Лира Попова
Те, кто с ногтями

– Вечер в хату, – именно так начинается обычный день социального педагога Иллирии Арсеньевны.

Первый учебный день, осенний свет еще лениво струится сквозь жалюзи, а в ее кабинет уже с грохотом вваливаются главные герои местного фронта – Витя и Лёва, завсегдатаи педагогических разборов и участники бесконечной борьбы школы с подростковой анархией.

Они чувствуют себя здесь, как у себя дома. Ну а как иначе – за последние месяцы этот кабинет стал им чуть ли не второй квартирой. Каждый уголок знаком, как собственный карман, а настроение педагога они считывают с полувзгляда. И вот, словно не они только что грубо нарушили субординацию, с важным видом усаживаются напротив стола, излучая обаяние уличных джентльменов.

– Как ваши дела? – спрашивает Витя, светловолосый парнишка с лопоухой наивностью, которой давно уже никто не верит. Его глаза бегают по столу, в поисках чего бы такого взять и рассмотреть, будто он пришёл вовсе не к педагогу, а на выставку интересных безделушек.

– Всё хорошо, – отвечает Иллирия Арсеньевна, усталым, будничным тоном. – А у вас как? Как провели каникулы?

Сказано так, словно она не провела с ними два дня назад утро в отделении полиции, слушая, как их отчитывают за кражу в торговом центре. Но сейчас – новая сцена, и роль у неё снова учительская.

– Да отлично! Покурили, сейчас пойдем мелких гонять, – с усмешкой отвечает Витя. Его глаза становятся полумесяцами от удовольствия, а Лёва, кивая, начинает тихо смеяться, увидев, как у педагога уголки губ дрогнули в неуловимой улыбке, несмотря на строгость взгляда.

– Хулиганьё, – только и говорит она, и в этом слове – не упрёк, а привычная ирония. Она знает – они любят эти подначки, как любят сам процесс этой игры: педагог – нарушители, но без злобы, почти с теплом.

– Вы мне лучше помогите папки по местам разложить, – добавляет она, уже доставая из-под стола стопку бумаг. Она точно знает: при всей своей дерзости и браваде, эти мальчишки не откажутся помочь. Дело в том, что слушать её – это тоже часть их игры.

И в следующую секунду Витя и Лёва уже вскакивают и наперебой хватаются за папки, деловито разносить их к шкафу у стены. Педагог смотрит им вслед и улыбается – то ли с облегчением, то ли с грустью. Потому что в этих хулиганах – не только беда, но и надежда. Пусть и немного в разбитом виде.

Пока Витя и Лёва увлечённо перетаскивают папки от стола к шкафу, Иллирия Арсеньевна вдруг замирает, незаметно для них уходит в себя – вглубь памяти, в самый первый день, когда впервые переступила порог этой школы.

Тогда она ещё не знала, что каждый кабинет здесь – отдельная история, каждый ребёнок – целая повесть, порой без начала и конца, с оборванными страницами и шепчущими между строками трагедиями.

"У нас не сказать чтобы плохая школа, – сдержанно, но с ноткой тревоги говорила тогда заместитель директора по воспитательной работе, Таисия Альбертовна. – Но дети тут… непростые. Жизнью потрёпанные. Есть и из детских домов, и из неблагополучных семей. А есть и те, кто из благополучных, но всё равно заброшенные, словно игрушки в пыльной кладовке. Вроде бы целые, а всё равно сломанные. Они не злые, правда, нет. Просто научились жить с когтями и зубами наперевес – иначе никак. Есть и с диагнозами… как работать с ними, никто не знает наверняка. Придётся учиться на ходу."

С этими словами они как раз проходили мимо кабинета казахского языка и литературы. Из-за двери раздавались крики – резкие, нервные, почти звериные. Инстинкт заставил открыть дверь.

Внутри царил хаос. Взгляд сразу выхватил худощавого мальчишку с растрёпанными волосами, который стоял в центре класса с поднятым над головой стулом – будто гладиатор перед решающим броском. Его глаза метали молнии, вещи были разбросаны по полу, кто-то хихикал, кто-то прятался за партами. Учительница – женщина в годах – стояла в оцепенении, тихо бормоча что-то в попытке успокоить мальчика, но тот её даже не слышал.

Он напоминал фугу – опасную, раздутую, с иглами наружу. Чуть дотронешься – отравит. Или сам от страха взорвётся.

– Сорокин! Сейчас же положи стул и выйди из класса, – резко, но без надрыва сказала Таисия Альбертовна.

Ответом был лишь поток ругательств, короткий плевок из слов, и через секунду стул полетел в сторону одноклассников. Шум, крики, паника. Иллирия помнит, как сердце на миг остановилось.

Позже, когда мальчика забрала воспитательница, ей рассказали: диагноз есть. И с ним сложно. Но, признались, и без диагноза в нём столько внутренних «тараканов», что иной взрослый не справится.

"Вот он, первый опыт", – подумала тогда Иллирия Арсеньевна, сидя вечером в своей новой комнате, сжав в руках ручку как спасательный круг. Интересно? Да. Шокирует? Безусловно. Но именно в этот момент она поняла – останется. Потому что дети здесь не только сложные. Они настоящие.

Звонок на урок вырвал Иллирию Арсеньевну из воспоминаний, как хлопок ладони по воде – разбивая отражение и возвращая в реальность. Она моргнула, вернулась в настоящий момент, и взгляд её упал на двух своих "помощников", всё ещё копошащихся у шкафа.

Витя и Лёва стояли вплотную, спинами заслоняя содержимое, и что-то рассматривали с таким видом, будто нашли волшебный артефакт. Подойдя ближе, Иллирия Арсеньевна сразу поняла, что за "сокровище" попало им в руки – электронные сигареты. У Вити в пальцах блестела тонкая металлическая трубочка, а на лицах обоих играли одинаковые довольные улыбки, как у детей, застигнутых за шалостью, но не слишком этим обеспокоенных.

– Спасибо за помощь, мальчики! – с натянутой лёгкостью проговорила она. – А теперь вейп – мне, а вы – бегом на урок. А то мне ещё самой за вас по шапке получать.

– Откуда у вас? – прищурился Лёва, вертя вейп в пальцах. – Тоже курите? И с нами не делитесь?

– Ха! Конечно, – усмехнулась она, осторожно забирая устройство у него. – Забрала у таких же шалунов, как вы. А потом – на учёт, и в "чёрный ящик". Вредно ведь. Только вы этого пока не понимаете.

Витя хмыкнул, будто спорить не хотел, но и соглашаться не собирался.

– Чем вредно-то?.. Зато успокаивает, – пробормотал он, чуть толкнув Лёву в бок. Тот завис взглядом на ящике стола, будто в нём хранилось нечто магическое.

– Не успокаивает, – мягко, но уверенно произнесла она. – Это всего лишь обманка. Крючок, который заманивает в зависимость. Надеюсь, что если вам когда-то будет нужно успокоиться, вы просто придёте ко мне. Я всегда здесь. И слушать умею.

Она смотрела им в глаза – без давления, без нотаций. Только усталость и забота в голосе. Витя отвёл взгляд, Лёва кивнул, будто мимолётно, но в этом движении сквозила благодарность.

– Ну же, бегите на урок. И без шуму – вы же знаете, как оно бывает, – сказала она напоследок, открывая дверь и мягко выпроваживая их в коридор.

Мальчишки вышли, не споря. Впервые за долгое время – без кривляний, без реплик напоследок, без того привычного налёта бравады, которым они обычно прикрывали растерянность. Словно чувствовали: этот короткий, тихий разговор был важнее любого урока геометрии. Тут не было формул – только что-то, что резало глубже, чем циркулем по тетради.

В кабинете повисла тишина. Густая, как дым, и тёплая, как чай, остывший на подоконнике.

Иллирия провела рукой по лицу, затем вздохнула, открыла ящик стола и достала два вейпа. Повернула в руках, глядя, будто они могли дать ответы. Секунду – и снова убрала. Запрятала глубоко, в самый дальний угол, куда сама редко заглядывала. Туда, где хранились незаконченные письма, старые фотографии и все те тревоги, что каждый день медленно, но верно пробирались к ней под кожу.

Она на секунду закрыла глаза, будто сбрасывая с плеч чужие судьбы, обиды, глупости и крики. Как будто могла одним жестом прогнать тень усталости, что прижилась в её взгляде.

Замотав головой, смахнула со стола невидимую пыль и села за монитор. Папка с отчётами по правонарушениям за прошлый месяц открылась с тихим щелчком. Цифры и фамилии сменяли друг друга. Всё повторялось. Снова и снова.

Никита. Женя. Артём из 8-А. Марина с её побегами с уроков. Всё та же карусель. Всё те же лица.

Но она знала – за каждым именем не просто статистика. За каждым – боль, которую они сами не умеют объяснить. А её работа – не просто отмечать и докладывать. А понимать. Или хотя бы пытаться.

И пока кто-то внизу разгадывал уравнения и искал «икс», она искала ключ к сердцам, давно закрытым на все замки.

– Иллирия Арсеньевна, вас просят подойти в кабинет 211, – раздался робкий, но звонкий голос за дверью. В проёме показалась высокая, худенькая девушка лет шестнадцати, с лёгкими кудряшками у лица и аккуратным пучком на затылке. В руках она сжимала тетрадь, а на губах играла усталая улыбка.

Иллирия, подняв взгляд от журнального стола, прищурилась и чуть усмехнулась, узнав Алину – девочку из 9 «Д».

– Что опять, Алина? – спросила она, с иронией в голосе. – Никита с Женей?

Алина кивнула, закатив глаза и тихонько фыркнув:

– Как всегда…

Учительница вздохнула, встала, отложив бумаги, и, прихватив с подоконника блокнот, закрыла за собой дверь. Девочка терпеливо подождала и зашагала рядом с ней, вместе они направились по скрипучей лестнице на второй этаж.

Когда они подошли к двери 211 кабинета, оттуда доносился взволнованный голос. Внутри, как и предполагалось, Никита и Женя – два местных бедокура – стояли у доски, старательно изображая раскаяние, но едва заметно посмеивались, будто вся сцена – спектакль, в котором они уже не раз играли.

– Опять вы? – Иллирия даже не удивилась. – Ну и в чём дело на этот раз?

Учитель математики, Есения Евдакимовна, сухощавая женщина с усталым лицом, осунувшимися плечами и вечной пудровой пылью на щеках, всплеснула руками.

– Пока я у доски объясняла теорему, эти… – она сдерживала раздражение, – эти двое кидали в меня мелом! Мелом, Иллирия Арсеньевна!

Иллирия закрыла глаза, на секунду замерла, будто досчитала до десяти, и лишь потом заговорила – спокойно, но с тем ледяным тоном, от которого по коже бежал холодок.

– Сколько можно вас отчитывать за ваши бесконечные шалости? Вы нарушаете дисциплину, вы не уважаете учителя. Это не цирк, это школа. Сегодня же мы вызываем ваших родителей. Будете объяснять, в чём смысл ваших глупостей.

Она пересадила мальчишек за первую парту и сама устроилась позади, строго наблюдая, как они с неохотой открывают тетради. Каждый раз, как Никита начинал отвлекаться, она чуть постукивала по столу ручкой – напоминание о её присутствии.

Часом позже в кабинете социального педагога, под тусклым светом старой люстры, сидели две женщины – матери Жени и Никиты. Уставшие, с натруженными руками, они словно съёжились под грузом вины, будто сами были провинившимися школьницами. Женя и Никита сидели поодаль, мрачные, сжав губы до белизны.

Их злила не ситуация, а то, что их опять поймали. Что снова нужно слушать. Снова объясняться. Снова видеть, как мамины пальцы нервно теребят подол, а взгляд в пол полон немого упрёка.

А Иллирия сидела напротив – прямая, строгая и, в то же время, немного уставшая. Потому что видела слишком много таких разговоров, слишком много одинаковых выражений на лицах и слишком мало – настоящего раскаяния.

– Что ж, – начала Иллирия, обводя всех взглядом. Голос её был спокойным, но жёстким. – Думаю, мы все понимаем, почему мы здесь. И, если быть честными, это далеко не первый случай.

Она выдержала паузу. Женя и Никита угрюмо смотрели в пол.

– Мы пришли, мы здесь, – тихо сказала мать Жени. – Но ведь это же… просто шалость. Мальчишки…

– Мальчишки не кидаются мелом в учителя, – отрезала Иллирия, глядя ей прямо в глаза. – Это не шалость. Это – неуважение. К уроку, к преподавателю, к самой идее учёбы.

Мать Никиты покраснела, не зная, что сказать. Иллирия продолжила:

– Вы устали, я вижу. Работа, заботы, дети… Но вы не можете заменить воспитание усталостью. Они – не маленькие. Они уже понимают, что делают.

– Так что же нам теперь, – резко, но сдержанно спросила мать Никиты. – Наказывать, бить?

– Нет. Я не верю в насилие. Но я верю в труд.

Она повернулась к мальчикам, которые всё ещё молчали.

– Раз уж вы не цените чужой труд… будете работать сами. В субботу и воскресенье – в школу к девяти. Будете помогать техничкам: мыть доски, подметать классы, чистить лестницы.

Женя вскинул голову:

– Что?.. Мы что, дворники теперь?

Никита фыркнул:

– Это уже перебор…

– Перебор – это когда учитель выходит с урока в слезах, – холодно сказала Иллирия. – Хотите – называйте это как угодно. Но в школу вы придёте. Или мы пойдём дальше – комиссия, протоколы, постановка на учёт.

Женя замолчал. Никита шумно выдохнул и скрестил руки на груди.

– А вы как, согласны? – Иллирия перевела взгляд на матерей.

– Согласны, – хором ответили они. Мать Жени даже кивнула. – Это, может, и правда на пользу пойдёт.

– Думаю, да, – добавила мать Никиты. – Пусть узнают, каково это – работать. Может, поймут, что всё не само собой происходит.

Наступила пауза. Мальчики переглянулись. В глазах у обоих – не страх, а какое-то растерянное принятие.

Женя тихо сказал:

– Мы… придём.

Никита кивнул. Неохотно.

Иллирия поднялась, закрыла блокнот.

– Надеюсь, вы вынесете из этого хоть что-то. Не из наказания – из разговора. Увидимся в субботу.

Суббота, 8:45 утра.

Во дворе школы ещё прохладно, на ступенях копится тонкий иней, а изо рта идёт пар. Никита и Женя стоят у центрального входа, кутаются в куртки и озираются по сторонам.

– Где все? – пробормотал Никита, дёргая молнию вверх. – Может, передумали?

– Не смеши, – ответил Женя, зевая. – Если бы передумали, уже дома сидели бы. А теперь – всё, попались.

В этот момент за дверью послышался щелчок замка. Вышла Мария Антоновна – техничка, сухонькая женщина с добрым лицом и тёплым платком на плечах. За ней, с чашкой кофе в руках, появилась Иллирия Арсеньевна.

– Доброе утро, герои труда, – произнесла она с лёгкой иронией. – Пунктуальны. Это уже плюс.

– Заходим, – кивнула Мария Антоновна. – Работы много, болтать некогда.

9:15. Холл третьего этажа.

Никита в резиновых перчатках трет влажной тряпкой поручни лестницы, а Женя с ведром и щёткой чистит плинтуса вдоль коридора.

– Кто вообще смотрит на эти штуки? – недовольно бурчит Женя. – С ума сойти…

– Ага. И тряпка мокрая. Холодно. – Никита вздыхает. – У меня пальцы не чувствуют уже.

Мария Антоновна, проходя мимо, негромко замечает:

– Ничего, сынки. Чистота – это тоже труд. И не легче, чем сидеть в офисе.

Они замолкают. На некоторое время слышно только шуршание щётки и плеск воды в ведре.

Суббота, 15:00. Коридор 2 этажа.

Воздух в коридоре стал тяжелее. Запах хлорки въелся в стены, тишина гудела в ушах. Солнце уже клонилось к закату, тени от подоконников растянулись по вычищенному полу.

Женя скинул перчатки, бросив их в ведро. Спина болела, ладони вспотели, живот настойчиво урчал.

– Ну всё, хватит с нас, – выдохнул он, тяжело присаживаясь на скамейку у гардероба. – Я чувствую себя, как старик.

Он провёл рукой по лицу и посмотрел на Никиту.

Тот стоял, опершись о швабру, усталый и растрёпанный. Капли пота стекали по вискам.

– Помнишь, как в пятницу ты сказал, что это "перебор"? – с ухмылкой спросил он.

Женя кивнул.

– Отныне я считаю "перебором" даже мысль бросить в кого-то мелом.

Они засмеялись, хотя смех был сиплый и больше напоминал стон выживших. Смех людей, прошедших трудовую катастрофу.

В это время по коридору прошагала Иллирия Арсеньевна. На ней был тот же строгий костюм, в руке – та же тетрадь. Но в глазах – что-то мягкое. Не тепло, нет. Но… уважение.

– Закончили?

– Да, – хором сказали ребята. Громко. Чётко. Удивительно серьёзно.

– Уборка – не наказание. Это зеркало, – сказала она. – И вы, кажется, впервые в него посмотрели.

– Мы… многое поняли, – хрипло сказал Никита.

– Ага, например, что половики под лестницей – это ад, – добавил Женя.

У Иллирии чуть дёрнулся уголок губ.

– Идите домой. Горячий суп вам сейчас нужнее, чем философия.

Они не стали спорить.

Воскресенье. Вторая половина дня. Спортивный зал.

Воздух пахнет резиной, пылью и мячами. Женя и Никита, по уши в ведрах и тряпках, оттирают скамейки вдоль стены. Рядом – швабры, старая тележка с инвентарём, полувысохшая бутылка с моющим средством.

Дверь зала скрипит. Вбегает стайка мальчишек – лет по десять-одиннадцать. Футболки навыпуск, мячи в руках, взгляды дерзкие. Среди них выделяется Димка – худощавый, с задорной челкой и бравадами больше роста.

– О-о-о, смотрите, кто тут у нас! – выкрикивает он. – Генералы швабры и ведра!

Смех. Мальчишки посматривают друг на друга, одобрительно гыгыкая.

Никита замирает. Тряпка в руке мокрая, капает. Женя медленно выпрямляется, оглядывая маленьких хулиганов.

– Мама выгнала убираться, что ли? – продолжает Димка, явно наслаждаясь вниманием. – Или директор решила, что вы крутые слишком?

– Ага, давайте фото сделаем, – предлагает кто-то из пацанов. – "Школьная бригада клининга".

Женя шагнул к ним. Не быстро – тяжело, будто через какой-то барьер внутри.

– Слушайте, – тихо сказал он. – Вы думаете, это смешно?

– А разве нет? – Димка усмехнулся.

– Когда тебя вызывают к директору, твою мать зовут в школу, а учителя смотрят, как на идиота, – продолжил Женя, не повышая голос. – Тогда не очень смешно. Особенно, когда ты понимаешь, что всё сам накосячил.

– Мы… просто шутим, – пробормотал один из младших, уже менее уверенно.

Никита встал рядом.

– Мы тоже раньше "шутили". Над другими. Над учителями. А теперь вот тут. Моем за собой.

Мальчишки переминались с ноги на ногу. Один из них – самый младший – тихо сказал:

– А вы… теперь хорошие?

Наступила неловкая пауза. Женя хмыкнул.

– Не знаю. Но стараемся не быть полными дураками.

– Хотите – посмейтесь. Хотите – помогите. Только знайте: в следующий раз, если увидим, как вы издеваетесь над кем-то слабее – сами швабру получите. В подарок, – сказал Никита, сдержанно, но твёрдо.

Мальчишки, переглянувшись, вдруг резко сбавили пыл. Димка опустил мяч, будто неожиданно он стал слишком тяжёлым.

– Мы… это… мы потом тогда… потренируемся. После. – Он неловко попятился, и вся их шайка рассосалась за дверью.

Женя вздохнул и снова взялся за тряпку.

– Ну что, проповедник, – сказал он Никите, – только не говори, что это воспитание.

– Нет, – усмехнулся Никита. – Это был превентивный удар.

Они оба рассмеялись – и продолжили мыть, уже немного по-другому. Не потому что заставили. А потому что сами начали понимать зачем.

На улице. 15:20.

Ветер трепал края курток. Женя и Никита молча шли рядом, волоча ноги по тающему снегу.

– Завтра в школу, – буркнул Никита.

– Ага. На уроки. Как приличные ученики.

Пауза.

– Слушай, – Женя посмотрел на него. – А может, мы не зря всё это? Я к тому, что… Может, мы не такие уж безнадёжные?

Никита задумался. Потом сказал:

– Не знаю, какие мы. Но точно не такие, как раньше.

Их шаги растворились в вечерней тишине.

Понедельник, 08:00.

На следующее утро Иллирия Арсеньевна заварила себе крепкий чай – без сахара, как всегда. День только начинался, но голова уже гудела от мыслей. Вчерашняя ситуация с Никитой и Женей не выходила из головы. Мальчишки пришли молча, не спорили, не кривлялись – просто взяли тряпки и начали мыть окна. Впервые за долгое время в их глазах было что-то другое. Ни наглости, ни демонстративного равнодушия. Только сосредоточенность. Может, ещё – зачатки уважения?

Она вспомнила, как Женя сначала хмыкал, как Никита пробовал вяло ерничать. А потом – тишина. Работали. Молча. И даже оставили после себя порядок.

“Труд, – подумала Иллирия, – не столько наказание, сколько разговор. Непривычный, нелегкий, зато честный.” Ведь иногда подростки не слышат слов – слишком много шума, внутренних бурь. А тут – простое действие. Взял швабру, сделал дело. И сам видишь результат. Простая, почти терапевтическая вещь.

Конечно, она знала – по закону привлекать детей к труду нельзя. Особенно в воспитательных целях. Это легко можно исказить, перекрутить – и родители подадут жалобу, и надзорные органы устроят разнос. “Но если быть честными… детский труд всегда был и будет. Вопрос в том – как его использовать. Ради унижения? Или ради воспитания?”

Ей не хотелось никого ломать. Но и отпускать просто так – тоже было нельзя. Эти мальчишки были словно на пороге чего-то важного. Немного подтолкнёшь – и пойдут по прямой. А если махнуть рукой – потеряешь. Навсегда.

“Мы ведь не наказание им даём… Мы даём возможность почувствовать: ты можешь быть полезным. Ты можешь не только разрушать, но и создавать.”

Она отпила чай, почувствовала лёгкую горечь. Сегодня снова нужно будет говорить с Никитой и Женей. Но теперь – уже не как с хулиганами, а как с людьми, которые сделали шаг. Маленький, но в нужную сторону.

Школьное здание, как и всегда в это время, оживало – неохотно, сонно, но неумолимо. Высокие потолки с облупившейся местами штукатуркой, широкие коридоры с вытертым линолеумом, облупленные подоконники – всё это было ей до боли знакомо. Старое здание, ещё довоенной постройки, с тяжелыми деревянными дверями и окнами, которые зимой продувало, как решето. Но в этом облупленном фасаде был свой дух – тёплый, человеческий.

Из всех углов доносился гул голосов. Кто-то гремел стульями в кабинетах, кто-то мчался по лестнице, грохоча рюкзаком. В раздевалке шум, запах мокрых курток, чьих-то парфюмов, и, конечно, еды – кто-то пронёс бутерброд прямо в пакете из дома. По коридору проехала уборщица с ведром и шваброй, качая головой: «Вот опять наследили». Младшие классы уже столпились у кабинета ИЗО, обсуждая, кто что нарисует. Старшеклассники шли вальяжно, с видом видавших виды. У кого-то наушник спрятан под волосами, кто-то листает шпаргалку на ходу.

Суета. Школьная, шумная, нервная – но по-своему родная.

Женя с Никитой в этот день были тише воды, ниже травы. Разговор прошёл спокойно, без лишней суеты. Мальчишки пообещали вести себя хорошо.

Когда прозвенел звонок, они направились на литературу. А Иллирия Арсеньевна задержалась на секунду у окна, глядя на то, как по школьному двору несутся запоздавшие – с рюкзаками набекрень, с раскрытыми куртками, с полуживыми букетами в руках.

Она вздохнула, поправила шарф и пошла в сторону младшего блока. Нужно было поговорить с учителями, выслушать, чем помочь. День только начинался.

Катерина, смуглая девочка восьми лет, сидела с угрюмым видом на скамейке в конце коридора на втором этаже младшего блока. Она была тихой, застенчивой отличницей, никогда не требовавшей внимания. Наверное, снова поругалась с девочками из класса или забыла сделать домашку – кто знает? Но что-то все-таки заставило Иллирию подойти к ней и поинтересоваться, все ли у девочки в порядке.

Катерина, хотя и застенчива, едва заметно кивнула, но Иллирия заметила что-то тревожное: на шее девочки виднелись маленькие синяки, едва только проявившиеся. Иллирия, решив не высказывать своих подозрений вслух, решила, что нужно отправить девочку к медику и заодно проверить, что происходит дома.

Пока Катерину отправляли в медицинский пункт, Иллирия направилась в кабинет 3-Б, где училась девочка, чтобы поговорить с классным руководителем, Анастасией Геннадьевной.

Анастасия Геннадьевна была молодой и позитивной учительницей, только что выпустившейся из университета. В свои 21 год она была ровесницей Иллирии, и как только она увидела свою коллегу, ее лицо сразу же исказилось от паники.

– Я уже хотела к вам бежать, Иллирия Арсеньевна! У Катюши, то есть у Катерины Плендиной, синяки на руках и шее! Сначала подумала, что она просто где-то ударилась, но потом заметила, что она пришла в таком виде после выходных. Я не знаю, что делать… Не могла оставить ее одну в классе, а до вас никак не дозвониться, понимаете, какая у нас тут связь… как в бункере, – быстро проговорила Анастасия, едва дыша.

– Да, я заметила, Анастасия Геннадьевна. Не переживайте, мы вызовем полицию и родителей, – сказала Иллирия, ее лицо помрачнело. – Похоже, это жестокое обращение.

Анастасия побледнела. Это был ее первый случай работы с неблагополучной семьей, и она почувствовала себя растерянной. Но Иллирия быстро успокоила ее, объяснив, что нужно составить характеристику и вызвать родителей. Сама же она поспешила в медицинский пункт.

В медпункте медсестра, женщина средних лет, ловко оттирала с кожи девочки тональный крем ватой и спиртом. Как только она увидела Иллирию, сразу показала ей тело Катерины, усеянное синяками. Девочка сидела, не произнося ни слова. Иллирия быстро одела ее обратно и, не теряя времени, направилась к администрации школы, чтобы доложить обо всем.

Пока Иллирия рассказывала ситуацию администрации и звонила в полицию, Катерина, как ни в чем не бывало, с аппетитом поедала суп и пирожки, принесенные из столовой, запивая их компотом, будто не ела целые две недели.

Иллирия, с холодной решимостью в голосе, набрала 102. Она знала – отступать нельзя. И пока она ожидала наряд, телефон раз за разом звонил: с того конца провода звучали обескураженные, порой раздражённые голоса сотрудников.

– Может, девочка просто упала? – спрашивали они. – Зачем паниковать? Вы превышаете свои полномочия.

Иллирия, сдержанно, но жёстко разъясняла им их собственные обязанности, словно читала устав. Её голос звенел сталью: если вы не приедете – я иду дальше. Я действую строго по протоколу.

Прошел почти час. В здание школы вошли полицейские. Сразу за ними – родители Катерины.

Мать – Елена Антоновна – щуплая, осунувшаяся женщина с заплывшими глазами и торчащим в стороны пучком, кое-как схваченным резинкой. От неё сильно пахло спиртным.

Отец – Игорь Аркадьевич – мужчина плотного телосложения, лет сорока, с припухшим лицом и синяком под глазом. От него несло агрессией, перегаром и угрюмым страхом, умело спрятанным за бравадой.

Они ворвались в кабинет директора, захлебываясь от ярости:

– Как вы смеете? В ЦАН?! Да вы в своём уме?! Кто вам сказал, что мы её бьём?! Мы на вас в суд подадим! – истерила женщина, размахивая руками и брызгая слюной.

– Прошу вас, успокойтесь и присядьте, – ровно сказала директор школы, Арина Руслановна. Женщина крепкая духом, с безупречной осанкой, уверенным взглядом и выверенным словом. Она не повышала голос – не было нужды. В её спокойствии чувствовалась сила.

Вслед за родителями в кабинет вошли сотрудники полиции. Девочку осмотрели прямо здесь, в присутствии школьного психолога.

– Всё ясно, – сказала сержант Павлова, высокая женщина с суровым, но неравнодушным лицом. – У ребёнка тело в синяках. Старые – желтоватые, и свежие тоже есть. Мы вызываем органы опеки. Девочка временно будет переведена в ЦАН.

Её слова прозвучали, как приговор, окончательный и бесповоротный.

– Вас ждёт комиссия по делам несовершеннолетних, – добавил майор Кириллов, мрачный мужчина с тяжёлым взглядом. – Будет поднят вопрос об ограничении родительских прав.

В ответ – вопли, ругань, угрозы. Атмосфера накалилась, воздух будто бы стал гуще.

Иллирия стояла за дверью вместе с Катериной и школьным психологом. Девочка не дрожала, не плакала – стояла спокойно, будто всё происходящее её не касалось. Но Иллирия заметила: в её глазах отражался страх, вперемешку с болью. Она была как стекло – чистая, прозрачная, но вот-вот готовая треснуть.

Дальше – всё как обычно. Всё по алгоритму, отточенному до автоматизма.

Приехали сотрудники отдела опеки и попечительства – с деловой строгостью в глазах и пластиковыми папками в руках.

Катерину забрали молча, аккуратно, как будто боялись напугать, хотя напугать её было уже невозможно. Она смотрела на них пустым взглядом, будто за спиной её осталась не семья, а выжженное поле.

Родителей отправили на освидетельствование. Спиртное чувствовалось за метр, но бумаге нужны подписи, печати, заключения.

Затем – служебная записка в отдел образования. Коротко, без воды, всё по фактам. Лишние эмоции там ни к чему.

Потом – задание классному руководителю: подготовить характеристику на ученицу. Сухой документ, но Иллирия знала – строки будут пропитаны болью.

А впереди – комиссия по делам несовершеннолетних. Её повестки уже не пугали, но всё равно оставляли осадок внутри. Как будто каждый раз душу шлифуют наждачной бумагой.

И вот, в положенные 17:00, Иллирия Арсеньевна закрыла дверь кабинета. Щелчок замка – будто точка в дневной истории, очередной главе, где она снова спасала, снова вмешивалась в жизни, снова принимала решение за взрослых.

По дороге домой мысли жужжали в голове, как пчёлы в улье. Не было восторга, не было облегчения. Только усталость – глубокая, взрослая, как у человека, который слишком хорошо понимает, что значит быть «в ответе».

Но стоило ей открыть дверь родительской квартиры – и всё менялось. Иллирия сбрасывала с плеч свою серьёзность, как пальто. Глаза светлели, голос становился звонче.

– Мааам, я дома! – и в голосе уже не было педагога, только дочка. Та самая шебутная, родная, которая вечно забывает выключить чайник и смеётся слишком громко.

Дома она была просто Иллирией. Не Арсеньевной. Не «сотрудником школы». Не человеком, решающим судьбы.

А ночью, уже лёжа в постели, всматриваясь в темноту, она снова думала.

Вспоминала свой самый первый случай. Как тряслась тогда, как верила в перемены, как надеялась, что можно всё исправить – дать семье шанс. Дать родителям время. Словно это они – дети, которые ещё могут повзрослеть.

Но теперь она знала: время нужно ребёнку, не родителям. Родители – взрослые. Прожжённые, с привычками, с выборами. С ответственностью, которую давно проиграли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.