Война глазами детей. Свидетельства очевидцев

© РГАСПИ, 2024

© Петрова Н. К., предисловие, составление, комментарии, 2024

© ООО «Издательский дом „Вече“», 2024

Детям Советского Союза, страны, победившей фашизм, посвящается

Предисловие

В одной из своих статей академик Д. С. Лихачев писал, что «воспитывают человека не только семья, школа, коллектив. Незаметно для каждого из нас учителями становится прошлое, история»[1]. О Второй мировой войне, о Великой Отечественной войне написано немало исследовательских работ, опубликовано документальных сборников материалов. Но можно смело сказать, что не все ещё сделано. Ряд проблем затронут, но до конца не изучен. Одной из таких тем являются дети Великой Отечественной войны, война глазами детей. Несмотря на то что на рубеже XX и в начале XXI века в свет вышло немалое количество сборников воспоминаний и архивных документов, в первую очередь подготовленных в регионах, эти проблемы ждут своих исследователей.

В 1966 г., готовя к изданию свое собрание сочинений, К. Симонов в первом томе поместил обращение к читателю, назвав его «Перед первой страницей». В нём есть такие слова: «Я глубоко убежден, что в книгах, изображающих историю нашего общества, будет рассказана вся правда о всех сторонах нашей жизни в разные эпохи… Это необходимо для нормального развития нашего общества, и это, безусловно, будет сделано…»[2]

Обращение и изучение прошлого – это не только закономерная связь настоящего с прошлым Родины, это необходимо для понимания настоящего и прогнозирования будущего. При этом нужен объективный и всесторонний анализ событий, не простой, личностный их пересмотр, переоценка, а документальное, всестороннее их освещение. Отмечая неоспоримую ценность публикаций, основанных на документальных рассказах тех, чье детство прошло на фронте, в партизанском отряде, на заводе или колхозном поле, настоящее время требует обратиться к ранее закрытым документам архивов для объективного раскрытия проблем.

Говоря о Великой Отечественной войне, отдавая дань военному и трудовому подвигу нашего народа, мы долгое время умалчивали обо всех трудностях 1941–1945 гг. А если и говорили, то это касалось тягот военных лет. С начала 90-х гг. прошлого века проявилась другая тенденция: перечеркивание героического прошлого и поиск, выпячивание, можно сказать, утрирование в ряде случаев просчетов и ошибок, допущенных как на полях сражений, так и в работе тыла. Между тем дети Великой Отечественной войны, их судьбы оставались вне поля зрения исследователей.

В предисловии к сборнику «Дети и война», который готовился к изданию в 1916 г., А. М. Горький писал: «Дети – это завтрашние судьи наши, это критики наших воззрений, деяний, это люди, которые идут в мире на великую работу строительства новых форм жизни». Анализируя обстановку, в которой воспитываются дети, Горький писал, что «их отношение друг к другу, к человеку, миру складываются во время войны, когда одни дети играют с трупами, другие вместе с взрослыми принимают непосредственное участие в войне… и мне кажется, что нам, взрослым… следует знать, как мыслят дети о войне…»[3].

За время Отечественной войны был собран обширный и разнообразный материал о жизни детей в годы войны, который позволяет раскрыть те изменения, которые внесла война в психологию детей и восприятие ими мира. В 1944 г. Союз писателей СССР обратился к секретарям ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлову и О. П. Мишаковой с предложением подготовить большой документальный сборник «Дети в Отечественной войне» и издать его в 1944 г. в одном из издательстве: «Молодая гвардия» или «Детгизе». Предисловие предполагалось поручить написать А. Н. Толстому или С. Я. Маршаку[4]. К сожалению, очень интересная идея оказалась не реализованной в том объеме, как намечалось, и архивные документы ждут своей публикации.

4 часа утра 22 июня 1941 г. – это рубеж, от которого начался отсчёт 1418 дней Великой Отечественной войны. Начиная с этого времени одной из главных проблем общества, государства стала забота о детях: сохранить, вырастить, воспитать и обучить. В этом направлении велась работа на всех уровнях власти, всеми общественными организациями и средствами массовой информации.

В условиях стремительного наступления противника, огромных людских потерь, паники среди гражданского (в первую очередь) населения остро стоял вопрос оказания помощи сотням тысяч детей. В первую очередь велась работа по эвакуации. На учёт брались дети, родители которых ушли на фронт или поступили на работу. В тяжелейших условиях военного времени велась эвакуация детских домов из прифронтовой полосы и угрожаемых районов. При этом велась работа по выявлению отставших от эшелонов ребят.

Дети вывозились в тыл железнодорожным, в отдельных случаях автогужевым или водным транспортом. Редко, но были случаи эвакуации пешим ходом[5]. За период с 22 июня 1941 г. и весь 1942 г. было вывезено 976 детских домов с 107 223 воспитанниками. До войны в стране были детские дома дошкольные, школьные и так называемые смешанные детские дома (для детей-родственников различного возраста). С начала войны с территории Украины вывезли 257 детдомов, с территории Белоруссии – 132 детдома. Они в основном были размещены в республиках Средней Азии. На Урале, в Подмосковье и других областях работали детдома для детей Прибалтики[6].

В тыл были вывезены десятки тысяч осиротевших или утративших связь с семьей детей. Справедливо говорят, что у войны разные лица: жестокое и милосердное, живое и мёртвое, но самое трагичное – это детское. Именно дети, как самая уязвимая часть населения, оказались в первую очередь жертвами военного лихолетья. Число сирот, оставшихся к тому же без крыши над головой, росло быстрее, чем возможности приюта в других семьях, детских домах, специальных ремесленных, суворовских и нахимовских училищах, домах ребёнка, детских приемниках-распределителях.

23 января 1943 г. было принято постановление СНК СССР «Об устройстве детей, оставшихся без родителей», наметившее комплекс мер по предупреждению детской безнадзорности. При СНК союзных и автономных республик, исполкомах местных Советов депутатов трудящихся были созданы комиссии по устройству детей, оставшихся без родителей, была расширена сеть детских приёмников-распределителей. При органах НКВД работали справочные столы для розыска детей. Дети до 3 лет направлялись в дошкольные учреждения или передавались в семьи трудящихся на патронирование.

В годы войны были созданы новые учреждения общественного воспитания – школьные интернаты, возникли общественные организации шефства над детскими домами – попечительские советы. Было открыто свыше 400 колхозных детских домов. Из детских домов и приёмников-распределителей на воспитание в семьи трудящихся только в РСФСР к 1945 г. было взято 308 тыс. детей[7].

За годы войны ассигнования на детские дома и мероприятия по охране детства составили в РСФСР 16 % всех средств, выделенных на народное образование.

Для детей воинов Советской Армии и партизан с 1943 г. создавались специальные детские дома. В 1945 г. их действовало 120, где находилось 17,2 тыс. чел. Имелись также детские дома для иностранных детей: в Узбекистане находились 23 польских детских дома (свыше 1900 человек) и дом испанской молодёжи. Польские детские дома размещались также в Казахстане, Киргизии и Таджикистане. При детских домах имелись подсобные хозяйства, оборудовались столярные, слесарные, швейные и другие мастерские. Профессиональная подготовка воспитанников, достигших 14 лет, велась главным образом в системе трудовых резервов и через производственное ученичество.

За этими сухими и верными фактами шла «вторая» жизнь.

Несмотря на то что забота об эвакуированных детях была в поле зрения государственных и общественных организаций, а также партийных и комсомольских руководителей, далеко не всё было безупречно в этой работе. В записке секретарю ЦК ВКП (б) А. А. Андрееву от 22 ноября 1941 г. секретарь ЦК ВЛКСМ О. П. Мишакова сообщала о тех безобразиях, которые сама наблюдала в течение двух месяцев в детских домах Сталинградской области. О. П. Мишакова была женщиной несентиментальной, жёсткой. Её записка в ЦК ВКП (б) оставляет тяжелое впечатление о действительности того времени. Оно лишено лакировки «заботы о детях». Привожу его почти полностью. Публикуется оно впервые[8].

«Трудное время настало для наших детей. Много детей страдает. Тяжело смотреть на их страдания. И особенно тяжело потому, что в значительной степени могли бы облегчить положение многих ребят. Но, к сожалению, у нас сейчас нет такой авторитетной организации, которая бы занималась непосредственно оказанием помощи детям. Отделы народного образования, комсомол мало заботятся о детях. Да, ряд вопросов они сами не в состоянии решить, как то: вопросы питания, одежды, помещения. Местные исполкомы зачастую идут по пути наименьшего сопротивления и отбирают помещения в первую очередь школ и детских учреждений.

…[В Сталинградской области. – Н.П.] …питанием проезжающих эвакуированных малолетних детей, кормящих матерей никто не занимается. Дети едут голодные, болеют… Всё это происходит потому, что наши партийные и особенно комсомольские руководители считают для себя низким заниматься, по их мнению, „вопросами питания детей“».

Особенно горькая картина предстает из письма О. П. Мишаковой об эвакуированных детях из Калачёвского детского дома:

«У них не было даже смены белья. 100 человек восьмилетних ребят разутых и раздетых вели в мороз по городу на пароход. В детских домах эвакуированных детей развелось много прихлебателей, которые объедают и обижают наших детей. Эти люди лучшее питание, помещения забирают для себя. Эти люди никакого отношения не имеют к детскому дому. Часть из них заделалась воспитателями. Часто эти воспитатели везут всю свою семью, родных и знакомых, питают их за счет детей, размещают в д/домах. Эти люди преступно относятся к детям. Мне пришлось быть на пароходе „Красный Профинтерн“, который перевозил из Сталинградской области в Энгельс несколько детских домов с эвакуированными ребятами. На этом пароходе мы обнаружили следующее: большинство лучших, тёплых кают было занято взрослыми людьми из обслуживающего персонала, их родных и знакомых, а восьмилетние, разутые и раздетые дети находились в проходах и холодных коридорах.

…Мы предлагаем создать авторитетный центр, областные детские комиссии по оказанию помощи детям».

Откровения такого рода исследователям встречаются не очень часто, но они дополняют картину, восстанавливают в деталях то, о чем слышали, но не читали сами и не хотели верить, что все это было в действительности.

Надо полагать, что это письмо не осталось без внимания. 3 декабря 1941 г. ЦК ВЛКСМ принял постановление «О фактах пренебрежительно-бюрократического отношения комсомольских организаций к эвакуированным детям». Многочисленные факты пренебрежительно-бюрократического отношения к эвакуированным детям, о которых было известно на местах от райкома до ЦК комсомола союзных республик и с которыми они примирились, стали известны руководству ЦК ВЛКСМ. Последовала немедленная реакция. Центральный Комитет ВЛКСМ назвал это отношение к детям «совершенно нетерпимым» и потребовал, чтобы «комсомольские организации взяли в свои руки дело обслуживания эвакуированных детей»[9]. Были намечены конкретные задачи, и все последующие военные годы по их выполнению вёлся жёсткий контроль.

О проводимой в этом направлении работе ЦК ВЛКСМ отчитывался перед ЦК ВКП(б). Материалы архивов хранят докладные записки от секретаря ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлова секретарям ЦК ВКП(б) А. А. Андрееву, Г. М. Маленкову, А. С. Щербакову и др. о состоянии дел по обслуживанию детей в пути, правильном размещении на местах, обеспечении их питанием, одеждой, устройстве на работу детей старших возрастов, о занятиях физкультурой и спортом и т. д. Время определяло задачи, требовало их решения. Так, в связи с эвакуацией многие дети отставали от поездов, теряли своих родственников. Некоторые воспитанники детских домов всеми силами стремились попасть на фронт, хотели воевать. Это привело к тому, что в 1942–1943 гг. отмечался рост задержанных беспризорников и безнадзорных. Больше всего их было в Горьковской, Московской, Свердловской, Челябинской, Ярославской областях и в Азербайджанской, Грузинской, Узбекской и Казахской союзных республиках[10].

Бежали из детдомов ещё и потому, что в некоторых из них плохо кормили, били. По этим причинам только в 1942 г. из детских домов сбежало около 19 тыс. детей[11]. Не хватало воспитателей, в коллективах работали часто случайные люди. В 1942–1943 гг. прошли мобилизации членов ВЛКСМ на работу с детьми, особенно для работы в детских колониях НКВД. Только в 1943 г. туда было направлено около 700 комсомольцев[12]. Одновременно с этим 300 коммунистов было мобилизовано в детские учреждения и 600 квалифицированных рабочих для работы с детьми в мастерских[13].

В 1942/43 учебном году из числа подлежащих обучению по плану всеобуча остались вне школы 3100 тыс. детей. А в ходе учебного года из школ выбыло свыше 700 тыс. детей. Анализ причин показал, что из-за отсутствия одежды 33 %, а в некоторых областях до 45 % оставляли школу. Выбывали из школ также из-за недостаточного питания и из-за отдаленности школ. Учёба в некоторых из них была в две и даже в три смены. Дети оставляли и ФЗО. В 1943 г. из 43 училищ ушло свыше 900 тыс.

В детских домах отмечалось всё ещё неупорядоченное питание, а точнее, снижение его норм. Так, в Чкаловской области были снижены месячные нормы пайкового обеспечения по крупе с 1800 г до 750 г, по жирам – с 500 до 230 г, по сахару – с 500 до 330 г и т. д. Особенно эти трудности испытывали детдома в Кировской, Саратовской, Куйбышевской областях[14].

В 1943 г. НКВД было рекомендовано создать трудовые воспитательные колонии для содержания в них беспризорных и безнадзорных детей, а также детей и подростков в возрасте от 11 до 16 лет, замеченных в мелком хулиганстве и других незначительных преступлениях. До этого была практика, когда в ряде трудовых воспитательных колоний содержалось большое количество взрослых, осужденных за измену родине, убийства и др.

Дети там были предоставлены сами себе. Настольные игры им не выдавали, так как боялись, что их могут украсть, лыжи не выдавали по той же причине, предполагая, что «они убегут». Согласно статистике, 47,2 % воспитанников таких колоний числились в бегах[15].

Ранее в отечественной литературе внимание читателей акцентировалось на огромной заботе Родины к детям в годы Великой Отечественной войны, на том хорошем, чего удалось добиться в это трудное время. Да, было сделано много для детей фронтовиков, для детей из неполных семей, вообще для всех, кто был в возрасте до 16 лет. Но в силу ряда причин и в первую очередь из-за закрытости материалов многие негативные стороны военного времени не освещались. Обратимся к фактам из рассекреченных документов.

Весной 1943 г. от начальника главного управления милиции НКВД А. Галкина на имя секретаря ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлова поступила записка, анализирующая причины беспризорности детей и рост безнадзорности. А записке ставилась задача: «В целях предотвращения беспризорности детей обстановка требует усиления заботы о детях, активизации работы школ, пионерских, общественных и комсомольских организаций. Казалось бы, что и годом раньше эти задачи определялись, между тем в ряде мест эта работа ослабела, и как следствие большой рост преступности среди несовершеннолетних. В 1942 г. по сравнению с 1941 г. количество уголовных преступлений увеличилось на 55 % и, по данным на 10 апреля 1943 г., продолжало расти. За 1942 г. несовершеннолетними было совершено около 39 тыс. уголовных преступлений, из них 86 % кражи, остальные разбои, грабежи и хулиганство[16].

При этом значительная часть преступлений совершалась учащимися ремесленных училищ (РУ) и школ фабрично-заводского ученичества (ФЗУ). Этому способствовали слабая дисциплина и плохие культурно-бытовые условия. Так, в октябре 1942 г. на заводе № 8 (г. Свердловск) было трудоустроено до 300 чел. несовершеннолетних, освобожденных из мест заключения. Их разместили в недостроенном бараке, без печей, не обеспечили одеждой, обувью, постельными принадлежностями. Началось воровство, многие разбежались. Так, в школе ФЗО № 38 из 40 подростков не осталось никого, все дезертировали. Бежали не от хорошей жизни: баня была один раз в три месяца. Из 200 учащихся, эвакуированных из г. Загорска Московской обл. в Томск, осталось 43 чел., 139 учащихся дезертировали и 18 были арестованы за уголовные преступления[17]». Далее А. Галкин отмечал, что вызывало тревогу и то, что освобожденные из тюрем и ИТЛ несовершеннолетние, т. е. дети до 16 лет, не учились, воспитательная работа с ними не велась. В результате многие из них совершали повторные преступления, становились рецидивистами и разлагающе действовали на нетрудоустроенных и безнадзорных несовершеннолетних. Соответствующие инстанции совершенно верно отмечали, что «рост преступности… не может быть приостановлен одними мерами репрессий»[18].

Несмотря на то что о состоянии детской преступности были информированы партийные, советские и комсомольские организации, решения, которые ими принимались, в большинстве оставались невыполненными, а мероприятия проводились эпизодически или кампаниями. Комсомольские организации Пензенской, Челябинской, Горьковской, Куйбышевской, Молотовской, Новосибирской и Омской областей к выполнению постановления ЦК ВЛКСМ от 7 августа 1942 г. «О мерах комсомольских организаций по борьбе с детской безнадзорностью и по предупреждению детской беспризорности» отнеслись формально. И как результат положение не улучшалось, а уголовная преступность росла.

Всё то, о чём сказано мною выше, стало предметом обсуждения 24 апреля 1943 г. на секретариате ЦК ВЛКСМ. По предложениям Н. А. Михайлова было принято закрытое постановление. Суть этих предложений заключалась в следующем: составить и разослать письмо обкомам ВКП (б) и облисполкомам, в котором отразить факты бездушного отношение к устройству детей, неудовлетворительной работы в РУ, ФЗО. ЦК ВЛКСМ констатировал в этом письме, что «такое положение дел не может быть терпимо, несмотря на трудности военного времени, мы можем и обязаны проявлять повседневную заботу о детях, не допускать беспризорных и безнадзорных детей. Для этого нужно перечитать задачи партийных и других органов»[19]. В свою очередь секретариат ЦК ВЛКСМ внес предложение об изменении пункта 40 постановления СНК СССР от 23 января 1942 г. о том, что в детские приемники и распределители направляются дети в возрасте до 17 лет включительно (вместо 15 лет). Одновременно было принято решение о введении комсоргов ЦК ВЛКСМ в школах, насчитывающих 500 и более учащихся.

Необходимо отметить, что ЦК ВЛКСМ делал очень много для решения жизненно важных проблем эвакуированных детей, но и проблем больших и малых было бесконечно много. Маленькие сердца детей надо было отогреть, в их души требовалось вдохнуть надежду и веру в будущее, понять обиженных, усмирить возбужденных и неуравновешенных. И это всё должны были делать юноши и девушки – ровесники или немногим старше тех, о ком надо было заботиться.

Во многих районах страны комсомольские организации начали создавать Фонд помощи эвакуированным детям. Комсомольцы собирали продукты питания, одежду, обувь, постельные принадлежности, книги, игрушки и т. д. В марте – апреле 1942 г. по инициативе комсомольских организаций во многих областях, краях и республиках начали проводиться воскресники в Фонд помощи детям.

Воентехник 1-го ранга Николай Корниенко предложил организовать при «Комсомольской правде» специальный Фонд помощи детям, пострадавшим от фашизма, и внёс 300 рублей. Так при газете «Комсомольская правда» был открыт счёт № 160 180 помощи детям, пострадавшим от войны. Всего за годы войны на этот счёт поступило 208 миллионов рублей. Кроме того, выделялись деньги для этой цели обкомами комсомола. На эти средства были открыты 14 комсомольских здравниц для больных и физически ослабленных детей. Ежегодно в этих здравницах отдыхало 12 000 детей. Областные комитеты комсомола создали за счёт Фонда помощи детям 126 детских домов, содержали сотни оздоровительных детских площадок и детских садов. Свыше 100 тысяч бесплатных путевок в пионерские лагеря было приобретено ребятам за счёт фонда. Только в одном 1945 г. выдано детям 45 000 стипендий на сумму 221 500 000 рублей. 11 миллионов рублей было выдано для оказания индивидуальной помощи детям, отдельным детским домам, детским площадкам, детским столовым.

4 февраля 1942 г. в «Комсомольской правде» было опубликовано письмо командира ВВС Тихоокеанского флота комсомольца Петра Безносикова. Он сообщил о своём решении взять на воспитание ребёнка, пострадавшего от гитлеровцев. Почин комсомольца Петра Безносикова горячо поддержали советские люди. К маю 1945 г. свыше 300 тыс. детей было взято в семьи. Ещё шире развернулось в стране движение по усыновлению осиротевших детей после Всесоюзного митинга в защиту детей от фашистского варварства, который состоялся в Москве 19 апреля 1942 г. Митинг был проведён по инициативе ЦК ВЛКСМ.

В Москве только за три месяца 1942 г. взято на воспитание и патронат 1500 детей, в Калининской области – 2940 детей, 1100 осиротевших детей нашли снова материнскую любовь и отцовскую ласку в семьях трудящихся далекого солнечного Узбекистана. Только в одном Ташкенте 643 семьи и 69 коллективов взяли на воспитание детей, оставшихся без родителей. Кузнец Ахмед Шамухамедов взял на воспитание десятерых детей. Среди них – узбеки, русские, украинцы и белорусы[20].

В свою очередь советские ребята стремились в меру своих сил помогать взрослым в их героической борьбе за честь, свободу и независимость Родины: работали на полях колхозов и совхозов; принимали активное участие в восстановлении разрушенных немцами школ. Многие пионеры и школьники страны в годы Великой Отечественной войны отдали свои сбережения на строительство танков, самолётов, пушек. На фронт в 1942–1945 гг. шли танковые колонны «Московский пионер», «Куйбышевский пионер», «Ташкентский пионер» и т. д.[21]

Дети писали письма в Москву, вкладывали в конверты свои сбережения и отправляли в Фонд обороны Родины. Таких писем было немало. Достаточно посмотреть материалы выставки «Комсомол и молодежь в годы Великой Отечественной войны», которая работала в г. Москве в 1943–1953 гг., чтобы убедиться в этом. В одном из писем, сохранившихся со времен военной поры, есть и такое от 13 января 1943 г., написанное ученицей 3-го класса Пензенской области Ниной Гришаевой. Она написала в Москву:

«Дедушке Сталину.

Дорогой дедушка Сталин!

Мне 9 лет. Я учусь в 3-м классе Больше-Валяевской школы Терновского района Пензенской области. Мой папа на фронте. Он бьет фашистов. Я хочу помочь ему и вношу 1000 руб. на строительство самолетов.

Шлю вам горячий пионерский привет. Крепко обнимаю»[22].

Такое и ему подобные письма приходили довольно часто из разных уголков нашей страны. Дети присылали заработанные деньги и просили в своих телеграммах и письмах потратить эти деньги на создание танков или самолетов. И что интересно, несмотря на напряженную обстановку на фронтах, в адрес тех детей, от которых поступали деньги, из Москвы направлялись телеграммы за подписью И. В. Сталина со словами благодарности.

Вместе с комсомольцами пионеры не раз выходили на воскресники. Ребята во всём помогали своим старшим братьям: ремонтировали здания, возили дрова, расчищали дороги.

За 1942–1944 гг. пионеры и школьники выработали 588 600 тыс. трудодней. Во многих школах создавались мастерские, в которых работали пионеры и школьники, выполняя заказы фронта. Девочки с любовью обметывали петли морских кителей, юные столяры обстругивали до блеска ложа винтовок и лыжные палки, юные слесари и токари изготовляли различные детали артиллерийского и стрелкового снаряжения.

За три года войны ребята собрали 240 784 тонн дикорастущих растений.

В годы войны развернулось движение тимуровцев по оказанию помощи семьям фронтовиков. Ребята помогали в хозяйстве, ухаживали за малышами, кололи дрова, варили пищу, стирали белье, работали в огороде и т. д. В детских садах и яслях ребята помогали воспитательницам, делали для малышей игрушки, дарили им свои книги. Миллионы детских писем, подарков шло на фронт бойцам и командирам Красной армии. Не было в стране ни одного госпиталя, где бы ни побывали пионеры и школьники: они украшали госпитали цветами, устраивали концерты художественной самодеятельности, дарили раненым свои рисунки, предметы рукоделия, чинили раненым белье, писали под диктовку письма. Ученики Борисовской школы Московской области летом приносили в свой подшефный госпиталь целые корзины земляники и клубники, а некоторые пионеры специально держали кур, чтобы для слабых больных всегда были свежие яйца[23].

В отечественных научных и научно-популярных статьях не принято вводить в текст стихотворения. Отступая от этого правила, привожу одно из них. Стихотворение называется «Армия», написано оно в 1959 г. Его автор – Е. Евтушенко, один из детей войны, его детство пришлось на годы войны, он испытал эвакуацию, трудности быта тыла. Годы войны увидены глазами мальчика. Поэтому его темой стала «беда», «всенародная беда», «общенациональное горе». «Спешите, если есть куда спешить», это программное заявление поэта, оно созвучно тому времени, в котором прошло его детство:

В палате выключили радио,
И кто-то гладил мне вихор…
В зиминском госпитале раненым
давал концерты наш детский хор.
Уже начать нам знаки делали.
Двумя рядами у стены
стояли мальчики и девочки
перед героями войны.
Они,
родные,
некрасивые,
С большими впадинами глаз,
И сами жалкие,
несильные,
смотрели с жалостью на нас.
В тылу измученные битвами,
худы,
заморены,
бледны
в своих пальтишках драных
были мы
для них героями войны.
…Солдаты пели, словно школьники,
и, как солдаты, пели мы…[24]

В годы войны газета «Пионерская правда» разослала анкету с вопросами: «Чем ты помог Красной армии?», «Чему ты учишься у наших воинов?», «Что ты хочешь изобрести для Красной армии?» Множество ответов пришло на эти вопросы. Все они разные: одни ребята писали, что спасли раненых в тылу у немцев, другие о том, что выходили коня, третьи – о своём желании изобрести непробиваемую броню или снаряд, который долетел бы до Гитлера и уничтожил его, четвертые мечтали стать сандружинницами, чтобы спасать раненых… Но все ответы ребят говорили об одном – о безграничной любви к Красной армии, о желании учиться и трудиться в помощь ей, во славу своей Родины.

В праздничном ноябрьском номере газеты «Красная звезда» в 1942 г. был помещен очерк К. М. Симонова «Москва». Он занял целую полосу, одобрен был А. С. Щербаковым и был посвящен Москве и её гражданам. Газету разложили на кресла участников торжественного заседания в Кремле, что свидетельствовало о значимости очерка. Что особенного в нем? Там есть строки о подростках зимы 1941 и 1942 гг., о ребятах 15–16 лет, которые заменили своих отцов на рабочих местах. К. Симонов высказал надежду, что «когда-нибудь хороший детский писатель напишет о них замечательную книгу… И если когда-нибудь в столице на площади будет воздвигнут памятник обороны Москвы, то среди бронзовых фигур рядом с отцом, держащим автомат, должен стоять его 15-летний сын, сделавший ему этот автомат осенью 1941 года…»[25]

И от себя Давид Ортенберг, автор книги «Год 1942», в прошлом главный редактор газеты «Красная звезда», добавлял: «Как бы хотелось, чтобы это вещее желание Константина Симонова сбылось…» Книга, где помещены эти строки, вышла в 1988 г. А памятник… ждёт решения.

Дети-подростки были повсюду: на заводах – делали гранаты, автоматы, снаряды, мины. В госпиталях дежурили, заменяя сиделок и сестёр. Во время воздушных тревог дежурили на крышах зданий. В школьных мастерских клеили пакеты для подарков и посылок, делали жестяные кружки, вязали варежки и перчатки. Они защищали Москву, Родину.

Точную цифру юных защитников назвать невозможно. Эта родившаяся в годы тяжелых испытаний никем не запланированная категория «военнослужащих», естественно, не подлежала никакому учёту. Подростков не всегда заносили в списки воинских частей, не всегда выдавали им красноармейские книжки, как правило, не заносили в списки партизанских отрядов, не говоря уже о подпольных организациях. Но можно смело говорить, что их было десятки тысяч.

Только в Белоруссии в партизанских отрядах находилось более 30 тыс. школьников. Многие участвовали в операциях. Полоцкий детский дом не успел эвакуироваться в тыл. 13 педагогов с директором М. С. Форинко образовали подпольную группу «Бесстрашные», помогали партизанам и в то же время спасли немало безнадзорных детей. В начале 1943 г. эта группа по приказу с «Большой земли» была переправлена на самолётах через линию фронта[26].

О том, что огонь войны опалил детство многих, убедительно свидетельствуют архивные документы. Дело в том, что, по Международной конвенции, солдаты моложе призывного возраста не имеют права носить оружие, а тем более участвовать в боях. И все же мальчишки самыми разными путями стремились попасть на фронт. Сотни ребят на товарных платформах, под брезентом, а если повезёт, в теплушках устремились на Запад. Их задерживали, возвращали в тыл, но самые отчаянные снова и снова убегали из дома, всеми правдами и неправдами оказывались в боевых частях. Каждому из них хотелось стать сыном полка.

Порой на пепелище, в полузасыпанной землянке или прямо на дороге подбирали солдаты замерзшего, голодного, заплаканного мальчишку, оставшегося сиротой. Его обогревали, мыли и кормили. Бывало, что уже на следующий день очередной сын полка появлялся в перешитых по размеру шинели, гимнастерке, брюках, находились и подходящие сапоги.

Более 25 тыс. сирот жили в солдатских землянках и при армейских штабах, стали сыновьями полков. Столько же находилось ребят на боевых кораблях и в партизанских отрядах[27]. За участие в боевых действиях более 200 тыс. детей были награждены боевыми орденами и медалями, из них более 20 тыс. – медалью «За оборону Москвы», 15 249 – медалью «За оборону Ленинграда», а шестеро ПОСМЕРТНО удостоены звания Героя Советского Союза[28].

ВЛКСМ – единственная из общественных организаций Советского Союза, которая была награждена орденом Ленина за свою деятельность в годы Великой Отечественной войны.

На оккупированной врагом территории дети сполна испытали жестокости установленного оккупантами «нового порядка»: голод и холод, тяжелый недетский труд, казни, издевательства. Но страшнее всего было оказаться в фашистском концентрационном лагере. Там малышей превращали в доноров и подопытных «кроликов», мало кому из них удалось выжить. В г. Ейске было расстреляно 24 воспитанника детского дома в октябре 1942 г. В г. Житомире фашисты выкачивали кровь из детей для раненых офицеров. Пускали яд в кровь (1943 г.), ставя опыты по умерщвлению людей[29].

На судебном процессе в Нюрнберге среди многочисленных свидетельств были представлены фотодокументы так называемого оркестра смерти, организованного из заключенных Яновского концентрационного лагеря. Композиторам из числа заключенных было приказано написать «Танго смерти», под которое совершались экзекуции. Комендант лагеря оберштурмфюрер Вильгауз по случаю 54-летия отобрал из заключенных 54 человека и лично их расстрелял. Этот же Вильгауз имел обыкновение «ради спорта и удовольствия жены и дочери» стрелять из автомата с балкона канцелярии лагеря по заключенным, работавшим в мастерских, а «чтобы доставить приятные ощущения своей девятилетней дочери, заставлял подбрасывать в воздух двух- четырехлетних и стрелял в них. Дочь аплодировала и кричала: „Папа, ещё, папа, ещё!“ И он стрелял»[30].

Известно, что цели третьего рейха состояли в захвате и ликвидации СССР как государства, порабощении и истреблении огромных масс славянских и других народов, являвшихся, по мнению германских идеологов и теоретиков, «низшей расой». Нацистами только на территории Украины было создано более 230 концлагерей[31]. Не меньшее количество таких центров массового геноцида советских людей было создано и действовало на территории России, Белоруссии, в Прибалтике. Эти центры – страшные фабрики смерти, к сожалению, не так широко известны мировой общественности, как Майданек, Освенцим, Треблинка, Дахау, Бухенвальд, Равенсбрюк, Заксенхаузен, Алитус, Саласпилс или Резекне.

Для малолетних узников фашистских лагерей и гетто победа пришла не майским салютом 1945 г., а значительно позже. Только в 1960-е гг. стали чуть-чуть приоткрываться завесы тайны над их судьбами. Мы начали узнавать о зверствах фашистов над детьми в концлагерях и ужасались: неужели возможно ТАКОЕ! В московской школе № 1137 был открыт музей «Бухенвальдский набат», вокруг него собирались бывшие узники. В те годы в печати высвечивался героический аспект (подпольные организации Сопротивления в лагерях). Но разве жить и выжить в тех нечеловеческих условиях было не подвигом? Выжить и остаться человеком – это тоже был подвиг.

6 октября 1989 г. Совет Министров СССР принял постановление «О предоставлении льгот бывшим несовершеннолетним узникам фашистских лагерей». На них распространились льготы, которые имели участники войны[32].

Проблема детских судеб в условиях войны и после неё имеет и другие аспекты, в частности морально-этический. Связана она с многочисленными фактами рождения детей, чьими отцами были военнослужащие оккупационных войск вермахта и СС[33]. Как правило, это результат изнасилования женщин и даже девочек подросткового возраста. Причём, если в других странах, оккупированных гитлеровцами, командование вермахта на такие «шалости» своих военнослужащих смотрело сквозь пальцы, то на территории СССР за это строго взыскивалось. Но причина тут не в морали, а в рассовых соображениях. Тем не менее ставка Гитлера располагала сведениями о том, что к концу войны на временно оккупированной советской территории почти от 11 млн немецких военнослужащих, побывавших там, родилось около 3 млн детей, в то время как во Франции, Бельгии, Нидерландах, Дании и Норвегии таких детей оказалось менее 200 тыс.[34]

Судьба этих детей была не очень радостной в Советском Союзе. После окончания Великой Отечественной войны отношение советского государства и общества было крайне негативным к матерям, родившим детей от оккупантов. К сожалению, эта неприязнь переносилась и на ни в чем не повинных маленьких детей этих матерей. Никого не интересовало, по доброй воле или в силу жесткого принуждения был зачат и родился тот или другой ребенок. Поэтому матерям приходилось всеми правдами и неправдами скрывать правду об отцовстве детей. Существовала и обратная сторона «медали». По данным ФРГ, в советской зоне оккупации от военнослужащих Красной армии немецкие женщины родили около 292 тыс. детей[35].

Фашистские карательные части в 1941 г. истребили за несколько месяцев около 2 млн человек, среди них сотни тысяч детей. Именно они организовали «форт смерти» № 9 под Каунасом, расстреляли 100 тыс. человек в Бабьем Яру под Киевом, потопили тысячи женщин и детей в Мозырских болотах и т. д. Й. Геббельс после Ванзейского совещания 7 марта 1942 г., где детально обсуждался вопрос об истреблении евреев, записал в своем дневнике: «Отсюда вытекает бездна чрезвычайно щепетильных вопросов… Но это неизбежно. Настало время окончательно решить еврейский вопрос. У последующих поколений не будет уже ни смелости, ни охранительного инстинкта…»[36]

К началу 1943 г. фашистская Германия оккупировала около 2 млн квадратных километров советской территории, на которой до начала войны проживало 88 млн человек. Было эвакуировано на восток страны, а также призвано в Красную армию около 15 млн. Под властью гитлеровцев осталось не менее 73 млн человек или 37 % всего населения страны. Всего в России подверглось оккупации в той или иной степени 23 области, края и автономные республики (по административно-территориальному делению военных лет). Накануне войны там проживало около 30 млн человек.

Сроки оккупации районов были различные: несколько дней, несколько недель, другие районы – до трёх лет. По имеющимся данным, на оккупированной территории умерло, в том числе и от непосильного труда, голода, отсутствия медицинской помощи, 8,5 млн человек. Если вычесть из этого числа естественную убыль (6 % населения), рассчитанную для условий мирного времени и составляющую 4,4 млн человек, то число преждевременно умерших от жестокости оккупационного режима (голод, инфекционные болезни, отсутствие медицинской помощи и др.) составило не менее 4,1 млн человек, в т. ч. и детей.

Общее число безвозвратно потерянных жизней гражданского населения на оккупированных территориях и на принудительных работах в Германии составляет больше половины людских жертв Советского Союза за период Великой Отечественной войны.

Потери детей, родившихся в годы войны и тогда же умерших из-за повышенной детской смертности, составили 1,3 млн чел. В соответствии с гитлеровским планом «Ост» всего было преднамеренно истреблено на оккупированной территории более 7,4 млн человек мирного населения, в т. ч. 216 431 ребенок[37].

В том числе по России – 1 млн 800 тыс., из них, по неполным данным, более 15 тыс. детей. В соответствии с гитлеровской комплексной программой колонизации и германизации «восточного пространства» уничтожению подлежали не только славянские, но и другие народы «неарийского» происхождения, жившие на территории СССР. Общеизвестно, что наиболее жестоким было отношение к евреям, которых истребляли зачастую в первую очередь. Той же участи подвергались цыгане. Из 5 269 513 человек, угнанных в Германию, 2 164 313 умерли в неволе[38]. Основные причины смертности среди «остарбайтеров» – каторжный труд, плохое питание, жесткое обращение лагерной администрации или хозяев, медицинские опыты над людьми, оканчивавшиеся смертью.

Не будем забывать, что среди угнанных были дети от младенцев до 16-летних. По данным Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, на 1 марта 1946 г. отмечалось, что «указать количество детей до 14 лет… не представляется возможным из-за отсутствия данных». Однако в «Справке о количестве репатриированных советских граждан, направленных к постоянному месту жительства в Украинской ССР по состоянию на 1 марта 1946 г.» отмечалось, что из 1 114 132 чел. из 15 областей детей до 16 лет – 127 082 человека. При этом больше всего детей из Киевской области – 12 541, Днепропетровской – 8972; Запорожской – 7848; Харьковской – 7493; Ворошиловградской – 3451; Закарпатской – 570 человека.[39]

Рассматривая проблему «Дети войны», мы не можем оставить без внимания проблему депортации (насильственного переселения) в годы войны многих малых народов Северного Кавказа, национальных меньшинств Крыма, Поволжья и других регионов страны. Поводом и причиной послужили сотрудничество некоторой части населения этих мест с врагом.

Прежде всего репрессии начались против лиц немецкой национальности. С конца августа 1941 г. началось переселение всего немецкого населения, проживавшего в автономной республике немцев Поволжья. По специальным постановлениям директивных органов было осуществлено выселение немцев из Москвы, Московской и Ростовской областей, из пригородов Ленинграда, из Крыма, Днепропетровской, Харьковской, Горьковской и других областей. В августе – октябре 1941 г. 1,5 млн советских немцев были переселены в слабообжитые районы на Востоке, как говорилось в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г., что всё это делается для их спасения от «гнева народа».

В 1944 г. были вывезены в Сибирь, на Урал, в Казахстан и Среднюю Азию сотни тысяч взрослых и детей: балкарцы, ингуши, чеченцы, карачаевцы, калмыки, казахи, крымские татары, турки-месхетинцы, болгары, греки из причерноморских районов. Предусматривалась государственная помощь по обустройству[40]. В жизни оказалось всё совсем не так легко, не все обещания были выполнены, не быстрым было возвращение в родные места. Но это тема других публикаций.

Сборник документов «Война глазами детей. Свидетельства очевидцев» рассматривает лишь часть огромной проблемы «Война и дети».

Дети войны. Дети на войне… Это, может быть, самая страшная, самая горькая страница. Неокрепшие души, открытые ужасам войны. Неокрепшие руки, сжимающие автомат или гранату. Но война Отечественная не обошла их стороной. Война опалила всех, и особенно она коснулась тех, кто остался без родителей. О чем думали детишки в 1941–1945 гг.? О чем они мечтали? Понять это в какой-то степени позволяют письма тех лет, записанные воспоминания, пусть иногда и с элементами «детского художественного описания». К сожалению, после Победы работа по сбору воспоминаний у детей, переживших оккупацию, плен, концлагеря, оказавшихся без родителей в силу различных причин, не проводилась, до этого не доходили руки.

Не умаляя значения воспоминаний, которые сейчас собираются и издаются, приходится отметить, что эти воспоминания, записанные спустя 60 и более лет, несут на себе в какой-то мере отпечаток влияния всех наших средств информации, с одной стороны. С другой стороны, что ни говори, а человеческая память с годами слабеет в силу возрастных физиологических процессов. И более поздние воспоминания порой требуют дополнительной проверки или уточнения.

Идёт время. Из жизни уходят те, кто подростками взял в руки оружие. Но остается память. Не в словах, а в делах. Память, которая дает начало многим благородным делам.

Опубликована лишь десятая часть сведений о детях войны. Но прошлое – это история нашей Родины. Пережив, выжив в тяжелые годы Великой Отечественной войны, зная сейчас многое из того героического и трагического времени, задается вопрос: неужели сейчас, в XXI веке, мы не найдём сил и средств, чтобы сохранить документальную правду о детях Отечественной войны 1941–1945 гг. и использовать положительный опыт того времени для воспитания нового поколения детей?

* * *

В начале 1960-х гг. исполнялись круглые даты: 20-летие начала Великой Отечественной войны (22 июня 1961 г.) и 20-летие разгрома фашистской Германии (9 мая 1965 г.).

Редакция газеты «Комсомольская правда» в 1961 г. обратилась к своим читателям, участникам и свидетелям событий 1941–1945 гг.:

«Дорогие друзья! Мы приглашаем тех, кто с оружием в руках сражался на фронтах с фашистской гадиной, тех, кто участвовал в обороне наших городов-героев, и тех, кто в тылу ковал победу над врагом, прислать в редакцию свои воспоминания О САМОМ ПАМЯТНОМ ДЛЯ ВАС ДНЕ ВОЙНЫ. Наиболее интересные рассказы будут опубликованы на страницах газеты.

Пишите нам по адресу: Москва, ул. „Правды“, 24, редакции газеты „Комсомольской правды“ с пометкой на конверте „Самый памятный день войны“».

В ответ на это обращение в редакцию начали поступать письма, некоторые из них были напечатаны на страницах газеты.

Когда страна готовилась отмечать 20-летие со Дня Победы над фашистской Германией, редакция в январе 1965 г. вновь обратилась к своим читателям. Предлагаем вам текст этого обращения:

«ОТ РЕДАКЦИИ: Дорогие друзья! Скоро – через четыре месяца – мы будем отмечать двадцатилетие со Дня Победы над фашистской Германией.

Готовясь к этой большой дате, „Комсомольская правда“ будет широко печатать материалы, посвященные великому подвигу нашего народа в годы Второй мировой войны, повествующие о героизме, стойкости бойцов и командиров нашей армии, бесстрашии советских партизан, самоотверженных буднях тружеников тыла. Молодое поколение ждёт рассказов о мужественных героях – комсомольцах военных лет.

Вот почему сегодня, следуя традиции газеты, мы обращаемся к нашим читателям, участникам войны. Расскажите о самом ярком боевом эпизоде, оставшемся в вашей памяти. Напишите о человеке, который был и остаётся для Вас примером отваги и героизма.

Огромный интерес представят документы, дневники, записки времён войны, неопубликованные стихи и песни, письма с фронта и на фронт. Мы просим прислать их в газету.

…От наших юных читателей мы ждём вестей о розыске героев, о поисках и находках реликвий военных лет.

Наиболее интересные из присланных материалов будут опубликованы на страницах „Комсомольской правды“, а затем изданы отдельной книжкой. Все документы будут переданы в Музей Советской Армии».

В ответ на это обращение начали поступать регулярно письма. Их авторы шагнули в грозные бои чуть ли не со школьного урока. Среди них оказались и те, кого военкоматы из-за возраста не имели права призывать в действующую армию. Это и о них писал поэт-фронтовик К. Ваншенкин, что они были «рыцари без страха и упрёка». Это они, уцелев в боях с врагом, оставшись живыми, считали своим долгом рассказать о событиях, свидетелями которых они были. И что интересно, в этом потоке информации было большое количество писем от тех, кто встретил и пережил войну, будучи ребенком, испытав при этом все муки и страдания, которые выпали на долю всех возрастов. Враг, который ступил на нашу землю, не знал ни жалости, ни сострадания ни к кому. Детские впечатления – самые сильные.

После Великой Отечественной войны, когда её участников спрашивали, какими воспоминаниями они хотели бы поделиться со своими товарищами по работе, один из них напомнил слова писателя Бориса Агапова, сказанные в разгар войны, в 1943 г.: «Как бы сделать так, чтобы те, кто войдут в жизнь позже нас, знали бы не только по учебнику, какие были победы, а сердцем знали, каких несчастий стоила их жизнь. Что сделать, чтобы вложить в их сознание это с такой же силой и видимостью, как знаем всё это мы – свидетели войны. Это нужно не для благодарности и не к прославлению нас, а чтобы понимали они, по какой земле ходят и сколько она стоила»[41].

Время создания публикуемых документов имеет два временных предела. Это 1941–1944 и 1961–1965 гг., что делает их особенно важными для понимания описываемых событий. Этот сборник – коллективный письменный памятник минувшей войны. Он представляет в своей основе две большие группы воспоминаний. В одну из них входят воспоминания, записанные по живым следам в 1941–1943 гг. Во вторую группу входят письма-воспоминания, поступившие в редакцию газеты «Комсомольская правда» в 1961 и 1965 гг. Имея свои временные особенности, они ни в коей мере не противоречат друг другу, а как бы добавляют видение того, что было в годы Великой Отечественной войны. При этом не надо забывать, что воспоминания, записанные в годы войны, были надиктованы детьми, вывезенными буквально из-под носа наступавших армий противника, детьми, перенесшими глубокое потрясение от всего, что с ними случилось. Отсюда лаконичность рассказов, а в ряде случаев, наоборот, излишняя детализация событий, что объясняется желанием поделиться тем, что с ними случилось; попытка найти ответы на волнующие детей вопросы. Однако при чтении этих воспоминаний у читателя не возникает недоверия к рассказу собеседника из далекого военного времени, ты ему веришь.

То же самое испытываешь к письмам-воспоминаниям, которые пришли в 1961 и 1965 гг.

К 1965 г. прошло 20 лет с окончания войны, это – немало. Но даже самым старшим из основной массы участников войны было лишь немного за 50 лет, когда они взялись за перо. А те, кто был детьми и того меньше, им было лет по 30–35. Память была ещё свежа, ещё не утихли боль потерь, желание вспомнить погибших и их подвиги, рассказать о пережитом, защитить и наградить несправедливо забытых.

Люди «снимали тяжесть с души», обратившись с письмами-воспоминаниями в уважаемую газету, стремясь зафиксировать, довести до сведения нужных «инстанций» свою боль, гордость за свои военные подвиги, давали самостоятельную оценку событий. Безыскусные рассказы рядовых участников событий создают картину поистине народной войны, народных страданий и всенародного подвига. Они написаны без оглядки на цензуру. В этом их преимущество перед более поздними мемуарами.

В сборник включены письма тех, кто в войну был ребенком, кто чудом остался живым в период временной оккупации, кто был сыном или дочерью полка. Материалы книги помогут в изучении такой фундаментальной проблемы, как «дети и война».

Однако такое хорошее начинание, как публикация в газете писем с воспоминаниями о событиях прошедшей войны, продолжалось недолго и носило характер предпраздничной кампании, связанной с 20-летием Победы. Многие интересные письма и дневниковые записи не заинтересовали работников газеты. Авторам таких писем отсылали размноженный, формальный ответ о том, что, к сожалению, полученный редакцией материал «опубликовать не представилось возможным… Ваш материал был вытеснен другими».

В 1961 г., редакция газеты «Комсомольская правда», приглашая участников Великой Отечественной войны к написанию воспоминаний о годах войны, была в то же время предельно осторожной, публикуя материалы. Во многом работал инстинкт самосохранения: как бы чего не вышло. Старались печатать интересные материалы, но при этом придерживались определенных внутренних правил, а именно: предпочтение отдавали тем авторам или их героям, которые были уже в какой-то мере известны. Остальным, а их было великое множество, отсылали стандартный ответ, меняя только фамилию автора и адреса. Так было и с П. С. Казеем. Он, бывший узник Дахау, после войны проживал в Брестской области в г. Пружаны. Узнав из газеты об обращении написать в редакцию воспоминания о войне, о своих друзьях, отправил в Москву свой текст. И… от заведующего военно-физкультурным отделом газеты получил ответ следующего содержания:

«Уважаемый тов. Казей!

Извините за задержку с ответом.

Получив Ваш материал, мы предполагали использовать его в юбилейном номере, посвященном Дню победы. Однако планы редакции изменились – другие статьи, корреспонденции и заметки заняли газетные полосы, и опубликовать Ваш материал не представилось возможным.

С приветом!

Зав. военно-физкультурным отделом

(С. Тосунян)».

В ответ на эту отписку под № 61 417 от 15 мая 1961 г. Павел Степанович Казей высказал свое мнение, в котором звучали обида и непонимание:

«Уважаемый товарищ Тосунян!

Ваш ответ я получил, в котором Вы сообщаете, что мой материал Вам напечатать в газете не представляется возможным, так как юбилейный номер газеты к Дню Победы был наполнен, хотя мой материал Вы и подготовили к печати (так я понял с Вашего письма). Мне кажется, что для этого материала не обязательно день с датой Дня Победы. Думается, что в свете событий раскрытия бывших палачей одного за другим в Западной Германии и суда над Эйхманом в Израиле – это делает мой материал каждодневным.

К тому же 10 июня будет 16 лет, как на Родину возвратились уцелевшие узники концлагеря Дахау. Этот день всегда отмечается секцией военнопленных Советского комитета ветеранов войны, а в 1957 году секцией было принято специальное обращение к бывшим заключенным концлагеря Дахау. (Смотрите „Правда“ от 11 июня 1957 г.) Я думаю для этой статьи 10 июня подходящий. Время от времени, встречая бывших заключенных концлагерей Дахау, задается первый вопрос: „А что теперь в бывшем концлагере Дахау?“ Этот вопрос интересует всех. Мне, кажется, из моего материала Вы хотя бы могли выбрать эту тему и написать.

Казей».

В чем же дело? Почему осталось без внимания это письмо? Ответ надо искать в следующем.

Особенностью публикаций на страницах газет в 60-х гг., да и позже, было то, что печатались письма только тех авторов, чьи фамилии не вызывали никаких вопросов, а также публиковали статьи и письма о павших героях. Это в свою очередь породило ряд вопросов со стороны читателей газеты «Комсомольская правда». Как иллюстрацию к сказанному выше обратим внимание читателей на письмо Плотниковой Люды из Кзыл-Ординской области, станции Байгакум. В 1965 г. ей было 14 лет, училась она в 7-м классе и была читательницей газеты. У нее и возник вопрос к редакции:

«Почему-то очень жаль и обидно, что все главные герои [публикуемых рассказов] погибают и их посмертно награждают разными наградами. Неужели они все герои погибли… Но мне кажется, что есть живые герои и все люди Советского Союза, все согласятся со мною, что живые герои „есть“ и они живут и про них никто не знает.

Вот взять, к примеру, моего папу. Мне кажется, что он тоже герой, но про него не знают. Я часто прошу папу, чтобы он рассказал мне и моему брату, как он воевал, но он задумается, пойдет, включит радио и слушает передачи. Ему становится плохо, и он не хочет вспоминать про эту войну, будь она проклята. Из-за нее папа получил много ранений и в голову, и в руку. [Об этом] он нам вообще не рассказывает, только я видела на руке у него шрам. После войны, в 1957 г. ему вынули изо лба осколок.

Однажды я нашла у папы в кармане военный билет, и оттуда я узнала, что папа был командиром тяжелого орудия. А если бы не этот билет, я бы не узнала, что папа был командиром… что он ловил языков… Другие отцы рассказывают своим, а нам папа никогда не рассказывает, сколько его не проси, он говорит: „Вы счастливы дети, не надо вам об этом рассказывать. А если узнаете все подробно, то здесь получится целая книга“.

Дорогая редакция! Сотрудники редакции, узнавайте о живых героях, пишите о них…»

Это письмо заканчивалось просьбой от его автора, Люды Плотниковой. Суть этой просьбы была в том, что она разыскивает трех родных братьев отца, которые ушли на фронт, извещений об их гибели не было. Понимая, что в редакцию газеты многие пишут, девушка надеялась, а вдруг напишут и ее дяди. «Я уверена, – писала Люда, – что хоть один из братьев да жив. Не могут же все трое погибнуть. Я уже везде их разыскивала, но ответ не приходит. Я бы очень хотела обрадовать папу, хоть чем-нибудь, но у меня не получается. У него нет родных, никого. Только одна его семья. Я ОЧЕНЬ ВАС ПРОШУ!!!

Если они найдутся, то пришлите мне письмо-ответ».

Это письмо и подобные ему другие – яркая иллюстрация детской непосредственности и наивной веры в то, что кто-то будет отслеживать письма от братьев Плотниковых в огромном потоке корреспонденции в редакцию газеты, особенно в преддверии Победы. Но, с другой стороны, это письмо свидетельствует о том, что «Комсомольской правде» доверяли и надеялись на помощь. Может быть, именно поэтому в газету шли письма о самом сокровенном, о чем молчали после окончания войны двадцать лет.

Письма встречались разные. Особенно много было таких, в которых шла речь не только о поиске пропавших родных и близких, но и высказывалась просьба помочь сообщить родственникам о месте захоронения близких. В одном из таких писем ученики 7-го класса Сеньковской школы Орловской области сообщали о том, что в годы Отечественной войны в лесу, недалеко от деревни Сеньково, упал самолет. Раскапывая его, был обнаружен летчик Поляков Андрей Степанович, 1921 года рождения. При нем был комсомольский билет, к сожалению не сохранившийся до 60-х гг., и корешок перевода, из которого стало известно, что Андрей Степанович высылал кому-то 750 рублей, что он окончил Горьковскую школу пилотов.

И вот спустя годы после гибели ученики просили поместить заметку об этом летчике в газете или передать по радио. «Может быть, – писали они, у него есть где-нибудь родные, которые, наверное, не знают о том, что он погиб в селе Сеньково, а может, считают его пропавшим без вести».

Мы привели это одно из многих писем, которое свидетельствовало о сопереживании судьбам, семьям неизвестных им воинов Отечества. Может быть, именно в таких мальчишках и девчонках время закладывало чувство сопричастности к радостям и бедам страны. Может быть, об этом стоит помнить и учить молодое поколение XXI века.

Не беремся анализировать чувства, какие испытывали авторы, в том числе и авторы-солдаты Победы, получая такие формальные отписки тех «работников газеты», которые не знали, что такое война. Редакция не вернула большинству авторов их военные фотографии и письма с фронта, доверительно присланные в «Комсомольскую правду», и не выполнила обещания издать их отдельной книгой. Через 50 лет это обещание газеты было частично выполнено. В 2010 г. в издательстве «Вече» вышел сборник «Самый памятный день войны. Письма-исповеди», который, естественно, не мог включить все письма, полученные редакцией газеты.

* * *

Хронологические рамки сборника – 1941–1945 гг.

Выявление документов проводилось в Российском государственном архиве социально-политической истории (далее РГАСПИ), по фондам: Центрального Комитета ВЛКСМ, Антифашистского комитета советской молодежи, по материалам выставки «Комсомол и молодежь в годы Великой Отечественной выставки», по фонду редакции газеты «Комсомольская правда».

Из большого числа выявленных источников в сборник вошло 210 документов, из которых 185 публикуется впервые. Повторные публикации (см. раздел I) вызваны важностью документов для освещения темы и давностью их публикации в предыдущие годы.

Публикуемые документы разнообразны по своему составу. Это в основном воспоминания времен 1941–1945 гг., которые дополняются материалами тех же лет о злодеяниях на временно оккупированной территории, документами-свидетельствами актов о фашистских преступлениях.

Особенностью сборника является прежде всего то, что из включенных в его состав документов большинство публикуются впервые. При этом следует отметить, что публикуемые архивные документы долгие годы, свыше 40 лет, хранились в редакции газеты, а затем ждали своего времени в архиве. Письма-воспоминания извлечены в результате изучения 94 дел, около 2 тыс. писем, свыше 22 тыс. листов, которые хранятся в РГАСПИ, Ф. М—98. Для публикации были отобраны письма, в которых освещаются наименее известные события и их детали. Почти все эти документы имеют ряд общих черт. Это позволяет обобщить их содержание, опустить в большинстве случаев текст с описанием погоды 22 июня 1941 г. и 9 мая 1945 г., здравицы в адрес руководителей государства в 60-е гг. XX века, призывы к борьбе с американским империализмом, чаяния о скором построении коммунистического общества и т. д. В таких случаях опущенные фразы отмечены отточием, но не имеют комментариев.

Публикуемые документы разнообразны по своему характеру. Среди них маленькие письма на 1–2 страницы и воспоминания, изложенные в 3–4 рукописных тетрадях. Получены были не только письма, но есть и стихи, рассуждения о цене Победы, есть истории поиска или просьба помочь найти тех, кому авторы обязаны спасением своих жизней, поиск родных и близких родственников.

При отборе документов из общего количества поступивших писем предпочтение отдавалось тем, которые содержали конкретные описания событий, лиц, мест действия, а не просто пусть и очень правильные, но общие, «лозунговые» фразы. Среди сохранившихся писем, особенно в разделе IV, немало таких, которые написаны бывшими военными журналистами. Их характеризует присутствие элементов «художественного описания», личных отвлеченных рассуждений.

Важным критерием при отборе документов была значимость информации, содержащейся в письмах. В первую очередь отбирались письма о событиях, не получивших ранее должного освещения по идеологическим соображениям, письма, которые в мельчайших деталях восстанавливали те или иные события, личные переживания авторов. Многие письма были написаны людьми, которые ранее никогда не обращались в органы печати и поэтому не всегда ясно излагали свой рассказ и даже были просто малограмотными, что не снижает ценности сообщаемых ими сведений.

Предлагаемый вниманию читателей сборник представляет собой оригинальную публикацию. В него впервые включены письма участников Великой Отечественной войны и тех, кто был детьми в 1941–1945 гг. и сам испытал ужасы отступления и жизни на временно оккупированной территории, а также нелегкую жизнь в тылу. В этих письмах, написанных через 20 лет после начала войны или через 20 лет после Победы, суровая действительность военных лет описана с такой четкостью изложения событий, как будто все, о чем писали авторы, совершалось совсем недавно. Другой особенностью этих писем является то, что впервые публикуются письма-воспоминания тех, кто был детьми, и письма о судьбах детей, написанные участниками боевых действий спустя 20 лет после окончания войны. До настоящего времени были изданы только письма, написанные в годы войны.

Второй особенностью сборника является то, что в него включены воспоминания детей, записанные в 1941–1943 гг. в детских домах г. Ташкента и в детских домах на Урале и в Сибири. Из них лишь малая часть, которая включена в раздел I, была опубликована в Ташкенте в 1942 г. в виде небольшой, в бумажном переплете брошюры. Она стала в настоящее время библиографической редкостью. Речь идет о воспоминаниях детей, эвакуированных в Узбекистан, записанных молодыми писательницами Л. Чуковской и Л. Жуковой в 1941–1942 гг. Эти воспоминания вошли в книжечку объемом в 2, 5 печатных листа под названием «Обвиняют дети». Ее составители «героев… не искали», их «интересовали биографии рядовых, обыкновенных детей». Писательницы ходили в г. Ташкенте «из одного детского дома в другой и стенографировали рассказы детей… Обрабатывали материал в весьма незначительной степени. Это не очерки о детях, – это рассказы самих детей» (выделено Н.П.). Составители во вступительной статье объясняли, что «уклонение от норм литературного русского языка не смущало» их. Наоборот, они «тщательно берегли все местные и индивидуальные особенности речи каждого» и «стремились не только возможно точнее передать описание фактов, но и довести до читателя самый голос, подлинную интонацию рассказчиков»[42].

Машинописный текст воспоминаний детей, записанных Л. Чуковской и Л. Жуковой, был прислан в ЦК ВЛКСМ для Антифашистского комитета советской молодежи (АКСМ) и хранится в Ф. М—7. Ряд этих воспоминаний по линии АКСМ в годы Великой Отечественной войны был направлен в Великобританию, в Лондон, для издававшейся там «Детской газеты». Информацию о том, были они там опубликованы или нет, обнаружить не удалось. В сопроводительном письме АКСМ было написано: «…на ваше усмотрение».

В настоящее время воспоминания, записанные Л. Чуковской и Л. Жуковой, размещены на сайте Чуковских (http://www.chukfamily.ru).

В часть II включены детские воспоминания, которые раньше опубликованы не были. Несколько слов о том, как они были собраны. 2 июня 1942 г. Отдел пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ вошел с предложением на имя секретарей ЦК ВЛКСМ о создании книги воспоминаний ребят о Великой Отечественной войне. В «Записке» предлагалось инициировать это предложение от имени собрания пионерского актива г. Тулы. Был намечен конкретный план сбора материалов, установлены сжатые сроки. Работу по сбору материалов предлагалось провести в течение двух месяцев и сдать рукопись книги в печать 15 сентября 1942 г. Согласно «Записке» работу проводили в 17 городах четырех областей: Московской, Калининской, Тульской и Смоленской, а также в нескольких селах и поселках[43].

29 июня 1942 г. секретариат ЦК ВЛКСМ принял решение поддержать предложение пионеров г. Тулы о создании книги воспоминаний ребят о Великой Отечественной войне. Всю работу по сбору материалов для книги было решено сосредоточить в редакции «Пионерской правды». Ответственным за организацию работу над книгой «Дети о Великой Отечественной войне» (рабочее название. – Н.П.) был назначен работник ЦК ВЛКСМ А. Климов[44].

Он провел сбор воспоминаний детей, которые находились на временно оккупированной территории, собрал стихотворения, написанные детьми. В результате была сформирована рукопись сборника под названием «Слушай нас, Родина!» (объемом 305 страниц). Машинописный текст был направлен в ЦК ВЛКСМ. Однако по неизвестным причинам этот материал не был опубликован. Несколько позднее, в 1943 г., в Челябинске вышел сборник под редакцией А. Климова, в который вошли лишь два рассказа детей из вышеупомянутой рукописи.

В сборник «Война глазами детей. Свидетельства очевидцев» включены собранные А. Климовым воспоминания, которые нигде не публиковались и впервые вводятся в оборот. Это яркие впечатления маленьких взрослых о тяжелых днях оккупации.

Письма-воспоминания, составляющие основу разделов III и IV, представляют рукописный текст. В редких случаях (ок. 10 %) имеется машинопись, присланная автором. В этих случаях «подлинность» фактического материала подразумевает наличие автографа подписи.

Сборник состоит из предисловия, пролога, четырех разделов, эпилога, указателей (именного и географического) и списка сокращений.

Археографическая подготовка документов проведена в соответствии с общепринятыми правилами издания исторических документов. Ряд документов дан в извлечениях. Передача текстов документов осуществлена с сохранением стилистических и языковых особенностей, исправлены только грамматические ошибки. Общепринятые сокращения внесены в список сокращений. В квадратных скобках восстановлены сокращения, не являющиеся общепринятыми. Понятные и не имеющие двоякого толкования сокращения оставлены без раскрытия.

Об авторах писем (с правой стороны в конце письма) даются общие для всех сведения. Слева: дата (если она имеется в письме), фонд, опись, номер дела, лист.

Заголовки к документам составлены с учётом научно-популярного характера публикации и рассчитаны на массового заинтересованного читателя. Заголовок каждого документа (за редким исключением) выражается цитатой из самого документа, которая наиболее полно отражает смысл текста.

К сборнику составлен научно-справочный аппарат, состоящий из предисловия (историческая и археографическая части), примечаний по тексту, глухого именного и географического указателей, списка сокращений и оглавления.

В приложении к сборнику даются сохранившиеся в РГАСПИ тексты двух дневников: Ж. Воробьевой, ученицы 8-го класса г. Пушкина Ленинградской области (1941–1944 гг.), Н. Сосонной (1941–1945 гг.) и группа документов о зверствах фашистов над детьми, подготовленных и изданных в Москве в апреле 1942 г. для распространения среди участников антифашистского митинга «В защиту детей от фашистского зверства».

Предлагаемый сборник документов является научно-популярным изданием. Он рассчитан на массового читателя и на всех интересующихся отечественной историей.

Выявление, отбор, археографическое оформление документов по сборнику осуществлен д.и.н. Н. К. Петровой (ответственный составитель).

Первичное выявление документов по части дел в Ф.М—98, оп. 3 было проведено к.и.н. Е. М. Болтуновой.

Подготовка компьютерной версии ряда документов, составление указателей и списка сокращений выполнены к.и.н. О. Г. Герасимовой.

Создание сборника было бы невозможно без организационной поддержки в ходе работы заместителя директора РГАСПИ к.и.н. В. Н. Шепелева.

Работе над сборником способствовала товарищеская, доброжелательная обстановка коллектива сотрудников архива: главных специалистов Д. А. Александрова и Г. М. Токаревой. Галина Михайловна Токарева, в девичестве Русакова, в годы Великой Отечественной войны в 1943 г. вместе со своей матерью и сестрами была помещена в концентрационный лагерь под г. Ржевом. В марте девочек Русаковых освободили части Красной Армии. Их мать погибла, подорвавшись на мине, подложенной под крыльцо барака, куда согнали жителей окрестных деревень. С тех пор прошло почти 60 лет. И пусть не в деталях, но прошлое тех далеких лет все еще свежо в памяти бывшей малолетней узницы Г. М. Токаревой.

За консультации и конструктивные советы, высказанные в ходе подготовки рукописи сборника к изданию, составители признательны ветеранам архивной службы к.и.н. И. Ф. Астраханцевой и И. А. Иоффе, а также бывшему Первому секретарю ЦК ВЛКСМ Е. М. Тяжельникову и бывшему секретарю ЦК ВЛКСМ, Председателю Центрального совета Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина Л. К. Балясной.

Нина Петрова, д.и.н.

г. Москва.

Пролог

№ 1. Пожарище

Я была так мала еще и не помню прихода немцев. Но их «благодеяния» уже знаю. Мать вызвали в полицию за то, что отец был активистом. Потом обыск, а ночью увели корову.

Помню еще, как приезжали на отдых немецкие солдаты. Их откармливали, словно на убой (тогда мы еще не понимали, что именно такая [судьба] их ждет). Как они смеялись, когда кто-нибудь из нас заглядится голодными глазами, как они пожирают наших курей, яйца. Они были так «добры», что и нам бросали пустые разноцветные коробки из-под шоколада. Нам, детям, не державшим в руках настоящей куклы, не знавшим других игрушек кроме битых тарелок и патронных гильз, эти коробки были незаурядными игрушками.

Но это были будни.

Потом было отступление. Нас отсылали в окоп, запасались водой, прятали, что можно было. Боясь отстать от матери, мы вылезали из окопа. Тогда-то я и увидела самое страшное. Как сейчас вижу закат солнца и пожар. Горело село. Черный дым, клубясь с огнем, закрывал небо с северной и восточной сторон. Казалось, горят земля и воздух. Дышать нечем. Огонь пожирал все вокруг. Пожар бушевал во всей своей силе.

Как угасал пожар, я не видела.

А на утро – освобождение. Немцы отступили.

Но в моей памяти навсегда останется это море огня. И сейчас, когда я стала взрослой, в моем представлении война всегда встает вот таким пожарищем, который я видела в пять лет.

23 июня 1961 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 77. Л. 111–113.

Фролова Н. П., г. Кадиевка, Луганская обл.

Раздел I. Разве это забудешь?

…Память давнее сохранила.

Первый класс, военные дни.

Ярко-ярко алеют чернила:

Из сигнальной ракеты огни…

…Все мы голодны, плохо обуты.

Но грозим, как большие, врагу.

Слово Родина с маленькой буквы

Не умею писать, не могу.

Олег Алексеев[45]

№ 2. Вагон, где была мама

Как началась война, папа ушёл в штаб ПВХО. Там ему выдали два билетика – билетик на меня, билетик на маму. Вот мы с мамой по этим билетам на 20 августа сели в эшелон и поехали. В нашем вагоне ехал еще мой троюродный брат Яша со своей мамой.

Ночью поезд прошёл 120 километров, и мы приехали куда-то возле Нежина. Тут налетели на нас фашистские самолёты. Мы в поле побежали, все побежали, женщины, дети, и моя мама, и Яшина мама, и Яша, и я: мы побежали в кустики прятаться. Тогда немец спустился низко над полем и начал строчить из пулемета по нашим кустикам и по людям. После они улетели. Мы пошли обратно в вагоны – мы с Яшей вместе шли, – а на поле сколько людей осталось! Кто на спине лежит, кто на животе. И на траве кругом кровь.

Возле Бахмача снова налетели фашисты. Они все целили попасть бомбой в вагон, но бомбы падали мимо. Мы опять побежали в поле, а они опять из пулеметов по людям. Одна в соседнем вагоне с девочкой ехала, так они девочку насмерть убили. Тут, на поле, мама ее и схоронила. Мужчины вырыли яму. Положили девочку на носилки, закрыли досками и опустили в землю.

Мы поехали дальше и возле Конотопа фашисты налетели тучей, 13 самолётов зараз. Это было днем. Солнышко светило, и мама мне сказала: «Ты посиди в поле, а я буду обед варить». Она в вагоне и варила, и стирала, и все. Я села возле нашего вагона: начала читать книжку – журнал «Затейник». Там были пьески смешные. Вдруг они налетели. Люди сразу попрятались под вагоны. А он спустился низко – не выше, чем в рост человека, и начал по вагонам застрачивать. Я испугалась, побежала, не зная куда, в поле. А тут он начал бомбы кидать, и теперь попал в поезд. Вагоны загорелись. Я бежала по полю. Поле было широкое-широкое. Хлеб уже в снегах лежал. Я пряталась в снопы.

Гляжу из-под хлеба – поезд горит, и там вагон, где была мама.

Записано 13/II—42 г., в детдоме № 9, в г. Ташкенте

Таня Айзенберг, 13 лет, г. Киев

№ 3. Пассажирский

Я проснулся от того, что загремели стекла. Наш дом стоял между линиями, и стекла всегда тряслись от поездов, но на этот раз они по-другому загремели.

Я оделся и выскочил поглядеть.

Только что перед этим прошёл пассажирский [поезд №] четыре тридцать. Я увидел, что [№] четыре тридцать стоит у переезда и горит, а над ним летает самолёт. Кругом было много дыма, огня и людей. Горел последний вагон – товарный, – и еще один – пассажирский. Самолёт полетел в вышину. Чёрные раненые люди валялись около рельсов. Я боялся на них смотреть. Из вагона выскочила женщина с ребёнком на руках. У ребёнка маленькое лицо было всё в крови. А самолёт начал опять спускаться. Я посмотрел, куда бы спрятаться, но остался со всеми. (Тут уже было много людей: кто раненых тащит, кто тушит огонь)… Вдруг что-то засвистело, как свисток, но машинист дернул поезд, и бомба попала не в пассажирский, а в почтовый вагон. Там загорелись посылки, письма и тюки, и сразу сделалось светло, как будто не утро, а полный день. Прибежали мальчики из ремесленного училища и кинулись растаскивать почту. И я с ними кинулся. Я схватил тюк писем, они шевелились и заворачивались у меня в руках и оттуда, изнутри, вдруг вырвалось пламя и обожгло мне лицо.

Скоро прибыл специальный пожарный поезд. Его вызвал по телефону мой отец.

Записано 10/II—42 г. в детдоме № 1, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 7.

Володя Андреев, 11 лет, г. Лида

№ 4. По-пластунски

В 40-м году я учился в ФЗУ, в Ленинграде. Как началась война, я читаю в Информбюро: территория, где моя родная деревня, занята.

Я как прочитал, что территория моя занята, – решил пойти в партизанский отряд.

Меня сразу зачислили. Я хотя ростом малый, но мне уже было шестнадцать.

После одного боя мы, одиннадцать человек, попали в окружение. Когда мы пробирались к своим, то по дороге делали подрывную работу. Пробирались мы по-пластунски, как мыши, и всюду такое зрелище видели, что немец в тылу заставляет население собирать рожь, картофель и всё вывозит. В каждой деревне с двух сторон стояли виселицы. Если немцы заметят, что в какую-нибудь квартиру зашёл чужой человек и опять ушёл, то они сразу вешают хозяев. Населению хоронить никого не давали, пускай вороны клюют, собаки грызут, это им всё равно. А если люди не боялись и хоронили своих, то немцы сжигали вплоть до целой деревни.

Это было за станцией Волосово. Мы пробирались через лес, потом по рожи. С опушки леса мы наблюдали за движением войск и что немцы проделывают в деревне. Мы видели, как пленные раненые бойцы и население убирали урожай. Сильно раненных немцы всегда прикалывают, а тех, кто ещё может делать какую работу, тех оставляют. После уборки, вечером, урожай был сложен на одном дворе. Ночью мы увидели, как на локотках подкрались через огород два молодых парня, а в кулаке у них у каждого бутылка керосина. Стало много свету, хлеб горел, как большой дом, пламя схватилось быстро. Потом они двое прибежали в лес, и мы их окликнули. Видно, они были соединены с партизанским отрядом: они имели наганы… Немцы ринулись тушить хлеб, но где уж тут! Мы открыли по ним огонь, а потом ушли глубоко в лес. А когда мы другою ночью снова вернулись в ту деревню, то немцев уже не было, и деревни тоже почти не было, а только лежали замученные люди и качались повешенные.

У нас была задача, когда мы пробирались, зайти в одну деревню, узнать, что нет ли тут предателя из населения? Мы сняли с немецких убитых верхнюю одежду, переоделись и вошли. Мы зашли к одному старику в избу, заперли двери, и начали старика спрашивать – как будто мы немцы: где партизанский отряд? Где коммунисты? как будто бы мы немцы, разведчики, и понимаем говорить по-русски. А старик упирается, ничего не знает. Мы выклали ему на стол много денег, немецких марок, но он и тут не поддался – видно, человек, преданный нам, как говорится. Тогда мы ему объявили, что мы являемся русские бойцы-партизаны и пусть он нам расскажет, как нам безопасно пройти на соединение с частями Красной Армии. Он нам всё объяснил в отношении дороги; а в этой же деревне, говорит, есть один человек нерусской нации, и к нему часто захаживают немцы, пьют у него, поют – словом, гуляют. Видно, он предатель и им рассказывает всё. Ну, мы как были в немецкой одежде, наведались к тому молодцу тоже погулять. Сказали, что мы присланы от немецкого командования и пусть сообщит, когда должен явиться партизанский отряд и кто здесь в деревне коммунисты, которые дают сопротивление немецким войскам? Он нам рассказал, что должен после завтра в двенадцать часов ночи к населению в гости прийти партизанский отряд, и назвал имена, кто из населения наносит вред немцам. Тогда мы ему открыли, что мы как раз не немцы, а русские, и за такие его поступки мы делаем ему конец. Он чуть ли не сомлел. Но, конечно, мы его мучить ничего не стали – мы ведь не немцы, хоть и переодевши в немецкую форму, – а только застрелили его. Три пули истратили.

Мы снова зашли к тому старику, сказали спасибо. Он нам опять дал совет, как дальше идти, – и мы к утру уже были на своей территории.

Там командир части поручил лично мне одно приказание: взорвать железнодорожный мост. Я ростом небольшой, так это очень годится.

Я взял маузер, взял гранату, взял взрывчатые, спрятал под фуфайку, сел на велосипед и поехал. Доехал я до передовой линии противника, схоронил велосипед в лесу и пошёл пешком. Где через кустарник здоровый лез, где полянками полз. Не доходя до моста, встал и вышел на дорогу.

И откуда ни возьмись – появилась немецкая машина. У немецкой машины кузов высокий, и она тихо идет, неслышно, незвучно.

Их в кузове было два солдата, а в кабинке ехал шофёр и офицер. Я иду мимо – будто они мне и неинтересны. Машина, когда сравнялась со мной, то остановилась, и с машины вышел офицер. Он втолкнул меня в кузов, сказал что-то шофёру – и поехали! Куда, думаю, дьяволы, меня везёте, неужели за языка взяли? С грунтовой дороги мы уже свернули на шоссейную. Тут я застучал кулаками в кабинку, чтобы ссадили меня. Машина остановилась, и из кабинки вышел офицер. Вынул наган и начал мне в голову целиться. А я что же – нагана не видал, что ли? Говорю: «Ссадите меня, мне некогда с вами в машинах разъезжать». Тогда он что-то сказал своим солдатам и сел обратно в кузов. Машина опять поехала, а солдаты взяли меня – один за руки, другой за ноги – и хотели сбросить на ходу. А это никак нельзя допустить, потому что у меня ведь под фуфайкой взрывчатые, и если неосторожно они меня швырнут, то я ведь могу взорваться безо всякой пользы. Я начал просить их, плакать, прямо в голос ревел. Тогда машина остановилась, офицер вышел, схватил меня за шиворот и кинул прямо в грязь.

«Ну, – думаю, – немцы меня далеко от моста отвезли – немцы же и поближе привезут!»

А тут был деревянный мостик, маленький такой. Я возле него сел. Минут через 40 идет немецкая легковая машина. Когда она возле мостика стишила ход, я выскочил, прицелился назади и поехал. Подъезжая уже близко к железнодорожному мосту, я спрыгнул.

Наступила ночь, темно уже, конечно было. Было слышно, как близится поезд. Возле моста расхаживал немецкий часовой. Я подполз к нему. Когда он был ко мне спиною, я выстрелил. Потом я пробрался под мост, и подложил, что надо было. Зажег шнур и пустился бежать. Не отбежал я и ста метров, как послышался грохот. Верно, этот поезд вез боеприпасы, потому что слышны были взрывы и патроны рвались.

Записано 2/IV—42 г., в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 55–59

Саша Астрейко, 16 лет, д. Подъяченко (Белоруссия)

№ 5. Серебряный нож

…Всяко бывало. Вот один немец заскочил в домик, подошел к женщине, говорит: «скажи, находятся ли здесь в вашем доме красноармейцы? Где вы их спрятали?» Она говорит: «Никто не находится, мой муж уже убитый на войне, и больше я не знаю». А эта женщина не русская была, а татарка или кавказка. У них был 14-летний мальчик, и вот, когда немец схватил мать за шею и притиснул ее к стене, то она что-то сказала мальчику по-кавказски. А у них было три ножа: один, которым хлеб резали, другой нож брата (брат в Красную Армию ушел), а третий – отца, с серебряной ручкой. Мальчик схватил серебряный нож, подошел сзади, и сюда вот, под левую лопатку, ткнул. Немец только сказал: «Ой!» – и повалился.

Всяко у нас бывало. Было – и я немецкого офицера убил.

Немцы ворвались в привокзальную часть, и там у нас целую неделю шли на улицах бои. Мама меня не пускала уходить из дому, говорит: «Если тебя кто-нибудь убьет и отца на войне убьют, то с кем же я буду? Не ходи». Я ей всегда помогал, по воду схожу, дров наколю, или что… Но я не слушался, уходил на улицу. С кирпича на улицах были сделаны укрепления, и там такие дырки для винтовок. Бывает, там здоровая идет перестрелка и нашим патронов не хватает, так мы с другими мальчиками подтаскиваем. Нам бойцы или собаку пошлют, или камень бросят с записочкой от командира – мы и бежим на склад. Конечно, без ничего нам на складу ничего и не выдадут, но с записочкой командира и патроны, и гранаты давали. Собаку если неученая, то приманишь, а если ученая – сама прибежит. У нее тут такая сумочка на шее и там записка.

Кто из бойцов или гражданского населения попросит, тому и поможешь.

Ведь у нас тогда все бились, которые в армию не ушли. И женщины, и мужчины. Вот, например, вы хотите воевать, да? Вас спросят: «из чего стреляете?» Выдадут винтовку, а если, может быть, умеете, то и пулемет – пожалуйста… Вот, кто меня покличет, я тому и помогаю. Доски носил, таскал кирпичи, укрепления залаживал. Так и так кирпичи, а потом, так и так, доски.

Конечно, я больше всего хотел стрелять, но мне, конечно, не давали: маленький, говорят, да и все. А я ходил искать хоть наган. Там был один дом в шесть этажей: три этажа воздухом снесло при взрыве, а три осталось. Я был забравши на третий этаж: хожу, смотрю, вдруг посчастливит, найду себе наган! А там, на втором этажу, балкон и на балконе стоит нагнувши немецкий офицер и глядит вниз. Я взял из стенки кирпич и кинул ему прямо в затылок. Перил там не было. Он и полетел. Я не знаю, хорошо ли он со второго этажу разбился, нет ли, потому что я скорее убежал.

Камни подходящие, плоские, мы с ребятами бегали набирать на Дон, на ту сторону. Потом тащишься назад, груженный, что верблюд. Карманы рвутся. Один раз мы туда прибежали – еще привокзальная часть не была занята – и, здравствуйте, нарвались: там немецкая разведка пришедши. И вот я видал, как они вошли в одну избу, стянули одеяло с кровати и все туда швыряют: часы, чашки, ложки, шторки, детскую пушку, разные куклы-человечки, машину детскую легковую – такая ключиком заводится. Стали спрашивать у старика и старухи: где стоят красные части? Старика наповал убили и ребёночка, чья машина, а старухе отрубили руки. Но она и на это им ничего не сказала.

…Всякое было. Один раз ранили меня. Я бежал по военному делу. Немецкая бомба взорвалась метров от меня за 100. Я, конечно, лёг. Сначала вдарила, как из пушки, потом – вж! – вж! потом осколки посыпались – это осколочная была бомба. Маленький тонкий осколочек разрезал мне на ноге палец ровненько пополам. Меня одна тётенька подняла и принесла на руках в медпункт. Крови набежало в ботинок – полная лужа.

Записано 4/IV—42 г.

в Карантинном детдоме, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 24–26

Вася Бохан, 12 лет, г. Ростов

№ 6. Люблю

Доехали мы с мамынькой на эшелоне до Днепропетровска. Ночью немец бомбардировал наш поезд. Все повыскакали кто куда, и тут я мамыньку свою потеряла. А я знаю в темноте, куда она подевалась? Я пошла в город её искать. Там одна дамочка взяла меня пока к себе жить. Я ночью жила у нее, а днем я ходила искать. Спрашиваю милиционера: «Вы не встречали такую и такую мамыньку?» А он мне честь покажет и говорит: «Не видал». Уже немец приступил близко. Всем велели уходить, но я не ушла. Я бегала на вокзал, где лежал наш эшелон, и всех по лицам смотрела, пока их еще не убрали, нет ли под досками мёртвой мамыньки?

И вот в один день немцы вбежали в город. Тут завод горит, а они мимо бегут с ружьями. Один не бежит, идёт по панели, будто бы он уже гуляет. А я знаю – офицер он или солдат? гуляет и всё. И тут стоит мальчишка и смотрит. Он его по-русски спрашивает: «ты Сталина любишь?» Хорошенький такой мальчишка, в ботиночках и курточке. Он отвечает: «Люблю». Немец наган вытащил, переложил с руки в руку и говорит: «А может, не любишь?» А мальчишка ему обратно отвечает: «Нет, люблю».

У него глазки были голубые. Тогда он сразу в него выстрелил, а я побежала.

Записано 2/IV—42 г. в детдоме № 13, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 39

Бася Бриндес, 12 лет, с. Ляховцы (Каменец-Подольская обл.)

№ 7. В церкви

Немцы внезапно разбомбили вокзал, и нашему детдому пришлось отправляться пешком.

Мы прошли пешком четыреста километров. Мы шли в Россию. Наша цель была Смоленск. Нас вел человек, которого назначили. Его прозвание было эвакуатор. Ну, просто такой человек.

Шли мы больше лесами, спали больше на траве и на листьях. По дорогам уже двигались немцы.

Но вот один раз мы сильно устали и решили войти в деревню. В деревне было очень тихо, и мы не думали ничего худого. Нас одна бабушка зазвала к себе – рукой так из окна поманила. Её избушка была на самом краю деревни. Не успела она ничего нам сказать, как мы видим в окне большое пламя. Мы спрашиваем: «Бабушка, это что?» А она шепотом нам говорит: «Это там сейчас немцы завели в церковь всех женщин от пятнадцати лет и до старых и там их сейчас жгут. Я сама только и спаслась, что в погребе сидела». Тогда мы выбегли и в огороде притаились. На церкви уже большие замки навешаны, а кругом складены стружки. Уже с одного конца церковь горит и оттуда слышны ужасные стоны. А одному офицеру наверно сильно понравилась одна девушка. Он из окна вышел и её за собой за руку вытянул, потом окно прикрыл и поджег стружки с этого боку. Девушка прочь побежала.

Немцы стояли вокруг церкви кольцом. Видим, к ним подходит один парень молодой. Он из хаты выбежал, потом пошёл ровно, потом опять побежал – и к офицеру. От нас не видно было лица, а голос такой, будто плачет. Он просил офицера: «Отпустите их!» – и ещё что-то говорил – мы не слыхали – что-то, что не надо этих женщин жечь… Офицер вынул шашку и ударил его по голове.

Мы здесь часто сядем теперь в кучу, сидим и думаем: скорее бы их прогнали, скорее бы про их название даже забыть, и будем мы свои города обратно строить.

Двумя пальчиками

Когда началась война, то в нашем детдоме директор провёл собрание, чтобы кто будет у нас чего спрашивать, то не говорить. Тогда мы выделили отряды для ловли диверсантов и шпионов. Мы по нескольку человек стали ходить гулять в лес. Мы идём, разговариваем, будто просто гуляем. Однажды попался нам один мужчина. Он был одет в военной форме, и мы отдали ему пионерский салют. Он нам обратно отдал честь, и видим: отдает он честь не по-советски, а по-германски, двумя пальчиками поперек лба. Он нас спросил, где район. Мы перемигнулись и сказали, что его проводим. Вот мы втроем с ним пошли, а двое вперед побежали. Они побежали к милиционеру и когда мы с ним подошли, то милиционер его остановил и спрашивает: «Ваш документ?» Он говорит: «У меня есть только паспорт». Когда он стал вынимать паспорт, то вынул вместе с паспортом кожаную маленькую папочку. Милиционер говорит: «А это что?» – а он говорит: «А это у меня ничего нет». Милиционер отобрал эту папочку, и у него там оказалось три документа: один немецкий, один английский, а третий советский. Такие большие, вроде как наши метрики.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цит. по сб. «В труде и бою. Подростки в Великой Отечественной войне». М., 1982. С. 222.

Вернуться

2

Симонов К. Собр. соч. М., 1966. Т. 1. С. 7.

Вернуться

3

См.: Вторая мировая война в детских рамках памяти: Сборник научных статей. Краснодар. 2010. С. 211.

Вернуться

4

Российский государственный архив социально-политической истории (Далее: РГАСПИ). Ф. М–1. Оп. 32. Д. 271. Л. 19–20.

Вернуться

5

См. Кондакова Н.И. Война, государство, общество. 1941–1945. М., 2002. С. 253–255.

Вернуться

6

Великая Отечественная война. 1941–1945. Энциклопедия. М., 1985. С. 240.

Вернуться

7

Великая Отечественная война. 1941–1945. Энциклопедия. М., 1985. С. 241.

Вернуться

8

РГАСПИ. Ф. М–1. Оп. 4. Д. 1. Л. 124а–124б.

Вернуться

9

РГАСПИ. Ф. М–1. Оп. 3. Д. 277. Л. 58.

Вернуться

10

Там же. Оп. 7. Д. 69. Л. 37.

Вернуться

11

Там же. Л. 38.

Вернуться

12

Там же. Л. 42–4Зоб.

Вернуться

13

Там же. Л. 39об–40.

Вернуться

14

Там же. Д. 69. Л. 26–27.

Вернуться

15

Там же. Д. 129. См. Л. 2–10.

Вернуться

16

Там же. Оп. 4. Д. 42. Л. 6.

Вернуться

17

Там же. Л. 9–9об.

Вернуться

18

Там же. Л. 11.

Вернуться

19

Там же. Л. 13–14.

Вернуться

20

Там же. Ф. М–6. Оп. 11. Д. 119. Л. 17–19.

Вернуться

21

Там же. Л. 13.

Вернуться

22

Там же. Ф. М–7. Оп. 1. Д. 262. Л. 1.

Вернуться

23

Там же. Л. 10–12.

Вернуться

24

Евтушенко Е. Идут белые снега… М., 1969. С. 28.

Вернуться

25

Ортенберг Д. Год 1942. М., 1988. С. 408–409.

Вернуться

26

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. М., 1976. С. 110.

Вернуться

27

Журнал «Источник». 1994. № 4. С. 54–55.

Вернуться

28

Народ и война: 50 лет Великой Победы. СПб., 1995. С. 227–228.

Вернуться

29

РГАСПИ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2582, 2453.

Вернуться

30

Газета «Советская Россия». 1997, 21 июня.

Вернуться

31

50-летие Великой Победы над фашизмом. История и современность. Смоленск, 1995. С. 273–274.

Вернуться

32

Газета «Правда». 1990, 9 апреля.

Вернуться

33

Великая Отечественная война. Народ и война. В 4-х томах. М., 2000. Т. 4. С. 290.

Вернуться

34

Журнал «Международная жизнь». М.,1994. № 5. С. 90.

Вернуться

35

Там же. С. 92.

Вернуться

36

См.: Геббельс Й. Дневники 1945 года. Последние записи. М., 1978. С. 23–24.

Вернуться

37

См.: Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Стат. исслед. М., 2001. С. 229, 231,232.

Вернуться

38

Всероссийская книга памяти. 1941–1945. М., 1995. С. 406.

Вернуться

39

РГАСПИ. Ф. М–1. Оп. 4. Д. 97. Л. 11.

Вернуться

40

См. журнал «Новое время». 1994. № 23. С. 36, 37; Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003. С. 76–121.

Вернуться

41

РГАСПИ. Ф. М—98. Оп. 3. Д. 1. Л. 40.

Вернуться

42

Ф. М–4. Оп. 1. Д. 84. Л. 2.

Вернуться

43

Ф. М–1. Оп. 32. Д. 64. Л. 39–40.

Вернуться

44

Ф. М–1. Оп. 4. Д. 102. См. Л. 7, 138.

Вернуться

45

Венок славы. М., 1985. Т. 8. С. 365.

Вернуться