но теперь место Бога в церковном обряде занял фюрер. И, судя по всему, Магду этот фокус с подменой нисколько не смущал. Неужели это и есть Umbruch – «великий перелом»? Скорее уж чудовищная деградация. Германия медленно, но верно сползала в пропасть. Но чего стоила его проницательность, если, стоя на краю бездны, он был не в состоянии ответить на вызовы времени?

Eine Wetterfahne.

Вот кем он стал – подобно Хёну и большинству соотечественников. Флюгером. Послушно поворачивающимся в нужную сторону, едва подует ветер.

Чего он ждал все эти годы?

8

Сидя в удобном номере баварской гостиницы, утопающей под пышным снежным покровом, Андреас еще какое-то время предавался своим невеселым мыслям. Потом он встал и включил радиоприемник, стоявший на круглом столике в стиле ар-деко. Передавали нацистский гимн «Песня Хорста Весселя». Андреас прислушался. «В последний раз сигнал сыграют сбора!»[16] – неслось из радиоприемника. Андреас поскорее выключил звук. Его уже мутило от бравурных песен и маршей, заполонивших весь радиоэфир. Он снова вспомнил Магдалену.

Весной 1933 года – в Берлине как раз проходила Международная радиовыставка – Андреас по настоянию жены, желавшей «шагать в ногу с историей», к чему призывал немцев Адольф Гитлер, согласился заменить их старый приемник новым, известным как Volksempf ä nger – «народный». С приходом к власти нацистов слушать целыми днями радио стало чем-то вроде гражданского долга, и Магдалена исполняла его неукоснительно.

На тех, кто пытался уклониться от этой обязанности, следовало доносить властям. Если у человека не было дома радиоприемника, он должен был пойти в кафе или другое публичное место, где устраивали радиотрансляции. И каждый понимал, что не выделяться из толпы – в его интересах.

Радиостанции часто передавали выступления рейхсминистра народного просвещения и пропаганды Геббельса. Магда восхищалась его умом, характером и немного мрачным обаянием. В отличие от нее Андреас не находил его таким уж обворожительным. Каждый раз, когда он слышал его низкий, как будто масляный голос, ему на ум приходил образ ядовитой змеи. Сам хромоногий инвалид – следствие перенесенной в детстве болезни, – Геббельс так и не проникся состраданием к другим людям.

На многих произвела впечатление его речь 1 апреля 1933 года, в которой он заявил: «Мы вычеркнем из немецкой истории 1789 год». Эту речь передавали по радио вечером «в прямом эфире» после новостей о событиях этого дня, подогревших всеобщее возбуждение. Жителей Берлина арийского происхождения призвали бойкотировать евреев – представителей свободных профессий: врачей, стоматологов, адвокатов и нотариусов, а также торговцев, и те восприняли этот призыв с энтузиазмом. Отныне они стали надежной поддержкой националистической революции и обеспечили ее успех. Магда слушала речь Геббельса стоя, дабы подчеркнуть «торжественность момента». В конце она вскинула руку в нацистском салюте, но не произнесла ни слова. По всей видимости, не хотела затевать очередной – и, скорее всего, бесплодный – спор с мужем.

Андреас вспоминал эту субботу 1 апреля 1933 года с негодованием. Рано утром штурмовики развесили на витринах лавок, принадлежащих евреям, плакаты отвратительного содержания. Картинок на них не было, зато красовались надписи красными или черными буквами, гласившие: «Немец, который покупает у жида, – предатель!» или «Катись в Палестину, а лучше сдохни!». Владельцы соседних магазинов поспешили подтвердить расовую чистоту – не только свою собственную, но и своих сотрудников и клиентов – и поместили на витринах таблички «Чисто арийское заведение», словно рекламу фирменной колбасы или паштета.

Большинство отнеслось к идее бойкота с пониманием. По их мнению, «полукровки» захватили слишком много власти и значительная часть вины за беды, обрушившиеся на послевоенную Германию вплоть до прихода нацистов, лежала на них. Узнав, что несколько газет, в том числе гнусный антисемитский листок Юлиуса Штрейхера под названием «Штурмовик», принимали активное участие в поиске нового козла отпущения, Андреас испытал жгучий стыд за коллег-журналистов и все профессиональное сообщество. Они не просто искажали информацию – они сознательно и цинично манипулировали сознанием массового читателя.

Вся эта жестокость вызывала у Андреаса резкое отторжение. Он не мог понять, почему Гитлер придает такое значение еврейскому вопросу, превращая его в дело государственной важности. Он лично знал весьма уважаемых евреев, которые подверглись жестоким притеснениям, и хотел опубликовать у себя в газете возмущенную статью. Но главный редактор, Герд Хаммерштейн, категорически этому воспротивился.

– Купплер, все это слишком спорно. Занимайтесь лучше своим спортом. Насколько мне известно, за рубрику о происшествиях, в которой пишут про сбитых на дороге собак, отвечаете не вы, – с насмешкой сказал он.

– Как вы можете так говорить! – вскипел Андреас. – Речь идет не о собаках, а о мужчинах и женщинах, которые…

Но Хаммерштейн не дал ему закончить.

– Послушайте, – перебил он Андреаса и холодно добавил: – Я запрещаю публиковать этот материал, который не имеет никакого отношения к вашей рубрике. С чего вам вдруг взбрело в голову интересоваться подобными сюжетами? Ищете неприятностей? Если вы переутомились, ступайте к Ральфу Беккеру и попросите пару дней отпуска, но прекратите заниматься ерундой!

Нарушить приказ главного редактора было невозможно, и статья так и не увидела свет. У Андреаса этот инцидент оставил горькое чувство и глубокое убеждение, что отныне он при любых обстоятельствах обречен подстраиваться под Хаммерштейна. Один неверный шаг, и последует жестокая расплата. Никаких иллюзий Андреас не испытывал, хотя после этой стычки их отношения с главным редактором вернулись в нормальное русло, то есть снова стали деловыми и холодно-вежливыми.

Несколько недель спустя, 10 мая 1933 года, произошло еще одно событие, свидетельствующее о наступлении новых времен. В Берлине, на площади Оперы, в двух шагах от университетского комплекса, нацисты устроили гигантское аутодафе. Их пример подхватили многие университетские города Германии, такие как Гёттинген, Гамбург, Кёнигсберг, Мюнхен и Нюрнберг.

Активисты прошлись частым гребнем по полкам книжных магазинов и библиотек, убирая с них все, написанное не немцами или, того хуже, проникнутое духом германофобии. Студенты, которых в народе называли «чистильщиками», под руководством штурмовиков бросали книги в грузовики и везли на площадь, где уже пылали огромные костры. Десятки тысяч запрещенных томов были обращены в пепел. Зачем Геббельс организовал эту жуткую демонстрацию? Сам в прошлом блестящий студент, он защитил диссертацию и получил докторскую степень по литературе в университете земли Баден-Вюртемберг.

В тот вечер Андреас не работал и отправился на место событий в безумной надежде, что правительство в последний момент откажется от варварской акции или ей помешает весенний дождь. Он пришел на площадь Оперы в начале двенадцатого и увидел, как пожарные поливают бензином огромную гору книг. Андреас приблизился к одному из них, молодому парню не старше двадцати лет, и взмолился:

– Пожалуйста! Не делай этого!

На него тут же обратил внимание штурмовик. Он грубо оттолкнул Андреаса в сторону, заставив его замолчать. За этой сценой наблюдал странный старик: одетый в какие-то нищенские лохмотья, он держался с достоинством лорда или великого мудреца. Не поднимая на Андреаса глаз, старик пробормотал: «Бросьте, дружище! Этих не переубедишь!» И развернулся уходить.

Вдруг Андреас увидел, как старик наклонился поднять с земли упавший из грузовика томик и быстро сунул его за пазуху. К старику подошел, помахивая дубинкой, почуявший неладное штурмовик. Старый любитель чтения остановился и уставился в глаза нацисту – без ненужного вызова, но твердо и без намека на страх. Наверное, штурмовику, совсем молодому парню, стало совестно бить человека, который годился ему в деды. А может, он ничего не заметил, а над стариком навис, просто чтобы покрасоваться перед толпой зевак.

Как бы то ни было, еще немного помахав дубинкой и процедив сквозь зубы что-то нечленораздельное, штурмовик вернулся к своим соратникам.

Тем временем костер разгорелся. Толпа встретила пламя аплодисментами и криками восторга. Здесь собрались самые обычные люди. Именно это больше всего поразило Андреаса. Отцы и матери семейств, прежде приучавшие детей любить книгу – любую книгу, – радовались гибели культуры. Что творилось у них в головах? Какая катастрофа заставила их отказаться от самих себя? На площадь подъезжали все новые грузовики, наполненные книгами, и студенты швыряли в огонь сочинения Томаса Манна, Зигмунда Фрейда и Стефана Цвейга, известные всему миру шедевры немецких и австрийских писателей. Огонь безжалостно пожирал цвет немецкой культуры. Заводилы сопровождали свои действия речами, похожими на надгробное слово. Когда очередь дошла до четвертого оратора, он провозгласил:

– Долой чрезмерное выпячивание иррациональных побуждений! Во имя торжества человеческого духа я бросаю в костер сочинения Зигмунда Фрейда!

Потом штурмовики затянули во всю силу глоток «Хорста Весселя», и зрители дружно подхватили гимн. Он звучал так воинственно, что у Андреаса поползли по спине мурашки. Едва пение стихло, какой-то человек, прячущийся в тени, закричал: «Евреев на костер! Талмуд – в Палестину!» Толпа, словно греческий хор, принялась вслед за ним скандировать антисемитские лозунги.

В толпе, как в дни народных гуляний, сновали торговцы всякой всячиной, предлагая публике газеты; Bratwurst[17] или Weisswurst[18], уложенные в булку и щедро сдобренные специями; соленые крендельки, шоколад и другие сласти. Наконец закапал мелкий дождик – слишком слабый, чтобы потушить огонь.

В глазах людей, завороженно смотревших на костер, Андреас видел радостный плотоядный блеск, делавший их похожими на первобытное стадо. Эти мужчины и женщины были готовы жечь и крушить, а может, и убивать. А может, и вцепиться зубами в горло другому и напиться его крови. В них как будто пробуждался древний атавизм предков-каннибалов.

Одинокий старик, предостерегший Андреаса, не участвовал в общей сваре.

И он хотя бы спас книгу.

Андреас возвращался домой, едва переставляя ноги, мрачный и совершенно подавленный. На Унтер-ден-Линден он вдруг увидел того самого старика в лохмотьях. Тот сидел под липой, играл на шарманке и пел хриплым, но сильным и чистым голосом. Несколько прохожих остановились его послушать. Андреас не верил своим ушам. В Берлине нечасто встретишь уличного музыканта. Нацисты ненавидели любое нарушение установленного порядка, в том числе спонтанные сборища. Каждый деятель культуры по определению вызывал у них подозрения. При приближении Андреаса странный старик заиграл новую песню: «Глух к печали, я хочу / Бодрым быть в дороге. / Сквозь метели я лечу… / Разве мы не боги!»[19] Незнакомец, только что призывавший Андреаса к осторожности, исполнял сочинение Шуберта. Какой смельчак! Композитор-романтик, хоть и был чистокровным арийцем, подвергался всяческому поруганию со стороны нацистских властей. Его упрекали в излишней мрачности, но главным образом в том, что он переложил на музыку стихи Генриха Гейне – еврея хоть и не по вере, но по происхождению. Как истинный меломан, Андреас мгновенно узнал песню «Бодрость» из цикла «Зимний путь». Затем старик заиграл песню «Липа» из того же цикла. Андреасу нравился резкий контраст между ностальгическим настроением первой строфы, ощущением простого счастья жизни в родном краю, и горьким драматизмом третьей, выражающим глубокое смятение одинокого странника, не ведающего, куда и зачем он идет. Шуберту благодаря тончайшим обертонам, введенным в фортепианную партитуру, удалось уловить эту двойственность. Андреас с величайшим почтением относился к этому вундеркинду, который в возрасте одиннадцати лет был принят в Венскую придворную капеллу, а вскоре – ему не исполнилось еще и тринадцати – начал сочинять песни и танцевальные мелодии для фортепиано. Он ворвался в мир музыки метеором и в тридцать один год сгорел от брюшного тифа, оставив значительное музыкальное наследие – не меньше тысячи произведений. Андреас в разные годы трижды посещал Центральное кладбище Вены и обязательно находил могилу этого блестящего представителя немецких романтиков, чтобы отдать ему дань памяти. С какой стати, негодовал он, нацисты будут указывать ему, что в художественном творчестве считать высоким и прекрасным, а что – низким и уродливым. Со временем в глубинах его сознания сам собой сложился целый музыкальный репертуар, включающий запрещенные или нерекомендуемые режимом сочинения. Гестапо еще не изобрело способа затоптать сапогами его личное пространство, в котором соседствовали классические концерты, песни, цыганский свинг и джаз. Как истинный любитель музыки, Андреас понимал, что «четвертое искусство», несовместимое с «нацистским идеалом», имеет универсальную ценность. «Науке красоты» неведомы границы.

Андреаса ждал сюрприз: бродяга окинул его быстрым взглядом, давая понять, что он его узнал. Старику хватало отваги – или бодрости духа, вот уж действительно подходящее определение! – бросить вызов властям, тогда как Андреас почти позволил себе поддаться отчаянию. Это ему урок. Наверное, шарманщик полагал, что его совет вести себя осторожнее к нему самому не относится: он слишком стар, чтобы бояться. Или это была только видимость? Остальные зрители, скорее всего насмерть перепуганные собственной смелостью, давно разошлись.

Доиграв песню, старик снова посмотрел на Андреаса, а затем уложил свой инструмент с торчащей рукояткой на тележку и пошел прочь. Они не обменялись ни словом, но и без того поняли друг друга. Музыка сказала за них то, чего не выразить никакой речью. В эти трудные времена она могла стать формой сопротивления.

По пути домой Андреас еще немного прошел по Унтер-ден-Линден. Тихо, чтобы не шуметь: стрелки часов перевалили за полночь, – открыл дверь квартиры и понял, что Магдалена не спит: в спальне горел свет. Ему захотелось поговорить с ней, рассказать об увиденном, поделиться пережитым шоком, услышать ее мнение. Она выглядела сонной – наверное, опять наглоталась таблеток. Посмотрев на Андреаса, она широко зевнула, потянулась и пробормотала:

– Я как раз собиралась выключить свет. А где ты был? Вид у тебя хоть в гроб клади… Можно подумать, ты встретился с дьяволом…

– Почти, – ответил он. – Я видел адские костры.

Он рассказал ей, с каким восторгом толпа смотрела, как горят книги. Как они хлопали в ладоши, размахивали руками, распевали нацистские гимны… Он еще не договорил, когда она прервала его, даже не пытаясь скрыть раздражение:

– Ну и правильно делали, что хлопали в ладоши. А штурмовикам спасибо надо сказать. Это очистительный огонь.

Андреас задохнулся, словно получил апперкот. Кровь отлила у него от лица, и он еле слышно прошептал:

– Как ты можешь?..

Магдалена устало перебила его:

– Да когда же ты наконец поймешь? Немцы больше не желают быть рабами еврейского духа.

– Еврейского духа? Еще одно изобретение нацистов? Да где ты его встречала, этот еврейский дух?

– Повсюду! Например, в твоих книгах! Тех, которые ты защищаешь. Ты мне ими все уши прожужжал, особенно своим Стефаном Цвейгом. Превозносишь этого космополита, который понятия не имеет о настоящей жизни, какой живут нормальные люди!

– Магда, – попытался он образумить жену. – Ты же восхищалась романом «Амок». Ты сама мне говорила, какое впечатление он на тебя произвел, и…

Она не дала ему договорить:

– Все, хватит, я иду спать.

Погасила ночник и добавила:

– Делай что хочешь, только оставь меня в покое.

На том и закончился их разговор. Пока что.

9

Назавтра после аутодафе Андреаса вызвал к себе директор газеты Ральф Беккер. На встрече присутствовал и Хаммерштейн. Главный редактор не удосужился даже поздороваться с Андреасом, вместо приветствия смерив его злобным взглядом. Атмосфера в кабинете главного начальника, куда журналистов допускали только в исключительных случаях, была напряженной.

Беккер не стал ходить вокруг да около – дело представлялось серьезным.

– Должен честно предупредить вас, Андреас, что в последнее время вы играете не в той тональности. Или ваш инструмент не настроен. Как бы то ни было, вы создаете проблемы нашему симфоническому оркестру, который старается день и ночь, чтобы производить приятную и достойную музыку, потому что газета – это оркестр: трудолюбивые и скромные музыканты не жалеют усилий и играют в унисон! Коллективизм – вот что самое важное! – изрек он и добавил: – Ежедневное информационное издание – это дружная команда. Вы не имеете права портить общую картину, пытаясь солировать и игнорируя партитуру, то есть правила!

Он повернулся к главному редактору:

– Дадим слово Герду. Пусть он как дирижер – если продолжить метафору – объяснит вам, в чем проблема. Хотя я надеюсь, что вы и сами уже поняли, о чем речь. В каком-то смысле это всех нас успокоило бы, вы уж мне поверьте!

– Чего вы добиваетесь, Купплер? – вступил Хаммерштейн. – Приостановки выхода газеты? Или, того хуже, ее закрытия? Вы что, совсем разум потеряли, если вздумали читать мораль активистам национал-социалистического движения при исполнении?

Андреас на миг остолбенел – удар был слишком неожиданным. Наконец он едва слышно пробормотал:

– О чем вы говорите?

Ему надо было выиграть время, преодолеть шок, понять расклад сил и ставки. Пока он висел на канатах, Хаммерштейн постарался его нокаутировать:

– Разве вчера у вас был не выходной? За каким чертом около одиннадцати вечера вы потащились на площадь Оперы? О том, что там будут сжигать книги, было объявлено давным-давно!

– Я что, не имел на это права?

– При чем здесь право? Плевать я хотел на ваше право!

– В чем меня обвиняют?

– Не прикидывайтесь простаком!

– Я хотел бы понять, в чем суть ваших претензий. В чем конкретно.

– Вы совершили грубую ошибку, когда, выставив напоказ свою тоску по Веймарской республике, отправились туда, где разыгрывалось одно из ключевых действий Великого поворота! А если бы вас там заметили представители власти? Или вам не терпелось кого-то удивить своей позой оскорбленного поборника справедливости?

– Кто вам сказал, что вчера вечером я был на площади Оперы?

– Один из ваших коллег. Он-то отправился туда по заданию редакции, чтобы сделать репортаж. Он видел, как вы строго отчитывали штурмовика, который просто исполнял свой долг.

При слове «долг» – выхолощенном, затертом – Андреас пришел в себя. Кровь ударила ему в голову:

– Вы имеете в виду штурмовика, который явился помогать хулиганам и пироманам уничтожать наше культурное наследие? Значит, так вы понимаете долг и ответственность? По-моему, это у вас проблемы… И потом, разве я не имею права ходить куда хочу, когда я не на работе? И делать что хочу? За кого вы меня принимаете? За монаха-воина? Так вот, знайте, что я на это не подписывался.

Хаммерштейн ненадолго растерялся. Он понял, что должен нанести решающий удар, иначе от его авторитета ничего не останется.

– Мне казалось, – начал он, – что еще в прошлом месяце я все вам четко объяснил. Пока вы здесь работаете, ограничьте свои интересы спортом и не изображайте из себя белого рыцаря. Я самым настоятельным образом требую, чтобы вы не вмешивались в политику. Даже в выходные. Да, вы круглые сутки, ночью и днем, в любое время, несете, как и все мы, ответственность за лицо газеты. И не надейтесь, что вам удастся увильнуть!

Андреас не нашел ничего лучше, чем жалким голосом спросить:

– Кто делал репортаж?

Ответ не заставил себя ждать. Хаммерштейн стукнул кулаком по столу Беккера:

– Купплер, прекратите задавать глупые вопросы! И не рассчитывайте, что я отдам вам на съедение этого коллегу. Зато будьте уверены, что я глаз с вас не спущу! Я не позволю вам вносить сумятицу в наши ряды и вредить газете! А свои дурацкие идеи засуньте себе…

Ральф Беккер, почуяв, что ситуация выходит из-под контроля, решительно перебил главного редактора и обратился к Андреасу. Он говорил спокойно и вкрадчиво, стараясь хоть немного смягчить эффект ледяного душа, каким обдал журналиста Хаммерштейн.

– Разумеется, учитывая высокое качество ваших материалов и превосходное отношение к вам наших читателей, я попросил ни о чем не сообщать в гестапо. И сейчас, в присутствии вашего непосредственного руководителя, я подтверждаю, что готов по-прежнему вам доверять, но… при одном условии. У вас больше нет права на ошибку. Считайте, что мы берем вас на испытательный срок. Бессрочный. И поймите уже: мы не потерпим повторения инцидентов подобного рода. И прикрывать вас больше не станем.

Беккер немного помолчал, как будто колебался, прежде чем вынести окончательный приговор:

– Я испытываю к вам не только уважение, но и симпатию и потому буду с вами предельно откровенным. Если вы еще раз позволите себе выразить недовольство режимом и ценностями, которые он воплощает, долг и верность вождю нации потребуют от нас вас выдать… э-э… я имею в виду, подать заявление в соответствующие органы тайной полиции.

Хаммерштейн решил, что пора и ему вставить словечко.

– А эти ребята умеют допрашивать, – веско проговорил он и снова обжег Андреаса злобным взглядом. – Они с вами быстро разберутся.

Беккер, избравший тактику подыгрывать и нашим и вашим, попытался немного сгладить резкость главного редактора.

– Ну, пока до этого не дошло, – сказал он, – хотя… Если вы утратите осторожность или возникнут сомнения в вашей лояльности… Одним словом, если вас заподозрят в отсутствии патриотизма, именно этим все и кончится. Вы уже не в первый раз позволяете себе подобные шалости. Помните про ценности рейха, Андреас. Вы обязаны их разделять, нравится вам это или нет. И лучше, если вы научитесь проявлять рвение и энтузиазм. Вот увидите, потом все наладится. Вы станете правильным немцем. Да, именно так: хорошим и правильным немцем.

На всем протяжении этого разговора Андреас наблюдал за Хаммерштейном. Главный редактор круглый год ходил простуженным и постоянно сморкался, чихал и хлюпал носом. Он носил усы щеточкой – «коврик для соплей», как однажды пошутил про себя Андреас, – усиливающие его внешнее сходство с канцлером Адольфом Гитлером. Интересно, подумалось Андреасу, теперь все мелкие шишки, все эти недофюреры, начнут, повинуясь сервильному стадному чувству, отращивать себе сапожные щетки под носом? И этот атрибут мужественности, как они его понимают, станет таким же нацистским символом, как свастика и руна Совило?

Ральф Беккер продолжал разглагольствовать, наставляя Андреаса на путь истинный. Тот слушал его молча. Наконец, директор потребовал, чтобы Андреас дал ТОР-ЖЕСТ-ВЕН-НОЕ (он произнес это слово по слогам, словно опасался быть непонятым) обещание исправиться. Андреас предпочел увильнуть от прямого ответа (игра велась крапленой колодой: все решения здесь принимал не он, а Беккер!) и, коротко кивнув, сказал, вложив в свою реплику двойной, если не тройной смысл – этим искусством он владел в совершенстве:

– Я готов взять на себя ответственность. Обещаю.

Ральф Беккер не заметил этих тонкостей. Судя по всему, ему хватило слова «ответственность». Андреасу еще никогда не было так горько. О настроениях Хаммерштейна он знал давно, но теперь и Беккер устроил ему взбучку.

Этот человек, которого он считал своим наставником и чуть ли не отцом, его предал. Какой трус.

10

Стрелки часов неумолимо отсчитывали минуты, а Андреас пока так и не выбрался из гостиничного номера. Удобно устроившись в обитом кожей алюминиевом кресле в стиле авиатор, он собрался немного почитать, вернее, в энный раз перечитать «Записки Мальте Лауридса Бригге» – единственное сочинение в прозе Рильке. Эту загадочную, невероятно поэтичную книгу Андреас открыл для себя в возрасте семнадцати лет и с тех пор неоднократно возвращался к ней, находя в тексте все новые глубокие смыслы.

Но проза Рильке, такая созвучная его собственным душевным метаниям, в силу непостижимых законов мышления заставила его задуматься о происходящем с ним здесь и сейчас. Он по-прежнему пребывал в состоянии болезненной ясности сознания, не оставлявшей его с самого пробуждения.

Как быть?

Германия изменилась. Головокружительная быстрота, с какой это произошло, казалась невероятной, непостижимой. Самый воздух вдруг напитался какими-то тошнотворными миазмами. Культура, искусство, пресса – все подверглось «нацификации». Эсэсовцы, штурмовики и прочие нацистские молодчики устраивали демонстрации, призывая «истинных патриотов» к вооруженному насилию. То и дело приходилось слышать, что где-то осквернили синагогу или «иностранное» кладбище, организовали карательный рейд, покалечили ни в чем не повинного человека только потому, что кому-то не понравилось его лицо или манера одеваться.

Все эти нападения, зачастую кровавые, оставались безнаказанными. «Наследственные враги», даже те из них, чьи предки веками жили на территории Священной империи германской нации, даже те, чьи отцы отдали жизнь за Германию во время недавней войны, больше не могли считать себя полноценными гражданами. Отныне на них смотрели как на зачумленных.

Андреасу стоило неимоверных усилий привыкать к атмосфере безоговорочного подчинения.

Улицы больших городов заполонили пестрые толпы горячих сторонников нацистов: праздных бывших солдат, мечтающих о реванше, безработных, авантюристов, приспособленцев, забияк и откровенных бандитов; к ним охотно присоединялись зажиточные бюргеры, опасающиеся, что может рухнуть их привычный уютный мирок и не сегодня завтра на них нападут страшные большевики с кинжалами в зубах… Почти всех объединяло горькое ощущение собственной неприкаянности, вызывая желание поскорее пустить в ход кулаки. Режим умело играл на этих чувствах, общих для «простого народа» и более привилегированных слоев населения.

С весны 1933 года, когда случилась национал-социалистическая революция, жизнь в Берлине понемногу налаживалась. Летом люди снова начали посещать рестораны, ходить в кино и театр, по воскресеньям устраивать семейные вылазки в парки или прогуливаться по улицам. Разве они не имели на это права?

Вместе с тем в фундаменте здания под названием Германия уже появилась не видная глазу трещина, грозящая со временем разрушить его пока привлекательный фасад. Этой трещиной был страх. Каждый боялся предательства со стороны самых близких людей – родственников, друзей. К любому могли посреди ночи постучать в дверь, забрать в полицию, подвергнуть обыску и допросу, проводимому крепкими парнями в черной коже… Этот страх приобретал метафизический, совершенно фантасмагорический характер.

Куда ни пойдешь, все кишело гестаповцами. Обычный человек чувствовал себя насекомым под лупой энтомолога – ни один его поступок, ни один жест не оставался без внимания. Может быть, агенты тайной полиции научились читать мысли соотечественников? Может быть, наделенные сверхъестественными и явно сатанинскими способностями, они освоили искусство проникать в глубины чужого подсознания, расшифровывать скрытые помыслы тех, кого с пристрастием допрашивали в своих застенках?

Андреас надеялся, что нация опомнится. Люди должны вернуть себе чувство собственного достоинства. Но начинать надо с себя. Сколько можно пребывать в спячке?

«Господи, да проснись же ты наконец!» – однажды утром вдруг воскликнул он и с силой стукнул ногой по полу. К счастью, никто из коллег – он находился в редакции – его не услышал; все сидели, уткнувшись в свои бумаги. Загреметь в концлагерь можно было и за меньшее.

11

Размышления Андреаса прервал пронзи – тельный звонок телефона. На часах было почти 10:30.

Он не спешил снимать трубку.

Тянул время, продолжая лежать на кровати и глядеть в потолок. Планы куда-нибудь съездить очевидным образом провалились. Он до сих пор не принял душ и не побрился. Ну и ничего страшного, подумал он. Отдохнет еще немного, а потом сходит прогуляться по заснеженному ельнику. Что он теряет? Не исключено, что на обратном пути заметит где-нибудь на дереве белку. Или птиц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. В. Розова.

Вернуться

2

Одна из центральных улиц Берлина. – Здесь и далее, если не оговорено особо, – прим. автора.

Вернуться

3

Вполголоса (итал.).

Вернуться

4

Странник (нем.).

Вернуться

5

«Черно-рыжая фантазия» (англ.).

Вернуться

6

Община (нем.).

Вернуться

7

Антиобщественных элементов (нем.).

Вернуться

8

Умение делать (лат.).

Вернуться

9

Быт. 1:8.

Вернуться

10

Чересчур (англ.).

Вернуться

11

Двойник (нем.).

Вернуться

12

Липа (нем.).

Вернуться

13

Попутчик (нем.).

Вернуться

14

«Сила через радость» (1933–1945) – в нацистской Германии политическая организация, занимавшаяся вопросами организации досуга населения рейха в соответствии с идеологическими установками национал-социализма.

Вернуться

15

Лк. 23:33–34.

Вернуться

16

Пер. Ю. Нестеренко.

Вернуться

17

Жареная сарделька (нем.).

Вернуться

18

Белая колбаса (нем.).

Вернуться

19

Пер. В. Розова.

Вернуться