Нина Стожкова
Возьми моё сердце

Нина Стожкова

Возьми мое сердце

Привидение в белом халате

– Вы меня узнаете? – спросил Варю мужчина в белом халате, наброшенном на темно-синий хирургический костюм.

Варя с трудом разлепила глаза. Силуэт мужчины был нечетким, он мерцал и расплывался, словно между ней и незнакомцем стояла стена дождя. Варя попыталась сфокусировать взгляд на его лице, и наконец это удалось. Лицо мужчины показалось знакомым. Внимательные, умные, очень усталые глаза, ободряющая улыбка, тёмные, с легкой сединой, волосы под медицинской шапочкой.

«Где-то я уже видела его», – подумала Варя и на всякий случай кивнула. Удалось это простое действие не сразу. Полностью оторвать голову от подушки она не смогла. Слегка прикрыла глаза, и человек белом халате истолковал это как согласие.

– Вот и славно, – сказал он и направился прочь. Судя по рассыпавшимся дробью шагам, человек в сине-белом приходил не один.

Варя снова сделала над собой усилие и догадалась: это было не привидение со свитой. Только что с ней общался и требовал его узнать какой-то доктор. Фамилию удалось вспомнить не сразу, но наконец она всплыла в памяти: это был Хуснулин. Марат Ринатович Хуснулин, его все в клинике называли просто «профессор».

Говорить Варя не могла. Она лежала с трубкой ИВЛ в трахее и мучительно пыталась дышать, глядя в потолок. Сознание постепенно прояснялось, но мысли ускользали. Где она? Почему ей так плохо? Что-то важное произошло с ней в недавние часы. Надо опять напрячься и вспомнить – что именно. Давай, мозг, подключайся! Тебя же не удалили, черт побери! Для начала надо выяснить, когда и как она попала в эту комнату с белым потолком и белыми стенами. Для чего здесь такой яркий свет, почему ей не дают спать, хотя спать мучительно хочется? Зачем Хуснулин так настойчиво требовал его узнать? Что-то связывало его с ней кроме консультации. Надо только вспомнить – что?

Постепенно сознание начало проясняться, и в голове Вари короткими вспышками стали мелькать эпизоды из недавнего прошлого…

– Вот, здесь все анализы и результаты исследований.

Стараясь, чтобы руки не дрожали, Варя достала пачку медицинских документов из пластиковой папки. Докторша, проводившая в клинике прием первичных пациентов, окинула беглым взглядом пачку бумаг, а затем уставилась на листок с ЭХО-УЗИ сердца. Она внимательно читала заключение и молчала. Это длилось уже несколько минут. Варя смотрела на ее безупречный маникюр, на красивые кисти рук с длинными пальцами, сжимавшими листок, на серебряное кольцо с фиолетовым камушком и с досадой чувствовала, что собственные руки с коротко подстриженными ногтями предательски подрагивают и потеют

– Что, доктор, все так плохо? – тихо спросила Варя и незаметно вытерла руки о джинсы.

– Не волнуйтесь, Варвара Петровна, – профессионально бодрым голосом успокоила докторша пациентку. – Возможно, в документы вкралась какая-то ошибка, к сожалению, они у нас иногда тоже случаются. Врачи же люди, а не волшебники в белых халатах.

Варе показалось, что докторша говорит не слишком уверенно, и она сжала дрожавшие пальцы, чтобы не заплакать. Между тем врачиха пристально взглянула на нее, уловила волнение пациентки и, чтобы успокоить, сказала бодрым голосом:

– Варвара Петровна, я выпишу вам новое направление, и вы опять подниметесь на второй этаж. Там вам сделают ЭХО и ЭКГ. Мне нужен еще один снимок вашего сердца и новые пленки для сравнения.

Варя уже знала, что молодые медики, подражая врачам старой школы, называют бумажные ленты ЭКГ «пленками». Она вздохнула и отправилась на второй этаж – занимать очередь в нужный кабинет.

Красивая докторша, явно уроженка Кавказа с огромными шоколадными глазами олененка, непривычно долго возила датчиком вокруг Вариной левой груди. Временами она слишком сильно нажимала на него, причиняя Варе боль, от которой та вздрагивала, стараясь не стонать.

– Терпи, – требовала докторша, проводившая ЭХО УЗИ, – так надо, иначе мне плохо видно.

Лицо смуглой красавицы в розовом медицинском костюме было непроницаемым. Даже, пожалуй, слишком серьезным для рядовой процедуры. Широкие черные брови, оформленные по последней моде, были сдвинуты, ярко-алые губы сжаты.

Варя подумала:

«Странно. Эта молодая женщина каждый день изучает сердца минимум десяти пациентов. У нее давно должно было выработаться профессиональное равнодушие. Докторам необходим легкий цинизм. Если сильно впечатляться, можно до пенсии не дотянуть. Видимо, эта докторша еще не успела обрасти броней. Или… Или у меня не только сердечная недостаточность, а что-то другое, более страшное?».

– Доктор, ну как? Что скажете? – наконец не выдержала Варя.

– Результаты исследования будут на мониторе у вашего кардиолога, – сказала красавица. – Марина Анатольевна ответит на все ваши вопросы. Я лишь исследую сердце и не имею права ставить диагноз.

Варя почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Сейчас она спустится в кабинет и услышит от докторши Марины что-то ужасное. Впрочем, все и так ясно: сердечная недостаточность никуда не делась. Ну что же, тысячи людей живут с таким диагнозом. Надо только подобрать подходящие лекарства. А если всё намного серьезнее? Ей же не шестьдесят и не семьдесят… Тем не менее, она задыхается не только когда поднимается по лестнице, но даже когда идет по улице чуть быстрее обычного. Хорошо, что Максим обычно шагает рядом, держит за руку, приноравливается к ее шагам и не выказывает нетерпения… Про утренние пробежки она уже давно не мечтает. Впрочем, без пробежек можно обойтись. Хуже то, что спать приходится на высокой подушке, почти сидя, лежа она задыхается. Ладно, сейчас не до рассуждений. Надо спускаться на первый этаж и сдаваться на милость строгой докторши Марины. Горькая правда всегда лучше утешительного вранья. В детстве она научилась нырять в море ласточкой. Вот и сейчас… Надо сделать вдох поглубже и войти в кабинет. Будь что будет!

Варя вошла в кабинет кардиолога. Ноги плохо слушались. Главным было сейчас не упасть и не разрыдаться прямо здесь, под удивленным взглядом врача. Впервые за свои двадцать лет Варя подумала о смерти, прежде казавшейся далекой и даже необязательной.

– Присаживайтесь, – мягко предложила Марина Анатольевна и взглянула на пациентку внимательными глазами золотисто-орехового цвета.

– Доктор, скажите, пожалуйста, правду, – жалобно попросила Варя. – Я ведь не ребенок. Сама понимаю, что чувствую себя все хуже и хуже. Задыхаюсь при ходьбе, а о том, чтобы догнать автобус, давно нет и речи. Недавно попыталась, но сердце забилось в горле, как пойманный воробей, ноги встали – и все тут, пришлось ждать следующего. Марина Анатольевна, скажите честно, мне можно помочь?

– Во-первых, не волнуйтесь! Сделайте несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, вот так! Мне только обмороков в кабинете не хватало! Конечно, мы вам поможем. На дворе двадцать первый век, медицина развивается с немыслимой прежде быстротой! – объявила Марина Анатольевна профессионально бодрым и наигранно весёлым голосом, словно ведущая детской телепередачи.

В последнее время у Вари обострилась интуиция. Вот и сейчас… В голосе докторши слышались наигранность и фальшь. По спине Вари побежали ледяные мурашки. Похоже, дела обстоят намного хуже, чем она решила в кабинете врача УЗИ.

– Пожалуйста, не надо рассказывать мне об успехах современной медицины в целом, – не слишком вежливо прервала Варя докторшу. – В данный момент меня волнует собственное здоровье.

– С вами кто-то пришел? – неожиданно сменила врачиха тему.

– Да, мой молодой человек, Максим, – впервые улыбнулась Варя.

– Пусть войдет, – попросила Марина Анатольевна.

– Максик, зайди! – выглянула Варя в коридор, изо всех сил стараясь казаться веселой и беззаботной.

Максим сидел в коридоре на краешке стула и, похоже, изо всех сил пытался расслышать, что происходит за дверью. Увидев Варю, он вздрогнул вскочил с места и вопросительно взглянул на нее, а затем робко шагнул в кабинет.

Докторша поздоровалась с Максом, предложила ему сесть и лишь тогда, когда он и Варя застыли в ожидании, заговорила.

– Мои дорогие, у меня для вас плохая новость. Варино сердце находится в критическом состоянии. Возможно, очень скоро оно перестанет справляться с малейшими нагрузками. Однако не надо отчаиваться. Есть выход. Правда, он непростой и долгий. Сразу скажу: замена сердечных клапанов и установка кардиостимулятора – это решение не для вас. Подобные полумеры не помогут. Надеюсь, Варя, вы не хотите умереть в свои двадцать?

– Не хотелось бы, – прошептала Варя.

– Вот и славно. В наше время у вас есть все шансы на долгую и относительно нормальную жизнь.

В тишине стало слышно, как Максим хрустнул пальцами.

Докторша сочувственно помолчала несколько секунд, дала им свыкнуться с новой информацией и сказала:

– Будем собирать консилиум. Решение слишком сложное, чтобы его принимал один человек. Мое мнение такое: продлить жизнь Вари сможет только пересадка сердца от донора.

– Чужое сердце? Как же я буду с ним жить? – тихо спросила Варя. Ее щеки покраснели, а губы стали, наоборот, синеватыми и на лице выделился белый носогубной треугольник, характерный для людей с пороками сердца.

– Если донорское сердце приживется и будет нормально работать, ничего страшного. Это же просто мышца, всего лишь один из многих наших органов. Ничего мистического в сердце нет, это поэты и писатели любят его обожествлять. Главное, чтобы этот орган, гоняющий кровь по телу, работал ритмично, как насос, и четко, как смеситель. Не скрою, Варенька, в вашей жизни появятся кое-какие ограничения, но это не слишком большая плата за то, чтобы еще много лет жить и радоваться жизни. Ваш молодой организм справится, операция, я уверена, пройдет успешно. Мы назначим консилиум, я вам позвоню, чтобы сообщить дату. Мужайтесь, Варвара Петровна! Вам понадобятся силы, чтобы пережить непростую, хотя и рядовую для нашего времени операцию. Придется постепенно привыкать к чужому сердцу и жить с ним дальше, как со своим.

Только присутствие Макса помогло Варе не разрыдаться.

Максим ободряюще улыбнулся, и Варя впервые подумала: разве у нее есть право портить ему жизнь? Несправедливо и нечестно будет, если вместо одной судьбы рухнут сразу две. Любимый, конечно, станет бодриться, поддерживать ее изо всех сил… В этом нет необходимости. Она не ребенок, она справится. Надо взять себя в руки и смотреть на вещи реально. Свинством будет привязать Макса намертво к себе и требовать, чтобы молодой парень навсегда забыл о собственных планах и мечтах. Допустить, чтобы жалость вытеснила из сердца Макса любовь? Этого не будет. Никогда.

Бежать, чтобы выжить

Кира бежала по эстакаде из последних сил. Только бы не споткнуться и не упасть! Только бы не сбилось дыхание! Еще немного – и она исчезнет, растворится в знакомых с детства подворотнях родного города – там, где ее никто не найдет. Главное – не останавливаться и бежать, не оглядываясь. Нестись вперед, хотя сил остается все меньше и меньше. Надо собраться. Всё получится. Еще немного – и откроется второе дыхание. Тренер по легкой атлетике говорил, что резервы у организма безграничны, просто мы ими не пользуемся. Настало время задействовать их все!

Внезапно Кира расслышала сквозь шум улицы странный гул. Он быстро приближался, и Кира поняла: это рев мотоцикла. Звук становился все громче, он уже заглушал гул автотрассы. Неизвестный враг, жестокий и беспощадный, решил догнать Киру и уничтожить.

«Не выйдет, урод! Не дамся! Твой железный конь – мощный, страшный, но не такой юркий, как я. Зря что ли у меня желтый пояс по карате и первый взрослый по легкой атлетике? Убежать от тебя – раз плюнуть. Пока ты завернешь в подворотню, я уже буду далеко. Лишь бы не подвела дыхалка! Еще один рывок и …».

Кира сбежала с моста, проскользнула под эстакадой, выскочила на проспект и нырнула в малозаметную арку. Прислушалась – вокруг было тихо, только дети кричали в песочнице и мамаши обсуждали очередной сериал. Уф, наконец можно остановиться и перевести дух.

«Кажется, отстал! Отморозок и сволочь! Как все они! Избить, изувечить – вот цель этих бандитов. Фашики, нацики – ух, как я вас ненавижу!».

Кира где-то читала: если у человека есть сверхценная идея, она постепенно превращает его в маньяка. Все десять христианских заповедей, древние, как мир, сразу летят в помойку. Она знала, что неонацисты ни перед чем не остановятся! Узколобые твари! Ублюдки! Им проще убить человека, чем спорить с ним, приводить аргументы в свою пользу. Впрочем, и аргументов-то у них никаких и нету, только комплексы неполноценности, слепая ненависть и злоба на весь свет.

«Зря, наверное, я ввязалась в эту историю, – впервые подумала Кира и тут же себя одернула: – Нет, не зря! Тихая и скучная жизнь – не мое. Любой движ заряжает, как аккумулятор, заставляет просыпаться рано утром и радоваться предстоящему дню. Опасность – это адреналин, он помогает чувствовать полноту жизни. Рисковать для хорошего дела – только ради этого стоит жить».

Кира училась в универе на третьем курсе. Училась, как и в школе, неплохо, однако будущее представлялось ей туманным. Высиживать на работе с девяти до шести, лебезить перед шефом, раздражаться на коллег, выслушивать сплетни, вступать в коалиции одних против других, участвовать в мелкотравчатых заговорах, а потом жаловаться всем подряд на то, что тебя не ценят, не повышают и уже несколько лет не прибавляют зарплату, хотя пашешь больше всех… Вот где скукотища и депрессуха! Работа, конечно, – та еще засада, но она не главное зло. Самое страшное – скука в личной жизни. Через пару лет судьба пододвинет к ней подходящего, по меркам подруг и родителей, жениха «ее круга» и подтолкнет к замужеству без особой любви. Блин, уже сейчас предки намекают про «тикающие часики»! Дескать, время идет, а толкового жениха рядом не видно. Как все это пошло, обыденно и скучно! Почти все ее одноклассницы уже выскочили замуж за обычных, ничем не примечательных парней, нарожали детишек и погрязли в быте по уши…

Превратиться в располневшую домашнюю курицу, озабоченную лишь тем, где купить еды подешевле и шмотки со скидками? Ну уж нет! Нафига такая жизнь! Даже если бывают редкие праздники, когда можно скинуть детей на бабушек и отъехать на два-три часа. Вопрос – куда? Замужние подруги предпочитают клубы, где ди-джеи ставят одни и те же песни. Подобное даже вообразить себе скучно, не то что тратить на эту фигню свою единственную и неповторимую жизнь, не говоря уже про деньги.

Кира с детства не могла без адреналина. Классе в шестом она подбила ребят сбежать с уроков ради очередной киношки в стиле фэнтези. Если бы не она, на подобное «преступление» никто не решился бы. В итоге, с ней смылась с биологии треть однокашников, в основном мальчишки. Естественно, наутро беглецов ждали жесткие разборки с классухой и с завучем. Кира слушала скучные нотации, отколупывая краску со стены – без раскаяния и уж, конечно, без всякого страха. Делов-то! Училась она хорошо, так что исключение из школы не грозило. Подобные истории только заводили ее. Когда лучшая подруга Лиза сдала Киру училке с потрохами, это не особо её расстроило. Она просто вычеркнула Лизу из своей жизни и теперь смотрела на нее так же равнодушно, как на учебные пособия в кабинете биологии. Слезы, объяснения и покаянные речи бывшей подруги ни к чему не привели. Предателей Кира не прощала.

Как ни странно, при своем взрывном и неуживчивом характере Кира училась неплохо, хотя на уроках обычно скучала. Причина ее хороших оценок была не в усидчивости, как у зубрилок и ботанов, а в зеркальной памяти. Этим удивительным свойством Киру наградили отцовские гены. Отец Киры, известный в научных кругах математик, легко запоминал целые страницы формул. Кира так же играючи, как отец, «зеркалила» страницы учебников, но в отличие от него не особо вникала в суть написанного. Особенно удачно подобный фокус проходил с гуманитарными дисциплинами. Для них важнее отточенные «правильные» формулировки, чем умение мыслить самостоятельно. В точных науках на зрительной памяти выехать не удавалось, приходилось включать соображалку. Впрочем, задачки она тоже решала легко. Это нравилось Кире больше, чем бубнить про образы и типичных героев в типичных обстоятельствах или же про роль личности в истории.

Кира рано лишилась матери. Отец вскоре женился, но ни теплоты, ни внимания от мачехи она не получила. Кира и сама не смогла ее полюбить, впрочем, даже не старалась. Мешало воспоминание из детства и все та же зеркальная память. Эта Кирина особенность распространялась не только на тексты и задачи, но и на лица. Увидев однажды чье-то лицо, Кира запоминала его навсегда.

Мама тогда была ещё жива. Кира возвращалась из школы через небольшой скверик на соседней улице. Сентябрь был теплым и солнечным, как картины художника Коровина, деревья еще не нарядились в пестрые осенние платья, оставались, как и трава, задорно-зелеными, словно не верили в то, что осень уже явилась и скоро начнет наводить свои порядки. Кира шла, размахивала мешком со сменкой, вспоминала события школьного дня, прыгала через вчерашние лужи, и тут… Она увидела отца. Он сидел на скамейке в тени дуба, какой-то необычайно спокойный, расслабленный и весело смеялся. Галстук, всегда завязанный тугим узлом, был ослаблен, а очки он зачем-то держал в руке. Кира уже хотела подбежать к папе, но тут заметила, что отец не один. Рядом с ним сидела чужая тетка, которую отец как-то по-особому, не по-братски и не по-товарищески обнимал за плечи. Он обнимал ее так, как бывает только в кино про любовь. Тетка прижималась к папе и тоже смеялась каким-то особенным, звонким и счастливым смехом. На секунду ветер отодвинул блестящие черные волосы, закрывавшие ее лицо, и Кира поняла, что за все свои десять лет не встречала в жизни подобных красавиц. Только в кино. Точеный носик, ярко синие глаза, в которых отражалось небо, губы, подведенные розовой помадой и родинка на правой щеке… Кире стало неловко, словно она нарочно подсматривает. Прячась за деревьями, девочка проскользнула мимо воркующей парочки и припустила домой. Каким-то шестым, недетским чувством, она поняла, что маме рассказывать о том, что увидела в сквере, не стоит.

Мама скончалась через год. Еще через год папа сказал, что должен поговорить с дочкой. Дескать, она уже большая девочка и должна его понять. В общем, с ними теперь будет жить тетя Вера. Кира молчала и думала о маме. Отец решил, что она согласна, вздохнул с облегчением и выглянул за дверь. В квартиру вошла та самая тетка, которую Кира видела год назад в сквере. Девочка не могла ошибиться: те же самые черные волосы, синие глаза, тот же точеный носик и, главное, та же родинка на правой щеке.

– Надеюсь, мы с тобой подружимся, – сказала тетенька.

Девочка промолчала, а сама подумала: это вряд ли.

Кира тряхнула головой, чтобы вернуться в настоящее. Она прислушалась к звукам, доносившимся с улицы и наконец выглянула из-за угла: никого. Она стала медленно продвигаться к арке, стараясь держаться вблизи деревьев, чтобы быть менее заметной в их тени под фонарями. Наконец она убедилась, что путь свободен, и осторожно выбралась на улицу.

В столице сверкал огнями и гремел голосами поп-певцов вечный праздник. Нарядные люди сидели на открытых верандах, выпивали и закусывали. Они выглядели беззаботными и веселыми, словно дело происходило не в Москве в двадцатых годов двадцать первого века, а где-нибудь в Берлине или в Париже. В столицах государств, не ведущих СВО. Прохожие – главным образом, девушки в летящих открытых платьях и парни в футболках с прикольными надписями и в укороченных джинсах – шагали по бульварам, громко смеясь и фотографируясь у каждой красиво оформленной витрины. В большинстве из них угадывались приезжие, москвичи в будни выбирались в город не такими нарядными. Казалось, люди по умолчанию решили не думать про СВО и про то, какие страшные сражения разворачиваются на юге, не вспоминать о жертвах войны, чтобы мрачные мысли не мешали отдыхать и веселиться. Впрочем, покой выглядел обманчивым, напряжение витало в воздухе, чувствовалось по обрывкам фраз и растерянным взглядам прохожих.

«Если бы все они знали, что может здесь случиться, – подумала Кира, – в эти минуты, когда сволочи со свастиками разрывают вечерний воздух своими огромными мотоциклами. Если бы только знали!».

В ожидании чуда

Варя шла на заседание консилиума, который собрали в институте ради нее, втайне надеясь на чудо. Никогда прежде она не чувствовала себя так взволнованно. Макс пытался развеселить любимую, сыпал шутками и анекдотами, однако Варя ни разу не улыбнулась в ответ. Она почти не слушала болтовню бойфренда. Варя следила за коленками, которые то и дело подгибались, и в опасный момент хватала Макса под руку, чтобы не упасть. Они медленно брели по длинной дорожке к входу в огромное здание института «Здоровое сердце». Вернее, это была широкая аллея, по обеим сторонам которой зеленели деревья, посаженные разными медицинскими светилами. Варя часто останавливалась и читала имена на металлических табличках, хотя уже знала их наизусть. Дело было не только в том, что она задыхалась при быстрой ходьбе. Хотелось хотя бы на несколько минут оттянуть встречу, которая решит всё. По дороге Варя вспоминала в подробностях то, что сказала ей на консультации Марина Анатольевна. Слова докторши не радовали. Хотелось думать, что врач-консультант произнесла три страшных слова «пересадка донорского сердца» не слишком уверенно, поскольку она пробормотала их, отведя глаза в сторону. Варе хотелось надеяться, что докторша не зря сомневалась: может, еще обойдется, найдутся какие-то другие, суперсовременные методы, какие-нибудь чудо-таблетки, волшебные процедуры… Только бы не операция! Даже сейчас, в XXI веке, слова «пересадка сердца» звучат фантастически. Варя прочитала в интернете: первую удачную пересадку сердца от человека к человеку провел в 1967 году доктор Барнард из Южной Африки. Подумать только, всего 50 с небольшим лет назад! Для истории медицины небольшой срок, но сколько исследований сделано за это время, сколько методик разработано! В интернете пишут, что сегодня, в двадцатые годы двадцать первого века, это довольно типичная, хорошо отработанная операция с неплохими прогнозами на положительный результат. Как будто ей, Варе, от этого легче! Она сумеет собрать волю в кулак и стать сильной, но все-таки… В пересадке чужого сердца кроется какая-то тайна. Варе всегда казалось, что сердце – главный орган, определяющий личность человека. Значит, заменить его невозможно. Взять хотя бы Макса. Она любит его всем сердцем, а не только теми органами, что вырабатывают гормоны. Макс для нее – самый главный, самый любимый человек на Земле – с его бархатистым голосом, который неизменно заставляет ее больное сердце биться быстрее, с его широкой, почти гагаринской улыбкой, с необычными зелеными глазами… Ну, а если ее сердце заменят на чужое? Сможет ли она любить Макса так же сильно. как прежде? Или ее любовь переплавится в обычную благодарность – за то, что не бросил в трудную минуту? Сможет ли она после такой тяжелой операции заниматься с ним сексом? Как она потом, черт побери, будет выглядеть с длинным шрамом на груди? Макс, конечно, станет терпеть ее из жалости, но все может закончиться банально: через какое-то время он просто заведет подругу на стороне. Его можно понять и простить, но зачем ей это? Как вообще жить с чужим сердцем, которое хранит вкусы, привычки и чувства другого человека?

Варя приказала себе отставить невеселые мысли. Как говорила её любимая бабушка, «не умирай прежде смерти». До подобных переживаний еще надо дожить. Пока важно другое: Приживется ли оно, это чужое сердце в ее грудной клетке? Какая будет цена такому продлению жизни? Что за дополнительные ограничения ей потребуются? И главное: нужна ли будет ей жизнь, купленная за такую высокую цену?

Недавно она узнала, что придется пожизненно принимать сильные препараты, подавляющие иммунитет, чтобы организм не отторгал чужеродные ткани. Стоит ли результат, даже благополучный, подобных мучений? Интересно, как долго люди живут с чужим сердцем? Нет, всё не то. Главное, зачем это Максу? Он ведь молодой, талантливый, у него столько планов! Может, ну ее к лешему, эту операцию? Лучше жить, глотая горстями таблетки, чем все это… Ходить, медленно передвигаясь по улицам, избегая лестниц и крутых подъемов. В общем, прожить столько, сколько, как говорится, бог даст…

Когда Варя с Максом вошли в кабинет, там уже сидели три доктора: Марина Анатольевна и два незнакомца – серьезные мужчины в темно-синих медицинских костюмах. Варя сразу отметила их жесткие взгляды и явное нежелание шутить. Утешать ее они, похоже, не собирались. Ну и правильно: не к педиатрам же они с Максом в конце концов пришли!

– Что ж, Варвара Петровна, будем говорить откровенно, – первым подал голос доктор со стетоскопом на шее.

– Познакомьтесь, Варя, это наш профессор Хуснулин, – представила врача Марина Анатольевна, и профессор впервые улыбнулся. На вид ему было чуть больше пятидесяти. Варя вдруг почувствовала, что облик и голос профессора действуют на нее успокаивающе, и про себя назвала доктора «профессор Корвалол».

– Кардиохирург Тишков, Виктор Алексеевич, – представился второй доктор, явно моложе первого. Ему было где-то около сорока.

– Как вы себя чувствуете, Варвара Петровна? – спросил молодой

– Не лучше, чем в прошлый раз, – сказала Варя, пытаясь отдышаться. И уточнила, оправдываясь: – Опаздывали, шла быстрым шагом, потому опять одышка.

– Вот видите, – оживился профессор, – чуда не произошло. Несмотря на сильные лекарства, которые, я надеюсь, вы регулярно принимали. Чудес в медицине не бывает, или они случаются так редко, что на нашу долю не достаются. Ваше сердце само собой, как в сказке, здоровым не станет. Мы изучили результаты всех анализов и пришли с коллегами к одинаковому выводу:

– Единственное спасение для вас – пересадка сердца от донора, – вновь вступил в разговор доктор Тишков.

– Живого донора? – спросила Варя. Она поняла, что сморозила глупость, и покраснела. Впрочем, покраснели только щеки, носогубный треугольник Вари остался белым. Она уставилась на свои синеватые ногти и едва не заплакала.

– Ну зачем же живого? – улыбнулся хирург Тишков. – Мы же не индейцы племени майя, чтобы из груди живого человека сердце вырезать. Разумеется, донор будет мертвым. Важно, чтобы он умер совсем недавно, не больше трех часов назад.

– Вы пересадите Варе сердце трупа? – ужаснулся Макс. Варя взглянула на него так свирепо, что он затих и стал внимательно изучать плакат на стене.

– Мы стараемся не называть наших доноров трупами. Они оказали нам с вами огромную услугу тем, что решили не забирать свои сердца на тот свет, где они им все равно не понадобятся. – подал голос профессор. – Еще раз повторю: главный фактор для успешной пересадки органов от донора – время. Всё теперь зависит от вас, Варвара Петровна. Вы должны быть наготове. Днем и ночью. Повторяю, днем и ночью! Мы вас поставим в лист ожидания. Действия у нас будут такими: как только появится подходящее для вас донорское сердце, вы немедленно должны будете явиться в клинику. В любое время. Дежурная бригада кардиохирургов уже будет ждать вас. Операцию по трансплантации сердца необходимо начать не позднее, чем через четыре часа после смерти пациента. Вы меня поняли? Вы готовы прибыть на место сразу после звонка из клиники?

– Да, – выдохнула Варя, а Макс посерьезнел и молча кивнул.

– Тогда напишите, пожалуйста, в этой графе ваши координаты и распишитесь в том, что вы готовы в ответ на звонок с указанного номера приехать в клинику, независимо от времени, днем или ночью.

Варя запоздало всхлипнула, взяла у доктора шариковую ручку и принялась заполнять дрожащей рукой предложенную ей форму. Она почувствовала, что с этой минуты себе не принадлежит. Время ускорило свой бег, и затормозить его она не в силах.

Час Икс приближается

Профессор Хуснулин улыбнулся Варе и Максу своей знаменитой улыбкой, от которой таяли все – и докторши, и медсестры, и нянечки, и даже пожилые сотрудницы, выдававшие медкарты в регистратуре. Когда пациентка и ее молодой человек ушли, профессор перекинулся с коллегами несколькими, только им понятными терминами, а затем попросил оставить его одного. Профессору не хотелось, чтобы верный соратник Тишков и молодая докторша Марина видели его, светило отечественной кардиохирургии, непривычно взволнованным и даже слегка растерянным. Во время консилиума Хуснулин держался уверенно, как и подобает знаменитости. Он стремился внушить всем своим видом пациентке и ее бойфренду веру в успех операции. Так бывало всегда, удалось и в этот раз. Сейчас же, оставшись наедине с собой, он внезапно осознал, что уверенность испарилась. Знаменитый кардиохирург, как случалось не раз, вновь почувствовал себя юным неопытным ординатором, который до льдинок в животе боится совершить фатальную ошибку. Профессор сделал сотни операций на открытом сердце, поставил множество искусственных клапанов, однако каждый раз входил в операционную, как впервые, волнуясь и настраиваясь на успех. Теперь же предстояла трансплантация сердца, а это серьезное испытание для любого кардиохирурга. Одно дело – прослушать множество докладов на конференциях, побывать на подобных операциях, которые проводили коллеги. Совсем другое – самому руководить операцией по пересадке сердца и персонально отвечать за её исход. Тем более, что предстоит пересаживать сердце не пожилому человеку, прожившему много лет и приблизившемуся к финишу жизни, а совсем молодой девушке, которая находится в начале пути. Такая операция – всегда задача со многими неизвестными. Главный вопрос – окажется ли донорское сердце совместимым с чужим организмом, не начнет ли отторгаться в первые же часы?

Профессор сидел за массивным столом и молча рассматривал фотографии на стенах своего кабинета. Вот он во время операции склонился над пациентом в хирургических очках с увеличительными стеклами. Вот общается на полях симпозиума со знаменитым американским кардиохирургом. Вот коллективная фотография с самыми близкими коллегами – с врачами и сестрами, сделанная к двадцатилетию отделения. Вот картины, написанные его пациентом – известным художником. Тот случай был сложный, пациенту ставили протезы сразу трех сердечных клапанов, но художник жив, до сих пор пишет свои работы и успешно участвует в выставках. Сколько их было, таких пациентов, которым без операции на сердце оставалось жить всего пару лет, а то и несколько месяцев? Хуснулин не раз шел на риск, но результат стоил того: многие из пациентов живы до сих пор. Но вот что странно: успешные операции быстро забываются, это ежедневная рутина, к тому же в отделение постоянно прибывают новые пациенты, всех не запомнишь. Однако те операции, которые закончились гибелью человека, он помнит до сих пор. Снова и снова, даже во сне, профессор прокручивал моменты, когда все пошло не так. Старый афоризм – мол, у каждого хирурга есть свое кладбище, – не утешал, наоборот, приводил его в ярость.

Чаше других Хуснулин вспоминал совсем молоденькую девушку. У Софии был врожденный порок сердца. Девочка росла, её сердце тоже, и каждые несколько лет приходилось ставить новый митральный клапан. Родители надышаться на дочь не могли: умница, красавица, добрая душа. Дитя, несправедливо обиженное судьбой и потому особенно любимое. Хуснулину иногда снились ее огромные фиалковые глаза и длинные рыжие волосы, доходившие до талии. Девушка каждый раз распускала косы, когда приходила с мамой в его кабинет. Ей хотелось в те дни перед операцией быть особенно красивой. Наверное, Сонечка надеялась, что профессор, а, может, и сам Господь, заметит ее красоту и сделает все возможное, чтобы операция прошла успешно, чтобы она продолжила жить дальше, радовать родителей и ловить на себе восхищенные взгляды мальчишек. Правда, Соня даже летом носила футболки и блузки под горло, чтобы не был виден большой послеоперационный рубец на грудине. Хирурги, конечно, старались сделать шов поаккуратнее, все-таки пациентка молодая и красивая, но после нескольких операций рубец все равно выглядел на молодом теле ужасно. Даже крепкие небольшие грудки, торчавшие по обе стороны рубца, не спасали картину. Сонечка делала вид, что это ее мало волнует, однако никогда не ходила на пляж и, тем более, не плавала в бассейне вместе с классом.

– Как же она будет замуж выходить? – шептала мать отцу и тут же обрывала себя: – Да хоть бы и никак. Лишь бы жила!

Четвертую операцию Сонечка не смогла пережить. В тот день даже медсестры, многое повидавшие, плакали в сестринской по очереди, чтобы не волновать других больных.

– Может быть, я тогда сделал не все возможное? – думал профессор в часы бессонницы. – Знать бы, где ошибся, вернуться бы опять в то утро… Нет, все шло по плану, по сто раз опробованному плану. Многие думают, что мы, врачи, всесильны. Как они ошибаются! Наверное, наверху кто-то все решил тогда за нас и забрал рыжеволосого ангела к себе на небо.

С подобными тревожными мыслями профессор нередко засыпал лишь под утро.

Агент Казуар

– Вижу, ты смелая девчонка. Пойдешь к нам?

Парень в футболке с котиком и странной надписью «Хоть ты не будь, как эти» изучающе смотрел на Киру. Он не раздевал ее взглядом, как другие парни, нет, он скорее пытался «раздеть» ее голову и проникнуть в мозг, точнее, в ее мысли.

– К кому это «к нам»? – переспросила Кира, окинув паренька презрительным взглядом.

– Мы боремся с главными гадами нашего города. С фашиками и неонациками, – ответил парень и уставился на Киру, ожидая ответа на свой вопрос. Она подумала, что парень не так прост, каким показался с первого взгляда, однако тащиться с ним неизвестно куда… Вот еще!

– Боремся? – насмешливо переспросила Кира. – Да тебя соплей перешибешь! Лови!

Тяжелый рюкзак внезапно полетел в парня, но тот ловко его поймал и, схватив за лямки, раскрутил над головой.

– Эй, полегче, там мой ноут! – закричала Кира.

– Нефиг ноутом в людей швыряться! – отрезал парень. – попроси хорошо, тогда отдам.

– Ладно, малыш, один ноль. Поиграл, а теперь отдай тете ее имущество.

Кира подскочила к пареньку и резко двинула его локтем в живот. Парень согнулся пополам, и она без труда вырвала свой рюкзак.

«Тоже мне, боец! – подумала она, – детский сад, штаны на лямках! Не таких обламывала».

– Как тебя зовут-то, рэкетир? – поинтересовалась Кира.

– Серега, – запоздало представился парень все еще хриплым голосом и напомнил: – Вечером жду тебя у входа. Познакомлю с нашими. Классные ребята! Обещаю, не пожалеешь. А тебя-то как зовут?

– Кира. Только я ненадолго впишусь в твою тусу, у меня вечером тренировка.

– Не переживай, не засидимся. Мне тоже время дорого, надо подготовиться к семинару. Препод завтра спросить обещал.

– Смерть зубрилам и выскочкам! – рассмеялась Кира.

– Жди меня после занятий у входа, агент Казуар!

– Кто-кто? Казуар?

– Ну да, редкая такая африканская птица. Как раз на первую букву твоего имени. Тебя что, эта подпольная кличка не устраивает? Придумай, если хочешь, другую.

– Да нет, норм. Казуар так Казуар, – пожала плечами Кира и направилась в аудиторию. На ходу она оглянулась и спросила:

– А ты кто? Там, в твоей тусовке? Какая подпольная кличка?

– Я… Ну, как обычно всех Серег зовут? Серый. Короче, я просто Серый. Это даже хорошо, чем проще, тем лучше.

Кира влетела в аудиторию после звонка и сразу плюхнулась на заднюю парту. Она всегда сидела на «камчатке» – и в школе, и в универе, однако все, что препод писал на доске, запоминала сходу. Пока группа пыхтела, пытаясь усвоить непростую тему, Кира играла под партой в очередную компьютерную бродилку и стрелялку. Препод, конечно, все видел и нередко пытался ее застать врасплох. Она вскакивала и без запинки отбарабанивала ответ на самый заковыристый вопрос. В итоге преподы оставили ее в покое, поскольку другие студенты, хоть и зубрили лекции по ночам, все равно отвечали на семинарах хуже нее.

Будущая инженерно-техническая профессия Киру волновала мало. Гораздо больше ее привлекал спорт и компьютеры. Однако родители поставили условие: вначале получи диплом о высшем, а потом делай все, что пожелаешь. Кира с отцом и мачехой не спорила, себе дороже. Тем более, что они пока кормили и давали карманные денежки. Ладно, пусть радуются, что она покорно получает высшее. Кира верила, что судьба рано или поздно даст ей шанс проявить себя.

Домашний ребенок

Когда Варе исполнилось пять лет, ее отцу предложили место в ведомственном детском саду. В тот день папа пришел с работы счастливый. Гордость распирала его, хотелось скорее поделиться хорошей новостью с женой. Мол, он не просто в семье главный добытчик. Он ещё умеет «решать вопросы» и добывать для семьи блага, которые у нас порой дороже денег.

К изумлению и досаде отца, мать его не поддержала:

– Пойми, наша Варюша – не садовский ребенок! – отрезала она, дав понять, что разговор окончен.

– Что за глупость – не садовская. Тогда какая? – изумился отец.

– Робкая, тихая, не умеет за себя постоять, чуть что – в слезы. Над ней в садике сбудут смеяться все – и дети, и воспитательницы. Затравят нашу девочку! Варенька даже в гостях у тети в туалет попроситься стесняется, а в незнакомом месте – тем более. Сожмет зубы и будет терпеть до последнего. Если описается – накажут. Представляешь, какая травма будет у ребенка? Кто станет вникать в ее вкусы и привычки – дескать, отварную рыбу она не ест и молоко с пенками не пьет? В группе таких «необыкновенных» штук тридцать, на всех не угодишь. Лично я мой детский сад вспоминаю как фильм ужасов. За столом в меня все силой запихивали. Любишь манную кашу с комочками, не любишь – кого это волнует? Пока все не съешь, из-за стола не выйдешь. Меня даже однажды вырвало, когда воспиталка запихнула в меня эту манку через силу. До сих пор страшно вспоминать, как она бесилась и кричала, что ей пол из-за меня придется мыть. Даже в угол поставила, стыд-то какой! Знаешь, мне еще повезло. Одного мальчика, который в тихий час описался, она раздела и поставила голым на подоконник, чтобы все показывали на него пальцем и смеялись. Не знаю, каким он потом вырос после таких издевательств. Скорее всего, сам стал издеваться над слабыми. психологи говорят, что подобная травма – на всю жизнь.

– Как ты любишь всё нагнетать, Томусик! Из любого пустяка у тебя выходит фильм ужасов, даже из манной каши. Хочешь вырастить из Вари тепличный цветок? Ошибочный план! Мы суровая северная страна, хоть и огромная, но местами очень бедная. Нашу девочку надо с детства готовить к трудностям. Рододендроны, не приживаются у нас в открытом грунте. Приходится выводить южные растения, подходящие для нашего климата.

Отец стукнул рукой по столу, потом резко встал и вышел из кухни. Варя никогда своего любимого папочку таким сердитым не видела. Через несколько минут он остыл, вернулся, сел за стол и продолжил:

– Все твои страшилки, Томусик, столетней давности. Сейчас всё по-другому. Между прочим, это не обычный городской детский сад, а наш, ведомственный. К тому же, мое имя в нашей фирме кое-что значит. В садике все будут знать, чья Варенька дочь. Детское дошкольное учреждение не концлагерь, пусть девочка учится завоевывать свое место в коллективе и общаться с разными детьми.

Мать заплакала, и отец, как обычно, сдался. Тем не менее, маме надо было выходить на работу, денег на няню не хватало. Внезапно вопрос, кто будет сидеть с Варей, решился легко и просто: бабушка Ира вышла на пенсию и предложила сидеть с внучкой.

– Какой еще детский сад? С ума сошли! – горячо поддержала она дочь. – У меня теперь свободного времени в избытке. Я подготовлю Вареньку к школе лучше любой воспитательницы! Не говоря уже о правильном питании, прогулках, кружках и так далее. Наша Варя будет учиться в лицее для одаренных детей. Иностранные языки, музыка, школьный театр… Только так! И не вздумайте мне возражать!

Зять спорить с тещей не посмел, и Варя поступила в полное распоряжение бабушки. Словом, как и боялся отец, жена и тёща стали лелеять её как «хрупкий оранжерейный цветок».

Странная компания

В маленькой комнате было безбожно накурено. Кира, стараясь не закашляться, с трудом разглядела сквозь клубы дыма лица тех, кто там находился. Насчитала восемь человек. Несколько парней и единственная девушка изучали ее пристально и настороженно. Кира, почувствовав это, внезапно смутилась и покраснела, хотя смущалась и тем более краснела крайне редко.

– Хэлло, френды! – объявил Серый, новый Кирин приятель, – Привел к вам чёткую девчонку. Встречайте! Оранжевый пояс по карате. Зовут Кира, подпольная кличка агент Казуар.

– Чем докажешь, Серый, что она не агент фашиков или тех же ментов? – сузила глаза девушка с кольцом в носу и множеством колечек в ушах. Волосы девушки были окрашены странно: одна половина головы ярко-малиновая, другая – фиолетово-синяя. Кира с трудом удержалась, чтобы не спеть припев из олдскульной бабушкиной песни: «Арлекино, Арлекино, есть одна награда смех!».

Девчонка зыркнула на Киру так свирепо, что у той пропало всякое желание шутить. Внезапно новая знакомая сменила гнев на милость.

– Миранда, – протянула она Кире руку, разрисованную цветным татушками.

– Вообще-то она Мирослава, – шепнул Кире Серега. – Миранда – это что-то вроде подпольной клички. – Смелая девчонка! Я вчера видел, как она одного урода уделала. Стопудово фонарь под глазом засветила. Она этих бритоголовых терпеть ненавидит.

– Ладно, харэ шептаться, адвокат хренов! – улыбнулась Миранда, и внезапно оказалось, что она красавица, просто замаскировалась под панка. – Дай Кире слово вставить. Расскажи, агент Казуар, чем дышишь, с кем тусишь, как время проводишь.

Миранда зыркнула на Киру ярко-синими глазищами. Похоже, она пользовалась цветными линзами.

– Я студентка, учусь на инженера-технолога, – тихо сказала Кира. Она поначалу старалась не надерзить незнакомке, даже натянуто улыбнулась. Потом спохватилась и пошла в наступление:

– А вы, челы, сами вообще-то кто? Неплохо бы сначала рассказать о себе, а уж потом нового чечика рентгеном просвечивать.

– Мы обычные студенты, за мир и дружбу, за всё хорошее против всего плохого, – сказал парень с фиолетовым хаером на яйцевидном бритом черепе. – Фашики и нацики хотят очистить город от тех, кто им не нравится, а мы считаем, что они сами – враги человечества. Эти твари готовы убивать невинных людей ни за что, только за яркую внешность – за татухи, сережки в носу и цветные хаеры. Особенно – за «не ту» национальность. Азиатов они жестко прессуют, поэтому те стараются не выходить в город по одному.

– Эти сволочи хотят, чтобы все ходили строем, коротко стриглись и вообще не имели никакой индивидуальности, – подал голос парень в косухе и с цветной татуировкой – массивным орлом на загривке и плечах. – Короче, они спят и видят, чтобы все подчинялись их дурацким правилам, которые они с бодуна установили. Не признают буржуйские развлечения типа дорогих байков или спортивных великов. Между прочим, я без байка – никто, кентавр без второй половины туловища. А эти маргиналы… Хотят, чтобы все по выходным перлись в спорт-бар или на стадион, там смотрели матч с пивком и матерком, а потом устраивали махалово в подворотне и пятаки друг другу начищали. Еще они спят и видят, чтобы мы их уродскую музыку слушали, а хорошие книжки не читали. Вот и все их интересы.

– Представься, – приказала Миранда, – Кира тебя в первый раз видит.

– Байк, – сообщил парень, но все же уточнил: – в миру я Борис, но мы с моим байком одно и то же, потому кличка и прилипла.

– Ясный пень, тупыми легче управлять, – встрял в беседу паренек в очках с толстыми линзами. Типичный любимец пожилых училок: никаких сережек в ушах и татух на открытых частях тела. Разноцветных хайеров, длинных косичек и пирсинга тоже не наблюдалось. На парне были новенькие джинсы без бахромы и дырок, отглаженная белая футболка и простецкие «зашкварные» кроссовки.

– Как же ты борешься с фашиками? – язвительно поинтересовалась Кира. – Они в качалках парятся, бицухи накачивают. А ты вон какой чистенький и отутюженный! Можешь белую футболочку испачкать и целые джинсики порвать. Кстати, в драке таким, как ты, частенько очёчки разбивают.

– Мозг сильнее кулаков, – тихо сказал парень. –. Если без подробностей, я айтишник. Точнее – хакер-мститель. Взламываю сайты фашиков, ищу их уродские высеры в интернете и даркнете. Напускаю на их сайты кучу вирусов. Иногда их страницы со свастикой удаляю и оставляю там мою фирменную метку – голубя мира с оливковой веткой в клюве. Мир для них – как красная тряпка. Хотя сами они нигде и никогда воевать не собираются, разве что махаться после футбольного матча. Меня они ненавидят больше всех. Грозятся найти и убить. Ага, щаззз! Камеру в компе я всегда заклеиваю, IP адрес и электронную почту постоянно меняю, в город выхожу только ночью, в черном худи с капюшоном. Днем еще темные очки надеваю, родинки и синяки на лице рисую. Главное, на мне нет ни серег, ни хаеров, ни татух – ничего из того, что они ненавидят и что их банду заводит. Таких как я в городе – тысячи, попробуй отыщи! Да, забыл представиться. Я Джобс. Типа Стив Джобс. Потому что в компьютерах шарю лучше всех. А так-то я Димка или Митя, кому как нравится.

В комнате было еще три девчонки и высокий паренек. Они помалкивали и вопросительно смотрели на Миранду, не решаясь подать голос. Она поймала обращенные на неё взгляды и пояснила:

– Андрюху мы взяли из-за высокого роста, ему проще других фашистские плакаты срывать. Кличка «Малыш». Ну, а девочки у нас – техперсонал. Изготавливают трафареты с голубями, пишут «Миру-мир». Мы ценим их способности к рисованию. Зовём «Ученицы Лернардо».

– Короче, я поняла: вы все тут шифруетесь, – сказала Кира. Она еще раз оглядела ребят, находившихся в комнате, и насмешливо поинтересовалась, – а делаете-то вы что? Похоже на старомодную компьютерную игру-бродилку или игру в пейнтбол. Я таким давно уже не увлекаюсь. В общем, я отчисляюсь из вашего детсада. Спокойной ночи, малыши!

– Ты не поняла, детка! У нас все по-взрослому! – сказала Миранда. – Избить и покалечить каждого из нас бритоголовые могут всерьез.

В голосе ее звучали превосходство и одновременно насмешка. Миранда дотронулась до колечка в носу и продолжала:

– Хочешь сыграть с нами? Не боишься? Тогда тебе сюда. В нашей игре цена ошибки – здоровье, целость организма, а бывает, что и жизнь.

– Допустим, я согласна. Не бойся, не сморгну. А что надо делать? – спокойно спросила Кира.

Обрывки фраз, брошенных ребятами, их таинственное молчание, многозначительные переглядки и полунамеки разбудили в ней любопытство.

– Для начала дадим тебе простое задание. Надо нарисовать ночью на доме, где часто тусуются эти сволочи, знак мира – пасифик.

– Только и всего? – удивилась Кира.

– Это не так просто, как кажется. В городе повсюду видеокамеры. Главное, чтобы тебя никто не засек. – уточнил молчавший до этой минуты Серега. – Если приведешь за собой хвост, погубишь всех. Иногда бывает, что с фашиками менты заодно. Они выявляют недовольных. Подкинут наркоту – и пиши пропало! Все уедем: сначала в СИЗО, потом на зону, причем на много лет. С нами надо работать четко и не оставлять следов.

Кира внимательно посмотрела на Миранду и молча кивнула.

Хорошая девочка Варя

В тот год первого сентября в школу пришли телевизионщики. Дама-корреспондент в синем брючном костюме и мужчина-оператор готовили репортаж о Дне знаний для одного из федеральных каналов. Дама командовала коллегой и указывала ему, что и как снимать. Наконец она обвела долгим взглядом шеренгу первоклашек и внезапно увидела Варю.

– Сними вон ту девочку! – приказала она коллеге. – Да не эту, с косичками, а вон ту, с золотыми локонами и синими глазищами. – Смотри, какая она хорошенькая и трогательная!

Оператор навел камеру на Варю, а дамочка тем временем отыскала глазами в толпе Варину маму, копией которой была дочь, и быстрым шагом подошла к ней.

– Можно мы возьмем у вашей дочки интервью? – спросила телеведущая. – По новым правилам теперь надо спрашивать согласие родителей.

– Ну, конечно, – улыбнулась мама Вари. – Варенька у нас девочка развитая, она даже может вам стихи про первое сентября прочитать.

– Отлично! – обрадовалась дама и позвала: – Варенька, подойди к нам, пожалуйста.

Варя робко подошла к маме и к незнакомой тете.

– Прочитай, нам пожалуйста, стишок про первое сентября, – попросила телеведущая. – Снимаем! – обратилась она к оператору.

Едва тот направил на Варю камеру, девочка расплакалась. Оператор вопросительно взглянул на ведущую.

– Снимай скорей, она даже ревет красиво, – прошипела дамочка коллеге. – Теперь возьми панораму, чтобы в нее вошли все: дети, учителя и родители. Захвати школу и новенький стадион. Достаточно! Давай теперь мой стенд-ап, – скомандовала она, и когда оператор перевел на нее камеру, улыбнулась и начала с наигранным восторгом:

– Сегодня у нас в стране День Знаний. Миллионы детей пошли в первый класс. Многие первоклассники и их родители не могут сдержать слезы радости, как первоклассница Варя и ее мама…

Когда телевизионщики отошли, мама спросила Варю:

– Почему ты заплакала? Кого испугалась? Я ведь рядом. Ты же с бабой Ирой столько стихов выучила!

– Здесь так много людей. – сквозь слезы проговорила Варя. – Я никого из них не знаю. Музыка так гремит, уши болят, а еще эта тетя… Она громко разговаривала и меня за руку хватала. Хочу домой, к бабушке!

Тут к Варе подошла учительница, похожая на молодую Евгению Симонову. Варя, продолжая всхлипывать, с изумлением и восторгом взглянула на красивую, нарядную женщину. Учительница скомандовала:

– Варенька, вставай в пару с Максимом. Торжественная линейка окончена, все идем в класс.

Серьезный белобрысый мальчик взял Варю за руку, и она, как по команде, перестала плакать. Следом за детьми в класс вошли тележурналисты. Они попросили учительницу усадить Варю и Максима за первую парту. Варе уже было не страшно. Большой букет, лежавший на парте, закрывал ее почти полностью. Она подвинула Максиму новенький пенал:

– На, бери любые фломастеры, какие хочешь.

Варю уже не волновало, что ее снимают. Тем более было не важно, что телеведущая говорит о ней перед камерой. Мальчик, сидевший рядом, заставил забыть обо всех. Варя знала: она теперь не одна.

Журналистка между тем вещала на камеру:

– Девочка Варя перестала плакать, когда увидела свой современный и красивый класс в новой, только что отстроенной школе. Давайте, ребята, скажем спасибо нашему мэру за заботу о московских школьниках.

Учительница взмахнула рукой, и класс хором прокричал:

– Спа-си-бо!

– Уф, снято! Можно ехать, – сказала дама-репортер, убирая микрофон в сумку с аппаратурой. Оператор сложил треногу и вытер взмокший лоб бейсболкой.

Учительница спросила журналистку, когда будут показывать телерепортаж, взяла с парты роскошный Варин букет и, рассыпаясь в благодарностях, вручила его гостье. Та скромно улыбнулась, сделала знак оператору, и телевизионщики наконец покинули первый «А».

Проверка на вшивость

Адрес, который указала Миранда, было найти не так-то просто. Навигатор в телефоне, конечно, дал общее направление, однако в закоулках и подворотнях даже он заплутал. Кира нарезала круги по полутемным дворам, пока не догадалась: ничем не примечательное старое здание с обшарпанной дверью и крыльцом со сбитой плиткой – то, что ей нужно.

Было около полуночи. Свет в окнах на первом этаже, впрочем, как и на других этажах, не горел. Лишь тускло-желтое свечение одинокого фонаря освещало проходной двор. Кира оглянулась: никого. Она поглубже натянула на голову капюшон, подняла на нос платок, прежде болтавшийся на шее, затем надела темные очки. Они сделали и так темное пространство вокруг нее еще темнее. Однако Кира нашарила в рюкзаке баллончик с белой краской и трафарет, изготовленный «ученицами Леонардо». Она знала, что рисует плохо и подготовилась к акции основательно. Внезапно послышался басовитый собачий лай. Мужчина, видимо, только что вернувшийся из гостей, вывел во двор французского бульдога. Пес, засидевшийся в ожидании прогулки, радостно подпрыгивал и метил подряд все кусты и столбы. Хозяин спустил пса с поводка, и тот рванул к Кире. Она сдернула платок с носа, но темные очки на всякий случай снимать не стала.

– Не бойтесь, Пуфик не кусается! Он еще очень молодой, поэтому такой игривый. Вы ему понравились, он хочет вас лизнуть – успокоил ее хозяин собаки.

– Скажите, пожалуйста, кто проживает на первом этаже в этом доме, – поинтересовалась Кира, спасая джинсы от слюнявого Пуфика.

– Здесь? В двушке какие-то старики живут, дед и бабка. Всегда со мной и Пуфиком здороваются. Еще студенты в трешке гужуются, снимают хату на троих. А почему вас, барышня, интересуют наши жильцы? Что вы забыли в нашем дворе ночью? – спохватился незнакомец.

– Слушайте, я узнала, что тут квартира сдается, и решила для начала осмотреть дом и двор. В ресторане смену отработала, мы до одиннадцати пашем, и решила сюда пешком прогуляться. Честно говоря, ваша подворотня не в моем вкусе. В общем, я не собираюсь въезжать в ваш дом, не беспокойтесь.

Кира сочиняла на ходу, вдохновенно и убедительно, сама себе удивляясь.

– Да мне-то что? – пошел хозяин собаки на попятную. – Мне фиолетово. Это я на всякий случай. Решил, что так поздно только девочки по вызову шастают. Меня много лет назад одна такая клофелинщица ограбила. С тех пор я молодым и слишком шустрым девушкам не особенно верю. Правда, вы на них не похожи, – спохватился он.

– И на том спасибо, – сказала Кира и, помолчав секунду, спросила:

– Скажите, а молодежь здесь по выходным не собирается? Ну, такие … бритоголовые, со свастиками на руках…. Агрессивные и шумные, короче, парни.

– Никогда ничего подобного здесь не видел, – пожал плечами незнакомец. – Студенты-арендаторы ведут себя тише воды, ниже травы, чтобы к ним менты с проверкой не пришли. Ну, а постоянные жильцы или работают, или по поликлиникам шастают, если на пенсии.

– Спасибо, – сказала Кира. Она еще раз окинула взглядом двор, а затем, простившись с Пуфиком и его хозяином, отправилась к метро.

Через пару дней Кира наткнулась в коридоре на Серегу. Он улыбался ей изо всех сил, но Кира сделала вид, что его в упор не видит. Демонстративно отвернулась в другую сторону.

– Агент Казуар, ты что? С дуба рухнула? – удивился парень.

– Я больше не агент Казуар. Я Кира, – отчеканила девушка. – А для тебя вообще никто. Забудь, как меня зовут, и не отсвечивай.

– Это еще почему? – удивился Серега.

– По кочану! Нефиг было посылать меня на фейковое задание. Думали поржать надо мной, уроды? Нашли развлекуху! Между прочим, я была два дня назад в тех краях. Никакого штаба фашиков в том доме нет. Ваш знак пасифик никто бы там даже не заметил бы. Мало ли что у нас в подворотнях малюют?

– Как нет штаба? – удивился Серега.

– А вот так! Обычный дом с обычными обывателями, и всё.

– Давай вечером спросим у Миранды, почему она послала тебя по этому адресу.

– ОК, только предупреждаю: я в последний раз появлюсь в вашей богадельне. С меня хватит, бэби! Кринжово на детские игры в прятки и салочки время тратить.

Серега обиженно засопел, развернулся и двинул в свою аудиторию. На ходу крикнул:

– До скорого! Встречаемся на углу в шесть.

В комнате сидели все те же парни и Миранда. В этот раз на девушке были микро-шорты с бахромой и топ, открывавший загорелый тощий животик с красным камешком в пупке.

– Какого черта вы послали меня туда, где нет и сроду не было никаких фашистов? – тихо спросила Кира. Она не собиралась рассыпаться перед этими дебилами в дипломатических любезностях. Сейчас скажет всё, что о них думает, и сольется из этой кринжовой тусы.

– Ладно, не кипятись! – проворчала Миранда. Уловив в тихих словах новенькой нараставшую ярость. – Считай, что это была стажировка. Испытательный срок, так сказать. Мы всегда так с новенькими поступаем.

Внезапно она улыбнулась и для примирения высунула язык, на котором тоже оказался пирсинг – розовый шарик.

– Это не баг, это фича. – лениво добавил Димка-Джобс.

– Нафига вы меня испытывали? – возмутилась Кира.

– Мы же тебя не знаем. Проверяли, не приведешь ли ты за собой хвост, не побежишь ли в ментуру, чтобы нас спалить.

– А если бы побежала?

– Сказали бы ментам, что ты чокнулась на борьбе с фашиками. Шифруешься, рисуешь странные знаки повсюду. Типа тебя лечить в психушке надо. Ну, а мы, мол, обычные студенты – по выходным квасим, песни под гитару поем, иногда на рок-фестивали ездим, волонтёрим. Короче, не в курсах, что там эта психованная мутит и куда по ночам шастает.

– Ладно, проехали, – сказал Борис, он же Байк. Он заговорил так уверенно, что Кира поняла: этот парень здесь не на последних ролях. – Считай, что ты прошла проверку. Готова идти с нами до конца, агент Казуар?

– Время покажет, – сказала Кира неопределенно. Она взглянула на Серегу и оторопела. Парень смотрел на нее так же преданно, как бульдожка Пуфик на своего хозяина.

«Похоже, он в меня втюрился, – сообразила Кира. – Вообще-то Серега парень неплохой, жаль, что не красавчик. В универе есть челы и симпатичнее. Ладно, пусть он сначала свою заинтересованность проявит, например, в кафе пригласит, а там посмотрим. Время покажет», – решила она и молча направилась к выходу.

Взрослые каникулы

Варе нравилось сидеть с Максимкой за одной партой. С ним ей было весело и спокойно, как котенку из мультика, который поселился в будке у бульдога и там обрел надежную защиту. Максим подсказывал правильный ответ, если учительница физики вызывала ее к доске, на контрольной решал оба варианта – свой и Вареньки. Она, в свою очередь, делилась с соседом по парте бутербродами и конфетами, принесенными из дома. Девчонки, видя их дружбу, завистливо хихикали и сплетничали, а парни дергали Варю за золотистую косу и немедленно получали тумаки от Макса. Родители Вари радовались: хорошо, что у их хрупкой, трепетной и робкой доченьки в классе есть защитник. Настоящий друг. Так продолжалось несколько лет и, казалось, так будет всегда…

В пятом классе Варенька впервые поняла: хорошее не может длиться вечно. Новая училка математики рассадила их с Максимкой на разные парты, чтобы не шушукались и не отвлекались от урока. Варя проплакала в туалете всю большую перемену и явилась в класс с красными глазами и распухшим носом. Девочка, с которой посадили Макса, торжествовала. Она решила, что Максим теперь безраздельно принадлежит ей. Рыжие косички Анфисы с каждым днем становились все более затейливыми, а школьные блузки обрастали немыслимыми кружевами. Впрочем, её радость была недолгой. Вскоре новая соседка по парте заметила: Максим обращает на нее внимания не больше, чем на портреты учёных, развешанные по стенам. Это открытие, разумеется, не обрадовало. Анфиса одинаково возненавидела и Максима, и Варю и стала вынашивать план мести. А что Максим? Он ухитрялся посылать Вареньке с задней парты записки с правильными ответами на задачки и давал перед уроками списывать домашку. Макс по-прежнему подходил к ней на большой перемене, чтобы вместе съесть бутерброды или яблоки, не обращая внимания на завистливые взгляды девчонок и подколки мальчишек.

Годы мчались стремительно, словно курьеры на самокатах. Максим и Варя окончили десятый. Наступили последние в их жизни длинные каникулы.

Варя неожиданно для себя начала писать стихи. Эмоции рвались наружу и выплескивались в ликующие строки:

Светило солнце по-июльски ярко,

Бежать за солнцем помогал нам ветер.

Упрёки взрослых приводили в ярость

Детей, кричавших: «Мы уже не дети!».

Родители внушали надоедливо

Нам истины. От скуки травы никли.

Никто не понимал: у нас последние

Великие школярские каникулы…

Варе не хотелось думать о том, что случится через год. Она догадывалась: дружба – не точное, слишком простое слово для её отношений с Максом. Ей хотелось постоянно быть рядом с ним, слышать его прорезавшийся пару лет назад басок, подпевать, когда друг детства играл на гитаре, спорить взахлеб о новом фильме или книге. Ну, а Максим… Он светлел лицом, когда видел Варю. Когда она появлялась утром в классе, школьные будни из уныло-серых сразу становились радостными и цветными. Девчонки замечали в Максиме эти перемены, люто завидовали Варе, но что тут поделаешь? В конце концов в классе все привыкли, что Варя и Максим – пара, и смирились с их нежной дружбой.

В пятницу вечером Варины родители уехали на дачу, и она внезапно решила пригласить Макса домой: посмотреть новый фильм на большом экране домашнего кинотеатра.

Максим явился с кульком клубники и бутылкой шампанского. Такое случилось впервые, раньше он забегал к ней домой запросто, без всяких подарков. Напротив, мама Вари старалась накормить его чем-нибудь особенно вкусным – грибным супом, картофельными зразами с грибами, рыбными котлетами или домашними тортами. Однако теперь Макс сам явился с угощением. Он выглядел торжественным и загадочным.

– Мы должны отметить окончание учебного года, вот! – объяснил Максим, глуповато улыбаясь. Варя прекрасно изучила друга за десять лет, поэтому удивилась так, словно парень принес в гости не обычную бутылку и ягоды, а что-то невиданное – например, тигренка или большого говорящего попугая.

Поначалу они старались делать вид, что все идет, как обычно. Мол, что такого? Мы просто смотрим кино. Как раньше. Внезапно шампанское подействовало, их руки несколько раз случайно столкнулись, затем тесно сплелись, и подростки начали лихорадочно и неумело целоваться. Вначале они не очень понимали, что делать дальше, подобное с ними происходило впервые, однако остановиться уже не могли. Все произошло внезапно. Крепкие руки Максима, нежная кожа Вари, ее удивленный и одновременно радостный взгляд… Вскоре два человека шестнадцати лет сами не заметили, как оказались на диване в затемненной комнате, служившей одновременно и столовой, и гостиной.

Оба были влюблены, молоды и неловки. Максим давно желал близости с Варей и втайне готовился к решающему моменту: смотрел фильмы с эротическими сценами, даже поглазел разок на порнушку. Они с приятелем неожиданно наткнулись на нее в интернете и просмотрели с начала до конца на одном дыхании – краснея, хихикая, отпуская глупые замечания и толкая друг друга в бок.

В жизни все оказалось по-другому, чем в кино: и проще, и одновременно прекраснее. Максим внезапно испытал прилив желания и теперь еле сдерживал себя.

– Сейчас, сейчас! – шептал он, неуклюже пытаясь освободить Варю от легких летних тряпочек.

– Погоди, не спеши! – просила она, помогая парню стягивать с нее футболку и джинсы.

Макс одновременно и хотел Варю, и боялся опозориться. В глубине души парень понимал: сейчас происходит самое главное – то, от чего их с Варей любовь либо расцветет, либо засохнет, и они назавтра станут чужими навсегда.

– Может, не сейчас? – робко прошептала девочка. Она вдруг подумала, что из-за какого-нибудь глупого слова или одного неверного жеста то большое и яркое, неназываемое, что вспыхнуло между ними, как светящийся шар, может рассыпаться, исчезнуть, не дойдя до финальной точки. Если все пойдет не так, как показывают в романтических фильмах, они не смогут дальше оставаться друзьями и будут назавтра прятать глаза, пробегая мимо.

Варя попробовала представить себе, что не замечает Макса, что он теперь для нее чужой. Как будто она сама сидит за партой с кем-то другим, например, с Витькой Гуревичем и одновременно переглядывается с Колей Калюжным. Или что Макс не подходит к ней, как обычно, на большой перемене с каким-нибудь новым приколом и не ест с хрустом ее яблоко… Нет, это невозможно. Лучше оставить все, как было, и даже не начинать.

Внезапно она почувствовала, что Макс изменился. Он стал другим прямо сейчас, в эту самую минуту. Он был уже не влюбленным мальчишкой, а молодым и сильным мужчиной. Этот мужчина ее хотел и собирался добиться своего во что бы то ни стало.

– Нет, дорогая моя, сегодня и сейчас! – прошептал Макс, и его язык оказался у нее во рту. Варя почувствовала, что острое желание, неведомое ей прежде, пересилило все прежние страхи, и что эта новая сила все решает теперь за нее, несет вперёд, как ураган пушинку, и власть этой силы заставляет ее забыть и прежние страхи, и неловкость, и стыд – вообще все на свете.

Макс действовал властно и нежно, ей почти не было больно. Когда он понял, что все получилось, парень испытал одновременно усталость и гордость собой. Ну, а Варя…Удовольствия и разрядки, о которых она читала в книжке о сексе, надежно спрятанной от родителей, она не получила. Впрочем, в той же книжке было написано, что для первого раза это нормально.

Когда все было кончено, Варя с изумлением поняла, что любит Макса по-прежнему и совсем не хочет с ним расставаться после их неловкой близости. Они лежали на расстеленном родительском диване и молчали. Макс нежно погладил ее бледную кожу на животе, поцеловал куда-то в район пупка и устало отвалился на спину. Варя тесно прижалась к любимому мужчине, юному и страстному, и подумала, что с этой минуты станет с нетерпением ждать следующего раза, когда у них все получится уже по-настоящему. Как у мужчин и женщин в фильмах «детям до шестнадцати». Жаль, что родители в воскресенье вечером вернутся с дачи. Где они с Максом теперь будут любить друг друга? Ничего, что-нибудь придумают…

– Ты смотрел старый фильм «Ромео и Джульетта»? – внезапно спросила Варя. Она подумала, что героям Шекспира было почти столько же, сколько им с Максом сейчас.

–Нет, это женское кино. Я всё больше по фантастике и по боевикам, – пробасил Максим. Он лежал с закрытыми глазами и счастливо улыбался.

– Отлично, как-нибудь вместе посмотрим, – сказала Варя и засмеялась. Она подумала, что запомнит этот день навсегда.

Они полюбили гулять по старым московским улочкам, и однажды после прогулки к Варе внезапно пришли стихи:

Докрасна в горниле города

Трубы с крышами покатыми

Закаляют наши горести

Неуёмными закатами.

Там, где в гнёздах бьются ласточки

И шумят, качаясь, лестницы,

Город плавит наши слабости

На характеры железные.

Там, где крыши всё азартнее,

Всё звончей исходят ливнями,

Нас куют в плывущем зареве

Маросейка и Неглинная.

Пламя властвует над городом

В предзакатном ожидании.

Нас сжигает тихой гордостью

Верность улице Неждановой.

Верность помыслам обманчивым

И везению непрочному,

И отчаянному мальчику

Из недавнего отрочества.

Проверка номер два

Если бы не Серега, Кира ни за что не забралась бы на скользкую после недавнего дождя тумбу, стоявшую возле стены. На стене висел свеженький плакат со свастикой. Он был такой отвратительный, что Киру затошнило. В ней всегда вызывало ярость, когда какой-нибудь закомплексованный говнюк, как правило дебил и урод, заявлял о превосходстве одной нации над другой. Вот и здесь… Кривыми черно-красными буквами на самодельном плакате было намалевано: «Вышибем всех черножопых из нашего города!». Под ним была нарисована свастика, чтобы уж никто не сомневался: дело рук бритоголовых.

Сергей с подсадил напарницу и остался стоять на стреме, чтобы мгновенно стащить ее с тумбы в случае опасности и вместе дать деру.

Задание, которое Кира и Серый получили в штабе, было предельно простым: сорвать в одном из дворов на московской окраине нацистский плакат, стереть свастику и написать взамен мерзкой пачкотни «Нацизм не пройдет!». Вместо свастики им поручили нарисовать знак пасифик и голубя с оливковой ветвью. Показать озверевшим бритоголовым уродам, что их команда выступает за мирное политическое решение любых конфликтов. Да, только так и не иначе!

Когда они добрались до места, Кира мигом оценила обстановку. Писать, рисовать и одновременно следить за тем, что происходит вокруг, было нереально. Серега очень кстати навязался в напарники, вот только его дурацкие обнимашки были ни к селу, ни к городу. Какого лешего он к ней прижимался, когда подсаживал на тумбу? Что этот чел о себе вообразил? Тоже мне, Ален Делон! Во-первых, он не в ее вкусе, а во-вторых, она здесь по заданию ребят, а не ради интрижки с этим похотливым миротворцем. На романтические отношения ни с кем из их компашки она не подписывалась. Впрочем, сейчас не до Серого. Надо дело делать. Жирные намеки на шуры-муры можно легко перевести в шутку. Главное, чтобы на этот раз все прошло гладко, без любопытных дядек, которые некстати выскакивают из подъезда, лезут с глупыми разговорами и ненужными расспросами, а их собачки выражают симпатию тем, что обслюнявливают джинсы и пачкают их лапами.

То, что и в этот раз все пойдет криво и косо, Кира поняла сразу – когда отодрала плакат фашиков и приступила к рисованию. Художественных талантов у нее отродясь не было, и она мысленно поблагодарила «Учениц Леонардо» за трафарет. Впрочем, для того, чтобы отодрать плакат и худо-бедно нацарапать новый лозунг, особого мастерства не требовалось. Главным сейчас было не сверзиться с тумбы, не сломать ногу, не засветиться и тем самым не подвести ребят.

Тумба оказалась и впрямь скользкой, к тому же сдирать плакат пришлось стоя на цыпочках. Кира кое-как справилась с первой частью задания. Плакат уже валялся в луже, а она тем временем пыталась нарисовать при помощи краски из баллончика и трафарета знак пасифик. Блин, ну почему в детстве ее не записали в художку? Знак пасифик, как она ни старалась, выходил каким-то кривым и кургузым. Краска капала на кроссовки, пот заливал лицо, вытянутые руки вскоре начали ныть, а шея затекла.

Результат оказался, мягко говоря, на троечку.

Она уже хотела стереть все нарисованное тряпкой с ацетоном, которые захватила с собой, и начать все заново…

– Атас! Бросай все! Прыгай! – заорал Сергей., перекрывая шум дороги возле супермаркета

Она спрыгнула ему в руки и возмущенно передернула плечами. Придется объяснить парню: на задании ее лапать не обязательно. Разжевать, как первоклашке, коль скоро он не понял, азбучную истину: ей неприятны его тесные, отнюдь не братские объятия.

Внезапно Кира учуяла аромат туалетной воды. Весьма приятной, пахнущей хвоей. Ого, «Ален Делон» купил одеколон! Раньше подобных гламурных замашек она у Сереги не замечала. Он одевался в стиле «первое, что увидел в шкафу, то и напялил», с глажкой тоже не парился. Видать, в этот раз он подготовился к выходу на задание, как к настоящему свиданию.

– Они едут сюда! Бежим! – заорал Серый и больно дернул Киру за руку. Они рванули с места, промчались метров двести, и парень втолкнул ее в незнакомую подворотню.

– Откуда ты знаешь эти выселки? – удивилась Кира. – – Ты же, вроде. центровой мальчик?

– Потом расскажу! Скоро их мотики будут здесь! – крикнул Сергей. – Если нас поймают, мало не покажется.

К счастью, какая-то женщина с короткой стрижкой и платиновыми волосами, похожая на Диану Арбенину, набрала код и вошла в подъезд. Парочка просочилась за ней следом и захлопнула входную дверь. Дождавшись, когда дамочка уедет, Серега вызвал второй лифт и нажал кнопку последнего, 24-го этажа. На лестничной площадке они отдышались и вдруг стали хохотать. Они смеялись все громче, хотя ничего смешного вокруг не наблюдалась. Кира догадалась: это нервы, такая реакция на стресс. Ну и пусть! Главное – опасность миновала. В безопасном месте их миссия воспринималась как забавное приключение, а не как рискованное задание, которое они чуть не завалили. В общем, будет что рассказать ребятам и над чем поржать за пивом!

Кира решила передохнуть и уселась на ступеньку лестницы.

– Кажется, мы их сделали? – шепотом спросила она.

– Похоже на то, – сказал Сергей и вдруг притянул ее к себе.

– Ой, ну не здесь же! – попыталась вырваться Кира, но он прижимал её всё теснее.

– А где же еще? – спросил Серый, неохотно прерывая поцелуй. Он поднял короткий топик Киры и принялся ласкать языком ее соски. Удивляясь сама себе, девушка застонала. Она внезапно подумала: сейчас для этого не время и не место, но этот «Серега Делон» не так уж и плох, как казалось еще полчаса назад. С ним было не противно целоваться, её тело радостно отзывалось на его ласки.

Открылась дверь, и из квартиры напротив вышла, шаркая тапками, старушка с пакетом мусора. Она заметила парочку, сидевшую вплотную друг к другу на верхней ступеньке, и закричала тонким скрипучим голоском:

– Убирайтесь вон, наркоманы чертовы! – Я не нанималась за вами шприцы собирать!

– Мы не наркоманы. сударыня. – галантно отозвался Сергей. – Мы курьеры, просто нам дали ошибочный адрес. Вот, присели чуток передохнуть на ступеньку вашей драгоценной лестницы.

– Все равно убирайтесь! – бушевала старушка. – Нечего на нашем этаже посторонним делать! То бомжи тут ночуют, то недавно какой-то подонок мне свой член показывал, а то какие-то молодые проходимцы вроде вас весь вечер ошивались. Катитесь немедля прочь, а то я полицию вызову.

– Спокойно, мадам, сейчас уйдем, – сказал Сергей вполне миролюбиво.

Они спустились на один пролет, услышали, как за старушкой закрылась дверь, и взглянули друг на друга, словно заговорщики.

Не говоря ни слова и взявшись за руки, они поднялись на покинутый этаж, а затем еще выше по пожарной лестнице на небольшую площадку у выхода на крышу.

– Слушай, Кир, я не умею говорить красиво. – прошептал Серега, – но сейчас скажу. Мы постоянно рискуем, открывая глаза людям на нацистскую погань, так что всякое может быть. Короче, ты должна знать: я влюбился в тебя с той самой минуты, как увидел. Мне никто кроме тебя не нужен.

– Молчи! – прошептала Кира. – Лучше послушай, как стучит мое сердце.

Сергей поднял ее легкий топик, обнял и приложил ухо к маленькой розовой груди. Сердце Киры стучало так громко и быстро, словно она бежала стометровку.

– Ты что? – удивился он.

– Не знаю. Такое у меня в первый раз, – прошептала она. – Наверное, потому что ни с кем раньше я не целовалась в подъезде.

– Надо же когда-то начинать, – прошептал Сергей, покрывая поцелуями ее грудь, шею и опускаясь все ниже.

Внезапно на лестничной площадке послышались шаги. По лестнице поднимался рабочий в форме сотрудника ЖКХ.

– Похоже, он направляется к нам, здесь дверь на чердак, – сказал Сергей. – Атас! Вот теперь точно делаем ноги!

Не дав мужчине опомниться, они промчались мимо него, задев ящик с инструментами, который тот держал в руках, и рванули вниз по лестнице.

Первый звоночек

Летние каникулы закончились неожиданно. Варя и Макс использовали любую возможность наслаждаться друг другом. Они были юными, неопытными, ненасытными и такими счастливыми! Время летело стремительно, и вскоре влюбленные с изумлением заметили, что август, как и все хорошее, быстро закончился. Наступила осень, а с ней новый учебный год и взрослые проблемы. Надо было срочно решать, какие экзамены сдавать будущим летом и куда пойти учиться дальше. Встречаться дома было все труднее, к тому же выпускной класс отнимал кучу времени. Варя и Макс с нетерпением ждали окончания школы, когда уже наконец можно будет не скрываться и начать новую замечательную взрослую жизнь, разлучаясь на считанные часы.

Свалившаяся на голову Максу и Варе любовь, как ни странно, не мешала хорошо учиться. Наоборот, влюбленные готовились к урокам тщательнее, чем раньше. Хотелось доказать родителям: они уже взрослые, ответственные люди и готовы сами за себя отвечать, несмотря на свидания, о которых родители давно догадывались.

Они неплохо сдали единые госэкзамены и поступили туда, куда хотели: Варя – в педвуз, на филфак, а Макс – на экономический, в универ. Мама настояла, чтобы Варя подала документы на «факультете старых дев». Дескать, она тихая, болезненная, за себя постоять не может. Словом, единственное подходящее для дочки занятие – книжки читать и о книжках писать. Потом в школу пойдет преподавать или где-нибудь на кафедре зависнет. В крайнем случае, в библиотеку устроится. Варя любит книги и чувствует себя среди них увереннее, чем среди людей. Впрочем, всё это не столь важно. Девочка скоро выйдет замуж. Она влюблена и счастлива. Жених уже есть – надежный, перспективный, симпатичный. Пусть потом сам думает, как будущую семью обеспечить. Они с отцом, конечно, помогут молодой семье. Вскоре Варенька родит ребеночка – и какая уж тогда учеба, пусть хоть на троечки свой пед. закончит… Главное, чтобы внуки пошли, и Варя была счастлива в семейной жизни.

Время шло, Варя и Макс продолжали встречаться урывками. Слишком много сил отнимала учёба на первом курсе, да и денег, чтобы снимать квартиру, пока не было. Обоих устраивало жить на всем готовом с родителями и заниматься любовью на даче. Оба любили походы в лес с палатками или водные – на байдарках. Ночи у костра, купание ранним утром в речке нагишом – незабываемые дни счастья и любви!

Все изменилось в тот день, когда Варя заболела гриппом. Казалось бы – ну что такого, а вот поди ж ты.... Стала задыхаться при ходьбе, иногда кашляла подолгу, каким-то сухим мучительным кашлем. Привыкла спать не на одной, а на двух подушках, чтобы грудная клетка была повыше. Макс все чаще смотрел на нее с жалостью и все настойчивей требовал сходить к врачу. Она отмахивалась. Мол, обычное осложнение после гриппа, скоро пройдет. Влюбленные продолжали жить как прежде, отодвигая проблему с молодым легкомыслием. Дескать, все как-нибудь само наладится и рассосется. Варя молодая, здоровая, время всё вылечит и исправит.

Макс давно мечтал увидеть горы. Оказалось, что воплотить мечту в реальность не так уж сложно. Они купили при содействии родителей путевки и приехали в Терскол, небольшой поселок в Кабардино-Балкарии у подножия Эльбруса. Путевки на турбазу стоили сравнительно недорого, правда, пришлось потратиться на кое-какое снаряжение: горные ботинки, туристические рюкзаки, штормовки и прочие необходимые вещи.

Ну, а дальше все пошло не по плану. Во время первой же вылазки в горы Варенька почувствовала себя плохо. Поднялась с группой на небольшую вершину и долго не могла отдышаться. Внезапно посинели губы, а вокруг носа появился белый треугольник.

– Ой, смотри, и ногти синие! Можно в ужастике сниматься!

Она попробовала пошутить, но шутка получилась так себе.

– Что ты! Что с тобой? – испугался Макс.

– Да так, ерунда, не обращай внимания. Просто немного устала.

На следующий день инструктор повел их в другом направлении, показать какой-то другой отрог Эльбруса. Все повторилось в точности, как в первый раз. Одышка, бледность, посиневшие ногти…

– Знаешь, Макс, не обращай на меня внимания. Ходи в однодневные походы, любуйся вершинами и ледниками, а я, пожалуй, поживу пока в поселке. Прикинь: здесь тоже горный воздух, да и Эльбрус совсем рядом, можно любоваться из окна номера.

– Что же ты будешь без меня делать?

– Представь себе, ничего! Отдыхать! Сидеть на балконе, пить кофе и наслаждаться видом на Эльбрус. Или гулять по поселку, восхищаться здешней природой и туристов разглядывать. Они сюда со всего света понаехали, чтобы на наши Кавказские горы поглазеть.

Макс пробовал сопротивляться, но Варя была непреклонна. В итоге на следующий день он отправился в горы один, а Варя решила прогуляться по окрестностям. Она жадно всматривалась в толпы туристов, выгружавшихся из автобусов, и вдруг пошатнулась. К счастью, не упала, успев ухватиться за дерево. Симпатичный парень подбежал и усадил ее на скамейку. Неподалеку виднелся одноэтажный белый домик с красным крестом под вывеской «Медпункт».

– Дойдешь туда сама? – спросил незнакомец.

– Конечно дойду. Я Варя, – неожиданно для себя представилась она. А тебя как зовут?

– Сергей, – проворчал парень. – Приятно познакомиться. – Ну всё, пока! Наша группа уходит на маршрут.

Варе вдруг стало грустно, что парнишка так быстро смылся. Мог бы посидеть минут пять рядом на скамейке, поболтать немного. Без Макса она чувствовала себя неприкаянной и одинокой. Что поделаешь, жизнь состоит из встреч и расставаний. Она вздохнула и поплелась в медпункт.

Пожилой усатый врач-балкарец, едва взглянув на Варю, строго спросил:

– Девушка. вы зачем сюда приехали?

– Как зачем? В горы ходить. Красотой наслаждаться, горным воздухом дышать.

– Встаньте вот сюда. Дайте-ка я ваше сердце послушаю.

Варя неохотно подняла футболку. Хочешь – не хочешь, придется обнажаться перед этим стариком. Небось, ее упругая грудь интересует его куда больше, чем ее сердце.

– Я так и знал, Варвара Петровна! – сказал врач, полистав ее паспорт и страховку.

– Что знали? – тихо спросила Варя.

Доктор серьезно и строго взглянул на нее.

– Что у вас больное сердце. Белый носогубный треугольник бывает у людей с сильной сердечной недостаточностью. Короче, пребывание здесь, на высокогорье, вам категорически противопоказано. Даже у подножия Эльбруса, не говоря уже о том, чтобы подняться выше. Пускай даже не ногами, на фуникулере. Он поднимает туристов на высоту 3500, но для вас и это слишком много.

– Что же мне делать?

– Как что? Немедленно уезжать отсюда и дома сразу же идти к врачу. Разумеется, кардиологу.

«Уехать сейчас, когда еще до конца путевки половина срока? Нет, это невозможно. Макс так расстроится! Мы же давно мечтали об этой поездке, весь год копили на нее, подключили финансы родителей, и вот здрасьте…».

Варя понимала, что любимый ее жалеет, однако здравый смысл подсказывал: больше всего Макс жалеет себя. Наверное, Максим в глубине души испугался её внезапного приступа. Мужчины – они ведь такие трусы, когда дело касается здоровья!

С каждым днем отдыха бойфренд выглядел все более мрачным. Варя знала, что ее парень любит путешествия, приключения и вообще всякий «движ» и решила, что он боится всего этого лишиться. Хотя не факт, что он думал о себе, а не о ней. Лёжа ночью рядом с любимым, Варя не могла уснуть и размышляла, беззвучно глотая слёзы:

«Блин, какая жестокая штука жизнь! Еще пару лет назад ничто не предвещало беды. Мы ходили с Максом в походы – на байдарках с друзьями, по лесу, ночевали у озера в палатках. Казалось, все только начинается. Впереди – прекрасная и длинная жизнь. Старость, болезни и смерть маячили где-то очень далеко, не хотелось о них думать. Почему, зачем, какого черта стариковские проблемы, связанные со здоровьем, посмели ворваться в мою молодую жизнь! Нет, я так легко не сдамся! Для начала надо умыться холодной водой и перестать плакать»…

Варя ничего не сказала Максу о посещении медпункта и о разговоре с врачом. Любимый продолжал делать утренние вылазки в горы с группой и инструктором, а вечером в красках расписывать ей подробности короткого путешествия. Варя тоже делилась забавными впечатлениями, но скрывала, что задыхается даже здесь, у подножия Эльбруса, когда возвращается из поселка на турбазу. Если они шли вдвоем, она отставала, кашляла, ссылалась на легкую простуду и пыталась казаться веселой. Макс всё чаще смотрел на нее с жалостью. Словом, Варя едва дождалась окончания путевки. Когда автобус спустил тур. группу в долину и повез в аэропорт, она наконец-то смогла дышать в полную силу и немного успокоилась.

Третья часть «Неуловимых»

Кира по-прежнему прилежно посещала семинары и лекции в универе, но делала это по необходимости. Душой она стремилась в тесную комнатку, где собирались по вечерам ее новые друзья, поразительно непохожие на скучных девчонок из учебной группы. Взят хотя бы Миранду. Ее отличали не только разноцветные волосы, но какая-то небывалая, пацанская отвага, помноженная на любовь к опасным авантюрам. Она первой вызывалась на самые сложные задания, за которые ей могло капитально прилететь и порой прилетало. Впрочем, содранные коленки и сломанные каблуки она считала мелочью и обращала всё в шутку.

– Прикиньте, эти лошары гнались за мной, высунув языки! Не доперли, идиоты, что я, в отличие от них, тощая, могу в нишу запрятаться, статуей прикинуться! – хохотала она. – Видели бы вы их рожи, когда они меня потеряли! Я чуть не описалась от смеха!

Кира побаивалась Миранду, но уважала за храбрость. Разбросать антифашистские листовки перед футбольным матчем, куда приходит много бритоголовых, раздать мигрантам-азиатам флаеры с адресами организаций, где им помогут, невзирая на угрозы нацистов, – это были «коронки» Миранда.

Кира, когда выходила на задание, тоже чувствовала прилив адреналина. Угадать реальную опасность, удрать от погони, перехитрить противников – все это придавало ее жизни остроту и какой-то новый смысл. Правда, порой ее терзали сомнения, Кира думала, что она и ее новые друзья ведут какую-то бессмысленную игру. Словно кто-то снимает их в третьей серии «Неуловимых» – старого фильма времён ее бабушки. Это старое кино они когда-то смотрели с ней вместе, и Кира каждый раз волновалась, уйдут ли ребята от погони. Отец не так давно посмотрел «Неуловимых» по телику и сказал:

– Здесь показана Гражданская война, когда в стране был полный бардак и процветал бандитизм. Вообще-то с бандитами должно бороться государство, а не молодые ребята, которых это же государство вскоре отправит за решетку, а потом пришьет длиннющие сроки за незарегистрированную группировку.

Он назидательно взглянул на Киру, и ей показалось, что отец о чем-то догадывается.

Кира тогда подумала: хорошо, что они с мачехой не знают, где она на самом деле пропадает вечерами. Дома Кира говорила, что ходит на курсы по веб-дизайну.

Однокурсницы Киры были словно из другой Вселенной. Свобода и справедливость среди них считались пустыми словами – книжными, скучными и далекими от реальных ценностей. Девиц на курсе интересовали исключительно модные бренды, приклеенные ресницы и длинные, как когти медведя, разукрашенные ногти. «Записалась на ноготочки» и «Пора делать реснички» – были самыми популярными сообщениями в чате их группы. Учились девицы без особого рвения и работать после вуза по специальности не собирались. Большинство мечтало выгодно выйти замуж и стать гламурными домохозяйками – то есть красотками из глянцевых каналов, которые делят время между косметическими салонами, модными премьерами и отдыхом на морских курортах. Они понимали, что олигархов на всех не хватит, и потому боролись за самых перспективных парней на курсе жестко, словно участницы боев без правил. Иногда в поисках добычи девчонки выбирались в ночные клубы, где терпеливо, как охотницы в засаде, высматривали парней-мажоров или немолодых, но обеспеченных «папиков». Впрочем, что там папики! Даже юноши их мечты были разительно непохожи на тех, которые собирались по вечерам в комнатушке у Димки. Впрочем, сам Димка, то бишь, Джобс, резко отличался от небрежно-элегантных метросексуалов, от этих буржуазных мальчиков с их неизменными фишками – маникюром, бокалом вина на веранде модного ресторана, танцах на теплых крышах столицы, дорогими фитнес-клубами, индивидуальными тренерами и прочими гламурными ништяками. В отличие от них, Димка никогда не был за границей. Парни, о которых мечтали Кирины однокашницы – с их серфингом на Бали и походами по горам в Турции – были ему неинтересны. Димон был равнодушен к роскоши, хотя, как показалось Кире, зарабатывал неплохо. Главное, он никому не завидовал и говорил, что у каждого в жизни свой путь. Между тем, Димка был человеком городским, можно даже сказать, урбанистом, фанатом жизни в столице. На природе он скучал и старался как можно скорее возвратиться в свою холостяцкую берлогу, заваленную проводами и деталями от старых компов. Джобс больше всего ценил комфорт, который давал город. Ему особенно нравилось то, что в столице еду можно было заказать, не выходя их дома, а нужные детали для компьютера, да и вообще все, что душе угодно, выписать по интернету. Лишь летом Джобс ненадолго менял обстановку. Мог смотаться с друзьями на пикник или провести недельку-другую в деревне у бабки под Тверью, когда глаза начинали слезиться из-за постоянной работы за компом, а мозг требовал перезагрузки. Как большинство айтишников, Джобс был одиноким волком. Работал ночью и окончательно просыпался и вставал с постели лишь после двенадцати. Только однажды Димон встретил рассвет на улице. После школьного выпускного, когда они с ребятами возвращались с прогулки на теплоходе по Москва-реке. Он потом долго считал то раннее утро главным кошмаром своей жизни. С давних пор его мозг привык по утрам спать и оживлялся к ночи. Димка-Джобс выходил на дело после полуночи – взламывал сайты фашиков и оставлял врагам свою фирменную метку – голубя мира с оливковой ветвью в клюве.

Сергей, в отличие от Джобса, любил работать «в поле». Он срывал фашистские плакаты и рисовал вместо них на стене знак пасифик. В итоге так насобачился, что знак получался у него почти круглым, с ровными краями. Впрочем, на задании было не до художественных красот. Сделать дело и стремительно смыться от бритоголовых хулиганов и от ментов – вот что было главным в этих вылазках. Быстрые ноги и молодость его всегда выручали, а адреналин делал выполнение задания острым, ни с чем не сравнимым приключением. Похожие эмоции заряжали не только его, но и Киру, заставляли ее выходить каждый раз на новое дело в поисках своей дозы адреналина. Опасность обостряла чувства, и ее притяжение к Сергею становилось все сильнее. Теперь они работали в паре. Сергей подсаживал девушку на какое-нибудь возвышение или сажал на плечи, чтобы Кира смогла дотянуться до вражеской фашистской агитации, сорвать ее и взамен нарисовать свою. Андрюха-Малыш попробовал как-то набиться в пару к Кире, но Серый так ощетинился, что тот сразу отступился от этой идеи.

Общая опасность скрепляла отношения крепче секса. Кира чувствовала, что все сильнее влюбляется в Серегу, и ей безумно нравилось новое ощущение легкости и полета. Ради этого стоит жить и рисковать на заданиях!

Неожиданно над Кирой стали сгущаться тучи. Она вдруг стала замечать на себе ревнивые взгляды Миранды. Даже слепой бы догадался: пацанка неравнодушна к Серому. Впрочем, Кира особо не парилась на эту тему. Дескать, новость неприятная, но терпимая. Пройдет время, Миранда постепенно свыкнется с тем, что они с Сергеем пара, и успокоится.

Через несколько дней Миранда объявила: на новое задание они пойдут вместе с Серым. Кира попробовала возразить, а Сергей отшутиться, однако командирша так зыркнула на обоих, что ребята прикусили языки.

– Мы здесь не в бирюльки играем, – процедила Миранда, – Если кому-то не нравится, пусть проваливает домой – уроки делать и с мамочкой борщи варить. Бритоголовые мерзавцы тем временем продолжат терроризировать город и убивать ни в чем не повинных гастарбайтеров. Надо руководствоваться интересами дела, а не вашими амурными, вернее, мур-мурными секретами!

Миранда закончила речь и гордо вздернула разноцветную головку. Кира заметила, что один человек в комнате смотрит на девушку с восторгом. Даже, как сказал бы поэт, с «губительным восторгом». Это был Ромка – Роутер, парень с фиолетовым хайером на башке и большими круглыми дырками в мочках ушей – «тоннелями».

Ночной разговор с Богом

В кабинете профессора висели фотографии людей в белых халатах, склонившихся над операционным столом, и картины, подаренные благодарными пациентами. Это был новый, взрослый и жесткий мир, в который Варе очень не хотелось погружаться, но иного выхода не было. Когда она покинула кабинет, фотографии, сделанные в операционной, ещё долго стояли перед глазами.

Тот день изменил не только ее жизнь, но и жизнь самых близких к ней людей. Родители постарели буквально за несколько дней. Мама, еще недавно волевая, уверенная в себе женщина, не достигшая пятидесяти, теперь выглядела робкой, растерянной, словно погасшей. На работе она по-прежнему бодрилась, принимала ключевые решения, руководила отделом с разными, непохожими друг на друга людьми, но возвращалась домой – и там из нее словно выкачивали воздух. Скинув в прихожей туфли и наскоро натянув спортивные штаны, и футболку, она ложилась на диван и долго лежала без движения, глядя в потолок, словно медитировала. Наверное, в эти дни она особенно остро осознала, что жизнь – довольно жестокая штука, может неожиданно выкатить на тебя нечто огромное и страшное, неподвластное воле и четко выстроенным планам. Яркая внешность Вариной мамы поблекла, она как-то сразу перестала закрашивать седые пряди в прежде русых волосах, делать маникюр и ходить к косметологу. Сказала, что все это не имеет теперь для неё никакого значения. Мама Тамара неожиданно прекратила борьбу со временем, которую прежде вела легко и весело. Варя мысленно подставила в свои размышления штамп «с беспощадным временем», но тут же поморщилась. Почти дипломированный филолог, она старалась не только говорить, но и мыслить оригинально, не прибегая к штампам. Впрочем, изменения во внешности мамы выглядели не так страшно, как её ментальные перемены. Внезапно ей стала не по плечу многозадачность. Мама неожиданно разучилась делать несколько дел сразу. Еще недавно она одновременно платила за коммуналку, вызывала слесаря из управляющей компании и легко решала разом множество других бытовых проблем и проблемок, не заморачиваясь на них и параллельно разруливая серьезные вопросы, связанные с работой. Теперь она едва справлялась с одним каким-нибудь делом. Это было так непохоже на прежнюю маму Тому! Еще недавно она вела семейный корабль отважно и решительно, как капитан, а отец с удовольствием ей подчинялся, и вот всё рухнуло.

Перемены с родителями случились в тот день, когда Варя сказала им о предстоящей операции. Мать как-то сразу обмякла, сползла со стула. Отец побледнел, но старался держаться бодрячком. Он тоже осознал, что все теперь пойдет иначе, прошлая благополучная жизнь осталась в воспоминаниях. Отец прежде всецело полагался на решения жены в житейских вопросах, но вскоре после изменений, произошедших с Тамарой, понял: отныне придется, хочешь-не хочешь, брать хозяйство в свои руки и вести семейный корабль в одиночку.

Варя и Макс наконец переехали в квартиру его бабушки, которая перебралась к родителям Максима. Лежа ночами рядом с посапывающим любимым, Варя думала:

«Господи, если ты существуешь, почему ты так жесток ко мне? За что посылаешь такие непосильные испытания? Я ведь ещё толком не жила и целую кучу всего не успела: побыть невестой на собственной свадьбе, родить ребенка, повидать другие страны… Господи, если ты есть, ты же все видишь и все знаешь! Я всю жизнь была прилежной ученицей, старалась все делать наилучшим образом, быть доброй. не огорчать родителей, хорошо учиться. И родные, и учителя, и соседи, и друзья… – словом, все про меня говорили: «Варенька – хорошая девочка, сейчас таких мало». Пятерочный аттестат, высокие баллы по ЕГЭ, музыкалка, подруги из приличных семей, любовь к одному парню, причем с первого класса… За что же ты караешь меня, Господи? Другие девчонки пьют, курят, меняют парней, идут на содержание к папикам и живут себе припеваючи. Почему ты так милостив к ними так несправедлив ко мне, Господи?» …

Варя не находила ответов на свои вопросы и каждую ночь засыпала в слезах.

Двое в толпе

Сергей поднял Миранду за талию и легко посадил на плечи. Девушка оказалась еще легче, чем Кира, так что это было несложно. Он протянул ей тряпку и баллончик с краской. Однако Миранда не спешила приступать к работе. Она внезапно погладила Сергея по голове и поцеловала в макушку. это произошло так неожиданно, что парень поежился.

– Эй ты, наверху! Делом занимайся, а не дурака валяй! – проворчал Сергей. – Я не смогу тебя так долго держать. Ты не пушинка, а я не артист балета.

Стройные загорелые ноги Миранды в модных кроссах толкали его в грудь, и он схватил их за щиколотки, чтобы девушка не упала. Миранда счастливо засмеялась.

Мимо них текла людская толпа, но никто не обращал внимания на эту странную парочку: парня и девушку, сидевшую у него на плечах. Люди в Москве привыкли думать: мало ли что происходит в многомиллионном городе? Если на всё и на всех обращать внимание, по своим делам не успеешь. Сергей вспомнил: Кира всегда удивлялась тому, что в мегаполисе можно чувствовать себя незаметной даже в центре толпы. Когда они с Сергеем впервые поцеловались на эскалаторе, Кира смеялась и говорила, что это гораздо приятнее, чем целоваться в подъезде или даже дома, вздрагивая от каждого стука в ожидании родителей.

– Ты что там, заснула? – снова поторопил Сергей Миранду.

Девушка в ответ хихикнула, согнулась, игриво пощипала парня за уши и рассмеялась каким-то новым, низким смехом:

– Ты что, шуток не понимаешь, бэби? Ладно, не бзди, третьеклашка! Я не кусаюсь. Хочешь, поедем сейчас ко мне? У меня мать как раз сегодня в ночную…

– Работай давай! Хорош трепаться! Делать мне больше нечего – к тебе в жопу мира ехать. Есть планы поинтересней.

– Ой-ой! Наш мальчик испугался своей девочки, – издевательски пропищала Миранда. – Девочка Кирочка будет сердиться и бросит нашего мальчика. Кто же будет им тогда руководить? Ай-яй-яй!

В голосе Миранды теперь не было ни малейшей игривости, только злость и досада:

– Да пошел ты! Обойдемся без сопливых!

Она быстро сорвала черно-красный плакат фашиков, легко нарисовала на стене знак пасифик без всякого трафарета и при помощи Сергея легко спрыгнула на асфальт. Затем девушка молча развернулась и направилась к метро, стараясь держать спину прямо.

– Пока-пока! Я на автобус! – крикнул Сергей, стараясь сгладить неловкость.

– Да пошел ты! – негромко повторила Миранда. Она впервые чувствовала себя униженной и оскорбленной. Парни всегда стремились завладеть ее вниманием, а того, чтобы оттолкнуть её .... Такого с ней ещё не было.

Ей внезапно захотелось плакать. Миранда не помнила, когда плакала в последний раз, и вот теперь… Она вытерла рукавом слезы и сжала кулаки. Агент Миранда не может быть слабой. Обиды прощать нельзя. Она отомстит.

Девушек обижать не рекомендуется

Кира всей кожей почувствовала: что-то случилось. Она немного опоздала на общее собрание и, чтобы не идти по ногам и не тащить с грохотом стул, осталась стоять в дверях.

– Проходи, садись, раз пришла, – сказала Миранда каким-то новым, незнакомым голосом. В нем угадывались брезгливость и плохо скрываемая ярость. Даже не попытавшись улыбнуться, она смотрела на Киру с тем явным превосходством. с каким, наверное, змея глядит над лягушку, которую собирается слопать.

Сергей подскочил к Кире и пододвинул ей стул, помогая втиснуться в узкое пространство. Миранда смерила его уничтожающим взглядом и продолжала:

– Мы собрались здесь, чтобы очистить свои ряды от крыс, пробравшихся в наши ряды. Одна такая чумная крыса может заразить всех.

– Говори яснее, – потребовал Серый. – Нельзя среди своих бросаться столь серьезными обвинениями. Мы должны знать, что случилось. Возможно, ты заблуждаешься.

Кира вгляделась в знакомые лица. Все опустили глаза в пол и мрачно молчали. Никто не улыбался. Раньше во время «разбора полетов» кто-нибудь из ребят не выдерживал и начинал хохотать: дескать, мы просто прикалываемся, расслабься. В этот раз на нее уставились сжатые губы, колючие взгляды, нахмуренные брови. Даже «Ученицы Леонардо», щебетавшие до этого в уголке, испуганно притихли.

– Давай, Роутер, начинай, – обратилась Миранда к парню с зеленым хайером и тоннелями в ушах. – Доложи нам, что ты разнюхал вчера на пятачке.

Роутер, в миру Ромка, по-собачьи преданно взглянул на Миранду и заговорил, лениво, словно через силу, роняя слова:

– Вчера один чел из нашего подъезда, тоже панк, шепнул, что его на днях в ментовку вызывали. Дескать, там его менты кололи, знает ли он на районе какие-нибудь молодежные бригады и места. где пацаны гужуются. Чел, ясное дело, пошел в отказ. Тогда менты пригрозили: ему хвост прищемить. Мол, им известно, что он наркотой балуется, и не просто балуется, а закладки делает и дозы продает. Он такой: «Вы что, я не дилер, я только для себя покупаю». А они: «Это будешь следователю доказывать». После этих тёрок менты показали парню знак пасифик и спросили, знает ли он, что это такое. Чувак, по его словам, возмутился:

– Да кто же этого не знает? Обычный знак пасифик. Такой хиппи рисуют. Типа они за мир. Только я к хиппарям не имею отношения. Сами видите, товарищи полицейские, я обычный панк. Люблю хард-рок, а не ихние хиппарские сопли. Типа давайте заниматься любовью, а не войной. Тьфу!

– А ты хорошо подумай, – сказал лейтенант, по словам парня. – Если не хочешь попасть в историю. Наши агенты внедрились в одну такую компашку на районе. Похоже, эти говнюки хорошо бегают. Пока никого из них изловить с поличным не удалось. Вот если бы ты помог нам…

– Нет, товарищи полицейские – вроде как заявил им мой сосед, если не брешет. – Я в политику принципиально не лезу и вообще только на рок-фестивали и на рок-концерты езжу. Я честный панк! Если прикажете кого-то освистать на рок-концерте – пожалуйста, но втираться в какие-то чужие группы мне западло…

Короче, сосед клянется, что соскочил. Конечно, в ментовке ему приказали не трепаться, но он меня сто лет знает, потому и слил инфу. У меня все.

В комнате стало очень тихо. Только большая муха, не находя выхода, с жужжанием билась в закрытое окно.

– Что скажете, челы? – подала голос Миранда. Она сразу же присвоила себе роль ведущей собрания и не собиралась от нее отказываться.

– По-моему, ты, Миранда, хочешь притянуть доклад Роутера к нашей компании, – вступил в разговор Джобс. – На мой взгляд, это глупо. У тебя есть стопудовые доказательства, что у нас завелся крот? Да и вообще… Мы же не подпольная организация, мы просто не можем терпеть этих гадов с бритыми башками.

– А, по-моему, совсем не глупо, – с мрачным напором, словно революционная комиссарша, отчеканила Миранда, сузив ярко-синие глаза.

– И в чем же ты видишь суть? – насмешливо спросил Димка-Джобс. – Таких групп, как наша. я уверен, в огромном мегаполисе немало. Не факт, что менты имели в виду именно нас.

– Суть в том, что мы с тобой, Димка, знаем друг друга, как и Роутера, со школы. Мы в курсах, кто из нас каким был в пятом и в десятом классе, чем теперь дышит, с кем спит и так далее. Борька-Байк тоже с нами довольно давно. А вот Серый и эта его пассия… Как ее там, «агент Казуар», то бишь Кира… Они появились здесь сравнительно недавно. Вполне вероятно, что кто-то из них и есть ментовский агент. Из-за этих говнюков мы все скоро сядем, причем надолго. Куда-куда? В СИЗО, ясный пень, а потом на зону. Предлагаю изгнать эту сладкую парочку отсюда раз и навсегда.

После этих слов Миранды Кира задохнулась от гнева и закашлялась. Ее лицо стало красным, а пальцы вцепились в спинку впереди стоящего стула.

– Это зашквар, Миранда! Какие доказательства! – закричала она, глядя с ненавистью в глаза командирши. – У тебя, пафоска кринжовая, есть доказательства? Может ты сама засланный казачок! Ты зачем напросилась на задание с Сергеем? Ясное дело: чтобы его или меня подставить! Мое мнение: ты сама провокаторша и есть!

– Какие еще будут мнения? – невозмутимо спросила Миранда.

Парни, сидевшие в комнате, угрюмо молчали. Андрей-Малыш вытянул ноги в проход и разглядывал свои огрмные кроссовки. Первым не выдержал Сергей.

– Ах, тебе наших мнений захотелось, Миранда! Давай полегче! – заорал он, – иначе тебе придется доложить нам, на чем основаны твои обвинения, или немедленно покинуть эту комнату.

– Вчера из моей папки исчезли кое-какие бумаги, – тихо сказала Миранда. – Это список, состоящий из наших фамилий и кое-какие планы будущих вылазок. Я была с Серым на задании. В штаб заходили агенты Казуар и Джобс. Ну, Димка-Джобс отпадает, у него все документы в компьютере, и таскать у меня бумаги ни к чему. Значит, секретные бумаги, которые компрометируют всех нас, с кличками и подписями кровью могла взять только Кира.

– Зачем? С какой целью? – закричала Кира. Она была готова броситься на Миранду. Сергей, чтобы успокоить любимую девушку, положил руку ей на плечо и шепнул:

– Не заводись! Всем ясно, что Миранда блефует и пургу несет.

– Зачем агент Казуар сперла бумаги? Я уверена: она приделала секретным спискам ноги, чтобы притащить ихтв клюве ментам! – твердо сказала Миранда.

– Хватит! Надоело! Если ты не прекратишь клеветать на Киру, я уйду вместе с ней! – крикнул Сергей и до боли сжал любимой руку. Затем потянул ее вверх, заставив Киру подняться со стула. – Валим отсюда нафиг! Не могу слушать этот бред!

– Стойте, ребята! – завопил Джобс. – Если вы сейчас уйдете, с кем мы останемся? Вы отлично себя зарекомендовали работой в поле. Если всех по капризу Миранды выгонять, наша группа «Пасифик» быстро сдуется. Кто тогда будет бороться с этой мразью? Уж точно не менты. Им с нами, очкариками-студентами проще иметь дело, чем с накачанной братвой. Думаю, ребятам надо дать шанс. Предлагаю поручить им новое дело.

– Миранда, ты чего вааще? Как с цепи сорвалась! – пробасил Борька по кличке Байк. – Гонишь ребят из-за своих капризов прочь. Какого черта? С фашиками нам без них не справиться. Они наглеют, набираются сил, облепляют все новые и новые районы на окраинах города своими плакатами.

Джобс горячо поддержал Байка:

– Эти гады чувствуют поддержку в Европе. Все в курсе, что творили антисемиты в Амстердаме? А за год до этого в Дагестане? Экстремисты искали евреев в двигателе самолета! Блин, что им евреи-то сделали? Возможно, они их никогда даже не видели? Короче, я не хочу, чтобы евреев опять, как восемьдесят лет назад, сжигали в печах и закапывали живьем в землю. Если следите за новостями, то наверняка слышали про заложников, зверски убитых и похищенных в секторе Газа 7 октября 2024 года? Ненависть родила ненависть, и пошло-поехало…

– Слушай, Джобс, причем тут Газа? Это типичная демагогия! Дело идет о пропаже наших бумаг. Это всех нас ставит под удар. Вот что я скажу: все следы ведут к Кире. Короче, я против того, чтобы агент Казуар осталась! Ставлю вопрос на голосование. У нас, блин, демократия, или как?

Все кроме нее проголосовали за то, чтобы Кира и Сергей остались.

Заседание закончилось. В этот раз члены организации расходились молча, без обычных шуток и подколок. Все были растеряны и подавлены.

Мучительное ожидание

Время шло. У Вари уже все было готово к часу Икс: собран полный пакет медицинских документов, все анализы и исследования хранились в толстой пластиковой папке. Варя все чаше думало о том, что многие заключения имеют срок годности и, если ожидание затянется, придется все сдавать по новой, причем за деньги, что не слишком приятно. Часы и дни тянулись мучительно. Ждать было невыносимо, как и почти безвылазно сидеть дома. Врачи предупредили: ожидание подходящего для неё донорского сердца может быть долгим. Они рекомендовали пациентке соблюдать особую осторожность: не ходить в людные места и в гости, чтобы не подцепить инфекцию, тщательно выполнять все назначения врачей, в том числе, делать в живот подкожные инъекции препарата, предотвращающего тромбы. Варя ворчала, но всё выполняла неукоснительно, потому что знала: в час Икс она обязана предстать перед кардиохирургами в наилучшем виде. Пришлось отказаться от многих приятных привычек, даже от походов в кофейню по утрам вместе с Максом, хотя это были её любимые часы.

Каждый день Максим звонил по оставленному Мариной Анатольевной телефону. Вежливый голос неизменно отвечал:

– Пока донорского материала, совместимого с организмом Варвары Петровны, нет. Ждите и оставайтесь в зоне доступа. Когда донорское сердце появится, вам позвонят.,

Варя расстраивалась, что из-за нее Макс не поехал опять в горы, куда всегда так стремился, что он откровенно мается, оставшись из-за нее в душном городе. Она была готова отпустить его на очередное восхождение, ведь родители были рядом, но знала, что любимый не оставит ее в этот решительный и страшный, до мурашек по спине, момент. Варя понимала: ей крупно повезло: такого любящего, верного и ответственного парня в наше время днем с огнем не сыщешь… Она каждый раз обрывала эти мысли беспощадным вопросом: вправе ли она думать только о себе?

Чувства Вари в период ожидания операции обострились, и она стала замечать то, чего не видела раньше. Мать Макса была с ней по-прежнему ласкова и внимательна, однако в глазах ее поселилась тревога. Жанна Андреевна была явно не в восторге от того, что ее сын тратит так много времени, сил и денег на девушку, у которой серьезные проблемы со здоровьем. Дескать, время идет, а жизнь такая короткая… Мальчику надо создавать семью, заводить детей, делать карьеру… Варя догадывалась, что мать говорит Максу наедине всё то, что обычно матери говорят взрослым сыновьям. Чем иначе объяснить его перемены? Макс возвращался от матери грустным и поглядывал на Варю печальными глазами влюбленного спаниеля. Варя все понимала, страдала и частенько плакала, когда Макса не было рядом. Не хватало еще, чтобы он жалел и утешал ее! Ни за что! И так тошно.

Когда любимый отпрашивался у нее на встречи с друзьями, на их веселые дни рождения и пикники, на Вареньку наваливалась такая тоска, что хотелось принять разом, увеличив дозу в десять раз, все таблетки, прописанные докторами, и покончить с проклятыми вопросами, на которые нет ответов. Это легче, чем испытывать тупое, ноющее как зубная боль, предчувствие беды. Лучше одним махом распрощаться с жизнью, в которой ничего хорошего ей уже не светит!

Когда Варя оставалась одна, ее одолевали страхи. Они накрывали ее черным бархатным покрывалом, в котором она барахталась, ища выход. Выбраться из бархатного ужаса получалось редко. Страхов было слишком много, и они обступали её стеной: страх остаться одной, страх сделаться беспомощной, никому не нужной кроме собственных родителей инвалидкой, страх стать некрасивой, с багровым шрамом на грудине, который ужаснет Макса, страх стать обреченной до конца жизни принимать сильные препараты, чтобы организм не отторгал сердце другого человека, погибшего в результате несчастного случая или аварии. Все это были второстепенные страхи. Самый главный страх, сжимавший по ночам ее больное сердце, был мучительным и неистребимым. Варя знала, что шансов родить Максу ребенка у нее не будет никогда.

В грустные минуты к Варе приходили стихи:

Моей любви отдельно каждый цвет

Храню в коробке из-под акварели,

И редко, от апреля до апреля

Я вынимаю их на божий свет.

Меня не научили рисовать –

Мешаю храбро красное с зелёным,

Святую пошлость розового тона

Поклявшись до весны не доставать.

Оранжевый ликующий мазок –

Твоя улыбка в середине лета.

Уже февраль. Мне не хватает цвета.

Ты так неосмотрительно высок.

Чернилами замазать зеркала.

Уйти из мастерской и хлопнуть дверью.

Проклятье черно-белому апрелю

И краскам в нижнем ящике стола!

В ожидании операции Варенька увлеклась популярной медицинской литературой. Ей хотелось все знать про новации, которые то и дело появляются в кардиохирургии, особенно – про операции, еще недавно казавшиеся фантастикой. Варя часто думала, хорошо ли она сделает, если позволит врачам вмешаться в высший промысел – природы ли, Бога ли, судьбы ли. Может быть, ей предначертано умереть рано, чтобы все запомнили ее молодой и красивой? Правильно ли, что хирурги хотят продлить её жизнь? Молодых все жалеют, их горько оплакивают на похоронах, а инвалидки средних лет никому не нужны.

Однажды Варя натолкнулась на необычную информацию. Оказывается, в Штатах некоторые врачи делают себе на груди татуировку «Не реанимировать, не интубировать». Уж доктора-то лучше других знают, кем может стать человек, пробывший на искусственном кровообращении много часов. Порой сильно страдает его интеллект, а в самых тяжелых случаях человек становится овощем. Когда видишь, даже не часто, подобных пациентов, без раздумий выбираешь вместо реанимации смерть – чтобы не стать таким же овощем, как они – не мычать, не ходить под себя и не оказаться обузой родным долгие годы.

Варя все чаще размышляя на подобные темы. Они показались бы странными для молодой, красивой и любимой девушки, если не знать о её болезни. Порой она доходила в мыслях даже до эвтаназии. Размышляла, что это не так уж и плохо. Если не останется ни сил, ни желания жить – к чему длить мучения? Лучше уж раз – и всё. Всего один укольчик, быстро и безболезненно… Иногда Варя жалела, что у нас в стране эта, казалось бы, простая штука – лекарственное прекращение жизни с согласия пациента, – запрещена. Пришла к выводу: если станет совсем тоскливо, надо будет найти страну, в которой можно легально и добровольно уйти из жизни и где законной причиной для осознанного ухода считается неизлечимая болезнь или невыносимая боль. В какой-нибудь европейской стране, например, в Швейцарии, никто, наверное, не будет спорить, что чужое сердце – это и есть неизлечимая болезнь, и, если человек сильно страдает, разрешат безболезненно умереть. Всего один укол – и всё… Вот только родителей жалко. Их жизнь и так уже превратилась в бесконечное страдание, а если еще она сделает им такой «подарок» …

Порой Варю одолевали совсем другие мысли. Она чувствовала необъяснимое любопытство. Замена родного сердца на новое, чужое – это же удивительное приключение, которое немногим из людей, живущих на Земле, довелось испытать. Наверное, надо попробовать – может, все не так страшно? Прыгнуть в операцию, как в омут с головой, а там видно будет!

Новое испытание

Обстановка в штабе у Джобса становилась всё более нервозной. Все подозревали друг друга в предательстве, но о том, чтобы прекратить борьбу с нациками, и речи не было. Того, кто предложил бы это вслух, тут же самого сочли бы предателем.

Киру и Сергея общим голосованием решили отправить на новое задание. Сергей так и не понял: их проверяют или хотят загладить вину после обидных слов Миранды. Задание было, вроде бы, привычным: сорвать плакат нациков и нарисовать вместо него знак пасифик. Можно еще слово МИР написать. Однако действовать предстояло не где-нибудь на глухой окраине типа Южного Бутова или Бирюлёва, а в центре столицы. Конкретнее – на Пушке, то есть, на Пушкинской площади. Неонацисты недаром полюбили это место: там всегда полно молодежи и туристов. Ясное дело – любую их мерзотную акцию на Пушке заметят, в СМИ появятся возмущенные репортажи, снабженные каким-нибудь броским заголовком типа «Доколе?!» или «Фашистская агитка в центре Москвы» или «Куда смотрит полиция?». Словом, в этом людном месте мазню нациков обязательно увидят, и есть шанс, что их плакат снимут не сразу. Люди боятся связываться с фашистами, а у полицейских в центре города других забот хватает. Правда, в конечном счете они дают указания дворникам «убрать это», поскольку возле памятника Пушкину назначают свидания люди всех возрастов и национальностей, да и на скамейках, расположенных слева от монумента, всегда кто-нибудь сидит или даже лежит. Для фашиков центровая локация – сплошной плюс. Зато для Сергея и Киры она казалась сплошным минусом. В центре города полно видеокамер, да и среди прохожих тут же найдутся свидетели их «несогласованных с мэрией действий». Слишком много профессиональных доносчиков появилось в городе в последнее время. Они не дремлют, днем и ночью выискивают мнимых «врагов», перечеркивают жизнь ни в чем не повинных граждан и открыто гордятся своими доносами на молодых людей и даже на стариков.

– Слушай, Серега, похоже, нас хотят подставить, – Кира заговорила первой. Они уже подходили к площади, на которой в летних сумерках темнел памятник главному российскому классику, окруженный цепями. Кира нервно потеребила лямку рюкзака. – Может, ну их нафиг! Давай пойдем назад? На штабе отмажемся: мол, все, что планировали, мы нарисовали, но знак пасифик тут же стерли дворники. Сфоткаем этот чертов знак в другом месте, да хоть у меня во дворе на стенке дома – делов-то! Знаешь, Серый, у меня нехорошее предчувствие…

– Ты думай, что говоришь, агент Казуар! Если кто-нибудь из наших донесет Миранде, что мы сдали назад, эта сучка поднимет такую бучу! Вот тогда-то нас стопудово посчитают агентами ментов. Вспомни, как Миранда вчера бесилась! Ей зачем-то вштырило выгнать нас из штаба, причем не тихо, а с позором. Не понимаю, какая муха ее укусила? Может, та, что билась о стекло на собрании?

– Ты что, всерьез поверил в то, что она болтала? – Кира хмыкнула каким-то новым, резким смешком. – Вы, парни, в таких делах ни фига не догоняете. Эта мышь разноцветная просто тупо втюрилась в тебя, Серый! Бесится, что ты ее игноришь, вот и все дела.

–Да пошла она! Совсем берега попутала! Еще не хватало, чтобы мы из-за нее зассали и опозорились перед ребятами! Хорош болтать! Доставай из рюкзака скребок, тряпку…

– Всё?

– Нет, не всё! Ты что, как в первый раз? Трафарет, баллончик… Что еще?

– Перчатки! Вчера я маникюр в салоне сделала. Не хватало еще из-за этих уродов ногти ломать! Вот, уже надела. Итак, вернемся к нашим баранам. Где ты видишь их мазню?

– Разуй свои глаза и следи за моими!

– Там ничего нет!

– Правее смотри! Еще правее!

– Блин, увидела! Нехило нацики со своей блевотиной пристроились!

Плакат с нацистскими лозунгами: «Очистим город от черных! Гнать узкоглазых из Москвы! Русские, проснитесь!» висел на будке мороженщицы. Бритоголовые приклеили его не возле окошка, а чуть сбоку – там, где обычно клеят афиши концертов. Люди покупали мороженое и поспешно отходили в сторону. Мало кто из покупателей задерживался у черно-желтой листовки. Кто-то скользил по ней взглядом и демонстративно отворачивался. Типа «меня это не касается, пусть полиция разбирается». Кто-то тихо возмущался. Подошли молодые парни-азиаты, зыркнули на лист формата А3 с ненавистью, но сорвать не решились и молча отошли.

Большинство людей спешили мимо, не обращая внимания ни на будку с мороженым, ни на плакат, криво прилепленный на ней. Кира с Серегой не удивились: в Москве каждый занят своими проблемами, по сторонам успевают смотреть только приезжие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.