Мария Платонова
Альтернатива

© Платонова М.С., 2025

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025

Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации и техническом содействии Союза российских писателей

Утро

I

Куртку всё-таки придётся выложить, с ней сумка непозволительно топорщится, да и вечера сейчас тёплые. Чёрное пятнышко так и не отстиралось от воротника, но уже слишком поздно что-то придумывать. Пора идти.

Пыльный воздух наполнен сладкой гармонией автомобильных гудков.

Дверь задорно скрипнула и закрылась за мной. Теперь обратного пути нет. Начало нового века – блаженный июльский день.

Начинается мой парадный марш. Вокруг никого. Только тёплый асфальт под ногами и чистое небо над головой. Из кустов слышно стрекотание кузнечиков, пахнет скошенной травой, крапивой и бензином. Мне хочется запечатлеть этот момент у себя в голове, поэтому я иду неспешно, улавливая каждый звук, впитывая каждый запах.

Пустуют старые деревянные скамейки, замерли качели, в ярко-синих тенях деревьев прячутся разомлевшие от жары собаки с высунутыми языками, и только откуда-то издалека эхом доносится звук непрекращающейся стройки. Мало кто осмелился бросить вызов полуденному солнцу.

Кеды за пару минут ходьбы покрываются дорожной пылью, белая рубашка намокает на спине, осанка искривляется под весом тяжёлой сумки. По дороге время от времени проносятся разгорячённые машины, под крышей остановки никого не видно. Я вытираю со лба пот и принимаю уверенную позу. Как опытный искатель приключений, буду смиренно ждать свой автобус, сколько бы мне ни понадобилось для этого времени, потому что сегодня всё должно измениться.

Важные жизненные решения сопровождаются отречениями, вследствие которых умирает несколько возможных версий меня. Именно на этот день назначена их казнь, и я её не пропущу. Приказ о смертном приговоре долго не мог прийти в исполнение. На него смотрело множество глаз, он переходил от человека к человеку, переписывался снова и снова, пока я не вырвала его из рук людей и не поставила свою подпись. Осталось только доставить по адресу.

Во мне нет ни капли жалости, моё решение будет окончательным. В глазах впервые за много лет горит огонь.

Кажется, мне голову напекло. Номер автобуса то пропадает, то снова высвечивается на экране остановки. Все давно знают, что нет ничего изменчивее транспортных обстоятельств, но предсказуемость жизни ещё никому не приносила настоящего удовольствия. Мой выбор ставит меня перед лицом неизвестности, и в этом заключается всё великолепие.

В подтверждение этих слов на горизонте появляется нарушитель расписаний. Наверное, специально выжидал подходящий момент. Думал, что я отчаюсь и уйду. Как бы не так. Светодиоды на переднем табло складываются в цифру один, значит, путешествие продолжается.

Моё отражение в дверях автобуса, заговорщически улыбаясь, приглашает войти и исчезает. Автомат выплёвывает билет на пыльный пол. Несчастливый, но моё любимое место у окна не занято. Не верю я таким предсказаниям.

С галёрки открывается замечательный вид. Люди копошатся, рассаживаясь по местам. Кондуктор выходит на середину салона и басом объявляет: «Следуем до площади Свободы!» Автобус издаёт пронзительный визг, и действие начинается.

Солнечные пятна петляют по салону. Вылезают из оконных стёкол и цепью крадутся ко мне. Прохладный ветер, случайно залетевший к нам, окутывает моё лицо. В нос ударяет летний лучистый аромат. Так пахнут тёплые каменные стены домов, взрослая зелень и детство.

Так пахнет утро, которое запомнилось на всю жизнь. Стою на балконе с тяжёлой пластмассовой лейкой. В ней плещется ледяная вода из-под крана. Я растягиваю рот в беспечной улыбке и окатываю брызгами растущую рядом с домом берёзу. Она благодарно шумит ветками, а потом просит почитать вслух.

Я вожу пальцем по страницам, и соседи, высунувшиеся из окон покурить, слушают про Ивана-царевича, который бредёт в тридевятое царство, износив железные сапоги и изглодав три железных просвиры. Жизнь журчит прозрачным и холодным ручьём, стекает по листьям берёзы и капает на головы случайным прохожим. Я верю во вселенскую справедливость и Бабу-ягу.

Мимо проносятся многоэтажки цвета тосканского солнца, выставки переспелых персиков и засохшие цветочные садики. Около выхода выстраиваются утомлённые и увядшие лица.

Затылки пассажиров кажутся бесконечно равнодушными. Эти люди добросовестно играют свои роли, какое им дело до меня. Едут и не догадываются, что в моём сегодняшнем расписании обозначился подвиг.

– Если решила на лето вязать, не бери шерсть такую толстую, куда ты нахватала?

– Не мешай. Ты слышала, какой ветер обещают? Не бери! Вот ещё! Я бы и потолще взяла.

– Что ж не взяла?

– Думаешь, я готова им всю пенсию за клубок выложить? Собьюсь, не лезь под руку.

– Ну а почему нельзя просто купить готовую?

– Ты молодая пока, не понимаешь.

Позвякивание спиц и бормотание трёх женщин возвращают в реальность. Здесь люди бродят по улицам с лыжными палками в руках и засыпают в девять вечера. О дивный прагматичный мир, когда-нибудь я стану твоей частью, но не сегодня.

Автобус насмешливо фыркает и останавливается.

– Зря ты так, – просыпается голос здравого смысла, – вполне можно было бы ею стать и сейчас.

Справедливое замечание, но как же мало в нём чувства. Высеченный из мрамора, отлитый из бронзы, этот голос безразличен ко всем моим душевным порывам. Следуя по пятам, он напоминает своей хозяйке о еде и сне, отговаривает от штурма заброшенных домов и просит запирать дверь на два замка.

– Несчастный трус! – отзываюсь я. – Если ты в меня не веришь, зачем таскаешься следом?

Он молчит. Знает, что со мной бесполезно спорить, но продолжает идти рядом. Не понимаю, на что он надеется. К прежней жизни мы больше не вернёмся.

Я знала, что слова искажают мысли, но сегодня ночью, в сотый раз сбросив с себя одеяло, взяла телефон в руки. Буквы не слушались, потому что прекрасно понимали мои мотивы. Я писала ободряющее напутствие.

Сплетаешь кольчугу из ветреных веяний,
Смерчи и вихри становятся кольцами.
Звон пустых банок, буйный, растерянный
Во вздорной твоей голове раздаётся.
Горит горизонт, и развязан язык,
Скоро завяжется смертный бой.
Так почему ты теперь поник?
Никто не поможет тебе, герой,
Не повернёт твоё время вспять.
Ты ведь хотел безрассудством блеснуть.
Пока ты боишься себя потерять,
Смывается смысл и стирается суть.

Три женщины с вязанием тихо захихикали.

Последнее четверостишие дописать так и не удалось.

Тогда ночью глаза тоже сами собой закрывались, а челюсть болела от протяжных зевков, поэтому я выключила экран и, надеясь на то, что не забыла поставить будильник, провалилась в короткий беспокойный сон.

Обычно я не оставляю стихотворения на потом. Спустя несколько часов можно забыть, что ты хотел сказать. Таким образом, история из жизни превращается в эпитафию, а канцона – в фельетон. Это необычный случай. Почему-то мне кажется, что сегодня я смогу закончить стихотворение правильно.

Люди снова стягиваются к выходу. Тормоза неистово взвизгивают.

Остановка «Музыкальное училище». Детей со скрипками сегодня не видно, да и что им тут делать в июле. Я вздыхаю и выуживаю из кармана моток наушников. Музыке не нужны каникулы.

Клубок не сдаётся просто так. Ежедневная пластмассовая головоломка. Шум вокруг становится невыносимым. Всё только сильнее запуталось. Люди, скрипя, вываливаются из салона. Сколько можно терпеть этот балаган? Ещё чуть-чуть, и можно будет слиться с ритмом. Стать потоком джазового экстаза.

Теперь я существую по-настоящему. Заняла место между трагедией и комедией. Это не галёрка, а трибуна.

У меня нет бритвы и цитат на латыни, нет плаща с кровавым подбоем. Сейчас я просто герой своего времени, и моя работа – гнуть язык на разные лады. Задавайте вопросы.

Да, на мою долю выпало сохранение традиций романтизма.

Нелёгкая судьба – это то, что мне нужно. Если испытания закончатся, самостоятельно сделаю обстоятельства исключительными. Восстание против Бога назначено на сегодняшний вечер, прошу не опаздывать.

Нет, мне не стыдно. Настоящим революционером можно быть только в молодости. Потом низы снова захотят, а верхи смогут жить по-старому. Не стесняйтесь, спрашивайте! Я веду себя инфантильно? Неосторожно? Да, вы абсолютно правы.

Льющийся свет, яркий и манящий, подмигивает красным глазом, бесы копошатся в ушах, бунт заперт в моей голове. Так всё и должно быть. Я жмурюсь от удовольствия. Люди, блуждающие по салону в поисках свободных мест, пропадают в темноте. Сейчас это всё неважно. Я добровольно остаюсь наедине со своей больной фантазией.

В такие моменты невозможно сопротивляться желанию качать головой в такт, поэтому остатки здравых мыслей разбиваются о гитарные рифы. Перед глазами сверкают цветные зигзаги, словно молнии в ночном небе. Спокойно сидеть в кресле становится всё сложнее. Пальцы скачут по кожаной сумке.

Внутри меня словно рождается звезда. Всё, что требуется, – это кислород, притяжение и время. Вдох, выдох. Из густой темноты выплывают светящиеся клубы газа и пыли, превращаются в вихрь, и в глубине живота я чувствую нарастающее тепло. Оно не обволакивает, не успокаивает, напротив: внутренний мир сжимается в ожидании взрыва. Яростный и необратимый процесс.

Из живого получается ещё более живое. Светящийся шар растёт, заполняя собой мои конечности, просачиваясь сквозь закрытые веки, вздыбливая волосы на затылке. Это и есть воля к жизни? Не знаю, чем это закончится, сверхновой или чёрной дырой, важен только процесс, превращение в сгусток энергии и дерзких флюидов.

Я никогда не пойму тех, кто последовательно изучает исполнителя по альбомам. Анализ текста и мелодии недостаточен для того, чтобы приблизиться к эзотерической истине, которую создаёт искусство. Даже интеллектуальное удовольствие не будет доступно тому, кто не умеет влюбляться в песни. Меня удовлетворит только искромётная агапэ.

Скоро прогремит заключительный рефрен. Я жду катарсиса, красного гиганта, того самого театрального перерождения. Он уже совсем близко, чувствую его пугающерезкий, свежий запах. Чем-то похоже на озон.

Резкий толчок в плечо. Боль простреливает всё тело. Я дёргаю за шнур наушников, и передо мной оказывается искажённая гримасой сожаления физиономия.

Трибуна исчезла. Солнечные блики потускнели и уползли в тень. Мотор шумит ровно и отрешённо, словно ничего не было.

II

– Эх, как я вас хватил… – хрипит личность и обеспокоенно пожёвывает желтоватые усы.

Сухое, испещрённое глубокими морщинами лицо сжимается и разжимается, отображая активную мыслительную деятельность. В прищуренных серых глазах читается глубокое раскаяние.

– Прошу прощения, барышня, – человек наконец оставляет в покое усы, – не рассчитал немного, поторопился, да… – Он аккуратно приземляется на кресло рядом и продолжает тоскливо разглядывать моё плечо с нового ракурса.

Я стараюсь быстро загнать назад рвущиеся на поверхность слёзы. Потираю ушибленное место. Будет большой синяк. Вот и первое ранение, хорошее начало для путешествия.

– Ничего страшного, не беспокойтесь. Мне не больно, – вежливо лгу я.

Не хочу плакать. Всё утро ушло на рисование стрелок, портить такую работу жалко. Тем более будет стыдно разреветься прямо тут у всех на виду.

Я ощущаю на себе ещё один сочувствующий взгляд. Тёплые карие глаза человека, сидящего в кресле напротив, смущённо прячутся за телефоном, чуть только я замечаю их.

– Не больно? Я чай вижу, как вы скорчились. Шишка теперь вылезет. Вот ведь как бывает, а. – продолжает причитать новый знакомый.

Костлявые пальцы нервно прыгают по чёрному футляру. Пережёванные усы и резко выступающий кадык дёргаются в такт его печальным речам.

– Вы зря так волнуетесь, правда, – стараюсь дышать ровно и спокойно, боль постепенно становится менее яркой.

Серые глазки теперь смотрят на меня удивлённо. Руки заканчивают пляски и спокойно ложатся на грубую ткань чехла.

– Глупый инструмент, будь он неладен тысячу раз, – человечек тяжело вздыхает и устремляет взгляд в окно, его лицо приобретает выражение, полное смирения и скорби.

Мне становится его жаль. Такого искреннего раскаяния я не видела давно.

– А в чём он виноват? – спрашиваю я.

– Так я вас им и ухнул, – мрачно замечает музыкант.

Повисает тишина. Только мотор шумит по-прежнему спокойно и умиротворённо, он уже много повидал на своём веку, его невозможно вывести из равновесия, чего нельзя сказать о моём попутчике. Он выглядит измождённо, но в каждом его движении чувствуется юношеская непосредственность, упругость, какая бывает присуща людям, которые всю жизнь провели в погоне за удачей.

Непослушные седые волосы стянуты на затылке в тугой короткий хвост, розовые уши навострены, изжёванные кончики усов смотрят в небо, костлявое длинное тело прикрывает растянутая майка без рукавов, давно потерявшая свой первозданный цвет. Музыкант печального образа привык делать всё наперекор.

– На чём вы играете?

Он возвращает свой выцветший взгляд на чёрный чехол.

– Балалайка, – отзывается старичок. – Знаете такие?

– Кто же их не знает? – удивляюсь я.

– Никто! – внезапно вспыхивает он. – Все про них слышали, все их видели, но никто о них ничего не знает, так я вам скажу.

– Я не понимаю.

– Где вы последний раз балалайку встречали?

Этот вопрос заставляет меня задуматься. Я слышала её только в подземных переходах. Там зимой и летом люди с красными пальцами стучат по струнам, выдёргивая из них мелодичные, скрипучие звуки.

Бренчат балалайки беспрестанно, и прохожие послушно аккомпанируют подземным артистам ударами каблуков по асфальту. Эхо разносит по тёмным коридорам старую мелодию. Холодный воздух накаляется. «Калинка, калинка, калинка моя…»

– Уличные музыканты часто на них играют.

– В том-то и дело.

Повисает молчание. Он пока не решил, стою ли я того, чтобы открыть своё горе. Не буду настаивать.

Кажется, серые глаза ждут знака, намёка от той самой судьбы, которая всегда оставляла в дураках. За окном продолжают мелькать дома песочного цвета, три дамы тихо щёлкают спицами, кондуктор дремлет, прислонившись к оконному стеклу.

Ничего не происходит.

– Хорошо! – внезапно мой собеседник вскакивает с места. Рывком укладывает на кресло чёрный чехол и занимает воинственную позу.

Автобус резко тормозит, и человечек судорожно хватается за поручень, чтобы удержаться на длинных ногах. Потом продолговатым костлявым пальцем указывает на балалайку и, прожигая полным негодования взглядом соседнее с моим сиденье, начинает свою исповедь.

– Вы говорите, уличные музыканты играют на балалайках? Бездельники целый день дребезжат одно и то же. Жалкое зрелище. Сложно придумать что-то более бесполезное. Народная мудрость гласит, – старичок меняется в лице, чтобы звучать более глубокомысленно и серьёзно, – балалаечка-гудок разорила весь домок.

С такой откровенностью я раньше сталкивалась только в романах. Кажется, он тоже искренне убеждён, что сегодняшний день изменит его жизнь. Мне становится сложно сдерживать улыбку, и, заметив это, человечек смущённо замирает. Он снова садится на кресло и демонстративно отворачивается. Его тощие руки обхватывают чёрный чехол, как младенца, а острые плечи слегка поднимаются к ушам.

– На словах, что на гуслях, на деле, что на балалайке, – продолжает скрипеть музыкант, – вот ведь как говорят.

– То есть балалайка в чём-то проигрывает гуслям?

Мой собеседник издаёт неопределённый звук и, привычным движением расстегнув молнию, выуживает из чёрного чехла виновницу его бед. Теперь она смирно лежит на коленях, и в воздухе колышется слабый запах железа.

Сухощавая кисть несмело пробегается по струнам и замирает. Звук выходит светлым и приятным, словно проснулась старая сказка. Старичок опускает руку и делает глубокий вдох, как будто хочет, чтобы мелодия проникла в лёгкие.

Потёртый деревянный корпус, украшенный нереалистично пышными красными цветами, как будто светится в его руках. Сотни царапин без стеснения переливаются под солнечными лучами. Кажется, искренняя детская радость скрывается за нахмуренными бровями хозяина балалайки.

Вздохнув, он берётся за длинный гриф и снова взмахивает рукой. Теперь звук выходит громче, уверенней. Три женщины с вязанием замирают от удивления, а карие глаза напротив щурятся, скрывая улыбку. Кондуктор ненадолго отрывается от пересчитывания сдачи.

Привычный порядок нарушен. Даже автобус старается не скрипеть, чтобы не спугнуть балалаечника. Весь этот маленький мир затаивает дыхание.

– Вот, – внезапно раздаётся уже знакомый скрипучий голос, – как видите, абсолютно ничего особенного.

Тусклые глаза с укором смотрят на меня, словно это я ответственна за случившееся. Автобус возвращается к своему привычному ритму, и люди забывают о нас двоих. Только балалайка продолжает блестеть, как отполированный меч.

– Всего лишь три струны, – объясняет мне печальный голос, – даже у мандолины четыре.

– И это определяет ценность?

– Кто знает. Может быть, и арфа для кого-то пустяк.

– А у неё сколько струн?

– Сорок шесть, если память не подводит.

– Вы бы хотели на ней играть?

– На арфе-то?

– Да.

Старичок хрипло хихикает в усы, и его серые глаза становятся лучистыми и озорными.

– Так что, хотели бы?

– Нет.

– Почему?

Мой товарищ смешно морщит лоб.

– Поговорим о чём-нибудь другом. На свете, вы мне уж поверьте, существуют предметы, гораздо более заслуживающие внимания.

– Например?

– Да что угодно. Хотя лучше вообще не балаболить. Меньше слов – больше дела.

Длинные пальцы в мозолях привычно закручивают изжёванные усы в аккуратные колечки. Обидно. Ушёл от темы так непринуждённо, словно не у него на коленях греется трёхструнное нечто.

Мы едем молча. Тишину разбавляют лишь шум двигателя и звон потерянных монет, перекатывающихся по полу. Разводы на окнах, прежде незаметные, теперь расцветают во всей красе.

Молчим. Пассажиры толпятся у входа, устав наблюдать наш дуэт.

– Почему вы остановку шли пешком?

– Думаете, я из консерватории? Хе-хе.

– Разве нет?

– Ну уж, дудки.

– Почему?

– Тратить свою жизнь на кусок деревяшки. Я ещё не сошёл с ума.

Старичок лихо застёгивает чехол. Серые глаза смотрят ехидно и как-то по-детски высокомерно.

– А если бы у неё было десять струн, вы были бы довольны?

– Я уже всё сказал.

– А шестнадцать?

III

– Нет ничего сложного в том, чтобы её вырастить, но рукой махнуть тоже нельзя. Надо выбрать солнечное место, и чтобы сквозняков там не было, понимаешь?

– Ага.

– И чтобы земля была хорошая, не кислая. Можно в крайнем случае известковать её, ясно?

– Ясно.

– Думаешь, тебе не пригодится такое, а?

– У меня к репе вообще сложное отношение.

– Это зря, зря.

Балалайка отложена в сторону, на повестке дня – новости для садоводов и огородников. Вот подходящая тема для беседы. Пареная репа – блюдо, которое подают горячим, без вычурной сервировки. Совершенная в своей простоте, она не требует особых специй, глиссандо или ассонансов. Нет никакой тайны, секретного ингредиента, двойного дна в этом горшке.

Уступчивый и тихий характер у пареной репы. Нет соперников, нет врагов. Слабая горчинка и горячий пар – всё, что у неё есть. Кто бы поставил ей это в упрёк? Красота в наивности, красота в неотёсанности, незатейливости и дикости.

Ироничный современный мир смотрит свысока. У него припасены острые, жгучие комментарии, наточены ножи, отполированы вилки для устриц. Ставят перед ним тарелку, а на ней дымится простота. Попробуйте. Вкусно?

– Воды ей надо много. Утром чуть-чуть попила и вечером, – продолжает миролюбиво скрипеть старичок. – Лейка должна настояться на солнышке, чтобы тёпленькая была. Мёрзнуть никому не нравится. И рыхлить её надо, конечно. Можно ещё золой посыпать.

Днём поливаешь репу, ночью смотришь на звёзды. Дорогой Диоклетиан, вы чувствовали то же самое? Жизнь, полная роскоши, грандиозных побед и кровавых сражений за свою правду утомила вашу несчастную душу, истерзала сердце, разгорячила разум. Разве это вам было нужно?

Зелёный цвет успокаивает нервы. Утренняя роса на крепких бархатных листьях лучше холодного пота. Она легко заменила вам военные триумфы.

Бывший император бродит среди аккуратных грядок и поит капусту. Звенящая пошлость, гудящее величие, какое ему дело до них?

– Сейчас самое время для посадки.

– У вас отпуск?

– В деревню поеду.

Серый деревянный дом с перекосившимся крыльцом и поля с дикой высокой травой вырастают в моём воображении. Один взмах косой – и воздух наполняется сочным тёплым ароматом. Степенная, мудрая жизнь.

Почему-то я не могу долго находиться в таких местах. Каждая ночь, проведённая там, запоминается странным тянущим чувством в глубине живота, а голова кажется отвратительно пустой. Пустой, как брюшко комара, зудящего где-то в темноте, как старый продавленный диван, на котором я пытаюсь уснуть. Сжимаю в кулаке краешек старого застиранного пододеяльника в цветочек, комкаю слежавшуюся подушку, от которой пахнет берёзовым веником. Ничего не помогает.

Чудится, что это пространство исторгает меня, как нечто чуждое, нетерпеливое, искусственное. Большой и сильный организм борется с вирусом. Иммунитет у него, ясное дело, могучий. Я тут лишняя.

Точно не знаю, когда это началось и что случилось со мной. Было ведь время, когда я видела в годичных кольцах деревьев тайные послания, и расшифровать их под силу было только мне.

– Будете там на балалайке играть?

– Опять та же песня.

– Почему нет?

– Я её продаю сегодня.

– Как это так?

Лицо моего собеседника напряжённо сжимается.

– Наигрался.

– Ясно.

– Есть дела поважнее.

– И вам совсем не жалко?

Тяжёлым и мутным теперь кажется его взгляд. Рука машинально тянется к оттопыренному карману желтоватых шорт и нащупывает там что-то. Левый кончик усов оказывается во рту.

– Не забивай голову всякой ерундой, вот что я скажу!

– Я и не забиваю.

– Ты молодая, не понимаешь.

Рваная пачка, источающая горький застарелый запах, показывается на свет. Сигарета начинает акробатически вращаться между ловкими пальцами.

– Нахватаются радикальных идей и потом лезут в секты.

– Кто лезет?

– Ну вот что это у тебя?

Выполняя роль указки, сигарета тянется к полоске ткани, обёрнутой вокруг моей шеи.

– Галстук.

– Хе-хе, я пока не ослеп. Ты мне скажи, что это значит.

– Ничего, просто для красоты.

– Врёшь ведь, а?

Какая бестактная эмпатия, поразительно несуразная честность. Никто и никогда не спрашивал меня об этом. Даже когда я целый день провела в своей комнате за просмотром обучающих видео о вышивании, никого не волновало, что творится у меня в голове. А ведь получилось и правда красиво. Стройный лапчатый крест. У кого ещё такой есть?

– Это тамплиерский знак.

– И зачем?

– Разве вам не нравится?

Сигарета катается по огрубевшим ладоням.

– Надо к жизни ближе, к людям.

Пассажиры бурным потоком растекаются по салону, заполняя собой всё пустое пространство. Они толкаются, спотыкаются о ноги друг друга, но продолжают уверенно прокладывать себе пути к свободным местам.

Вскоре на моих глазах начинает разворачиваться восхитительное зрелище. Люди объединяются ради общего дела: караван разноцветных банковских карточек постепенно продвигается через толпу, и каждый человек, встречающийся на его пути, мгновенно становится частью этого альтруистического механизма.

По какой-то причине такие сцены всегда производят на меня сильное впечатление. Может быть, это следы отжившего коллективизма, а может, вообще отголосок какого-нибудь первобытного ритуала.

Вот и всё. Мелькнуло что-то и исчезло. Билеты распределены, и каждый возвращается к своим делам.

– В каком смысле ближе к жизни?

– Нужно трудиться и приносить пользу, вот что я хочу сказать.

– Я с этим согласна.

– А если согласна, не уходи во всякие тамплиерские дебри.

– Но ведь рыцари – благородные люди. Они были полезными.

– Хи-хи, ещё бы.

Лицо моего собеседника забавно морщится от смеха. Он хихикает скромно, изредка смахивая с белых длинных ресниц капельки слёз, легонько похлопывая по острым коленкам, прикрытым растянутыми брюками. Тем не менее меня не покидает ощущение, что старик смотрит свысока.

Он уже всё понял? Знает, как жить, как жевать усы. Как же мне это всё претит. Он ничего не скажет прямо, потому что невозможно научить кого-то существовать разумно.

Сматываю наушники в неаккуратный клубок.

Я – воплощение подросткового максимализма, псевдоинтеллектуал и самоучка. Голова моя представляет собой бочку, наполненную чужими мыслями, и, когда я вызываю противника на спор, там начинают греметь и перекатываться неправильно понятые слова Заратустры, Иисуса, Йозефа Кнехта и князя Мышкина.

Книги, как бумажные идолы, требуют жертв. Кажется, они ждут, когда я уйду в пустыню, и там под палящим солнцем расплавятся мои последние извилины, нуждающиеся в рациональности. Они шепчут: «Ты ничего не знаешь, чувствуй». Неужели он это видит?

– Хотите сказать, в них не было никакого смысла?

– Я этого не говорил.

– Тогда почему смеётесь?

– Потому что твои силы уходят не на то.

– Это вы опять про труд?

– Я про твои причуды, слишком уж ты усложняешь, хе-хе.

Всё нужно свести к простой истине, к одному слову? Старик тянет-потянет, и вот выглядывает репка. На этом можно закончить. Это и есть мудрость? Вместо корнеплода из-под земли показывается Ницше и громко вздыхает.

– Какие причуды?

– Мутишь воду, чтобы она казалась глубокой, вот и всё.

Ницше закатывает глаза и закапывается обратно. Мне нечего возразить. Такое я слышала уже много раз, и проблема в том, что я сама не берусь судить, насколько это замечание справедливо. Я ничего не знаю. По моей левой щеке течёт капелька пота.

Только теперь я начинаю замечать, каким душным маревом заполнен весь салон. Люди грузно повисают на тонких жёлтых поручнях. В воздухе стоит солёный запах пота. Кто-то пьёт воду большими глотками, не останавливаясь, от жадности сдавливая пластмассовую бутылку пальцами. Липкая, вязкая муть.

Что-то стучит у меня в висках. Наверное, это мысли рвутся наружу, утомившись от моего бесконечного пережёвывания одного и того же. Страшно, противно.

Увидев на моем лице смущение, старичок принимает самодовольную позу. По-молодецки подмигивает. Кончики усов закручиваются колечками. Сегодня он продаст балалайку.

Скоро начнётся его новая жизнь, благоразумная, несловоохотливая, наполненная простыми человеческими радостями и печалями. С криком первого петуха исчезнут сомнения, противоречия, и копаться ему останется только в тёплой, рассыпчатой земле.

– Может быть, вы и правы.

– Ещё бы! Ты поживи с моё, и не такое поймёшь.

Женщины убирают вязание и начинают пробираться к выходу. Самая молодая из них с любопытством смотрит в нашу сторону. Наверное, им всё было слышно. Хорошее же мы для них устроили представление.

Двери открываются. Антракт. Люди высыпаются на улицу. Внутрь врывается поток свежего воздуха. Я прячу чёрный спутанный комок в сумку.

– Да-а… Не грусти, милая моя.

Мой собеседник берёт на себя роль доброго наставника.

– Главное, не забивай голову этими галиматьями. Ты смотри ведь, как хорошо на улице. Лето, а?

Да, это действительно так. Можно ни о чём не думать. Можно греться на солнце, щуриться и есть те перезрелые персики. Материальное кажется таким самодостаточным, ясным. Можно просто взять лопату, вскопать грядку и туда положить семечко… А потом вырастет пышное дерево, и в его прохладной тени растянусь я. Закрою глаза, вздохну глубоко, и больше ничто не сможет заставить меня мутить воду.

Двери автобуса захлопываются, и мы снова оказываемся муравьями, закупоренными в банке.

Что-то уродливо вычурное мерещится мне в моих внутренних монологах. Кажется, нечто тяжёлое, неповоротливое давит что-то маленькое и пищащее. Нет, это невыносимо. Почему именно сегодня?

Я слышу, как кто-то из пассажиров пытается открыть окно, но пальцы соскальзывают с ручки раз за разом. Ещё, ещё, всё безрезультатно.

«Пожалуйста, – мысленно прошу я, – разбей его ко всем чертям».

Последний рывок. Наконец-то! В окно врывается поток прохладного воздуха, я возвращаюсь к жизни и убираю налипшие на лицо волосы.

– Видишь, – умиротворяюще скрипит дед, – счастье-то – оно вот.

Я улыбаюсь. Он сам себя успокаивает, разве не прелесть? Сейчас балалайка покоится у него на коленях, но совсем скоро от неё ничего не останется. Ну и пусть, значит, так и должно быть. Он отрёкся от части себя. В этом есть что-то необъяснимо приятное. Как странно.

IV

Мои руки закручивают в трубочку конец галстука. Я наблюдаю за ними, и в голове становится пусто. Грохот машин и голоса людей сливаются в один монотонный гул. Я могу думать только о том, как приятно ветер обдувает моё лицо. Чёлка больше не лезет в глаза, волосы колышутся позади, открывая мои уши, от которых, как я помню, до конца не отмылся дешёвый чёрный тоник.

Я выпускаю из пальцев галстук. Он расправляется и послушно ложится на мой живот. Крест выглядит вычурно, надуманно, пошло. Я растерянно хлопаю глазами, надеясь избавиться от наваждения. Взгляд цепляет нитка, вздорно торчащая из вышивки. Мне хочется от неё избавиться, и я бездумно тяну за кончик. Крест сморщивается, и вся гладкая поверхность галстука вслед за ним покрывается складками. Нет, это не поможет. Я устало откидываюсь на кресле и начинаю украдкой разглядывать своего попутчика.

На его лице застыло выражение рационального благополучия. Глаза закрыты, пальцы успокоились и сцепились замочком на коленях. Мне кажется, я вижу витающую над ним неподвижную идею, опутавшее его спокойное счастье.

Какое-то новое чувство просыпается у меня внутри. Мне хочется залезть к этому человеку прямо в голову, покопаться во внутренних настройках и устроить там погром, страшный, непоправимый хаос.

Автобус делает резкий поворот. Грохот и толкотня охватывают весь салон. Пассажиры судорожно хватаются за что угодно в надежде удержаться на ногах. Пара мгновений – и буря утихает, люди стыдливо смотрят по сторонам, обмениваются возмущёнными восклицаниями и вскоре возвращаются к своему прежнему равнодушию. Всё остаётся прежним, спокойным, стабильным.

Нет, совсем не то. Достаточно вокруг меня мучений, мне нужна ясность. Больше не хочется ни в чём сомневаться. Сомнения ни к чему не приводят. Любой внутренний монолог заканчивается риторическим вопросом. Разве можно это вынести?

«Можно вернуться домой». Мой внутренний голос снова проснулся. Он ждёт, что я поверну назад. Тогда всё будет просто, предсказуемо и понятно. Разве мне сейчас не это нужно?

– Готовим билеты!

Пронзительный вой разрывает цепочку моих мыслей. Я ощупываю карманы. В них обнаруживаются пустая упаковка от жевательной резинки, сухие листья, заколка для волос, чек из книжного магазина и больше ничего.

Голос становится всё громче. Он приближается стремительно и неумолимо. Открываю сумку. Билет точно у меня был. Упал на пол, я его подобрала и положила… В передний отсек. Судорожно обыскиваю все возможные места. Безрезультатно.

Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом со старичком, пристально следящим за моими действиями. Он смотрит сопереживающе, хлопая длинными белыми ресницами.

– Не съела же я его, – пристыженно мямлю я, – может быть, выпал.

Под креслом ничего, кроме пыльных десятикопеечных монеток. Тяжёлые шаги уже совсем близко. Каблуки наносят удары железному полу салона. Может быть, он улетел куда-то. Согнувшись пополам, я шарю рукой по грязному полу.

– Таа-а-ак! – гремит голос. – Показываем билеты!

Я не могу поднять голову. Чувствую, как на лбу выступает пот. Не знаю, где ещё можно искать. Он исчез.

– Девушка, – голос сотрясает воздух прямо у меня над ухом, – если вы решили ехать бесплатно, хотя бы не ломайте комедию!

– Но он правда у меня был, – шепчу я.

Автобус взвизгивает, выпускает пар, и я остаюсь одна. Солнце ударяет лучами в мою макушку. Какая глупость.

Ноги мои плетутся сами по себе. Я всё ещё пялюсь вниз. Плечи, отвыкшие от веса сумки, начинают ныть.

В воздухе висят марево и редкая для городского пространства тишина. Только одинокие машины, проносящиеся мимо, время от времени нарушают это сонливое спокойствие.

На асфальте распласталась жирная гусеница. Кажется, её совсем не волнует то, что творится вокруг. Может быть, она специально выбрала это место для собственной смерти, а может, она и не задумывается о том, что имеет счастливую возможность быть раздавленной. Тельце её покрыто жиденькими волосками, и вдоль спины тянется тёмная полоска. Хочется лечь рядом с ней и так же ждать, когда на меня кто-нибудь наступит.

Мысли становятся вязкими и липкими, как жидкость, наполняющая эту гусеницу. Мы с ней похожи, я тоже ничего не понимаю. Сажусь рядом на корточки. Может быть, стоит её спасти?

Я прикладываю свою ладонь к макушке и чувствую всепоглощающий жар. Поднимаю взгляд. Даже воздух дрожит от ужаса.

Быстро вскакиваю на ноги, и глаза на пару секунд застилает чёрное пятно. Слегка пошатываясь, срываю с ближайшего куста пыльный жёсткий листочек и возвращаюсь к этому маленькому, не испорченному сознанием существу. Отнесу её в траву, даже если ей самой глубоко всё равно.

Я оборачиваю толстенькое тельце листом и поднимаю в воздух. Это ему не нравится. Оно сворачивается упругим колечком и падает из моей руки прямо в кусты. Дело сделано.

Мне всё равно, как она проживёт оставшиеся дни. Бабочка или гусеница – нет большой разницы. Пусть она просто будет где-то существовать. Это придаст смысл моей жизни.

Верующие люди видят надежду в Боге, но что за Бог мог создать такой мир? Если он всеведущ и абсолютен, зачем ему мы? Здесь кроется какая-то ошибка. Настоящее творчество требует от автора почти болезненной одержимости своими образами. Это совсем не идёт идеальному лику Всевышнего. Может быть, он тоже несчастен?

Я поднимаю глаза к небу. Солнце кажется каким-то неестественно красным, а в воздухе витает сладковатый запах гари. Мысли продолжают сплетаться в одну неаккуратную косу. Три неразрешимых вопроса, словно пряди, по очереди занимают центр моего воображения.

Пункт назначения находится минутах в десяти ходьбы отсюда. Пожалуй, в моём нынешнем положении это достаточно далеко, чтобы почувствовать себя потерявшимся в пустыне странником. Я опираюсь плечом на фонарный столб, обклеенный разноцветной бумагой.

Неутешительные мысли блуждают по тёмным уголкам моего сознания в надежде найти выход. Это настоящий бунт, путешествие вопреки обречённости на бессмысленность. Я глажу тёплый шершавый столб.

На противоположной стороне улицы показываются две маленькие фигуры. Тот путь куда приятнее моего, потому что от солнца их укрывает плотная прохладная тень многоэтажного дома. Они так похожи друг на друга. Широкие белые рубашки и гладкие светлые волосы до плеч. Может быть, у меня в глазах двоится?

До меня доносится их смех, рассыпающийся на сотни беззаботных улыбок. Они идут в ногу, слегка покачиваясь из-за тяжести рюкзаков. Вдруг замирают на месте. Смех утихает. Худенькая рука взлетает в воздух в широком замахе.

Тишину разбивает звонкий хлопок. Я стою, парализованная звуком, и не могу в него поверить. Это пощёчина?

Новый взрыв смеха выводит меня из гипноза. Так это была шутка? Репетиция? Я жмурюсь и качаю головой. Случившееся поглощает всё моё внимание. Я зачарованно провожаю взглядом двух иллюзионисток.

Странно, но мне этого не хватало. Оттолкнувшись от бетонного столба, я вступаю на свою прежнюю дорогу. Пора идти дальше.

Ноги передвигаются с трудом, но звук инсценированной пощёчины, эхом отдающийся в моей голове, говорит мне не обращать внимания на усталость.

И что заставило меня превратиться из человека, готового вершить собственную судьбу, в жалкое насекомое? Всего лишь разговор с незнакомцем.

В памяти всплывает его выцветший победный взгляд. Тогда он казался мне почти исполином, могучим великаном, который, бездумно размахивая палицей, попал прямо в цель. Как же я люблю драматизировать!

Нет, больше никакой жалости к себе, даже если у меня вывалятся кишки. Я мысленно благодарю растворившиеся в жаре фигуры. С каждым шагом ко мне возвращаются силы.

В дальнем уголке моего сознания, там, где обычно созревают идеи вроде плевков через левое плечо, появляется мысль, что только что развернувшаяся передо мной ситуация может оказаться дурным предзнаменованием, но я задвигаю её ещё дальше в темноту.

Моя рука нащупывает узел галстука и затягивает его потуже. Я готова к новым испытаниям.

– Так и быть, – отзывается внутренний голос, – я верю в успех нашего путешествия, если ты всё ещё не разочаровалась в нём.

На моём лице сама собой расползается довольная улыбка. Я широко распахиваю глаза и полной грудью вдыхаю дорожную пыль. Теперь можно идти с гордо поднятой головой.

О пережитом поражении напоминает ноющее левое плечо, но я больше не хочу думать об этом. Мой мозг кипит от решимости и от приближающегося солнечного удара.

Пересекаясь взглядом со случайными прохожими, я замечаю в их глазах недоумение, но это не может меня смутить. Наконец-то я чувствую себя победительницей.

Грозой великанов, злых волшебников и прочего сброда. Хочется громко и театрально рассмеяться.

Проносящиеся мимо меня двери, окна сливаются в один цветной вихрь, ноги легко отталкиваются от земли, и где-то в животе торжественно играет труба. Скорее, скорее вперёд!

Поворот направо, просторный светлый двор, пустые скамейки, блестящие на солнце новой красной краской. В нос ударяет терпкий густой химический запах. Поворот налево. Детская площадка, кто-то стучит лопаткой по лакированному железному ведру. Бом, бом, бом!

Скрипучие качели присоединяются к этому импровизированному оркестру. Миниатюрный мальчик с взъерошенными волосами раскачивает их, и пустое сиденье взлетает на всё большую и большую высоту.

На краю песочницы выстроились стройным рядком три кривоватых кулича. Девочка в тёмной панамке тычет горстью песка в мордочку своего игрушечного кролика.

Выцветшая вывеска говорит, что я попала в нужное место. Ступени: раз, два, три. Я вприпрыжку скатываюсь вниз. Сердце бьётся где-то в висках, во рту пересохло. Сумка прыгает у меня на плече, слышатся звон ключей в переднем кармане и шелест бумаги, которой она набита до отказа.

Вот и финиш. До заветной двери остаются считаные шаги. Раз, два, три. Я распахиваю её, она издаёт печальный скрип, и меня передёргивает. На макушку опускается холодная обволакивающая тень. Всепоглощающее блаженство растекается по спине.

Взмокшие волосы снова падают на лоб. Я чувствую, как надуваюсь и сдуваюсь, словно воздушный шар. Глаза, привыкшие к яркому свету, никак не могут перестроиться, поэтому комната, где я очутилась, кажется мне погружённой во мрак.

Стою, оперевшись на тяжёлую железную дверь. С внутренней стороны она оказывается такой гладкой и прохладной. Хочется её лизнуть, чтобы эта свежесть попала и внутрь меня.

Удержавшись от этого, я закрываю глаза. В темноте расцветают яркие пятна, похожие на бензиновые лужи. Никуда я больше не уйду, так и останусь в этом тёмном прохладном анабиозе.

– Девушка, вам помочь? – летит в мою сторону ленивый вопрос.

День

V

– Да, было бы славно, – случайно отвечаю я.

Картина постепенно начинает приобретать цвет. Бруснично-красные стены вылезают из темноты и вытягиваются куда-то вперёд, по правилам перспективы медленно сходясь друг с другом. Полоска света, ворвавшегося сюда по моей вине, даёт возможность разглядеть широкий тёмный диван, на котором сразу сосредотачивается всё моё внимание.

– Ну и? – темнота оказывается нетерпеливой.

– Мне надо скан.

– Какой?

С каждой секундой диван притягивает меня к себе всё больше. Упасть бы на него, уткнуться носом в гладкую и прохладную искусственную кожу и больше ничего не говорить.

– Дверь можно не закрывать. Я же улицу вентилирую.

Я послушно отпускаю тёплую металлическую ручку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.