Константин Григорьев, Лариса Назарова, Сьюзи Литтл
Великая Отечественная война

© Издательский дом «Проф-Пресс», 2025

© Сьюзи Литтл, текст, 2025

© Лариса Назарова, текст, 2025

© Григорьев К.Ю., текст, 2025

Сьюзи Литтл
Блокадный танец Ленинграда

И в ночи январской, беззвёздной,
Сам дивясь небывалой судьбе,
Возвращённый из смертной бездны,
Ленинград салютует себе.

(А. Ахматова, «27 января 1944»)

Встреча в Мариинском театре

Я часто прислушиваюсь к разговорам в общественных местах, самые интересные записываю в свой толстый блокнот. На всякий случай. Вдруг пригодится. Наблюдаю жизнь вокруг. Потому что я писатель и истории людей для меня – ценный клад, сокровищница, в которой я нахожу те самые неидеальные жемчужины для своих рассказов.

Недавно, во время творческой командировки в Санкт-Петербург, довелось побывать на балете в Мариинском театре. Давали знаменитую «Жизель». Мне посчастливилось приобрести билеты в бенуар. Это такой балкон возле сцены. Оттуда всё очень хорошо видно, и во время просмотра представления складывается впечатление, что ты сам находишься на сцене.

Рядом со мной сидели бабушка и внучка лет восьми. Худощавая дама в летах, довольно ухоженная, в перчатках шестидесятых годов прошлого века и юная леди со стрижкой каре и короткой чёлкой. Обе сидели с биноклями в руках и неотрывно следили за происходящим на сцене. Девчушка изредка что-то шептала бабушке на ухо, и та ей беззвучно отвечала. Эта пара меня очень заинтересовала, и я решил проследить за ними.

Во время антракта дамы отправились в буфет, где девочка взяла горячий шоколад и кусок лимонного пирога, а престарелая дама заказала себе обычный чай. Наблюдая за этой тихой парой, я не утерпел и решил навязаться.

– Добрый вечер, – подошёл к их столику с чашкой кофе в руках, – вы позволите присоединиться к вам?

– Не возражаем, присаживайтесь, – с лёгкой улыбкой ответила старшая дама.

– Меня зовут Виталий Леонидович Писарев, я писатель, – решил не тянуть со знакомством.

– Очень приятно, а меня зовут Дарья Сергеевна Донская, в прошлом балерина, сейчас на пенсии. А это, – кивком головы дама указала на девочку, – моя внучка Арина. Она занимается в балетной студии, когда исполнится десять лет, будет поступать в Вагановское училище.

При слове «писатель» Арина оживилась и принялась меня внимательно разглядывать. Даже о пироге с горячим шоколадом забыла, так и осталась сидеть с открытым ртом. Дарья Сергеевна легонько дотронулась до локтя внучки, чтобы та перестала так пристально смотреть на меня. Девочка поняла бабушкин жест и быстро пришла в себя.

– Очень приятно, – исправилась Ариша. – Я мечтаю стать балериной, как моя бабушка.

– Правда? Очень интересно. У вас это семейное? Ваша мама тоже балерина? – я подумал, что встретил представительниц целой династии балерин.

– Нет, маме больше точные науки нравятся. Она в институте преподаёт высшую математику. Это мы без балета жить не можем. Моя бабушка так любила танцевать, что и в блокаду не бросала занятия в балетном классе, несмотря на травму, – не без гордости сообщила Арина.

– Серьёзно? Вы пережили блокаду? – Чувствуя, что наткнулся на уникальную историю, я переключил своё внимание на Дарью Сергеевну.

– Было дело, – тихо ответила моя новая знакомая. – Пришлось. Мне удалось выжить, и это главное.

– Бабушка столько всего рассказывала о том времени, когда немцы взяли город в кольцо и постоянно бомбили. Людям из-за этого нечего было есть. Все голодали, но врагу не сдались. Настоящие герои, – с восхищением тараторила Арина, видно, её эта тема очень занимала.

– Пей-ка лучше, а то антракт скоро закончится, – бабушка недовольно взглянула на внучку.

– Я бы тоже с большим удовольствием послушал историю твоей замечательной бабушки, если она согласится поделиться ею со мной.

Арина отпила шоколад, отчего у неё над верхней губой появились коричневые усы, и умоляюще посмотрела на бабушку:

– Бабуля, расскажи Виталию Леонидовичу про свою жизнь, он же писатель. Ему можно. Вдруг он книжку про тебя напишет.

– Не говори глупостей, – Дарья Сергеевна снова строго посмотрела на девочку.

– Отчего же глупости? – возразил я. – Очень даже может быть. Я собираю истории о Великой Отечественной войне и пишу рассказы для детей, чтобы подрастающее поколение помнило о тех страшных днях и не забывало своих героев.

– Ну что же, хорошее дело вы затеяли, – допивая свой чай, согласилась Дарья Сергеевна. – Раз так, приходите к нам завтра в гости, и я расскажу вам о том, как пережила блокаду.

С этими словами она достала из сумочки ручку, старенькую, потрёпанную записную книжку и черканула адрес.

– Вот, возьмите, – Дарья Сергеевна вырвала листок из блокнота. – Завтра в пять вечера будем ждать вас на чай. Мы живём на станции «Удельная».

– Благодарю, обязательно приду. – Я взял листок с адресом и положил во внутренний карман пиджака.

Здание театра залил пронзительный звонок, извещавший об окончании антракта и о том, что зрителям пора занять свои места. Втроём мы вернулись в бенуар и продолжили просмотр «Жизели». Когда балет закончился, я попрощался с новыми знакомыми и ещё долго провожал взглядом дам, удаляющихся в сторону улицы Глинки.

В гостях

На следующий день я вышел из парадной дома, где снимал квартиру во время командировки. Улица была залита весенним солнечным светом, согревающим уставшую от холодных серых дней землю. Окинув взглядом двор, я заметил упитанного рыжего кота, вальяжно расположившегося на некрашеной деревянной лавке. Свесив хвост и лапы с края скамейки, котофей зажмурился, подставив солнышку свою щекастую усатую морду. Нет, он не спал: кот жадно втягивал ноздрями воздух, густо пропитанный запахом набухших почек, готовых вот-вот разродиться первыми зелёными листочками. Неподалёку, не обращая внимания на кота, бесстрашно прогуливались голуби в поисках незатейливой пищи.

Петербургские котики особенные. Местные жители их любят и уважают. Когда в истощённом блокадой Ленинграде почти перевелись коты, их привозили даже из Сибири. Несколько эшелонов животных доставили в город для борьбы с полчищами крыс, которых развелось столько, что они имели наглость нападать даже на ослабевших от голода людей. Целый десант котов в считанные дни избавил Ленинград от крысиной напасти. И люди им благодарны по сей день.

По примеру рыжего котейки я глубоко вдохнул сладковатый весенний воздух и отправился в сторону метро. Через час путешествия под землёй я уже был на «Удельной». По дороге в цветочном магазине купил букет чайных роз для старшей дамы и жёлтые, источающие яркий аромат тюльпаны для юной. В натёртой до блеска витрине кондитерской разглядел украшенный кремовыми мимозами торт. Не идти же в гости с пустыми руками!

В назначенный час я вошёл в парадную дома, где проживают мои вчерашние знакомые. Перед дверью немного заволновался: вдруг они забыли о встрече? Но мой нос уловил запах ванильной выпечки, исходивший из квартиры, и волнение испарилось само собой: помнят, ждут. Облегчённо выдохнул и нажал на звонок. Дверь открыла Арина.

Меня радушно приняли и усадили в гостиной за круглым столом с цветастой скатертью пить чай. Стены в этой комнате были сплошь в балетных афишах разных лет. За ними небольшими островками выглядывали старенькие потёртые обои, наклеенные, очевидно, ещё в конце прошлого века.

– Бабушка, почему ты не начинаешь рассказывать? – нетерпеливо ёрзала на стуле Арина.

– Да я не знаю, с чего начать, – пожала плечами Дарья Сергеевна.

– А давайте с самого начала, – подсказал я. – Вы во время войны в другом месте жили, наверно?

– Недалеко отсюда, – подтвердила моя рассказчица. – Мы жили в старом двухэтажном бараке на Фермском шоссе, в доме № 36.

Семейный барак

Я родилась в деревянном бараке, построенном ещё при царе Александре III. До революции в нём жили два врача, а после его определили для сотрудников психиатрической больницы имени большевика И.И. Скворцова-Степанова. В народе её называли «Сквореш-ня». Дом призрения душевнобольных находился в нескольких минутах ходьбы от дома. Мама, бабушка, дедушка, тётя и дядя работали в этой больнице, а папа трудился на заводе «Светлана». Там производили лампочки.

Весь барак, первый и второй этажи, занимала наша большая семья. Он представлял собой коммуналку с отдельными комнатами, двумя общими кухнями и входами, ванной и туалетом. До войны мы готовили на буржуйках, топили дровами. К дому была пристроена небольшая дров-ница. А уже после войны нам провели газ.

В нашей с родителями комнате помещались комод, шкаф, железная кровать, стол и круглая печка-буржуйка. Бабушка с дедушкой жили в соседней комнате, и я постоянно бегала к ним. Ещё через комнату жила мамина сестра со своим мужем и дочкой Валей, моей младшей двоюродной сестричкой.

Родители много работали, и мне часто приходилось сидеть дома одной под незорким присмотром взрослых родственников, которые в тот момент находились дома, не на дежурстве. Временами бабушка или тётя заглядывали в комнату, чтобы справиться, как у меня дела. Просунут голову через приоткрытую дверь, убедятся, что со мной всё в порядке, и исчезнут вновь.

В обед прибегала из больницы мама. Покормит меня и обязательно посадит на колени, прижмёт к груди и поцелует в макушку. Мне нравилось сидеть у мамы на коленях и прислушиваться, как бьётся у неё сердце. Обвивала её шею своими ручонками, целовала в щёку и, заранее зная ответ, но в тайне надеясь, умоляла её:

– Мамочка, милая, можно сегодня ты останешься дома и не пойдёшь на работу? Прошу…

Мать привычно вздыхала, целовала меня ещё раз и отрывала мои руки от себя.

– Нет, детка, ты же знаешь, что мне нужно бежать на работу. Дома сидеть нельзя. Но ты ведь умница и всё понимаешь. Тихонечко поиграй, послушай патефон, а когда я вернусь, мы с тобой вместе драников нажарим. Хорошо?

Мама гладила напоследок мою белокурую головку и снова убегала в больницу. А я оставалась одна ждать, когда вернутся с работы родители.

Помимо двух кукол, в моём распоряжении был патефон, кем-то подаренный родителям на свадьбу. К нему прилагалось целое сокровище из шести изрядно потрёпанных грампластинок. Среди них были записи современных песен и целые концерты Чайковского и Прокофьева. После обеда я всегда включала родительский патефон и, затаив дыхание, слушала музыку, льющуюся из незатейливого приспособления. А ещё я под него плясала.

Почти с пелёнок при звуках музыки я начинала танцевать: могла двигаться без остановки, полностью отдаваясь власти мелодии, пока иголка патефона не доходила до конца и вместо музыки не раздавалось противное, режущее уши шипение. Так протекали мои дни.

Однажды, когда мне было пять лет, вернувшаяся пораньше с работы мама застала меня за любимым занятием. Я закрыла глаза и кружилась по комнате. Мама не стала меня звать, тихо села на стул и молча наблюдала.

– Дашенька, как хорошо ты двигаешься! – с восхищением сказала мама, как только закончилась музыка. – У тебя же талант!

После ужина она попросила меня повторить танец в присутствии папы. Они многозначительно переглянулись, после того как я закончила, и через несколько дней, придя, как обычно, в обед, мама взяла меня за руку и вывела на улицу. Мы сели в трамвай. Мама достала из своей сумки большой кусок расстегая с рыбой и дала мне. Я принялась с аппетитом есть и заодно поинтересовалась:

– А куда мы едем, мам?

– Ешь спокойно и не болтай ногами. Скоро узнаешь, – тихо ответила мама, и я принялась разглядывать проплывающие дома в трамвайном окне, уплетая свой расстегай.

Меня показали учителю балетных танцев, который давал частные уроки на дому. Оценив мои детские телодвижения под музыку, Леопольд Исаакович остался доволен и согласился со мной работать. Это были тяжёлые занятия, во время которых меня безжалостно сажали на шпагат, растягивали стопы, – всё довольно мучительно. Но несмотря на боли в мышцах, я очень любила заниматься у этого мастера. Он учил меня классическому танцу, готовя к поступлению в балетную школу. Помимо меня, уроки брали и другие девочки. Нас было десять. Своего рода небольшая танцевальная труппа.

Раз в полгода Леопольд Исаакович устраивал показательные выступления для наших родных. В небольшой зале расставлялись стулья с высокими спинками для зрителей, и мы показывали им маленькие постановки. Это были первые выступления на импровизированной сцене танцевального класса. Мы всегда волновались перед премьерами, ожидая похвалы, восторженных взглядов и оваций со стороны самых главных людей в жизни – родителей.

В 10 лет я выдержала вступительные туры в балетное училище. Это было не так уж сложно, ведь я жила и дышала танцем.

Травма

Балетный класс – это источник магии. Каждый раз, когда учитель показывает юным танцорам новое движение, происходит волшебство. Абсолютно все стоят затаив дыхание и, боясь моргнуть, заворожённо следят за педагогом. Каждый изгиб тела, каждая напряжённая мышца не останется без внимания пытливого глаза ученика.

В классе я всегда стремилась к идеалу. Размявшись, оттачивала новые элементы, доводя до совершенства. В скором времени я была в числе лучших учениц, которые непременно стоят рядом с фортепиано. Чем ближе ты к инструменту, тем выше ценятся твои способности. Настал тот день, когда меня поставили первой. Радости и гордости не было предела. Я много работала над тем, чтобы занять эту позицию, и мечта сбылась. Теперь оставалось только удержаться. И два года мне это удавалось.

Потом случилась беда. В третьем классе, когда за окном буйствовала декабрьская метель и мне минуло почти двенадцать лет, во время занятия, особенно сильно вытянув ногу на станке, я вдруг почувствовала резкую боль. Сразу в двух местах – в колене и в области бедра. Упав на пол, я не смогла самостоятельно подняться. Педагог пригласила школьного врача. Медик осмотрела меня и вызвала неотложку. На скорой меня отвезли в больницу, где, после рентгена и прочих исследований, выяснилось, что у меня множественные разрывы менисков и губы тазобедренного сустава. Травма была связана с перенагрузкой и, как стало понятно позже, врождённой дисплазией соединительной ткани. Врачи поставили крест на танцах. Они настоятельно требовали, чтобы я ушла из балетной школы.

– Ты же не хочешь годам к тридцати стать инвалидом? – строгий врач склонился и сурово посмотрел на меня.

Ничего ему не ответила. Насупилась и отвернулась к стенке. О жизни без балета не хотела слышать. Внутри было лишь отчаяние. Огромная досада из-за того, что родилась с каким-то дефектом в ногах, что неудачно потянулась и заработала серьёзную травму, которая вывела меня из строя, и неизвестно, сколько времени придётся лежать на больничной койке. Послушать врача и бросить балет, которым бредила, даже не думала. В груди собрался большой комок, который давил и рвался наружу. Когда врачи и медсёстры закончили манипуляции и оставили меня одну в палате, я не выдержала и разрыдалась.

Примерно через два часа после того, как я оказалась в больнице, прибежала мама. Завуч нашей школы позвонила ей на работу и сообщила о случившемся. Быстро разузнав, куда меня отвезли, она отпросилась и приехала ко мне. Именно её любви, заботы и поддержки мне так не хватало в тот момент.

– Мамочка! – сквозь туман слёз я увидела в дверях палаты мать и протянула к ней руки.

Врачи уже описали во всех красках мои травмы и наказали ей убедить меня бросить занятия балетом. Но моя мама, милая мамочка, была полностью на моей стороне. Что бы я делала без её веры и помощи?! Наверное, стала бы самым несчастным ребёнком на свете с разбившейся в один миг мечтой.

– Не волнуйся, детка, всё будет хорошо. Я сделаю всё, чтобы помочь тебе. Нам очень повезло, что я работаю санитаркой в больнице, смогу тебя выходить. Твои ножки заживут, и ты снова будешь танцевать.

Почувствовав такую мощную поддержку от мамы, я успокоилась и довольно быстро пошла на поправку. Меня даже не расстроило, что Новый год придётся встретить в стенах больницы.

В отделении травматологии для нас нарядили ёлку и устроили большой концерт. Аккуратно усадив на кресло-каталку, полноватая санитарка отвезла меня в зал, где уже расположились вокруг нарядно украшенной ёлки другие маленькие пациенты. К нам пришёл хор из соседнего дома культуры и спел песни, кто-то прочитал стихи. А потом заглянули Дед Мороз со Снегурочкой и раздали подарки. Небольшие свёртки с конфетами.

В больнице скучать не пришлось. Каждый день после школы меня навещали одноклассницы и приносили домашние задания, чтобы я не отстала по основным предметам. Все члены моей большой семьи по очереди приходили ко мне. Бабушка, дедушка, тётя с мужем и младшей двоюродной сестрёнкой и, конечно же, мама с папой не забывали обо мне ни на день. Все утешали и верили, что я снова смогу вернуться в балетный класс. А я не верила – я знала, что обязательно вернусь. Но до сих пор не представляю, что бы я делала без их участия.

Пришёл день выписки. Врачи требовали, чтобы я ещё месяц провела дома, лёжа на кровати. И я лежала в нашей комнате, хорошо натопленной железной печкой-буржуйкой, и ждала вечера, когда вернётся мама. Уставшая после смены, она мыла руки и прижималась к моему лицу холодной щекой, ещё не согревшейся после мороза. Я жадно втягивала ноздрями остатки зимних запахов улицы и крепко обнимала её.

– Начнём? – устало спрашивала мама и потихоньку начинала разминать мышцы на моих ногах.

По сорок минут каждый вечер она растирала мои ноги, разогревая застоявшиеся за время болезни мышцы. Закончив, мама уходила на кухню, чтобы приготовить ужин к возвращению папы. Так прошла зима.

В конце февраля я вернулась в класс и снова встала у станка. Далеко от фортепиано. Было жутко обидно быть в последних рядах, после того как на протяжении двух лет неизменно была первой. Травма в один день отбросила меня назад. Но ничего нельзя было поделать. Пришлось взять себя в руки и начинать всё сначала. Мои ноги, связки, мышцы с трудом вспоминали былые навыки. Всю весну я пыталась догнать не только одноклассниц, но и себя прежнюю. Это было нелегко. Участковый врач, который продолжил наблюдать меня после выписки из больницы, рекомендовал не перегружать ноги излишними занятиями, чтобы избежать повторных травм. Но я всё равно тайком после уроков возвращалась в опустевший класс и ещё час занималась одна.

Весна пролетела очень быстро, и я не заметила, как наступило лето 1941 года. Учеников распустили на летние каникулы. Я была упрямой и не прекращала заниматься. Так надеялась, что в сентябре вернусь в класс и покажу своему педагогу всё, на что способна, и меня вернут на прежнее место к фортепиано.

Но ничего из этого не случилось, не сбылось. 22 июня 1941 года Ленинград замер возле репродукторов и громкоговорителей. Все затихли, придавленные голосом Левитана, объявившем о начале войны. Я помню, как лица мужчин потемнели, стали жёсткими, серьёзными, многие женщины заплакали. И мама тоже. Глядя на неё, обычно весёлую и жизнерадостную, а сейчас безнадёжно качающую головой, я поняла, что случилось что-то очень страшное.

Воздушная тревога

Город обрёл суровое лицо. Напрягся весь, ощетинился кошкой, готовящейся к прыжку. Началась эвакуация. Музеи старались сохранить культурные ценности, в Эрмитаже поснимали картины, бережно упаковали в холщовые тряпки и стали вывозить подальше от немецких захватчиков. Насыпали в мешки песок и обкладывали ими памятники, которых так много в культурной столице. Эвакуировали даже предприятия. На заводе «Светлана», где работал папа, демонтировали все станки и вместе с рабочими вывезли в Новосибирск. Помню, как он пришёл домой и сообщил, что по приказу ему нужно уезжать. Будет трудиться там.

– Как обустроюсь, размещусь в общежитии, «выпишу» вас, – обнимал плачущую мать отец, но она не успокаивалась, всё рыдала. – Слышишь, я заберу вас отсюда.

Глядя на маму и папу, разревелась и я. Не смогла справиться с подступившим комом к горлу, подбежала к обнявшимся родителям и заплакала в голос. Тяжело было прощаться с родным человеком. Никогда ещё папа не жил отдельно, а теперь война разлучает. Он обещал нас забрать к себе в Новосибирск, но когда немцы сомкнули вокруг Ленинграда кольцо, это стало невозможно.

Больницу № 3 для душевнобольных также эвакуировали вместе с пациентами. Санитаров не взяли, поэтому мама, тётя и бабушка с дедушкой остались в Ленинграде ждать дальнейших указаний свыше.

Эвакуировали всех, кого могли. Юных балерин, учениц хореографического училища, тоже решили вывезти, чтобы девочки могли там, далеко в тылу, продолжать заниматься танцами. 5 июля воспитанников младших классов вместе с директором Ревеккой Борисовной Хаскиной и частью педагогов эвакуировали из Ленинграда в пионерский лагерь под Кострому. Чтобы не пугать детей, родители говорили, что их везут на отдых, а к началу занятий все вернутся домой. Ребята верили и с лёгким сердцем, распевая пионерские песни, садились в автобусы.

Меня мама не захотела отпускать, сказала, что мои ноги не совсем окрепли после травмы, и поскольку теперь она осталась без работы, будет больше заниматься со мной восстановлением.

19 августа в город Молотов отправили и старших воспитанников вместе со своими педагогами. В Ленинграде осталась лишь меньшая часть преподавателей и учеников, и те по очереди несли круглосуточное дежурство в здании училища. Танец с началом блокады не умер. Учащиеся под руководством Лидии Семёновны Тагер давали шефские концерты для воинов. Я тоже была в их числе. Помимо танцев, мы, дети, участвовали в строительстве оборонных сооружений, вступили в отряд пожарной охраны МПВО (местной противовоздушной обороны).

Гитлер считал мой родной город ядовитым гнездом, который, по его мнению, должен исчезнуть с лица земли. По его приказу немецкие солдаты приступили к бесчеловечным действиям. Началось самое страшное. Первую воздушную тревогу объявили уже 23 июня 1941 года. Ленинград обстреливали артиллерией, бомбили с самолётов.

Во время воздушной тревоги мы бросали дома все дела, бежали в ближайшее бомбоубежище и часами, а порой и всю ночь, пережидали бомбёжку. Поначалу было жутко и очень страшно. Немцы утюжили город с завидной регулярностью, и со временем мы привыкли. А позже и вовсе перестали бегать в бомбоубежище. Вечно преследующий голод делает человека равнодушным к внешним раздражителям. Все мысли сконцентрированы внутри желудка, который постоянно требует пищи и не получает её. Ежедневного пайка, который выделяли на человека, было недостаточно.

Жизненные артерии города были перебиты, и мы остались без водопровода и электроэнергии. Вечерами, когда не было бомбёжек, жгли свечи и керосиновые лампы. Неподалёку от нашего дома был Удельный парк с небольшим прудом. Мы каждый день ходили к нему набирать воду. В дни купания и стирки нужно было делать это много раз.

Помню, меня с девочками педагоги училища отправили к Фонтанному дому возле реки Фонтанки, бывшему дворцу Шереметевых. Там, возле чугунной ограды, мы, сидя на больших мешках с песком и вооружившись цыганскими иголками и шпагатом, шили мешки. Когда мне было лет пять, мама научила меня шить, и к двенадцати годам я уже ловко управлялась с иголкой.

Работали молча, старались не тратить силы на разговоры. Обменивались скупыми словами изредка, только по делу. С нами были ещё несколько женщин. Среди них мне запомнилась одна. Худая, с большими впалыми, уставшими, болезненными глазами. Украдкой разглядывала её профиль: греческий с характерной горбинкой нос и короткая прямая чёлка, лицо с выражением суровости и печатью гнева, стриженные под каре чёрные волосы. Через плечо у неё висела сумка с противогазом. Эта женщина кого-то напоминала, но я никак не могла вспомнить, кого именно. Мне казалось, что я знаю эту особу. Её тонкие длинные пальцы работали быстро, и вскоре возле её ног образовалась целая гора готовых мешков. Оставалось только наполнить их песком. Ближе к вечеру объявили очередную воздушную тревогу. Черноволосая женщина с невозмутимым видом тихо сказала:

– Нужно подняться на крышу. Проследить, чтобы на неё не упала зажигательная бомба.

– А если упадёт? – с любопытством поинтересовалась я.

Она повернула ко мне своё лицо и спокойно ответила:

– Тогда её следует сбросить палкой с крыши. – Женщина протянула мне черенок от лопаты, который до этого стоял у дверей парадной.

Под громкий, оглушающий вой сирены мы поднялись на крышу. Вскоре услышали шум летящих в небе немецких самолётов. Сердце сжималось от страха. Порой я забывала дышать.

Началась бомбёжка. То там, то здесь раздавались взрывы, после которых появлялись всполохи огня. В какой-то момент я услышала пронзительный свист, гулкий удар и едкое шипение за спиной.

– Берегись! – крикнула женщина и оттолкнула меня в сторону.

Обернувшись, я увидела, что возле того места, где только что стояла, разливалась огненными струями зажигательная бомба. Женщина ловко поддела её черенком лопаты и сбросила с крыши. Страх сковал меня, я боялась пошевелиться. Моя спасительница подошла и дружески обняла за плечи.

– Всё уже закончилось, не бойся, деточка. Пойдём, спустимся с крыши. Сегодня уже можно здесь не дежурить. Два раза одно и то же место бомбить не будут. – Она повела меня к выходу.

– Спасибо, – сглотнув сухую слюну, я поблагодарила женщину. – Как вас зовут?

– Анна… Анна Андреевна, – представилась моя новая знакомая и добавила: – Ахматова.

«Так вот откуда я её знаю!» – промелькнуло у меня в голове. В памяти всплыл фотопортрет в газете вместе со стихами.

– А меня зовут Даша Донская! – поспешила назваться я.

– Приятно познакомиться, Даша. Ты очень храбрая девочка. – Анна Андреевна озабоченно посмотрела на небо, а потом снова на меня. – Кажется, самолёты улетели. Тебе пора возвращаться домой. К маме.

– Вы правы, – согласилась я, выходя из парадной на улицу. – Мама, вероятно, волнуется, где я переждала бомбёжку. Побегу её успокоить.

– Ну, будь здорова, деточка, – протянула мне руку Ахматова.

– До свидания! – я помахала ей на прощание и пошла домой.

Трамваи к тому времени уже не ходили, идти пришлось пешком. А путь к дому был неблизким. Вернулась, когда уже начало смеркаться.

– Ты где пропадала? Я уже беспокоиться за тебя начала. Где скрывалась от бомбёжки? – Мама крепко прижала меня к груди.

– Нас сначала отвели на Фонтанку шить мешки. А потом, во время воздушной тревоги, поднялись на крышу, чтобы охранять её от зажигательных бомб. Одна даже упала возле меня, но мы её сбросили вниз. А знаешь, с кем я дежурила? С самой Анной Ахматовой, поэтессой! – я без умолку делилась впечатлениями.

В ответ мама лишь покачала головой.

– У меня для тебя есть сюрприз. – Она взяла меня за руку и отвела в комнату.

– Смотри, – мама указала на тёмный угол, где что-то белело, – дедушка срубил дерево, очистил от коры, ошкурил и покрыл лаком. А потом прикрепил к стене. Теперь у тебя есть свой станок. Будешь заниматься дома.

Я подошла, чтобы получше разглядеть подарок, сделанный руками дедушки. На правильной высоте, прибитый к брускам, красовался поручень. Гладкий, ровный, блестящий. От него приятно пахло смесью ароматов срубленного дерева, древесного сока и лака. Я даже подпрыгнула и взвизгнула от радости:

– Мамочка, спасибо! Я так счастлива!

– Деда поблагодарить завтра не забудь.

– А почему нельзя сейчас? – в сердце закралась тревога.

– Он лёг спать пораньше.

Меня осенила догадка:

– Опять выменял свой паёк на табак и теперь лёг спать голодный?

Мама устало кивнула в ответ.

– Почему он не бросит курить? Это же так вредно. Курение погубит его! Особенно сейчас, когда в Ленинграде голод. Это самоубийство.

Мама вздохнула и попыталась сменить тему:

– Пойдём пить чай. С сахаром.

– С сахаром?! – удивлённо воскликнула я. – А откуда у нас сахар?

Мама отвернулась и, пожав плечами, взялась за дверную ручку:

– Я сегодня на блошиный рынок свою юбку снесла. Выменяла её на мешочек сахара.

– Ты продала свою любимую юбку? – слёзы ярости и обиды начали душить меня. В те дни я часто плакала.

– Она мне уже разонравилась, – махнула рукой мама и ушла на кухню за чайником.

Это была неправда. Юбку мама сшила из редкого, дорогущего материала и очень гордилась ею. Все мамины подруги и коллеги завидовали. Я не поверила ей, но мысль о том, что в доме появился сахар, быстро затмила сожаление об утраченной вещи.

Спустя несколько минут я уже пропускала во рту чай через маленький кусочек сахара. Каким же невероятно вкусным он тогда казался. Этот мешочек сахара мы растянули на целую зиму.

– А дедушка пил чай? – вспомнила я о голодном дедуле.

– Не переживай, пил. Выпил и сразу лёг спать. Включи репродуктор, – предложила мама.

Я послушно повернула ручку приёмника, из которого тут же раздался чёткий голос диктора:

– Товарищи, сейчас для вас прочитает свои стихи поэтесса Анна Ахматова.

– Мама, это же она! Ахматова! Я с ней была сегодня! – моему восторгу не было предела.

– Тихо, слушай, – мама приложила палец к губам. И комнату заполнил знакомый уставший голос…

А вскоре Анна Ахматова написала легендарные строки, которые болью отзываются в сердце каждого блокадника.

Птицы смерти в зените стоят,
Кто идёт выручать Ленинград?
Не шумите вокруг – он дышит,
Он живой ещё, он всё слышит:
Как на влажном балтийском дне
Сыновья его стынут во сне,
Как из недр его вопли: «Хлеба!» —
До седьмого доходят неба…
Но безжалостна эта твердь.
И глядит из всех окон смерть.
И стоит везде на часах
И уйти не пускает страх.

(А. Ахматова, «Птицы смерти в зените стоят»)

По воду

11 сентября 1941 года ввели новую норму выдачи хлеба по продовольственным карточкам. 500 граммов – рабочим, 300 – служащим, 250 – иждивенцам, детям – 300 граммов. Мы в полной мере узнали, что такое настоящий голод. Все, кто остался в нашей семье, – мама, тётя, бабушка и дедушка – нашли новую работу. Они уходили рано утром, а возвращались уставшие затемно. В доме оставалась только я и моя четырёхлетняя двоюродная сестрёнка Валя. В наши обязанности входило с утра принести воды, чтобы взрослые смогли по возвращении обмыться и сварить какую-нибудь похлёбку. В доме ещё оставались скромные запасы круп, но и те таяли день ото дня.

Как только взрослые уходили, мы с Валюшей брали по ведру и шли к пруду в Удельный парк. Я, двенадцатилетняя, набирала полное ведро воды. Сестричка была слишком мала, поэтому наливала ей лишь половину, но и это было для неё тяжело. Четырёхлетка Валя, держась за ручку обеими ручонками, кряхтя, отрывала от земли ведро, и, стараясь не пролить, осторожно несла свою ношу домой. Я видела, как ей было трудно, но она крепилась, никогда не хныкала и не жаловалась. Мы часто останавливались по дороге, чтобы отдохнуть, впереди нас ждал ещё один поход к пруду. Валенька по-взрослому справлялась с выпавшими на нашу долю трудностями. Могла всплакнуть лишь на плече своей матери, когда та возвращалась домой:

– Мамочка, я так хочу кушать, так хочу кушать. У меня животик от голода болит.

Взрослые запрещали сестре самостоятельно распоряжаться своей нормой хлеба на день, иначе она с жадностью съедала всё сразу и очень скоро снова хотела есть. Я делила ей хлеб на четыре части. И уговаривала жевать медленнее, растягивая скромные кусочки как можно дольше.

После ежедневных походов за водой я запирала Валю дома одну и бежала на занятия в танцевальный класс. Удивительно, но ленинградцы, окружённые фашистами, ежедневно умирающие от голода, продолжали вести культурную жизнь. По радио каждый вечер пели песни, читали стихи, а в театрах давали симфонические концерты и оперетты. Балетное училище продолжало жить и учить оставшихся в городе учениц и даже набирало новых. Несмотря на отсутствие в городе воды, все были в чистых белых платьицах. Таков был наш ответ немцам, желавшим стереть Ленинград с лица земли.

Мои было восстановившиеся после травмы ноги из-за голода снова начали болеть. Я боялась, что мне запретят заниматься танцами, поэтому никому не жаловалась. Танцевать я любила и делала это всегда и везде, при любой возможности. Помнится, как-то осталась дома одна и тренировалась у сделанного дедушкой станка, как раздался оглушающий, пронзительный вой сирены. К тому времени я уже привыкла к оповещениям воздушной тревоги и решила не обращать на жуткие звуки внимания. Не пошла в убежище, а вместо этого крутила фуэте, представляя, что вместо сирены играет волшебная симфоническая музыка из сказочного балета Петра Ильича Чайковского «Щелкунчик». Я воображала, что фашисты – это крысиное войско, с которым расправляюсь витками фуэте.

Самых сильных учениц эвакуировали ещё в первые дни войны, теперь я благодаря своим упрямым усилиям добилась своего: снова стояла первая у фортепиано. Часто видела, как дрожат пальцы нашего аккомпаниатора. Слабость в теле была у всех, несмотря на то, что в училище нас дополнительно кормили похлёбкой из капустных листьев. Эта жижа обманывала голод, но ненадолго.

Уносить жидкий паёк с собой нам было запрещено. Преподаватели строго следили за тем, чтобы мы всё съедали сами.

Ужасы блокады

Вскоре блокадный город потрясли случаи людоедства. Для детей они казались чем-то фантастическим: мы думали, что нас это никогда не коснётся. Помню, в октябре у тёти был выходной и она занялась стиркой в задней части двора. Мы с Валей начертили белым кирпичом клетки у калитки и играли в классики. Прыгали мы медленно, не торопясь, стараясь экономить силы. От беготни и подвижных игр быстро сводило живот, но дети не могут сидеть на месте. По дороге, ведущей прямо к нам, шла худощавая высокая женщина. Кутаясь в пальто и озираясь по сторонам, она приблизилась, осмотрелась и заговорщическим тоном спросила у нас:

– Вы здесь живёте, девочки?

– Да, здесь, – без малейшего подозрения ответили мы.

– А где же взрослые?

– Они работают, а мама стирает, – простодушно доложила Валюша.

– Ах, какие красивые девочки, и совсем одни! – оживлённо всплеснула руками незнакомка. – Какие вы хорошенькие, ну просто красавицы. И наверно, голодные. Ведь голодные, да?

– Да, – призналась Валя, – у меня от голода всё время животик болит.

Я взяла сестру за руку и сказала:

– Сейчас все голодные, война ведь.

– Мои крошечки, – заливалась сладчайшим, сочувствующим голосом женщина, – как я вас понимаю. Как таких хороших девочек можно голодом морить? А будете груши? У меня дома груши есть. Хотите, угощу?

– Груши?! – в один голос воскликнули мы.

Не поверили своим ушам: в блокадном Ленинграде у кого-то дома есть груши.

– Хочу! Хочу! Хочу груши! – прыгая на месте, хлопала в ладоши Валя.

– Только тсс, – незнакомка приложила палец к губам, – тихо, а то кто-нибудь услышит и отберёт все груши. Пойдёмте со мной.

И мы доверчиво пошли. В голове, конечно, промелькнула мысль, откуда у этой женщины в октябре могут быть фрукты. Но от одного только слова «груша» рот наполнился слюной, даже нос вспомнил медовый запах этого волшебного плода. Валя доверчиво взяла женщину за руку, а я пошла следом. Мы уже прилично отошли от дома, как за спиной послышался отдалённый женский крик: «Стойте! Стойте!» Незнакомка вздрогнула и ускорила шаг. А я обернулась. Это была тётя Катя, Валюшина мама. Она бежала за нами, спотыкаясь и падая, придерживая подол юбки. Тётя в спешке бросила стирку и теперь пыталась нас догнать. Сестрёнка тоже обернулась на голос.

– Это же моя мама, мама! – Валя остановилась посреди дороги и помахала матери рукой.

Незнакомка тут же выпустила руку сестры и быстрым шагом удалилась, ничего не объяснив.

– Куда вас повела эта женщина? – задыхаясь, спросила тётя.

– Нас обещали накормить грушами, – хвастливо призналась Валя. – Только тсс, это секрет, чтобы другие не отобрали, – подражая жесту незнакомки, девочка приложила палец к губам.

– Вы с ума сошли, какие ещё груши? – всплеснула руками тётя. – Марш домой!

С тех пор нам во дворе играть одним не разрешали. А недели через две после этого случая мама с тётей вернулись с блошиного рынка, куда относили последние ценные семейные вещи, пытаясь обменять их на продукты, и рассказали страшное:

– Сейчас на рынке арестовали целую банду, торговавшую тушёнкой из человечины. Среди них была как раз та женщина, что хотела угостить вас грушами.

Слава богу, мы не стали жертвами блокадного людоедства.

Паёк для дедушки

С 1 октября в Ленинграде уменьшили суточное количество хлеба по продуктовым карточкам. Теперь норма для служащих, иждивенцев и детей составляла 200 граммов, а для рабочих и инженерно-технических работников – 400 граммов. Ленинградцы потуже затянули пояса.

Чувство нестерпимого голода, к которому невозможно привыкнуть, неотступно следовало за нами повсюду. В воздухе пахло смертью, и это наводило ужас. Страшно видеть смерть и чувствовать её дыхание. Вот идёт впереди человек. Видно, что он слаб, вяло переступает ногами по дороге. Вот он остановился, чтобы передохнуть и перевести дух. Отдышался и медленными, неровными шагами продолжает путь. Последний путь. Потому что через каких-то десять метров он падает замертво. Человек никогда уже не встанет. Его жизнь закончилась здесь, в городе, окружённом вражескими войсками, жаждущими задушить Ленинград, заморить голодом.

Но город не сдался, он продолжал жить, несмотря на то, что норму хлеба по карточкам снова снизили. С 13 ноября служащим, иждивенцам и детям теперь полагалось по 150 граммов хлеба, рабочим – 300. Люди таяли на глазах. Первым в нашей семье ослаб и больше не смог работать дедушка Саша. Он по-прежнему выменивал свои карточки на табак. Никак не мог бросить курить. Вскоре его ноги настолько распухли, что стали похожи на слоновьи. Дедушка теперь не вставал, всё время лежал. Бабушка поближе подвигала к его кровати буржуйку, чтобы он не мёрз, и уходила на работу, оставляя его на нас.

Мы с Валюшей развлекали больного как могли. Сестрёнка играла с ним в шашки, я в шахматы. Валя ликовала, хлопая в ладоши, когда ей удавалось выиграть партию у деда. Тайком мы с ней договорились делиться пайками с дедушкой. Я ломала пополам свой кусочек хлеба и подсовывала его с чаем деду Саше. Но он свою норму знал и упрямо отказывался.

– Ты опять мне от своей пайки даёшь? Что я матери твоей скажу?

– Ну дедушка, – мой голос дрожал, я готова была расплакаться, – посмотри, какой ты слабый стал, совсем уже не встаёшь.

– Ничего не хочу слышать! А ну, съедай свой кусок сейчас же! Прямо здесь, при мне, чтоб я видел! – Лицо деда становилось строгим, почти злым.

Страшно было его, всегда добродушного и улыбчивого, видеть с искажённым гневом лицом. Со слезами, давясь, я ела под его присмотром свой кусочек хлеба. Думала, что с Валюшей дедуля будет не так строг. Она же младше, с ней взрослые мягче.

Оказалось, что нет. С Валей дед Саша поступал ровно так же. Плача, с полным ртом хлеба она выбегала из его комнаты.

Вскоре дедушка ослаб настолько, что у него не было сил играть с нами в шахматы и шашки. Он больше спал.

В ноябре начался ледостав. Все ждали, когда лёд достигнет толщины 20 сантиметров, чтобы по нему могли передвигаться грузовики с провизией для осаждённого города. Потому что с 20 ноября снизили норму хлеба детям и иждивенцам со служащими до 125 граммов, а рабочим – до 250.

Уже 22 ноября первые машины отправились по автомобильной ледовой дороге. Официально она называлась «Военно-автомобильная дорога № 101», в народе же была известна как «Дорога жизни». Хотя находились и те, кто называл её дорогой смерти из-за того, что машины часто проваливались под лёд.

Дорога жизни проходила через улицу Удельную, прямо перед нашими окнами. По ночам, приложившись лбами к ледяному стеклу, мы с восторгом и благоговением наблюдали за мчавшимися мимо грузовиками. В город везли муку.

Несмотря на появившийся продовольственный путь, еды в городе всё равно не хватало. Жизненных сил и энергии у людей было мало. Носить воду из пруда стало невероятно тяжело. На помощь пришёл снег. По нему хорошо везти сани. С этим мы ещё справлялись. Можно было набирать не полведра, а целое даже маленькой Вале. Мы тянули санки за верёвочки, и они податливо ехали вслед за нами.

Хруст яблока

В первых числах декабря мама запретила мне идти в балетную школу:

– Сегодня в школу не пойдёшь, останешься дома.

– Но почему? – разочарованно спросила я. Для меня пропустить занятия танцами было целой трагедией, к тому же там давали похлёбку из капустных листьев.

– Так нужно. Не спрашивай, – строго ответила мать и повернула голову на звук открывшейся двери бабушкиной комнаты, из которой вышла тётя.

Она молча кивнула маме головой, опустив глаза, прикрыла за собой дверь и повернулась ко мне.

– Дашенька, сходи с Валюшей на пруд за водой, – по-доброму обратилась ко мне тётя Катя.

– Хорошо, сейчас оденемся и сходим, – согласилась я.

В голову закралась мысль, что в доме случилось неладное. Что-то произошло, о чём нам, детям, не хотят говорить. Я молча оделась и вышла в коридор, где меня уже ждала непоседливая Валя.

– Санки взяла?

– Угу.

– Тогда пойдём.

– Нет! – резким голосом остановила нас мать. И тихо добавила: – Возьмите сегодня одни санки, вторые нужны нам самим.

Я уже открыла рот, чтобы спросить почему, но строгий, не терпящий возражений взгляд матери заставил меня молча повиноваться. Оба ведра поставили на мои сани.

Снег приятно скрипел под ногами. Я ступала на него валенками, представляя, что это хрустит яблоко, когда его откусывают. Закрываешь глаза, видишь яблоко и кусаешь. Шаг, укус, хруст. Ещё шаг, ещё укус, ещё хруст. Я даже почувствовала во рту кисло-сладкий яблочный вкус.

Так мы дошли до пруда в парке. Я наклонилась к проруби, расчистила голыми руками снег вокруг и приняла от сестры первое ведро. Наполнив его, поставила рядом с собой и взялась за второе.

– Давай сделаем так: я пойду впереди и буду тянуть санки, а ты пойдёшь сзади и будешь придерживать вёдра, чтобы не упали, – я распределила наши обязанности с сестрой.

Путь домой дался тяжелее. Сил на то, чтобы тащить сразу два ведра, оказалось мало. Времени на это ушло намного больше. Подходя к нашему дому, я ещё издали заметила, как через распахнутую входную дверь мама и тётя вытянули на улицу сани. В них завёрнутое в дедушкино одеяло из верблюжьей шерсти, туго перетянутое верёвками, лежало тело. Вслед за санками появилась бабушка. «Дедушка!» – догадалась я. Так вот зачем они отправили нас за водой с одними санками!

Вале ничего не было видно за моей спиной. Она, добросовестно придерживая вёдра, помогала толкать сани. Малышка не должна была увидеть этой сцены. Я перестала тянуть санки и подошла к Валюше:

– Давай отдохнём немного, тяжело ведь.

– Осталось совсем чуть-чуть, дома отдохнём. – Сестра подняла голову и посмотрела на меня.

Я повернула её спиной к дому, а сама присела на корточки лицом к ней. Так мне было хорошо видно, что происходило за Валиной спиной.

– Я одну игру придумала, хочешь, расскажу? Ты так сможешь почувствовать во рту вкус яблока.

– Это как? – удивилась доверчивая Валюша.

– Вот смотри. Наступи валенком на снег. – Я подняла рукой её ногу и поставила на белоснежный сугроб. – Слышишь, как хрустит? Тебе этот звук ничего не напоминает?

– Не знаю, – растерялась Валя.

– Мне это напоминает хруст яблока, когда откусываешь.

– А-а, точно!

– А теперь закрой глаза, наступи обеими ногами в сугроб и представь, как кусаешь яблоко. Поняла?

– Поняла, – ответила Валюша и принялась топтать сугроб.

Пока сестра топталась, я следила за тремя удаляющимися женскими фигурами, тянущими за собой сани с телом деда Саши.

Молчаливое рыдание разрывало грудь. Я больше никогда не увижу дедушку, никогда не сыграю с ним в шахматы, никогда не смогу прижаться к его пропахшей табаком груди и сказать, как сильно люблю. Слёзы душили, но я сдерживала их как могла: маленькая сестрёнка не должна была ни о чём догадаться. Когда троица скрылась из вида, я подняла верёвку от саней:

– Пойдём, нам пора идти.

– Но я ещё не «доела» яблоко!

– Хватит! – я невольно сорвалась на Валю.

– И никакого яблочного вкуса во рту я не почувствовала, – обиженно буркнула сестрёнка и встала позади саней.

Мы вернулись в пустой дом.

– А где все? – удивлённо заглядывала в каждую комнату Валюша.

– Они, наверное, повезли дедушку в больницу, – соврала я и заперлась в своей комнате.

Я вцепилась обеими руками в деревянный станок, подарок дедушки, и, закусив угол шерстяного платка, сползла на пол и разрыдалась.

Будет вам Новый год

Приближался новый, 1942 год. Морозы стояли крепкие, злые, будто сама природа сговорилась с немцами и решила доконать ленинградцев. В балетное училище я перестала ходить. В холод приходилось тратить больше энергии, а её из-за уменьшения суточной нормы хлеба оставалось всё меньше и меньше. К тому же дала о себе знать травма. Ноги опухли, и я как будто больше не могла управлять своими мышцами. Мама говорила, что это всё из-за скудного питания. Когда снимут блокаду и будет достаточно еды, всё наладится. Я снова смогу танцевать. Я ей верила.

Утром 30 декабря на кухню, где мы пили кипяток, вошла бабушка. Она протянула моей маме дедушкино обручальное кольцо.

– Держи, обменяй на продукты на рынке, – не поднимая ни на кого глаз, дрожащим голосом сказала бабушка.

– Но это же отцовское… – попыталась возразить мама и спрятала руки за спину.

Бабуля рассердилась, вытянула мамину руку из-за спины и насильно вложила в ладонь кольцо.

– А я сказала, держи! – более твёрдым тоном повторила она. – Ему это больше не понадобится. А нам питаться надо. Завтра Новый год, устрой детям праздник, выменяй лучше на гречку, а то Дашка ходить скоро перестанет.

Мама молча сжала в руке кольцо и ушла на работу. А вечером она принесла крошечный свёрток с гречкой.

– Будет вам завтра праздничный стол, – снимая зимнее пальто, подмигнула нам с Валей мама.

– Конечно, будет! – подхватила тётя Катя и вынесла из своей комнаты две сморщенные картофелины.

– Откуда ты это взяла? – с тревогой спросила мать.

Мы с Валюшей тоже в недоумении переглянулись.

– Не бойся, – успокоила её тётя, – я же в заводской столовой работаю…

– Вот именно! Ты же знаешь, что будет, если оттуда вынести продукты! Даже за очистки расстреливают, а тут целые картофелины! – Мама закрыла рот руками и села на стул. – Ой, что теперь будет, если узнают…

Она сняла с головы платок и уткнулась в него лицом.

– Да ты дослушай! – махнула на неё рукой тётя Катя. – Вечно не слушаешь. Это нам дали по случаю Нового года. Каждой работнице – по две картофелины.

– Ура! – Валюша вскочила с маленькой скамеечки, которая стояла у самой печки, и начала прыгать по комнате. – Мы будем есть пюре!

– Успокойся, егоза, – облегчённо вздохнув, мама попыталась угомонить девчушку.

Вечером 31 декабря мама с бабушкой сварили картошины и немного гречки. Вышло каждому по десертной ложке пюре и по две столовых ложки гречки. Для наших съёжившихся от постоянного недоедания желудков это был самый настоящий пир.

Пусть у нас не было наряженной новогодней ёлки, зато у нас были мы. Все вместе собрались в одной комнате, грелись у печи и слушали поздравления по репродуктору.

Цена продуктовой карточки

С началом января 1942-го у меня появилась новая обязанность – обменивать продуктовые карточки на хлеб, пока взрослые были на работе. Валю я оставляла дома одну. Укутывала её в одеяло и сажала у тёплой печки, а сама запирала дом и шла в булочную, которая находилась на Скобелевском проспекте между Фермским шоссе и проспектом Энгельса. Нужно было пройти через пути железной дороги, ведущей в Коломяги, а потом ещё немного. И тогда перед взором открывался вид на ряд одноэтажных деревянных магазинов, построенных ещё до революции. Вывески на зданиях говорили сами за себя: «Продуктовый универмаг», «Табак», «Игрушки», «Канцтовары», «Пивной ларь», «Керосин» и, наконец, «Булочная». Возле последней стояла длинная очередь. Люди не толкались, вели себя тихо, в смиренном, молчаливом ожидании своего пайка переминаясь с ноги на ногу. Я занимала очередь, которая всегда медленно двигалась, ждала момента, когда отдам наши карточки и, прижимая к груди бумажный свёрток, пойду домой.

Помню, был случай. Впереди меня, примерно за два человека, стояла дама в шубе. До входа в магазин ещё было далеко, но она уже достала карточки и начала рыться в своей маленькой сумочке. Так сосредоточенно что-то искала, что этим воспользовался мальчишка лет 13-ти в грязной телогрейке. Он подбежал к женщине, молниеносно выхватил карточки и пустился наутёк. Догонять его никто не кинулся. Ни у кого не было сил бежать. Та дама громко причитала и плакала, но все отворачивались. Было так больно смотреть на неё. Мне очень хотелось ей помочь, но я не знала как.

Одна бабушка в тёплом платке из козьего пуха подошла к ней и протянула одну карточку.

– На, дочка, возьми, – шёпотом сказала она. – С месяц назад дедушка мой помер. Так я его свозить хоронить не стала. В комнате он лежит. Зато получаю на него карточку и лишний паёк хлеба. Возьми, дочка, на здоровье.

Женщина расплакалась ещё сильнее, взяла руки бабушки, встала перед ней на колени и начала горячо благодарить. Бабуля с трудом смогла поднять её на ноги. Для моих детских глаз это была тяжёлая сцена.

А в феврале, когда я пошла отоварить карточки, увидела закрытую дверь булочной и висящее объявление, что сегодня хлеба не будет. Я почувствовала всю боль той женщины, у которой воришка украл карточки. Хлеб не привозили три дня. Каждый день, возвращаясь домой, я смотрела в голодные глаза Валюши и печально разводила руками. Есть было нечего.

Вечером приходила с работы мама и давала мне по крошечному кусочку сахара из тех запасов, что остались после продажи юбки. Я долго-долго рассасывала его. Лишь после того, как переставала чувствовать сладость во рту, поднималась и шла пить кипяток. В те мучительные, длинные три дня мне было позволено экономить силы и не ходить на пруд за водой. Я набирала снег в местах, где почище, а потом ведро ставила на печь. Так кипятили снег. Мы пили очень много, чтобы хоть как-то заглушить неотступный голод.

Безумие голода

Той зимой я видела много страшных картин. Когда выпадали солнечные дни, я садилась у окна и следила за происходящим на улице.

Около железнодорожной станции стояли военные. Каждое утро мимо нашего дома красноармеец возил на лошади воду из пруда. Он держал под уздцы худую кобылу, через тонкую шкуру которой проступали рёбра. Лошади тоже нечего было есть. С сеном и тем более овсом были перебои. Кобылу запрягали в сани, на которых стояли две огромные бочки. Если к пруду она шла довольно легко, то обратно, с наполненной тарой, еле переставляла ноги, подчас останавливаясь и взрывая копытами снег, не в силах везти свою ношу. Солдат тянул её вперёд, стегал плетью. И тогда, собрав последние силы, лошадь шла дальше. Каждый день я наблюдала, как таяла молодая кобылка.

В тот раз лошадь медленно переставляла копыта, дрожа всем телом. Это была даже не лошадь – живой скелет. Поравнявшись с окном, измученная лошадка упала. Солдат пытался её поднять, но ничего не получалось.

– Смотри, лошадь упала! – тыча пальчиком в окно, закричала Валя.

– Она тоже голодная, – попыталась объяснить я сестре.

Красноармеец бросил поводья на снег и побежал, придерживая на плече ружьё, в сторону своей части.

– За помощью отправился, – констатировала я.

Едва солдат убежал, к упавшей лошади кинулись люди. Они обступили её плотным кругом. Я было решила, что они хотят помочь поднять бедное животное. Но то, что увидела дальше, заставило меня отвести от окна четырёхлетнюю Валюшу и, несмотря на сопротивление, усадить её на скамеечку у печки. Люди, обезумев от голода, голыми руками разрывали на куски плоть ещё живой лошади. Действовали быстро, слаженно. Остервеневшие, они хватали куски мяса, пряча их под полы одежды, и убегали прочь. Через минуту на том месте, где лежала лошадь, осталось лишь несколько пятен крови на снегу. Когда солдат вернулся с подмогой, вокруг уже не было ни души.

– Ну что, люди подняли лошадку? – спросила Валя, когда я отошла от окна.

– Подняли.

– Её опять заставили везти воду? – не унималась сестрёнка.

– Нет, Валюша, больше не будут заставлять.

– Пожалели её, значит?

– Пожалели. Пойдём кипяток пить, – я перевела тему и поставила чайник с талым снегом на буржуйку.

Картофельные очистки

Зимой 1942-го мы почувствовали весь ужас осадного положения. На улицах валялись горы трупов, их никто не подбирал: ни у кого не было сил. Люди равнодушно проходили мимо вмёрзших в снег тел, на их лицах не было эмоций.

Хлеб начали давать с какими-то примесями. В нём была и перемолотая кора деревьев, и сухая трава. В 125-граммовых кусочках самого хлеба было мало. От постоянного голода я спасалась как могла. Слонялась днём возле опустевшей деревянной поленницы, выковыривала с досок остатки коры и долго разжёвывала её. Затем шла пить кипяток.

Сильно досаждал холод. Отопления не было, вода в кранах замёрзла. Мы лежали возле печки на кроватях, накрытые горой одежды и одеялами, но и это мало грело. Казалось, холод был повсюду: на улице, в доме, внутри тела. И от него никак не спрятаться. Я с нетерпением ждала весны, когда потеплеет и смогу отогреться под солнечными лучами.

С улиц исчезли собаки и кошки. Не летали птицы. Даже вездесущих крыс нигде не было той зимой.

Не оставляли нас в покое и немцы. Разозлившись на то, что Ленинград, несмотря на голод, холод и постоянное присутствие смерти, всё равно не хочет сдаваться, утюжили город с особой яростью. Бомбили нас и днём и ночью. Мы ложились спать и не знали, проснёмся ли утром.

Тогда я поняла одно: после блокады смогу снова пережить голод и холод, но не войну! Это страшно!

Как-то вечером, когда взрослые вернулись домой после работы, тёти Кати долго не было. Тревожно переглядываясь, мы ждали её и боялись худшего. Мало ли что может случиться с человеком во время войны. Умер по дороге домой от голода, замёрз насмерть, или убила фашистская бомба.

Чувствуя наше беспокойство, Валюша ёрзала на скамеечке возле печки, наконец не выдержала и плаксивым голосом спросила:

– Где моя мама? Почему она не приходит?

– Чш-ш! – шикнула на неё бабушка. – Не приходит – значит, так надо.

– Может, напарница не пришла, а ночную смену кормить надо. Вот она и осталась. Ты же знаешь, какое сейчас время. – Мама присела на корточки перед Валей и погладила её по голове, пытаясь успокоить.

В комнате воцарилась тишина. Все молчали в ожидании тёти Кати. Было слышно, как потрескивает огонь в круглой буржуйке, тихо, натужно гудит ветер в печной трубе и важно пыхтит закипающий чайник. Только он этой зимой смог сохранить круглые бока. У всех остальных была только кожа, которая туго обтягивала кости.

Наконец деревянная дверь со скрипом открылась, и в дом вошла заплаканная тётя Катя.

– Катюша, что случилось? Что с тобой произошло? – кинулась к ней мама.

Тётя бессильно села на стул и, опустив голову на стол, разрыдалась:

– Меня, наверное, расстреляют. Завтра отдадут под трибунал.

– Что произошло? – С мертвенно-бледным лицом бабушка подошла к тёте, обхватила её голову руками и положила себе на грудь.

– У нас на кухне пропали очистки. Вы же знаете, что их брать нельзя, из них тоже готовят. – Тётя Катя отстранилась от бабушки и развязала на голове шерстяной платок. – В конце смены мы их сдаём начальнику. Я положила их в кастрюльку на столе. А потом ушла набрать воды, чтобы сварить рабочим похлёбку. А вечером, когда нужно было сдать очистки, их не было! Ни кастрюли, ни очисток! Решили, что их взяла я, а я не брала! Меня обыскали. Завели в комнату и заставили раздеться. Но ничего не нашли. Всё равно не поверили. Начальник сказал, чтобы я шла домой. Он напишет доклад в комендатуру, и уже там будут решать, что со мной делать. Но я же их не брала! А утром должна явиться в ту самую комендатуру для выяснения обстоятельств, как сказал начальник.

Мама прогнала меня и Валю в комнату спать. Но мы ещё долго слышали глухие рыдания тёти и голоса мамы и бабушки за стеной. Когда проснулись утром, взрослых уже не было.

Вечером вернулись все трое. Счастливые. Тётю Катю не стали судить. Она была у нас очень честным человеком. Но в комендатуре ей всё равно не поверили, просто на первый раз простили.

С тех пор тётя Катя стала внимательнее следить не только за продуктами, но и за очистками. Закрывала кухню на ключ, когда уходила. Наша семья, состоявшая из одних женщин, избежала очередной утраты. Хотя мы уже привыкли к ним.

Муж тёти Кати ушёл в первые дни войны на фронт. Вестей с тех пор от него не было. Мы его искали потом. Тётя писала запросы в военный комиссариат, пытаясь выяснить, что с ним случилось, в ответ приходили отписки: пропал без вести. Где он закончил свой жизненный путь, как сложил голову, дошёл ли до Берлина или сгинул в плену, в лагерях, мы так и не узнали.

В осаждённый город пришла долгожданная весна, обещая отогреть людей и землю. Весна принесла с собой не только надежду, но и новые проблемы. Улицы Ленинграда были заполнены трупами и нечистотами. Снег таял, оголяя землю, а вместе с ней и незахороненных людей. Это грозило началом эпидемии. Улицы нужно было срочно убрать, но у измученных голодом людей не было сил.

7 марта 1942 года по Загородному проспекту пустили первый грузовой трамвай. Это было похоже на чудо. Люди воспряли духом. Значит, всё не так уж плохо и мы выстоим! Именно грузовые составы пришли на помощь горожанам. Всю зиму город не убирали, а с наступлением весны он ожил и появилась надежда. Ленинградцы вышли на улицы и принялись наводить порядок.

Отголоски мирной жизни

Той весной начали работать бани. Из кранов тонкой струйкой лилась чуть тёплая вода. Люди шли мыться. Всем хотелось смыть с себя грязь и воспоминания о страшной зиме.

Мама и тётя водили нас с Валей в подвальное здание морга больницы Скворцова-Степанова, в которой работали до войны. Там была тёплая вода. Не горячая, но мыться можно было. Мы шли по тёмным коридорам, где прямо на полу лежали обнажённые трупы людей. Почти у всех были срезаны мягкие части тела. Эта картина навсегда запечатлелась в моей памяти. Мертвецов мы не боялись: их было так много повсюду, что подобное зрелище стало привычным.

– Раздевайтесь, – сказала мама в один из таких походов в морг, подставляя под тоненькую струйку воды таз.

Я начала медленно стягивать с себя одежду. Тётя Катя раздевала Валюшу. И вдруг неожиданно для нас, детей, вошёл мужчина. Это был санитар. Он взял шайку и начал набирать воду. Ему для чего-то срочно понадобилась тёплая вода. Взрослые женщины не обратили на него внимания. Я же решила подождать, когда он выйдет.

– Мама, не надо! – закричала Валя, натягивая на себя одежду обратно.

– Не выдумывай, тебе надо помыться, – снова попыталась снять с неё бельё тётя Катя.

– Нет! – возмущённо взвизгнула Валюша и упрямо натянула на себя опять трусы.

– Хех! – усмехнулся санитар. – Такая маленькая, а уже стесняется. Ну ладно, уйду, чтобы тебя не смущать.

Мужчина отставил в сторону шайку и вышел. Только тогда Валюша позволила матери себя помыть.

15 апреля в городе запустили первый пассажирский трамвай. Этот день был настоящим праздником для всех нас. Мы уже не верили, что снова сможем жить как прежде. Надежда на нормальное существование угасала с каждым днём. А тут трамвай. Отголосок мирной жизни. Враг хотел задушить нас, отрезав от цивилизации, а мы в отместку взяли и запустили городской транспорт. Конечно, по ту сторону узнали об этом. Немцы были в бешенстве. Они начали обстреливать вагоны, были жертвы. Но, несмотря на это, для Ленинграда трамвай стал символом победы, а для немцев знаком, что они не смогут нас одолеть.

К середине апреля город был расчищен и в нём снова закипела жизнь. Хлеб стали давать без примесей. Самый лучший вкус! Мы получали дополнительные пайки. Люди немного отъедались, появились силы. На площади Исаакиевского собора высадили капусту и картошку.

В конце апреля у меня перестали болеть ноги и я снова начала посещать уроки в балетном училище. Это был настоящий праздник. За долгие зимние месяцы без занятий мышцы застыли.

Им вновь пришлось вспоминать, как надо работать. На разогрев уходило значительно больше времени, но преподаватели не бранили. Относились с пониманием.

– Ничего, сейчас разработаем мышцы и начнём репетировать «Щелкунчика». Покажем к Новому году ленинградцам эталонный балет, – подбадривала нас учительница классического танца.

Пасха вопреки войне

Помню одно примечательное событие. 5 апреля 1942 года была Пасха. Накануне немцы весь день, с небольшими перерывами, злостно обстреливали город. А в ночь перед праздником они подвергли нас самой жёсткой бомбардировке. Больше сотни самолётов пролетело в небе. Каждый сбрасывал бомбы. Под эту канонаду невозможно было заснуть. Мы прятались в глубоком погребе. Было очень страшно. Никто не знал, куда упадёт следующий снаряд. И пронесёт ли наш дом на этот раз.

Немцы летали очень низко. Гул самолётов сливался со звуками обстрелов и взрывающихся бомб. Я думала, что оглохну к утру. С семи часов вечера до четырёх утра фашисты рвали снарядами непокорный город на куски.

В ту ночь, несмотря на несмолкаемый рокот взрывов, под звуки бьющегося стекла в ленинградских храмах провели пасхальные заутрени.

В шесть утра мы выбрались из погреба и пошли в храм. Никто уже не обращал внимания на взрывы. Ленинградцы хотели освятить «куличи». Священник опрыскивал святой водой кусочки хлеба, которые женщины и дети держали в руках. Все чувствовали единение. Я стояла и вслушивалась в церковное песнопение. Всматривалась в тусклое мерцание жиденьких свечек и испытывала благоговение. Непрерывные разрывы бомб и снарядов, которые градом лили на нас немцы, несли с собой ужас и смерти. А здесь, в стенах храма, люди собрались, чтобы встретить светлый праздник. Вопреки артиллерийским залпам, вопреки голоду, вопреки вечной усталости, вопреки войне. Именно тогда, во время заутрени, я поняла, что обязательно доживу до конца войны, до безоговорочной победы советского народа и непременно станцую свой блокадный танец. За всех! За тех, кто не пережил эту зиму, кого убил снаряд фашиста, кого унёс мучительный, нестерпимый голод, кто замёрз в снегу, кто провалился под лёд Ладоги, не доехав по Дороге жизни в тыл. Я станцую так, что в глазах людей проступят слёзы. Но это будут слёзы радости и умиления. Такой мне запомнилась весна 1942 года.

Нас не сломить

С наступлением лета Ленинград гордо поднял голову и выпрямил спину. Люди всё больше верили, что немцы не смогут сломить нас. Разбитые повсюду огороды начали давать первые плоды. Природа дарила себя, и даже вражеские войска не могли ей помешать.

Нацистское руководство тоже не сидело сложа руки. Поняв, что город даже после лютой зимы не собирается сдаваться, оно приняло решение активизировать боевые действия на Ленинградском фронте и усилить бомбардировки. На нас снова посыпался град бомб. Немцы рьяно обстреливали город каждый день с присущей им педантичностью, как бы цинично ни звучала сейчас эта характеристика. В ответ по нашему радио читали стихи, давали концерты и спектакли в театрах, начали работать школы. Состоялась даже пара футбольных матчей. Горожане дали понять: город отстоим! Все культурные мероприятия ни разу не отменили из-за артобстрела или бомбёжки.

Пуанты от мамы

Вы когда-нибудь держали в руках балетные туфли? Гладкие, из атласа, с тупым круглым носом-пятачком, чтобы удобнее было стоять на пальцах. Крепкие ленты – чтобы плотнее держались на ноге. Пуанты можно считать второй кожей балерины. Помню, в начале июля, в самый разгар учёбы в балетном училище, мама принесла газетный свёрток и положила передо мной на кровать.

– Что там? – с интересом спросила я.

– А ты открой, – загадочно подмигнула в ответ мама.

Я осторожно развернула газету и обнаружила совершенно новые, обшитые атласом балетные туфли! Не чешки, а самые настоящие пуанты! Где она в блокадном Ленинграде смогла их достать?

– Откуда они у тебя? – я не верила своим глазам.

– Неважно, главное, что они у тебя есть, – сказала мама, всем видом давая понять, что разговор окончен и продолжать его не имеет смысла.

Я так и не узнала, где мама смогла раздобыть пуанты. Даже когда закончилась война и я стала взрослой, она так и не раскрыла мне секрет.

Я снова, как и в мирное время, ездила на занятия на трамвае, несмотря на регулярные обстрелы. Сидишь и смотришь, как за окном проплывают разрушенные немецкими снарядами дома, и представляешь, что все здания не повреждены, стоят целёхонькие. Память услужливо рисует в воображении улицы, где не спеша прогуливаются люди, стоят мороженщицы с лотками холодного лакомства. И конечно, сладкая газировка, стакан с которой подаёт тебе улыбающаяся продавщица из киоска. Газ щиплет язык, а напиток наполняет рот невероятно вкусным нектаром. И ты жмуришься от ярких лучей солнца и удовольствия.

Трамвай мчит дальше. Вагон проезжает вдоль прохладной тени деревьев, постукивая колёсами, и тут, возле Исаакиевского собора, воспоминания о мирной жизни обрываются. Они рассеиваются как туман при виде огромной зенитной батареи. При помощи этого орудия наши солдаты пытаются сбить фашистские самолёты, которые нагло врываются в ленинградское небо, чтобы сбросить бомбы на дома и людей. Такой был мой путь до стен хореографического училища.

Здесь всегда, даже в годы войны, царила особая атмосфера. Балерины – как воздушные сказочные феи, которые почти парят в воздухе, едва касаясь пальцами ног земли. Земное притяжение не властно над ними.

На кого были похожи ученицы времён блокады? Худенькие, как тоненькие тростиночки, с ввалившимися глазами, обрамлёнными чёрными кругами, и коротко стриженные. Ни о каких дульках речи не было. Моя мама сбрила мне волосы ещё зимой. Так было легче мыть голову в условиях отсутствия воды. Ещё таким образом мы избавились от надоевших, расплодившихся вшей. К лету мои волосы отросли и доставали уже до ушей.

Несмотря на худобу и лысые головы, ученицы выглядели опрятно. Всегда выстиранные белые, накрахмаленные платья, тщательно отутюженные костюмером. А вот туфли девочки штопали сами. Маленькие балерины уже с первого класса приучаются следить за своей балетной обувью самостоятельно.

Итак, старательно отбив молоточком новые пуанты, я горделиво вошла в репетиционный класс.

– Ах, у тебя новые туфли?! – С восхищением и завистью смотрели девочки, заметив мою обновку. – Где тебе удалось их раздобыть?

– Мне откуда-то принесла их мама.

На этом расспросы закончились. Все встали в ряд у станка для разминки. Учителя жалели нас. Щадили ослабленные голодом организмы. Старались чередовать занятия с короткими переменками, давая отдохнуть. Иногда они сокращали время уроков или количество упражнений. В свою очередь все девочки с полной самоотдачей занимались и никогда не жаловались на усталость. Вопреки тяготам блокадной жизни, уроки всегда проходили строго по расписанию. Французский язык, классический танец, арифметика, русский язык, естествознание, музыка (фортепиано), история и многое другое. Изменения в расписание могли внести только воздушные тревоги.

Помимо занятий, у нас были и репетиции, после которых следовали концерты. Мы выступали в госпиталях, чтобы поддержать дух тех, кто находился на лечении. Пели песни, читали наизусть стихи, в основном военно-патриотические, играли на рояле. Иной раз разыгрывали пьесы или кружили вальс из «Спящей красавицы», исполняли танцы «Куколки» и «Ваньки-встаньки». Нам громко аплодировали, многие утирали слёзы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.