Сергей Михеенков
Рокоссовский
Клинок и жезл

Легко сказать, что человек бессмертен просто потому, что он выстоит…

Уильям Фолкнер. 1949 год

© Михеенков С. Е., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Глава первая
Польские корни

И будет пусть у вас заветом:

Пять – против тридцати!

Из полковой песни

Март 42-го. Сухиничи. Штаб 16-й армии.

Западнее районного городка уже сутки не смолкал бой: дивизии проводили частную наступательную операцию по овладению населёнными пунктами Попково и Маклаки. Попково только что отбили. Из штаба дивизии сообщили о богатых трофеях и штабелях мёрзлых трупов немецких солдат, сложенных во дворе одного из домов да так и не вывезенных поспешно отступившим противником. Теперь артиллерия обрабатывала следующий опорный пункт – Маклаки.

Маклаки немцы отдавать не хотели. Более того, всё походило на то, что они проводили перегруппировку для проведения контратаки с целью вернуть назад оставленное Попково. С утра из района Маклаков начала ответно работать их артиллерия. Били, как всегда, по дорогам, по переправам, по местам возможного скопления войск. Вскоре снаряды начали падать в окрестностях Сухиничей. А затем, словно определив наконец цель, густой серией легли в центре райгородка.

– Бризантными бьёт. Как будто что-то нащупывает, – насторожился начальник штаба армии генерал Малинин.

В это время с сухим треском воздух расколол очередной снаряд. Звякнуло оконное стекло. Командарм, сидевший за столом и просматривавший текст нового приказа наступавшим частям, охнул и стал заваливаться набок.

– Командующий ранен!

– Врача!

Оказалось, что главный хирург Воронцов отбыл куда-то в дальний госпиталь. За ним тут же послали лошадей.

Ранение оказалось серьёзным. Осколок влетел в окно, ударил командующего в спину и засел возле позвоночника. Раненый дышал тяжело, с протяжными хрипами, горлом пошла кровь. Похоже, были задеты лёгкие. Требовалась срочная медицинская помощь.

Санная повозка, посланная за армейским хирургом Воронцовым, всё не возвращалась. Кинулись искать кого-нибудь из местных врачей. И вскоре нашли. В комнату, где лежал на забрызганном кровью диване Рокоссовский, словно из прошлого, того, давнего, где раненый был вначале гимназистом, а потом драгуном и носил погоны с полковыми нашивками, вбежал седой старичок – коротко стриженная интеллигентская бородка, круглые очки в тонкой оправе, быстрый, подвижный, со старомодными жестами. Тут же отрекомендовался:

– Доктор Петров! – И, окинув взглядом раненого и оценив серьёзность обстоятельств, при этом явно давая понять, сколь беспомощен он в предложенных ему обстоятельствах, вздохнул: – Что смогу…

– Делайте, доктор, что можете. Что можете, то и делайте, – стараясь быть сдержанным, поторопил старичка генерал Казаков.

Вскоре доктор Петров взял себя в руки и приступил к делу. Ему удалось почти невозможное. Тут же, в комнате с выбитыми стёклами, сделал первую операцию – извлёк осколок, обработал рану, остановил кровотечение. Ему ассистировала военврач 2-го ранга походно-полевого госпиталя № 85 Галина Таланова. Раненый был вполне подготовлен к отправке в тыловой госпиталь, где специалисты могли заняться им в более подходящих условиях.

От тупой боли в спине и груди сознание Рокоссовского то мутнело, то прояснялось. Он видел сосредоточенные, но уже спокойные глаза доктора, увеличенные круглыми линзами старомодных очков в явно дорогой, но уже порядком потёртой оправе. Наваливалась усталость. Доктор что-то бормотал, видимо, не позволял ему засыпать. Не засыпать! Засыпать раненому – дело гиблое. Ну что ж, подумал, солдат на войне иногда получает своё – то сабельный удар, то пулю, то осколок… Не засыпать!

Во время отправки произошла другая история. О ней в одном из интервью рассказал бывший старший оперуполномоченный 2-го отделения Особого отдела НКВД по 16-й армии генерал-лейтенант КГБ, а в то время старший лейтенант НКВД Иван Лаврентьевич Устинов: «Начальник особенного[1] отдела армии мне говорит: “Из Москвы вылетел санитарный самолёт, организуйте эвакуацию и обеспечьте сохранность командующего”. Поехал я к указанному месту, куда быстро привезли Рокоссовского. Он в томном положении был – кровотечение сильнейшее, дышал с трудом… Когда прилетел самолёт, я решил проверить его. Ведь был вариант в сорок первом, что немцы перехватили информацию и захватили одного командующего армией. И тут мне с ходу показалось, что трое докторов какие-то… ну, не совершенно белоснежные и по-русски молвят с упором! Самолёт задержали, мы приготовились к худшему… Через полчаса мне звонят: “Всё в порядке, отправляй самолёт! Это испанцы, республиканцы-эмигранты. Они создали здесь собственный санитарный отряд”. Заблаговременно предупредить не могли…»

Вылет задержали, у раненого командующего возобновилось кровотечение. Женщина-военврач, по всей вероятности, находилась рядом, хотя о ней бывший старший оперуполномоченный не упоминает. Испанцы не решились везти генерала до Москвы. Через полчаса самолёт приземлился под Козельском.

Из Козельска после второй операции Рокоссовского отправили в Москву. Там, в одном из зданий Тимирязевской академии, ему пришлось пройти довольно продолжительный курс лечения. Осколок задел позвоночник и пробил лёгкие. В других обстоятельствах такое ранение могло бы оказаться смертельным. Но крепкое здоровье, вовремя оказанная медицинская помощь, оперативность доставки раненого в госпиталь – всё это помогло избежать худшего и сохранить полководца для будущих побед.

Война бушевала уже сравнительно далеко от столицы, под Сухиничами и Жиздрой. А он лежал в тихой белой палате, разговаривал с врачами, теперь самыми частыми его собеседниками, писал письма и записки то домой, то фронтовым товарищам, слушал по радио сводки с фронта, с жадностью читал свежие газеты, которые каждое утро приносила медсестра, прислушивался к утихающей боли. Иногда наплывали воспоминания прошлого. Первое ранение… 5-й драгунский Каргопольский кавалерийский полк… Гимназия… Мать, отец, сёстры… Варшава… Даурия… Первая встреча с черноглазой девушкой, которая вскоре станет его женой… жестокая рубка в узком таёжном распадке… дочь…

* * *

Биографические данные начального периода жизни Рокоссовского весьма противоречивы. Что и говорить, когда одна власть сменила другую, а потом залила родные просторы кровью и горем Гражданской войны, и победители, и побеждённые, строя мирную жизнь, порой что-то из своего прошлого старались попросту спрятать. И многим тогда приходилось хорошенько подумать о том, что о себе вписывать в анкету, а о чём лучше умолчать. А уж тем более если ты в новой иерархии не просто рядовой солдат революции, а лихой красный командир… Если же метрические документы сгинули в огне революции и Гражданской войны, у тех, кому они принадлежали, появилась реальная возможность без особых осложнений и последствий благополучно подправить свои биографии. Известно, например, что многие будущие советские маршалы, тогда ещё скромные командиры взводов и эскадронов, смело корректировали своё прошлое, как правило – в сторону пролетарского происхождения.

Вот и Рокоссовский, по всей вероятности, не избежал общего соблазна.

В анкетах в разные периоды своей жизни местом рождения он указывал то Варшаву, то Великие Луки Псковской губернии, то снова Варшаву, – «как того требовали обстоятельства…», – то снова Великие Луки.

Биографы и родня такие исторические разночтения объясняют следующими обстоятельствами. До 1945 года во всех анкетах и биографических справках сам Рокоссовский местом своего рождения совершенно определённо указывал Варшаву. В 1940 году, когда его освободили из-под ареста по обвинению в шпионаже в пользу польской и японской разведок, он в очередной раз составил краткую автобиографическую справку. В таких документах неверно написанное слово может стать пулей в затылок. «Родился в г. Варшаве в 1896 г. в рабочей семье. Отец – рабочий, машинист на Риго-Орловской, а затем Варшавско-Венской железной дороге. Умер в 1905 году… Мать – работница на чулочной фабрике. Умерла в 1910 году… Окончил четырёхклассное городское училище в 1909 г. в г. Варшаве (предместье Прага)».

Своё пролетарское происхождение Рокоссовский смело подтверждал даже перед лицом опасности. По всей вероятности, помня, что во всех предыдущих анкетах он писал именно так. Оставалось твёрдо стоять на своём. И это прошло.

Что касается места рождения, эту историю прояснила в одном из газетных интервью правнучка маршала, журналист-международник Ариадна Рокоссовская: «Можно сказать, что мест рождения у Рокоссовского два. Во всех советских энциклопедиях и научных трудах указан город Великие Луки в Псковской области. Сам Рокоссовский в своих автобиографиях до 1945 года называл в качестве места рождения Варшаву. Однако в конце Великой Отечественной войны, когда маршал стал дважды Героем Советского Союза, на его родине полагалось установить бронзовый бюст Героя. А ставить памятник советскому полководцу в формально независимой, хоть и “братской” Польше было неудобно. Поэтому для маршала “подобрали” новую Родину – на территории СССР».

Работала ли мать на чулочной фабрике, доподлинно неизвестно. Возможно, оставив школу и учительство, какое-то время действительно работала там, чтобы содержать семью, внезапно оставшуюся без кормильца.

Отец Ксаверий Юзеф, по воспоминаниям младшей сестры Рокоссовского Хелены, умер не в 1905-м, а в 1902 году – 17 октября, 20 октября похоронен на Брудновском кладбище в Варшаве. В начале 50-х годов прошлого века, когда судьба волей всемогущего Сталина направила Рокоссовского на службу в родную Польшу, он поставил на могиле отца надгробие с точной датой. Плита и теперь там лежит.

Датой рождения Рокоссовский указывал 9 декабря (21-е по новому стилю) 1896 года. По церковному календарю – День Потапия и Анфисы Рукодельницы. Никаких знаков будущей судьбы этот день ему не подавал.

Некоторые исследователи утверждают, что на самом деле Рокоссовский родился не в 1896 году, а двумя годами раньше. Подлинную дату рождения исказил в угоду обстоятельствам: чтобы в августе 1914 года его без помех приняли охотником в драгунский полк. Чуть позже приписал себе лишний год учёбы. Дело в том, что для вольноопределяющегося существовал образовательный ценз. Рокоссовский к тому времени успел окончить четыре класса гимназии. Не хватало двух лет. При условии достаточного образовательного ценза охотник легко мог перейти в категорию вольноопределяющегося и пользоваться всеми льготами, в том числе и при производстве в очередной чин.

Позже Рокоссовский сообщал о себе в анкете: служил «в старой армии вольноопределяющимся младшим унтер-офицером с 5 августа по октябрь 1917 г.».

В списках 5-го драгунского Каргопольского полка он, однако, числится не вольноопределяющимся, а охотником – добровольцем. Охотники в отличие от обычных рекрутов тоже пользовались рядом льгот. К примеру, их не посылали в наряды на хозяйственные работы. При наличии образовательного ценза или при сдаче специального экзамена, в ходе которого кандидат должен был продемонстрировать знание военных дисциплин, соответствующих курсу юнкерского училища, его по истечении определённого срока службы производили в офицерский чин с присвоением звания поручик. Возможно, у Рокоссовского была такая мечта, но дальнейшие события направили его жизнь в иное русло.

Примечательно, что все три главных маршала Великой Отечественной войны родились в декабре: Георгий Константинович Жуков – 1 декабря, Иван Степанович Конев – 16 декабря. С Жуковым Рокоссовский – одногодки. Конев – на год моложе своих боевых товарищей.

Отец будущего маршала Ксаверий Юзеф принадлежал к старинному польскому шляхетскому роду, некогда владевшему поместьем Рокосово в Царстве Польском. Его предки происходили из «рода с гербом Глаубич»: в голубом поле серебряная рыба, плывущая налево. Первоначально фамилия писалась так: Rokosowski. С одной «s» и по-польски усечённым окончанием. Своё шляхетство Рокоссовские утратили в середине XIX века и писались уже мещанами.

Мещанином гмины[2] Комарово Островского уезда был записан и Рокоссовский. Это подтверждает выписка из приказа командира 5-го драгунского Каргопольского полка генерала Илляшевича от 5 августа 1914 года: «…Крестьянин Гроецкого уезда деревни Длуговоле гмины Рыкалы Вацлав Юлианов Странкевич, зачисленный в ратники Государственного ополчения первого разряда в 1911 году, и мещанин гмины Комарово Островского уезда Константин Ксаверьевич Рокосовский, родившийся в 1894 году, зачисляются на службу во вверенный мне полк охотниками рядового звания, коих зачислить в списки полка и на довольствие с сего числа с назначением обоих в 6-й эскадрон».

Как видим, дата рождения здесь другая. Можно предположить, что более верная, так как сестра Хелена всю жизнь считала себя младшей, а датой её рождения значился 1896 год. На её надгробии на Брудновском кладбище Варшавы выбито: «Хелена Рокоссовская, жила 86 лет. 24.VII.1982». Арифметика несложная: Хелена родилась в 1896 году, значит, брат родился годом или двумя раньше.

Когда настало время определяться и с фамилией, и с отчеством, и с происхождением, фамилию записали в соответствии с русской орфографией; отчество, отсутствующее у поляков, стало для простоты произношения – Константинович. Так благодаря полковому писарю и службе в старом русском драгунском Каргопольском полку Константы Рокосовски стал Константином Константиновичем Рокоссовским. Хотя в некоторых армейских документах драгунской юности фамилию мещанина гмины Комарово Островского уезда записывали с одной «с», а отчество – то Савельевич, то Васильевич…

Отец Константы на самом деле служил инспектором Варшавско-Венской железной дороги. Должность довольно высокая. Чтобы не портить анкету, будущий красный командир немного подправит должность отца, записав его железнодорожным машинистом.

Мать Антонина, урождённая Овсянникова, русская. Из мещан местечка Телеханы Пинского уезда Минской губернии. Имела педагогическое образование и, по некоторым источникам, какое-то время преподавала в школе русский язык и литературу.

В семье разговаривали и на польском, и на русском. Овладев грамотой, Константы легко и с увлечением читал на обоих языках. В царской Польше это было обычным явлением, тем более в смешанных семьях.

На протяжении всей жизни Рокоссовский, заполняя различного рода анкеты, в графе о национальной принадлежности писал: «Поляк». В графу «Родной язык» вписывал: «Русский». Так кем же он был? Поляком? Русским? Учёные-языковеды подтверждают: ничто так не влияет на формирование национального самосознания человека, как язык. Самый мощный и точный этнический идентификатор – язык. Однако всю жизнь Рокоссовский говорил с лёгким, не всегда заметным акцентом.

Не желая дискуссии на эту тему и допуская, что любая авторская версия по поводу белых пятен таких крупных исторических личностей, как Рокоссовский, чревата по меньшей мере неточностями, всё же должен заметить, что свою сыновнюю, гражданскую верность родине и народу Рокоссовский вполне доказал своей жизнью. И когда сжимал в руке драгунскую шашку, и когда – маршальский жезл. Поэтому слова здравицы Верховного главнокомандующего, поднявшего в мае 1945 года во время торжественного приёма в Кремле исторический тост «За Русский народ!», в полной мере относятся и к нему, говорившему, думавшему и дравшемуся по-русски.

Существует одна семейная загадка, которая, кажется, не разгадана никем из биографов маршала: и отец Ксаверий Юзеф, и мать Антонина, и все трое детей были прихожанами одного из варшавских приходов Русской православной церкви. По всей вероятности, они посещали Свято-Троицкую церковь, что на Подвальной улице, 5. Здесь же крестили всех детей.

Однако запись о крещении Рокоссовского до сих пор не обнаружена. Церковные книги считаются утраченными. Война, эвакуация, пожары, оккупация…

Почему Рокоссовские исповедовали православие? Почему, как большинство поляков, не были католиками? Справочники тех лет свидетельствуют: по числу жителей Варшава стояла на третьем месте в Российской империи после Санкт-Петербурга и Москвы; всех жителей 785 тысяч, из коих католиков – 400 тысяч, евреев – 254 тысячи, православных – 36 тысяч, протестантов – 20 тысяч. Православных, таким образом, в Варшаве было достаточно много. Но это были в основном русские люди – чиновники и различных ведомств служащие, а также купцы, артисты, военные. Переход поляка в православие самими поляками рассматривался тогда как по меньшей мере предательство по отношению к родине, независимость которой была отнята русской короной, штыками солдат, исповедовавших православие…

В Российской империи действовал закон: дети от смешанных браков с иноверцами, находящимися на государевой службе, должны были принять крещение в православие. В противном случае родитель терял должность. Железные дороги в России в ту пору числились по разряду государственной службы.

Старшая сестра Мария вскоре после поступления брата в полк вышла замуж. Во время Первой мировой войны выехала в Россию. Умерла вскоре после эвакуации. Где похоронена, неизвестно. Рокоссовский считал её живой. Пытался разыскивать. О смерти Марии узнал от младшей сестры Хелены лишь в 1945 году, когда прибыл в Польшу в качестве министра Вооружённых сил Польши.

После смерти родителей пятнадцатилетнего Константы забрал к себе младший брат Ксаверия Юзефа Александр. Дядя владел стоматологической клиникой на улице Маршалковской в историческом центре Варшавы.

Хелена уехала в Санкт-Петербург и какое-то время жила в семье бездетной тётки Владиславы Александры. Тётка была замужем за петербургским чиновником, нужды не знала и с удовольствием взяла к себе осиротевшую племянницу.

Дядя Александр имел загородное имение, где семья обычно проживала всё лето, лишь на зиму возвращаясь в Варшаву. В имении Константы приохотился к верховой езде. За отличную посадку и искусное владение поводьями юношу вскоре прозвали Бедуином. Женщины, любуясь всадником, буквально не отрывали от него глаз и прочили ему большое будущее. Кто-то вспоминал славного предка – подпоручика Второго кавалерийского полка армии Великого герцогства Варшавского Юзефа Рокосовски.

Пан Юзеф в своё время служил в корпусе князя Понятовского и в 1812 году в составе Великой армии Наполеона искал славы в пределах России. Но польский корпус был разбит и рассеян, как и вся Великая армия покорителя Европы. Корпус Понятовского в войске Наполеона насчитывал 60 тысяч сабель и был третьим по численности в многоязыкой Великой армии после французов и немцев. Кстати, именно тогда, при формировании корпуса Понятовского, была сложена песня «Ещё Польша не погибла», ставшая ныне гимном Польши.

Константы, конечно же, знал семейную легенду о пане Юзефе, славном подпоручике и лихом драгуне. И когда в августе 1914 года в окрестностях Варшавы появились кавалеристы, одетые в униформу военного времени, сердце Рокоссовского, увлечённого историческими и приключенческими романами, дрогнуло. На площадях по воскресеньям и церковным праздникам играли полковые оркестры. Офицеры блистали выправкой, звенели шпорами по мощёным тротуарам городских садов. Нижние чины сияли новенькими погонами и тщательно начищенными высокими голенищами кавалерийских сапог. Поблёскивали медные, до золотого сияния надраенные эфесы драгунских шашек, украшенные вензелем государя и темляками с кожаной кистью. Грациозные кавалерийские кони высекали копытами искры, лёгкой рысью проходя по варшавским мостовым. Женщины восхищённо ахали, заглядываясь на бравых кавалеристов. 5-й драгунский Каргопольский полк прибыл в эшелонах из глубины Российской империи, из Симбирска, и готовился к боям.

Настроение у войск было лихое. Атмосфера в обществе продолжала накаляться духом народного патриотизма и святой жертвенности ради Отечества. Этот жаркий порыв – послужить делу освобождения и единения славянских народов – захватил и русскую Польшу. Православные поляки тут же хлынули в войска, искренне желая в трудный для родины час с оружием в руках послужить Вере, Царю и Отечеству.

2 августа Рокоссовский вместе со своими товарищами явился на призывной пункт. Накануне в газетах было опубликовано «Воззвание к полякам»:

«Поляки!

Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа её. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения его с Великой Россией.

Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского царя. Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении.

Одного ждёт от вас Россия – такого же уважения к правам тех народностей, с которыми связала вас история. С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идёт к вам навстречу Великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врагов при Грюнвальде.

От берегов Тихого океана до северных морей движутся русские рати. Заря новой жизни занимается для вас. Да воссияет в этой заре знамение креста – символ страдания и воскресения народов.

Верховный главнокомандующий

генер. – адъютант Николай.

1 (14) августа 1914 г.».

Спустя несколько дней, переодетый в драгунскую униформу и надраивший солдатскую бляху с двуглавым орлом, Рокоссовский уже шёл в строю и во всю глотку орал полковую песню:

Когда войска Наполеона
Пришли из западных сторон,
Был авангард Багратиона
Судьбой на гибель обречён.
Бой закипел и продолжался
Всё горячей и горячей.
Людскою кровью напитался,
Краснел шенграбенский ручей.
Так свято ж помните об этом
На предстоящем вам пути.
И будет пусть у вас заветом:
Пять – против тридцати!

Удивительное дело, полковая песня оказалась для нашего героя своеобразным кодом судьбы. Его и Багратионом будут называть. И «пять – против тридцати» в его жизни и войнах будет случаться, и не раз.

В госпитале было время вспомнить многое и подумать о многом. Думалось по-русски. Польский к тому времени он начал потихоньку забывать.

Глава вторая
Драгун каргопольского полка

Легко вонзятся в небо пики.

Чуть заскрежещут стремена.

И кто-то двинет жестом диким

Твои, Россия, племена.

Алексей Эйснер. 1928 год

Удивительное дело, приказ о зачислении Рокоссовского в 6-й эскадрон 5-го драгунского Каргопольского полка появился 5 августа 1914 года, а уже через три дня, 8 августа, полк оказался в деле. Новобранцы шли в одном ряду с ветеранами. Рекрутами, вольноопределяющимися и охотниками спешно пополнили эскадроны и – в бой.

Таким образом, никакой основательной подготовки, ни тем более учебной команды Рокоссовский не прошёл. Сразу – на передовую.

5-я кавалерийская дивизия – уланы Литовского, гусары Александрийского, казаки Донского войскового атамана Власова и драгуны Каргопольского полков – двигалась к фронту. К 8 августа передовые разъезды, достигнув реки Пилицы у посада Нове-Място, обнаружили авангарды противника. Неприятель занимал посад, но какими силами, выяснить пока не удавалось. Необходима была более тщательная разведка.

Командование дивизии выслало вперёд несколько разведгрупп, но все они вернулись ни с чем. И только одиночный разведчик-маршрутник точно и в полной мере выполнил приказ и принёс исчерпывающую информацию о неприятеле. Тем удачливым разведчиком оказался драгун Рокоссовский.

В Нове-Място он пошёл один, переодевшись в гражданское. Переговорил с местными жителями, обошёл посад. Выяснил: в посаде и окрестностях дислоцирован полк немецкой кавалерии; эскадроны отдыхают, о близости русских ещё не подозревают.

Смелость и находчивость молодого охотника привели в восхищение начальство. Вскоре сведения подтвердились. После удачно проведённой операции против полка немецкой кавалерии, занимавшего Нове-Място и окрестности, отличившихся тут же представили к наградам. В их числе оказался и Рокоссовский. За дерзкую разведку и ценные сведения о противнике его наградили солдатским Георгиевским крестом 4-й степени. Свой первый крест за № 9841 Рокоссовский получил вскоре после первого боя. Реляции тогда не задерживали. В представлении к награде говорится: «Будучи дозорным в разъезде и войдя в деревню Ястржем, наткнулся на пехотную заставу, которая стала в него стрелять, а с другой стороны на него бросился немецкий кавалерист; драгун Рокоссовский, выказав под огнём заставы большое хладнокровие, зарубил шашкою подлетевшего к нему немецкого улана и, поскакав к разъезду, вовремя предупредил его об опасности, благодаря чему разъезд избежал ловушки».

Вот так: сам погибай, а товарища выручай.

Удивляет только вот что: откуда у добровольца-охотника, только вчера перекинувшего через плечо драгунскую портупею, столь искусное владение шашкой и такое хладнокровие в бою?

До войны Рокоссовский пять лет работал каменотёсом. После смерти матери жил у родственников, то в одной, то в другой семье. В 15 лет поступил учеником каменотёса в мастерскую Стефана Высоцкого, мужа тётки Софьи. Стефан Высоцкий очень скоро воспитал в племяннике настоящего мастера с хорошо поставленной рукой. Мастерская дядюшки занималась изготовлением надгробий. Кстати, родовой склеп Рокоссовских на кладбище Повонзки сделан в мастерской Стефана Высоцкого именно в те годы, когда там ворочал гранитные плиты и работал скарпелью и троянкой юный Константы Рокосовски. Когда мастерская дядюшки заполучила выгодный контракт на облицовку гранитными плитами пятисотметрового моста Николая II[3] в Иерусалимских аллеях в Варшаве, каменотёсы работали день и ночь. Физический труд развил юношу. Кроме того, в этот период Рокоссовский увлекался танцами.

История Красной армии знает и ещё одного талантливого танцора – маршала Г. К. Жукова, который с юных лет так отплясывал русскую, что его удалью восхищались не меньше, чем его военными победами. Танец, как известно, учит владеть телом, как никакие другие физические упражнения. Потому и рубакой Жуков тоже был лихим.

В выходные дни Рокоссовский продолжал регулярную и столь любимую им выездку на лошади. Тогда же, можно предположить, овладел кавалерийской шашкой и тонкостями сабельного боя. Иначе трудно представить, каким образом необученный охотник, неделю назад зачисленный в эскадрон, зарубил немецкого улана. А ведь тот первым бросился на русского драгуна, значит, чувствовал свою силу и был уверен, что одолеет его. Но наскочил на смертельный удар более сильного и уверенного противника.

Спустя десятилетия, размышляя о солдатском долге и пройденном пути, о кавалерии и её значении, маршал скуповато отметит: «…Я сроднился с этим родом войск, полюбил его. Здесь прошёл хорошую школу – и в боях, и в мирное время. Здесь поднимался со ступеньки на ступеньку от командира эскадрона до командира корпуса».

Что ж, именно здесь следует заметить, что опыт Первой мировой (в советской историографии – империалистической) войны автором «Солдатского долга» был сознательно изъят из пережитого. Теперь об этом можно лишь сожалеть. Маршал отсёк целый кусок своей жизни, сделав это, по всей вероятности, намеренно, чтобы книга легче миновала рогатки военной и партийной цензуры и поскорее – пока он жив – увидела свет. А ведь дорога к Красной площади, к маю 45-го, к триумфальному в его военной карьере Параду Победы, началась в Варшаве 1914 года, с драгунской шашки под Нове-Място и пролегла через окопы под Ригой и на Западной Двине.

Представление к награде Георгиевским крестом пошло по команде. Но в конце августа в штаб 5-го драгунского Каргопольского полка поступило распоряжение из штаба дивизии: «…список возвратить для пересмотра и вторичного представления согласно личным указаниям начальника дивизии»[4].

Документы, как сейчас говорят, доработали и снова направили в штаб дивизии. 28 октября 1914 года командующий 9-й армией генерал от инфантерии П. А. Лечицкий наконец подписал приказ, в котором в списке нижних чинов, награждённых солдатским Георгиевским крестом 4-й степени, под шестым номером значился драгун 6-й сотни «охотник Константин Рокоссовский». Подлинник этого приказа ныне хранится в Российском государственном военно-историческом архиве, и мы можем убедиться, что описание подвига претерпело лишь небольшую стилистическую правку с целью уплотнения текста: «Будучи дозорным в разъезде, выйдя в д. Ястржем, наткнулся на неприятельскую засаду, был окружён противником, но, зарубив немецкого кавалериста, пробился к своей части и предупредил её о засаде»[5].

5-я кавалерийская дивизия почти не выходила из боёв. Её полки как наиболее надёжные и боеспособные бросали с фронта на фронт, с одного опасного участка на другой. В конце 1914 года 5-й драгунский Каргопольский полк, понёсший наиболее значительные потери, отвели во второй эшелон на отдых. Эскадроны расквартировали в одной из деревень под Варшавой. Варшава тогда ещё оставалась в руках Русской армии.

Рокоссовский получил краткосрочный отпуск. Повидался с роднёй и сёстрами. Старшая, Мария, к тому времени вышла замуж. С ней он виделся в последний раз. Хелену ещё встретит, ещё обнимет её. Судьба подарит им несколько долгожданных свиданий. Ближайшее – через 30 лет. А вот Мария исчезнет. Она словно облачко растворится в тучах революции и Гражданской войны. Ни судьбы, ни могилы её никто из родни так и не узнает.

А тогда, в январе только что наступившего 1915 года, они были счастливы. Вспоминали родителей, свой дом и те маленькие радости, которыми когда-то жила семья…

Отпуск закончился скоро. Все деньги, которые у Рокоссовского скопились за это время, включая прибавку к наградам, он с удовольствием потратил на сестёр.

Биографы маршала пропустили весьма важное из раннего периода жизни Рокоссовского – была ли у него в это время любовь. И кто она, если была. В мемуарах самого маршала об этом тоже нет ни слова. Врождённая скромность, воспитанная в семье и впитанная с ранних лет в той среде, в которой он рос и познавал жизнь, не позволяла ему рассказывать о своих женщинах. Даже о девушке, которая, как вспоминали в семье, всё же была, он промолчал. Сразу замечу: впоследствии так же канет в неизвестность и роман с актрисой Валентиной Серовой.

Летом 1915 года дивизия занимала оборону восточнее Вильнюса. Полки перебросили с Юго-Западного фронта на Западный в район Поневеж-Шавли. Кавалеристы, казалось, окончательно превратившиеся в пехоту, сидели в глубоких сырых окопах. Для Русской армии удачи первого года войны сменились рядом поражений в Восточной Пруссии и Галиции. Австро-германские войска значительно усилились резервами и предприняли масштабную операцию: ударами из Восточной Пруссии и Галиции прорвать фронт и окружить основные силы Русской армии с целью вывести Россию из войны. Германии и её союзникам воевать против стран Антанты на два фронта становилось всё тяжелее и опаснее. В германском Генштабе решили разделаться с противником по очереди. Первый удар был обрушен на Русскую армию.

К лету второго года войны Русская армия после тяжелейших боёв оставила австрийскую Галицию, часть Прибалтики и русскую Польшу. Только благодаря этому манёвру удалось избежать худшего – окружения и разгрома войск. Гибель армии генерала Самсонова, отход армии генерала Ранненкампфа, ухудшение снабжения, недостаток артиллерийских снарядов, гибельные атаки, необеспеченные огнём тяжёлого вооружения, – всё это угнетало солдат. Генерал А. И. Деникин впоследствии писал: «Весна 1915 г. останется у меня навсегда в памяти. Великая трагедия русской армии – отступление в Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжкие переходы, бесконечная усталость – физическая и моральная; то робкие надежды, то беспросветная жуть…»

Эту горькую чашу неудач испил и 5-й Каргопольский полк, а с ним и наш герой.

Весна с её трудными манёврами на отход миновала. Казалось, всё начиналось сначала. Противоборствующие стороны основательно врылись в землю по новой линии образовавшегося фронта и вели позиционные бои.

В июле 5-й Каргопольский полк участвовал в одной из таких частных операций. Командование предприняло серию атак при интенсивной поддержке артиллерии. Артподготовка, затем кавалерийская лава, артналёт и – снова драгуны летели к немецким окопам, пока их шальной галоп не осаживали пулемёты противника. Немцы укрепились основательно, и все попытки выбить их со станции Трашканы заканчивались новыми и новыми потерями для атакующих.

И тогда в штабе полка приняли решение: небольшой группой надёжных людей из числа добровольцев под покровом ночи проникнуть в расположение неприятеля, захватить участок окопов, закрепиться и держаться, сковывать противника до подхода основных сил.

Среди добровольцев, тщательно отобранных в ударную группу для ночного рейда, оказался и драгун Рокоссовский.

Ночью пятеро храбрецов – «Пять – против тридцати!» – скрытно подобрались к немецкой траншее, ворвались в неё, пустили в ход штыки и тесаки. Вскоре, взвод за взводом, в отбитую траншею перебрались поднявшиеся в наступление эскадроны. Захваченный плацдарм тут же расширили. Закрепились.

Утром немцы контратаковали. Но эскадроны, установив по флангам пулемёты, уверенно отразили и первую, и вторую атаки, и все последующие.

Все участники ночной атаки, в том числе и Рокоссовский, были награждены георгиевскими медалями «За храбрость». Рокоссовский – медалью 4-й степени.

Так же как Георгиевский крест, Георгиевская медаль «За храбрость» имела четыре степени: 4-я и 3-я – серебряные; 2-я и 1-я – золотые. К ним полагались наградные: за 4-ю степень – 12 рублей годовых дополнительно к жалованью; за 3-ю – 18 рублей; за 2-ю – 24 рубля; за 1-ю – 36 рублей. При получении Георгиевской медали высшей степени прибавка к жалованью определялась по последней. За георгиевские кресты платили в три раза больше. По смерти кавалера его вдова ещё год получала из казны причитающиеся погибшему деньги.

В перечне льгот для награждённых значились: запрет на телесные наказания, сохранение звания при переходе в гвардейские части, а также ускоренное производство в следующий чин. Кавалер четырёх солдатских георгиевских крестов тут же производился в подпрапорщики.

Для Рокоссовского, по всей вероятности, уже тогда стало определяться его будущее – оно виделось ещё смутно, но уже явно в кавалерийской шинели, в высоких сапогах со шпорами и на лихом коне. Награды приближали мечту и делали её более определённой и реальной.

В мае 1916 года он получил очередную награду – Георгиевскую медаль «За храбрость» 3-й степени.

К тому времени эскадроны, казалось, окончательно засели в глухих окопах. Полк занимал позиции на реке Дубице. На фронте установилось продолжительное затишье. Лишь изредка оно нарушалось артиллерийскими дуэлями да лазутчики то одной, то другой стороны утаскивали друг у друга «языков».

Осенью 1916 года полк ввиду больших и уже невосполнимых потерь в личном составе из шестиэскадронного переформировали в четырёхэскадронный. В дивизию прибыл новый командир – генерал Скоропадский. Совсем скоро, когда империю поразят великая смута и взаимная братская ненависть, он займётся украинизацией подвластных ему частей, провозгласит Украинскую державу и примет титул Его Светлости Ясновельможного Пана Гетмана Всея Украины.

Осенью 1916 года Каргопольский полк сменила в окопах пехота. А драгун снова посадили на коней и отвели в ближний тыл. После короткого отдыха и приведения себя и конского состава в порядок объявили, что днями в расположение прибудет сам государь император. Николай II к тому времени возложил на себя обязанности главнокомандующего, сменив на этом посту своего дядю Николая Николаевича, и объезжал со своим штабом войска. Вот что отметил в своих мемуарах генерал Тюленев[6], служивший с Рокоссовским в одном полку: «…Стояла дождливая осень 1916 года. Наш полк сменила в окопах пехота. Мы же готовились к торжественной встрече самодержца, который принял на себя верховное командование. По этому случаю в частях служились молебны о даровании русскому воинству победы.

Две недели мы лихорадочно готовились к встрече царя: выводили вшей, чистили амуницию, снаряжение и втихомолку проклинали Николая, суматоху, вызванную его предстоящим приездом.

В один из погожих осенних дней царь прибыл на фронт. Под Двинском был назначен большой парад войск 5-й армии, которой командовал генерал Плеве.

Полки вывели на гладкую, как плешь, равнину. Конницу в составе двух дивизий построили во взводно-резервных колоннах.

Выезжая на парад, мы шутливо перемигивались:

– Посмотрим, какой он из себя – наш бог на расейской земле.

Вдали показалась вереница автомобилей.

С правого фланга перекатами донеслась до нас команда: “Равнение направо”. Появилась группа всадников. Она манежным галопом подъезжала к правому флангу. Впереди скакал Николай Второй. Рядом с ним – министр двора Фредерикс и командующий 5-й армией Плеве.

Прозвучало тихое, неуверенное, картавое:

– Здорово, дети-каргопольцы!

Бледное, болезненно-испитое лицо царя-полковника, щуплая фигурка, вялость в движениях, штатская посадка на коне разочаровали даже тех, кто последние дни не ел, не пил – скорее бы увидеть самодержца всея Руси.

– Ну и папаша, ну и отец… – подталкивали мы локтями друг друга. – Теперь понятно, почему Гришка Распутин да немцы, дружки царицы, управляют страной. Да какой же из него главнокомандующий? Пропала матушка-Россия!

Шли месяцы, а конца войне не было видно. Позиции, окопы, гнилая вода под ногами, стужа…

Наступал 1917 год.

По окопам поползли слухи о дворцовом перевороте, об убийстве Распутина, о бунте матросов на Балтике.

Солдаты чутко ко всему прислушивались, ждали больших перемен, хоть и не знали, с какой стороны они придут».

Тон и стилистика мемуаров, разумеется, выдержана строго в духе того времени. Мемуарист писал (или диктовал), редакторы и ГлавПУР потом правили. Что оставалось? Картавый государь да намёки на шашни царицы. Читатель, надеюсь, сам сумеет отделить наносное.

Войска дрались, по-прежнему удерживая фронт. В Петрограде тем временем бурлила и вскипала смута. В феврале произошли главные события, определившие и дальнейший ход истории страны, и судьбу нашего героя.

В мае 1917 года партизанский отряд, сформированный специально для рейдов по тылам противника и дерзких разведывательных вылазок, получил очередное задание: провести разведку вдоль Псковского шоссе. Действовали небольшими разъездами, в которые включали самых храбрых и опытных бойцов. В один из таких разъездов напросился Рокоссовский. К тому времени он уже имел ефрейторское звание. В описании подвига, за который он получил Георгиевскую медаль «За храбрость» 2-й степени, читаем: «В ночь с 23 на 24 августа 1917 г. у м. Кроненберг вызвался охотником ехать в разъезд, высылаемый по Псковскому шоссе. Несмотря на тёмную ночь, когда противника можно обнаружить, только вызвав огонь на себя с явной личной опасностью, поехал в разведку и обнаружил наступление противника лесом по обе стороны шоссе».

К тому времени царь уже отрёкся от престола и войска присягнули Временному правительству.

Годы спустя генерал А. И. Деникин, в то время командующий 7-м армейским корпусом, напишет: «Многим кажется удивительным и непонятным тот факт, что крушение векового монархического строя не вызвало среди армии, воспитанной в его традициях, не только борьбы, но даже отдельных вспышек. Что армия не создала своей Вандеи…»

Армия не почувствовала катастрофы. Солдаты, привыкшие верить своим отцам-командирам, присягнули, а по сути дела – отреклись от государя и вековых устоев вслед за своими офицерами и по их примеру. Генерал Деникин, вспоминая присягу в своём корпусе, писал в «Очерках русской смуты»: «…Местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слёзы». И далее: «Думаю, что для многих лиц, которые не считали присягу простой формальностью – далеко не одних монархистов, – это, во всяком случае, была большая внутренняя драма, тяжело переживаемая; это была тяжёлая жертва, приносимая во спасение Родины и во спасение армии».

Текст новой присяги был вполне патриотичным, никакими потрясениями не угрожал: «Клянусь честью солдата и обязуюсь перед Богом и своей совестью быть верным и неизменно преданным Российскому государству как своему Отечеству…» Вновь назначенный Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич в своём первом приказе войскам говорил: «Установлена власть в лице нового правительства. Для пользы нашей Родины я, Верховный главнокомандующий, признал её, показав тем пример нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам славной нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих прямых начальников. Только так Бог даст нам победу».

Однако не все столь безропотно подчинились обстоятельствам. Нашлись в русской армии офицеры, не пожелавшие присягать дважды. Генерал Ф. А. Келлер, первая шашка России, командир 3-го конного корпуса, отказался присягать Временному правительству. Срочно прибывшему к нему генералу Маннергейму Келлер заявил: «Я христианин и думаю, что грешно менять присягу».

В 3-м конном корпусе генерала Келлера в те дни служил кавалер двух георгиевских крестов унтер-офицер и будущий Маршал Советского Союза, друг и соперник нашего героя – Георгий Жуков.

О настроении же Рокоссовского намекнул в своих мемуарах однополчанин Тюленев. После присяги Временному правительству Юбилейный штандарт полка с вензелем отрёкшегося императора был доставлен в Петроград «для выполнения работ по снятию вензеля». В полку произошли и другие изменения. Но самым заметным стало ухудшение дисциплины. Нижние чины всё меньше походили на солдат. Армия разлагалась.

В те дни революционно настроенные солдаты 5-го Каргопольского полка начали снимать с себя награды. Георгиевские кресты не имели царской символики, но на золотых и серебряных медалях «За храбрость» на аверсе был выбит барельеф Николая II. Носить такие награды стало не просто, как теперь говорят, неполиткорректно, но и опасно. Солдаты, охваченные революционной злобой, особенно из числа эсеров и анархистов, а также тех, кто их не имел, могли запросто сорвать ордена с груди, оскорбить, а то и пригрозить штыком. Георгиевские кавалеры попрятали знаки своей боевой доблести и солдатской чести в ранцы. Другие распорядились иначе.

Из воспоминаний генерала Тюленева: «Кто-то притащил мешок, и здесь же, на лужайке, в него посыпались георгиевские кресты и медали. Это был наш первый отклик на революционные события.

Отныне мы заботились главным образом о том, чтобы раздобыть газеты. Каждый день мы снаряжали на станцию посыльного и он приносил всё, что удавалось там найти. Обычно это были зачитанные, уже прошедшие через многие руки газетные листы.

Так как газеты попадались разных партий – и кадетов, и меньшевиков, – события каждой из них толковались по-своему, оттого и сумбур в наших головах был ещё больший.

Однажды встречаю Константина Рокоссовского – он служил в нашем полку, только в другом эскадроне. Идёт мрачный. Остановились, закурили. Спрашиваю, как он смотрит на события. Оказывается, и у них в эскадроне тоже никто толком не поймёт, что же происходит в России».

В войсках царило оцепенение. Словно рыба в воде чувствовали себя разве что активисты и агитаторы из различных партий, быстро наводнявшие окопы и казармы. А войско жило ощущением того, что царь, отрёкшись от престола, от ответственности за страну и своих подданных, попросту бросил их на произвол судьбы – их, своих сынов, героев, храбрецов, готовых ради него, ради Веры и Отечества на всё.

Неизвестна судьба Георгиевского креста 4-й степени и трёх медалей «За храбрость», которые своей кровью заслужил за три года войны Рокоссовский. То ли они упали в ту же торбу и были переплавлены и обращены на пользу революции, то ли он их всё же сохранил тогда. Во время войны многие солдаты, офицеры и даже генералы носили свои георгиевские кресты: маршал Будённый – у него был полный бант, генерал Трубников – тоже полный кавалер.

Вполне возможно, что свои награды Рокоссовский тогда сохранил. Могло случиться, что их обнаружили во время ареста и последующего обыска сотрудники НКВД в августе 1937 года. Но все документы, касающиеся ареста и допросов, затем оказались уничтоженными. Сам Рокоссовский о своих царских наградах не оставил никаких сведений.

В обстоятельствах подобной немоты намёк бывшего однополчанина о мрачном настроении Рокоссовского говорит о многом.

Вместе с самодержавием рушилась страна. Вскоре станет очевидным, что Временное правительство не в состоянии управлять делами бывшей империи. Зараза разложения, как бубонная чума, охватит армию. Наступит хаос. Осенью, в октябре, его прекратят большевики. Во всяком случае, им, победившим, тогда так казалось.

А что же наш герой среди этого хаоса? Он продолжал служить Отечеству, в какие бы флаги его ни пеленали.

Удивительно и другое.

Ещё в августе 1914 года Верховный главнокомандующий русскими войсками великий князь Николай Николаевич приказал «собрать отряд из поляков и идти на помощь армии». Вскоре в городке Ново-Александрия (Пулавы) был сформирован 1-й Польский легион. Легион хорошо показал себя в боях, и на его основе начали формировать Польскую стрелковую бригаду. В сражениях 1916 года бригада отличилась храбростью своих солдат и преданностью офицеров.

К тому времени Царство Польское оказалось оккупированным германскими и австро-венгерскими войсками. На освобождённой от русского влияния земле создавалось Польское королевство под протекторатом победителей. Формировались национальные вооружённые силы – «Польская Сила Збройна» и «Польский вермахт». У настоящих поляков существовало два пути: на родину, в Польское королевство, в «Польский вермахт» или в Польскую дивизию, которая в то время по приказу командующего Юго-Западным фронтом генерала от кавалерии А. А. Брусилова формировалась на базе бригады.

В Польской дивизии, дислоцированной в Киеве, царствует польский язык. На параде войск киевского гарнизона в марте 1917 года полки дивизии проходили под польскими знамёнами и с национальной символикой. Уланский полк дивизии, принимая новую присягу, клянётся в верности и неизменной преданности не «Российскому государству как своему Отечеству», а свободной и объединяющейся Польше.

Более того, во всех войсках, дислоцированных на территории России от Киева до Владивостока, создаются «союзы военнослужащих-поляков, которые ставят целью создание польских вооружённых сил и борьбу за независимость страны». Генерал-лейтенант Сильвестр Станкевич начал формировать Польский корпус с намерением в перспективе развернуть его в Польскую армию. Впоследствии части 1, 2 и 3-го польских корпусов, сформированных в России, прибудут в Польшу и вольются в создаваемые Вооружённые силы Польши. Очень скоро, в 1919 году, они начнут боевые действия против Советской России, Литвы и Украинской Народной Республики. В польских дивизиях будет много солдат и офицеров, которые совсем недавно носили погоны Русской армии и которых водили в бой русские офицеры. Впрочем, и офицеров-поляков в Русской армии было предостаточно.

В царской армии, вступившей в Первую мировую войну, служили 700 тысяч поляков, среди них 20 тысяч офицеров и 119 генералов.

Сколько возможностей открывалось для юного драгуна для исполнения патриотического долга перед родной Польшей, «свободной и объединяющейся»! Какая благодатная почва для юного самолюбия, уже вкусившего военной службы во всех её проявлениях и полюбившего её!

Многие поляки, служившие в 5-й кавалерийской дивизии, так и поступили и вскоре щеголяли в новой униформе с нашивками польских частей, гордо маршируя под национальными знамёнами. Среди них был и двоюродный брат Константина Франц Рокоссовский, однополчанин, служивший в 6-м эскадроне.

Франц поступил в Польский легион, дислоцированный в Белоруссии. Затем оказался в Польше. Служил в полиции Второй Речи Посполитой. Во время немецкой оккупации 1939–1945 годов продолжал полицейскую службу. После освобождения Польши, как ни странно, его не тронули. Видимо, никаких преступлений за ним не числилось. Жил во Вроцлаве. Когда маршала Рокоссовского назначили министром национальной обороны Польской Народной Республики и присвоили звание маршала Польши, Франц тут же попытался связаться с ним. Но известно, что ему позволили обратиться к своему высокопоставленному брату лишь письменно. По словам Хелены, Франц просил маршала подтвердить их родство. Франц любил прихвастнуть перед соседями, да и местное начальство стал донимать своими визитами, во время которых многозначительно намекал, что его брат теперь ни много ни мало – министр! Никаких сведений о том, откликнулся ли маршал на просьбу родственника и бывшего однополчанина, не сохранилось.

Ни в 17-м, ни позже зов родины не разбудил в Рокоссовском ответного патриотического порыва, на что польская кровь, надо признать, была всегда весьма отзывчива. После же советско-польской войны 1919–1921 годов и похода армий Юго-Западного фронта на Варшаву о своём польском происхождении благоразумнее было и вовсе помалкивать.

Однако в Войско Польское он ещё вернётся.

Глава третья
С большевиками

Для спасения страны от полной разрухи и Революции от гибели требуем…

Из постановления дивизионного собрания. 1917 год

Весной 1917 года Рокоссовский, успешно окончив курс учебной команды, вернулся в свой полк и вскоре был произведён в младшие унтер-офицеры.

Сражения Второй мировой продолжались. В конце августа после арьергардных боёв под Ригой, где драгуны прикрывали отход артиллерии и обозов, полк отвели в глубокий тыл.

Позади были три года войны. Такие, как Рокоссовский, прошедшие с полком все бои и разделившие со своим знаменем все радости и невзгоды, победы и поражения, считались заслуженными ветеранами. Однополчане относились к ним с подобающим уважением, прислушивались к их суждениям, не скупясь делились табачком.

Исследователи истории Первой мировой войны пишут о том, что в 5-й кавалерийской дивизии политическую власть быстро и тотально захватили большевики. Произошло это уже весной 1917 года. Неудивительно: большевики в войсках работали энергично, напористо, эффективно. Лозунги их были просты, ясны, смысл их был близок солдату, уставшему от войны и дурных вестей с родины – семьи в тылу перебивались с хлеба на квас. Временное правительство ситуацию в стране, где множился хаос, контролировать уже не могло.

В октябре в Петрограде произошёл второй акт революции – большевистский переворот. Борьба за власть ожесточилась и, как писали потом в учебниках истории, вступала в новую, решающую фазу.

Атмосферу, царившую в 5-й кавдивизии, передаёт найденный в архиве текст постановления дивизионного собрания от 11 ноября 1917 года: «Общее собрание полковых комитетов 5-й кавалерийской дивизии, выслушав доклад о перевороте 24 и 25 октября и переходе всей власти Советам Рабочих, Солдатских, Крестьянских депутатов как в центре, так и на местах, вынесло постановление:

С восторгом приветствуем Петроградский гарнизон и рабочих как борцов за истинные интересы великого Русского трудового народа в лице рабочих и крестьян и их победу считаем огромным шагом к завоеванию свобод, провозглашённых Русской революцией.

Настал момент, когда Русский народ должен сказать: “Я хозяин страны. Я сам хочу строить свою судьбу”. Мы, представители дивизии, от лица своих полков заявляем: мы поддерживаем власть Советов всем, что они от нас потребуют, о всех восстающих против Советов мы кричим: руки прочь, не сметь посягать на Волю народа, в Центральный Комитет Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов должны войти представители всех корпусов действующей Армии…

Для спасения страны от полной разрухи и Революции от гибели… требуем: 1) Учредительное собрание должно быть созвано в назначенный срок… для успешной подготовки к выборам требуем полную свободу печати и устной агитации. 2) Требуем объяснения всех договоров, заключённых прежними правительствами, и активного выступления перед всеми воюющими и нейтральными странами с предложением о немедленном заключении справедливого и демократического мира. 3) Требуем немедленной передачи без выкупа всех земель всему трудящемуся народу, причём как земли, так и живой и мёртвый инвентарь переходит в ведение крестьянских земельных комитетов. Леса переходят в ведение лесозаготовительных комитетов, которые должны удовлетворить население топливом в потребной норме. Ненужная же порча лесов должна строго караться законом, а окончательное же распределение должно произойти в Учредительном собрании. 4) Всем генералам, офицерам, чиновникам и духовным лицам давать пенсию не более 500 рублей в год. 5) Тщательный надзор над фабрично-заводской промышленностью, удовлетворение населения хлебом и предметами первой необходимости фабрично-заводской промышленности по строго установленным ценам. 6) Во избежание окончательного разложения Армии требуем немедленного урегулирования транспорта, снабжения армии продовольствием, обувью, обмундированием, пополнением, фуражом, технической частью. 7) Требуем незамедлительной отмены смертной казни… в каких бы случаях это ни происходило. 8) Офицеры, которые выявляют вражду к новому строю, по отзывам соответствующих организаций, должны быть разжалованы и отправлены в окопы. 9) Мы требуем, чтобы все части, направляющиеся против Советов, были немедленно возвращены на фронт.

Председатель Дивизионного совещания

младший унтер-офицер Лебедев.

Секретарь

младший унтер-офицер Колодкин».

Итак, в 5-й кавдивизии власть, по сути дела, захватили младшие унтеры. Среди них оказался и Рокоссовский. В то время он занимал весьма солидный пост – в октябре был избран в полковую Георгиевскую думу, куда входили представители от кавалеров Георгиевского креста. Тогда их слава ещё не померкла. Как человек не только храбрый, авторитетный, но и грамотный, он исполнял обязанности секретаря полковой Георгиевской думы.

Документы, подобные вышеприведённому, не могли не волновать солдатскую душу. А душа солдатская в девяти окопах из десяти была крестьянской. Земля – без выкупа! Куда как сильно.

Следует заметить, что Рокоссовский в те бурные октябрьские дни оказался всё же не в полковом комитете, где концентрировался основной революционный элемент каргопольцев, а в полковой Георгиевской думе. Его, младшего унтер-офицера из варшавских мещан, влекла не политика, а армейская служба. Он понюхал порохового дыма, почувствовал ловкость своей руки и надёжность клинка и уже не мог жить без этого. «Шашки вон! Пики к бою!» – эта команда волновала его больше, чем революционные лозунги.

Но вскоре он всё же прибился к одному берегу. К большевистскому. Цели большевиков казались ему более ясными и близкими. К тому же Советы начали создавать новую армию.

Полки старой армии переформировывались в красноармейские отряды. Весной 1918 года 5-й драгунский Каргопольский полк был отведён в глубокий тыл, в район Череповца, и реорганизован в красногвардейский кавалерийский отряд.

Незадолго до отправки по эскадронам пронеслась волна солдатских самосудов над офицерами. Её подстегнула расправа над исполняющим обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией генералом Н. Н. Духониным. Революционно настроенные матросы не простили боевому генералу того, что он перед своим смещением (обязанности командующего принимал прапорщик Н. В. Крыленко) распорядился выпустить на свободу генералов Корнилова, Деникина, Маркова и других, арестованных после Корниловского мятежа.

19 ноября 1917 года драгуны 4-го эскадрона арестовали и приговорили к смерти поручика Ясинского.

Ещё весной был получен приказ об отмене звания «нижний чин». Тем же приказом отменялось титулование офицеров. Солдаты ликовали: кончилось время их благородий.

Многие офицеры дезертировали из армии домой или туда, где, по слухам, собирались и накапливались силы, способные противостоять большевизму. Некоторые уезжали в отпуск и не возвращались. Но были и другие. Зачастую отстранённые от командных должностей, они упорно и верно продолжали служить в своих полках рядовыми солдатами. Были такие и в 5-м драгунском Каргопольском полку.

Это была настоящая трагедия. Стала ли она трагедией и для нашего героя, неизвестно.

Сохранился документ. Пересказывать его незачем:

«Да здравствует Революция!

Постановление

общего собрания драгун 4-го эскадрона 5-го Драгунского Каргопольского полка 19 декабря 1917 г. в числе восьмидесяти пяти человек (85) в составе председателя Олейникова, товарища Ермакова и секретаря Дикова.

Порядок дня

О произведённом суде над бывшим поручиком Ясинским.

Выборы командира эскадрона и его заместителя.

О собственных вещах поручика Ясинского.

О вещах не возвратившегося из отпуска тов. Газалиева».

Здесь необходим небольшой комментарий.

Буза в 4-м эскадроне шла уже давно. Драгуны ни в грош не ставили офицеров. Свобода пьянила сильнее вина, а у некоторых особо горячих голов, как ныне говорят в просвещённом обществе, крышу сносило напрочь.

Ещё в конце апреля в эскадроне вспыхнул конфликт между драгунами и командиром полковником Занковичем. Причиной обострения отношений стал эпизод, произошедший однажды на построении. Эскадрон готовился к полковому смотру. Взводы выстроились. Занкович подъехал к шеренгам и поздоровался. Ему дружно ответили. В первом взводе подняли красный флаг с надписью: «Да здравствует свобода!» Командир эскадрона тронул коня, подъехал к знаменосцу и осведомился, по какому случаю нарушается устав и порядок выездки. Ему ответили дерзко, в духе царившего тогда настроения. Занковича это задело, он сказал, что красная тряпка, поднятая в первом взводе, не является штандартом, предусмотренным уставом, и он в таком виде эскадрон на полковой смотр не поведёт. Драгуны загудели. Полковник не уступал. И тогда дело решил председатель эскадронного комитета: он приказал убрать флаг.

Однако история на этом не завершилась. Командир эскадрона ещё раз объехал строй и вдруг заметил на груди стоявшего рядом с Рокоссовским драгуна Фёдора Чуба красный бант.

– Убр-рать! – рявкнул полковник. – И чтобы впредь никаких красных бантиков! Ни на драгунах, ни на лошадях! Вы не барышни, а солдаты!

Вскоре эскадронный комитет обратился к полковому начальству с просьбой удалить полковника Занковича с должности их командира: «Не желая обострять отношения, мы с болью в сердце и со слезами на глазах должны были удалить эти знаки добытой дорогой ценой свободы, так долго находящейся в руках деспотов и буржуазии».

При разборе дела за Занковича вступился командир полка полковник Дараган. Материалы передали в дивизионное совещание. Там вскоре приняли решение: «Считая поступок полковника Занковича не соответствующим духу времени и нетактичным, удалить в резерв чинов».

Командовать 4-м эскадроном назначили штаб-ротмистра Газалиева. Новый начальник с драгунами ладил. Но когда на Дону начали собираться офицерские части, из которых формировалась Белая гвардия, по слухам, отправился туда. Отбыл в отпуск и, как повелось, в полк не вернулся.

Не доверяли драгуны и поручику Ясинскому. Судьбе было угодно, что именно на него обрушился весь солдатский гнев, все их обиды, копившиеся годами, и вся их жестокая несправедливость.

«Единогласно постановлено:

1) Настоящим постановлением устанавливаем и подтверждаем своё решение, принятое 18 декабря с/года о произведённом суде над бывшим поручиком Ясинским, как кардинальную меру пресечь его контрреволюционную деятельность эскадрон признаёт правильным лишение его жизни, что было приведено в исполнение вышеуказанного числа.

2) Командиром эскадрона выбран тов. Стафеев.

3) Большинством голосов выбран заместителем его тов. Каштанов.

4) Вещи погибшего поручика Ясинского продать и деньги, вырученные от продажи вместе с собственными его деньгами в сумме восемьсот рублей (800 р. 97 к.) препроводить вместе с настоящим постановлением в полковой комитет для направления их в Военно-Революционный комитет на помощь семьям погибших борцов за свободу во время Революции».

За седло поручика выручили 60 рублей. По-хозяйски распорядились и другими вещами расстрелянного. Правда, под шумок потеряли серебряный портсигар, что нашло отражение и в протоколе: «Вопрос об утере портсигара б. поручика Ясинского не возбуждался».

Другие документы проясняют предысторию трагедии.

Из них следует, что после октября 1917 года, когда власть в полку перешла к комитету и офицеры фактически оказались отстранёнными от власти, а порой и не у дел, они, пользуясь различными предлогами, начали покидать расположение полка. Враждебность драгун росла. Полком фактически командовал председатель полкового комитета каптенармус Иванькин. Атмосфера в эскадронах создалась соответствующая. Вдобавок ко всему в ноябре штаб фронта предпринял попытку откомандировать с передовой в тыл на подавление революции сотни 5-го Донского казачьего полка. Драгунский Каргопольский полк воспротивился этому, отказавшись сменить в окопах казаков. В те же дни «ввиду подозрительности» заменили казаков летучей почты надёжными товарищами из драгун.

В самом 4-м эскадроне тоже делали свою революцию. Командиром эскадрона избрали полного георгиевского кавалера унтер-офицера Стафеева. Офицеров от командования отстранили – «так как они, офицеры, интересы солдат не защищают». Денщиков и вестовых у них отняли, а самих распределили по взводам рядовыми. Вскоре, чего и следовало ожидать, один за другим они начали исчезать. Куда бежали разжалованные в рядовые поручики, корнеты и штаб-ротмистры, неизвестно. Известно лишь, что в те дни для офицеров существовал один путь – на юг России. Странно, но тот, кто яростнее всех пытался убедить драгун в ошибочности и пагубности большевистского выбора, кто, казалось, сильнее других офицеров ненавидел грядущую власть и при первом же случае беспощадно критиковал новые порядки в полку, задержался в расположении дольше других и, казалось, не желал покидать эскадрон.

Наконец иссякло и его терпение. В середине декабря Ясинского назначили в караул. С поста он ушёл самовольно. Но вскоре был задержан латышскими стрелками «и под конвоем возвращён в полк». Командир эскадрона Стафеев спросил, почему он бросил пост. На что Ясинский ответил с вызывающей дерзостью:

– Служить изменникам-большевикам не желаю.

В те дни от единой и неделимой отваливались, как снасти от терпящего бедствие корабля, Финляндия, Польша, Литва, Украина, Курляндия… Многие, в особенности офицеры, переживали распад империи болезненно.

Разговор драгун и бывшего поручика принял самые ожесточённые и грубые формы и закончился выстрелом кого-то из солдат. Суд состоялся уже после того, как дело было сделано. Видимо, поэтому в постановлении эскадронного комитета Ясинский фигурирует как погибший.

Рокоссовский, по всей вероятности, стал участником этой истории и был частью той массы, которая склонялась к крайним мерам и в итоге пустила в ход карабин, а затем признала правильным лишение жизни своего бывшего командира эскадрона с целью «пресечь его контрреволюционную деятельность».

Так начиналась Гражданская война. Она разделила народ бывшей Российской империи на красных и белых, на своих и чужих, на бывших и тех, кто с энтузиазмом и самоотверженностью кинулся строить новую жизнь, где, казалось, счастья хватит всем.

Перед драгунами, оставшимися без офицеров, без полкового штандарта и присяги, встала проблема личного выбора: с кем?

Тогда же, в декабре, полк покинули боевые товарищи и земляки Рокоссовского Вацлав Странкевич, двоюродный брат Франц Рокоссовский и другие поляки. Они отправлялись в польский корпус воевать за своё, кровное, польское дело. Именно об этом они заявили ему, уговаривая ехать с ними. Рокоссовский отказался. К тому времени он сделал свой выбор. В Советской республике, где власть перешла в руки народа, строили новую армию – Красную гвардию. В войска возвращались порядок, дисциплина. На руководящие должности выдвигались талантливые и энергичные командиры из самой народной гущи. Своё будущее он уже тогда решил связать с армией страны, за которую дрался все эти годы. Армия только-только рождалась, она ещё не имела имени. А пока повсеместно создавались красногвардейские отряды.

Тяжёлым было прощание Рокоссовского с земляками. Вспоминали Варшаву. Свои первые дни в драгунском полку. И первые бои. Погибших товарищей.

– А помнишь, Костя, рубку под Шяуляем? – сказал кто-то по-польски. И они надолго замолчали. Вспоминали.

Тот бой был кровавым.

Накануне соседний Рыльский пехотный полк немцы изрядно потрепали. Неожиданно контратаковали, выбили из окопов, часть бойцов рассеяли по лесу, а другую часть окружили. Подавленные неудачей, гибелью товарищей и ощущением надвигающейся беды – полным разгромом и возможным пленением – пехотинцы окопались, заняли круговую оборону и ждали своей участи. Наступила ночь. Она принесла временное затишье.

Командование приняло решение атаковать противника немедля, до рассвета. Деблокирующий удар должны были нанести каргопольцы. По жребию от каждой сотни отобрали по десятку драгун и одного офицера. Скрытно, чтобы не обнаружить своих намерений, вывели коней на исходные позиции. По команде вскочили в сёдла. В последний раз проверили оружие и – вперёд. Штаб-ротмистр Газалиев потуже затянул под подбородком ремешок офицерской фуражки и сказал: «Ну, ребята, двум смертям не бывать. С Богом!..»

Взвод на рысях миновал изрытое воронками и утыканное кольями с клубками оборванной колючей проволоки предполье. Скакали молча, стиснув зубы и полагаясь только на чутьё и надёжность своих верных боевых коней. Выносливый и послушный Ад нёс своего хозяина через воронки и окопы. Иногда драгун чувствовал, как конь под ним напрягается всем своим мощным телом, перемахивает через очередную рытвину и, ёкая селезёнкой, приземляется, ловит опору и мчится дальше. Где-то рядом в темноте слышатся глухие удары – лошади проваливаются в рытвины, ломают ноги и рёбра, всадники летят под копыта, словно выбитые из сёдел картечными залпами в упор. И вот уже первая линия немецких окопов и первые вспышки запоздалых выстрелов – справа, слева, под ногами взмывшего свечой Ада. Нащупал ребристую холодную рукоять шашки. Клинок, будто ожидая этого прикосновения, стремительно и плавно скользнул из ножен. Драгуны налетели как ураган, крушили шашками враждебную темноту, и вскоре она стала расступаться, реже огрызаться ружейными выстрелами, а потом и вовсе затихла. Правее, в березняке, белевшем в рассветной дымке, шевельнулись цепи – пошла на прорыв пехота Рыльского полка. А они, уцелевшие в схватке с немецким боевым охранением, поскакали дальше. Миновали лощину. Кони вынесли их на край поля, и в густом молоке наползающего из низины тумана они увидели орудия, стоявшие на позициях. Возле них копошилась прислуга, слышались команды. Первых залпов можно было ждать в любое мгновение. «Ребята, руби!» – крикнул штаб-ротмистр, первым бросив коня прямо на батарею. Рокоссовский пришпорил Ада и, забирая левый повод, направил в самую гущу тумана, выскочил к крайнему орудию и, низко свесившись с седла, коротким точным ударом полоснул качнувшуюся перед ним тень. Тут же осадил и развернул коня, потому что со стороны поля к ним летели чужие всадники. Это были немецкие уланы, бросившиеся выручать свою батарею. Драгуны вовремя заметили опасность, тоже развернули и пришпорили коней. Быстро сблизились. Началась рубка. На всю жизнь Рокоссовскому запомнилось, как над головой, туго рассекая воздух, наполненный напряжением и страхом, пронеслась уланская шашка. Он машинально припал к тёплой шее Ада и увидел, как Странкевич боковым ударом буквально вынес улана из седла.

В той ночной рубке погибли многие. Но приказ драгуны выполнили. Выручили Рыльский пехотный полк, захватили несколько орудий, вырубили во встречном бою взвод немецких улан.

Рокоссовский и Странкевич в ту ночь держались рядом. Может, потому смерть и миновала их, что сами они в минуты атаки были воплощением гибели и ужаса.

И вот настала пора расставаться. Больше они никогда не увидятся. Тогда они ещё не знали, что служить им суждено в армиях враждебных государств.

Глава четвёртая
Гражданская война

Какие это чудесные люди, и какое это счастье быть в их рядах!

К. К. Рокоссовский

Об одном он жалел: что пришлось расстаться с боевыми наградами. А последнюю – медаль «За храбрость» – и вовсе не успел получить: наградные листы подписали только в конце декабря, когда ни армии той, что его награждала, ни государства, ни царя, чей барельеф сиял на аверсе медали, уже не существовало.

Весной 1918 года 5-я кавалерийская дивизия выгрузилась из эшелонов на станции Дикая под Вологдой. Полки начали расформировывать. Заканчивалась двухсотлетняя слава драгунского Каргопольского полка. Отныне он стал именоваться Каргопольским красногвардейским отрядом. И действительно, при переформировании новое подразделение до полка явно не дотягивало. Офицеры ушли, дезертировали многие рядовые драгуны и даже часть унтер-офицеров. Отбыли на запад, вступив в национальные легионы и бригады, почти все поляки.

В послужном списке, составленном Рокоссовским собственноручно уже после возвращения из Польши, начало военной карьеры в Красной армии выглядит так:

«Декабрь 1917 – август 1918

Помощник начальника Красногвардейского Каргопольского кавалерийского отряда. Военный Совет Брянского района, 3-я армия, Восточный фронт.

Август 1918 – май 1919

Командир эскадрона 1-го Уральского им. Володарского кавалерийского полка, 3-я армия, Восточный фронт.

Май 1919 – январь 1920

Командир 2-го отдельного Уральского кавалерийского дивизиона 30-й стрелковой дивизии 3-й армии, Восточный фронт.

Январь 1920 – август 1920

Командир 30-го отдельного кавалерийского полка 30-й стрелковой дивизии 5-й армии, Восточный фронт.

Август 1920 – октябрь 1921

Командир 35-го отдельного кавалерийского полка 35-й стрелковой дивизии 5-й армии, Восточный фронт».

Для сравнения. Когда Рокоссовский принял полк, один из будущих полководцев Великой Отечественной войны, И. С. Конев, комиссарствовал на бронепоезде в Забайкалье, а другой, Г. К. Жуков, командовал кавалерийским взводом в Причерноморье. Так что Рокоссовский делал военную карьеру куда быстрее и успешнее.

Красногвардейским кавалерийским отрядом, сформированным из остатков 5-го драгунского Каргопольского полка, командовал Адольф Казимирович Юшкевич. Большевик с дореволюционным стажем, бывший унтер-офицер, георгиевский кавалер. По национальности литовец, уроженец города Вильно. Имел воинскую специальность подрывника. Помощником командира полка назначили Рокоссовского. Они и прежде служили в одном эскадроне. Случалось, и дрались бок о бок. В том числе в 1915 году в памятной схватке под Ригой, когда немцы предприняли очередное наступление и начали теснить наши войска по всему фронту.

А дело было так… Полк спешно перебрасывали на опасный участок в район Поневежа. Эскадроны прибыли на станцию и приступили к выгрузке. Выводили из вагонов коней, выгружали снаряжение и фураж. И в это время горнист сыграл боевую тревогу. Разведка обнаружила противника всего в нескольких верстах от станции. Немцы уже развернулись для атаки и начали теснить боевые охранения, грозя опрокинуть их и прорваться к месту разгрузки. Эскадроны быстро оседлали коней, построились и выдвинулись в исходный район. Атаковали с ходу, в сомкнутом строю. 6-й эскадрон схватился с эскадроном немецкой кавалерии на кромке поля. Немецкие уланы пытались обойти с фланга нашу обороняющуюся пехоту. Вот тут-то на них и наскочили драгуны-каргопольцы. Рубка длилась всего несколько минут. Разгорячённые яростной схваткой драгуны понеслись дальше и вскоре выскочили прямо на вражескую батарею. Расчёты уже находились возле орудий. «Сабли вон!» – скомандовали офицеры и первыми бросились вперёд. К счастью, орудия были поставлены на более дальнюю стрельбу, немецким артиллеристам менять прицел и заряды на картечь было некогда, и шрапнель рванула воздух позади атакующей лавы. Рокоссовский бросил коня к офицеру, подававшему команды, свесился с седла и отработанным ударом свалил его на землю. Рубка закончилась в считаные минуты. Орудия были захвачены в целости.

Позже маршал вспоминал тот бой как образец офицерской распорядительности, чёткости поставленной задачи и солдатской исполнительности. Войска, твердил он, находясь на марше, должны пребывать в постоянной готовности к бою.

Юшкевич был на несколько лет старше, службу знал основательно. В полку с 1910 года. Лучше разбирался и в лошадях, и в людях. Наставлял своего помощника, когда у того что-нибудь выходило не так. Учеником помощник командира отряда оказался прилежным и способным. Наставления и замечания принимал как должное, терпеливо. Сразу же применял их на деле. Эту удивительную способность схватывать нужное и полезное на лету, впитывать всё рациональное из нового он сохранит на протяжении всей службы. Учиться будет постоянно, жадно и глубоко.

Итак, старый русский полк был расформирован. Кончилась его слава. Последней страницей его истории стало прощальное заседание полкового комитета, которое провёл ещё на фронте избранный из каптенармусов в командиры полка некто А. Иванькин. Протокол сохранил настроение драгун: «Итак, Каргопольский полк, просуществовав около 211 лет, выйдя от грани абсолютизма и дойдя до грани социализма в эпоху полной хозяйственной разрухи и народного бедствия, умер. Слава и честь ушедшему в вечность славному Каргопольскому полку!»

Полк был сформирован в 1707 году из рекрутов Тульской провинции. Участвовал в кампании 1806–1807 годов, в Отечественной войне 1812 года, в Битве народов под Лейпцигом в 1813 году. Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов отличился в сражении при Боелештах в Малой Валахии. За доблесть и храбрость, проявленные на румынской земле, полк получил надпись «За отличие» на парадные каски. Во время Крымской войны 1853–1856 годов полк дрался под Инкерманом на реке Чёрной.

Первое время кавалеристы Юшкевича выполняли милицейские функции. Отряд поступил в распоряжение Вологодского совета. Других сил и формирований, которые могли бы обеспечивать советскую власть в округе, пока не существовало на многие сотни вёрст.

Первой серьёзной операцией отряда стало усмирение и разоружение «буйного» транзитного эшелона. В те дни с запада на север и восток без конца шли поезда с демобилизованными солдатами. Шли они и через Вологду. Разложившаяся армия возвращала солдат и младших чинов российским губерниям, откуда все эти годы забирала, в основном из деревень, мужиков призывного возраста. Домой ехали мужики, одуревшие от окопного сидения, агитаций анархистов, левых эсеров, большевиков, учредиловцев, прогрессистов и других партий – «истинных патриотов России». На промежуточных станциях эта хмельная, полуголодная и обнаглевшая от безнаказанности орда останавливала эшелон и приступала к экспроприации в пользу революции всего, что можно было пить и чем можно было закусить. Громили магазины и склады, обчищали частные погреба. Ехали домой с оружием и боеприпасами, а потому там, где останавливались, начиналась стрельба. Старая истина словно демонстрировала суть того, что вне окопов и казарм, где дисциплину обеспечивают не только офицеры, но и противник, солдаты превращаются в мародёров и насильников.

Итак, очередной «буйный» прибывал на железнодорожную станцию Вологды. Губернский совет заблаговременно был предупреждён телефонограммой. Приняли решение: силами только что сформированного Каргопольского красногвардейского отряда положить конец бесчинствам демобилизованных.

Поезд прибыл по расписанию. Из вагонов, как и ожидалось, начали выскакивать вооружённые солдаты и заполнять перрон. Вскоре толпа устремилась в сторону вокзальной площади, где находились магазины и привокзальный рынок. Но перед самой площадью в узком коридоре, сдавленном окрестными домами, этот неуправляемый поток неожиданно наткнулся на взвод вооружённых красногвардейцев. По команде рослого командира в длинной, до шпор, шинели: «К бою товьсь!» – взвод, звякнув затворами винтовок, ощетинился штыками и решительно сделал три шага вперёд. Толпа отшатнулась. Пользуясь сумятицей, Рокоссовский крикнул:

– Вы куда, ребята?

Толпа набухала злобой и агрессией:

– А твоё какое собачье!..

– Пошёл ты к…

– Офицер, што ли?

– Братва! Не слушай его! Да мы их, как лягушат, раздавим!

– За что боролись!

– Старым режимом попахивает…

– Эй, длинный! Мы таких, как ты, триста лет терпели!

Рокоссовский поднял руку и указал в сторону дальнего конца перрона:

– Прежде чем взяться за оружие, посмотрите туда.

На перроне и крышах станционных построек стояли пулемёты с заправленными лентами и изготовившиеся к стрельбе красноармейцы.

Толпа затихла. Смолкли даже самые задиристые и горластые.

Рокоссовский, видя, какое впечатление на «диких» произвели пулемётные расчёты, снова поднял руку:

– А теперь, ребята, слушай мою команду! По вагонам!

Возле вагонов разбредающихся солдат встречал Юшкевич с красногвардейцами. «Диких» быстро, пока не опомнились, разоружили.

Вскоре эшелон был отправлен дальше. Через несколько часов точно так же встретили очередной поезд и тоже разоружили его. Так пополняли отрядный арсенал.

Однажды в Вологду из Петрограда прибыл особый, как отстучал железнодорожный телеграф, эшелон. Из него высыпали солдаты и матросы. Выкатили орудия, выгрузили пулемёты. Вывели из вагонов лошадей. Кто такие, понять сразу было невозможно. Действовали энергично, нахально, но без стрельбы и грабежей. Через час прибывшие захватили одну из гостиниц в центре города и стали устраиваться в ней. В окнах установили пулемёты. На площади и в переулках – орудия. Заняв круговую оборону, объявили, что они – особый отряд анархистов и что прибыли в Вологду наводить свой порядок.

Следующей же ночью Каргопольский красногвардейский отряд окружил «крепость» и предложил «особым» сложить оружие.

– В противном случае вынуждены открыть огонь! – жёстко заявил прибывший для переговоров Рокоссовский.

Через несколько часов анархисты согласились на капитуляцию. Большинство из них на ближайших же поездах, чтобы не искушать судьбу, уехали кто на Архангельск, кто на Вятку.

Постепенно в городе и окрестностях воцарился революционный порядок, набеги на вокзал и торговые ряды прекратились.

В феврале 1918 года красногвардейский отряд Юшкевича срочно направили на юго-восток в город Буй – там активизировались эсеры, угрожали бунтом. Каргопольцы прибыли в городок, когда эсеры уже собрали своих сторонников и устроили демонстрацию, выдвинув свои требования. Демонстрация разошлась только после предупредительного залпа в воздух.

Вряд ли кто из бойцов, а тем более командиров отряда мучил себя сомнениями, что вместо привычной армейской службы они, в сущности, выполняют полицейские функции. Сыны своего народа, только что взявшего власть в Петрограде и во всех крупных городах и уездах, они свято верили в народное дело революции и всего того, что она несёт: землю – крестьянам, заводы – рабочим, власть – Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

После того как Буй затих, каргопольцев перебросили дальше по северной железной дороге в Галич. Здесь народ грозил бунтом в связи с «продовольственными трудностями». А трудности были такие. В январе 1918 года несколько волостей, расположенных за рекой Ветлугой, выступили против ужесточения хлебной монополии и проведения «учёта зерновых запасов населения». Народ заволновался. А народ там оказался непростой – старообрядцы. Местные хроники свидетельствуют: «Заречные волости не случайно проявляли наиболее активную позицию в защите хлебной торговли. Именно здесь проходили торговые пути, по которым хлеб из Вятской губернии доставлялся в неплодородные уезды Костромского края. Часть местных крестьян занималась торговлей хлебом, а другая, кроме этого, весьма успешно выращивала его. Жителей волости по-прежнему, как и девяносто лет назад, объединяла приверженность к старой вере». В феврале зареченские собрали Первый волостной съезд Советов. Делегаты осудили ужесточение хлебной монополии и постановили: решения Галичского совета, значительно урезавшие права хлеборобов и хлебных торговцев, не выполнять. Их поддержали солдаты запасного пехотного полка, дислоцированного в Галиче.

Дело уладили при активном участии каргопольцев.

Советская власть утверждалась везде по-разному. Где добровольно и мирно, а где и со стрельбой, и не всегда в воздух. На штыках таких формирований, как красногвардейский отряд Юшкевича, большевики устанавливали в стране властную вертикаль, заодно смиряли непокорную провинцию, веками жившую своим укладом и своим хлебом.

Как относился Рокоссовский к тому, что ему, солдату Первой мировой и боевому командиру Гражданской войны, вначале пришлось заниматься чисто полицейскими делами, с защитой страны от внешнего врага никак не связанными, неизвестно. Сам он на эту непростую тему нигде и никогда, даже в кругу семьи, не высказывался. В мемуарах тоже ни строчки. События зимы – весны 1918 года, по всей вероятности, считал для себя частью Гражданской войны. Да и нам, многое из той поры научившимся видеть в ином свете, пожалуй, не в чем упрекнуть помощника командира Каргопольского красногвардейского отряда. Военное дело он любил. Прежде всего прочего понимая в нём дисциплину. Начальству подчиняться и беспрекословно исполнять приказы умел. С подчинёнными ладил. Понимая особенности Гражданской войны, оружие применял лишь в крайнем случае. В расстрелах без суда и следствия, в казнях и расправах замечен не был.

В апреле 1918 года отряд перебросили на Восточный фронт в 3-ю армию, в район Брянска. К счастью, кампания повального изъятия «излишков» хлеба у ветлужских старообрядцев началась позже, в июне – июле, и отряду Юшкевича обеспечивать её не довелось. Под Брянском же, Унечей, Карачевом, Харьковом и у хутора Михайловского противник был иной, настоящий.

Удивительное дело! Рокоссовскому во всех войнах – Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной – суждено было действовать в основном на центральном направлении.

Передислокация отряда на запад была вызвана тем, что положение на Украине и в пограничных с ней губерниях становилось крайне тяжёлым. Войска Центральной рады (гайдамаки Петлюры) в союзе с немецкими и австрийскими войсками захватили земли Северщины, Малороссии, Новороссии и Слобожанщины, перешли границу и на плечах отступающих малочисленных красногвардейских отрядов вторглись в пределы Орловской, Курской и Воронежской губерний. Австро-венгерские и германские войска наступали согласованно, определив линию разграничения и поделив зоны влияния.

Отряд Юшкевича действовал на Северщине против петлюровцев. Среди «самостийщиков» было много бывших офицеров и младших чинов. И те и другие воевали со знанием дела, дрались яростно.

В июле каргопольцев снова перебросили на другой участок фронта, на этот раз на восток – под Свердловск. Рокоссовский в автобиографии об этом периоде напишет: «…участвовал в боях с белогвардейцами и чехословаками под ст. Кузино, Свердловском, ст. Шамары и Шаля до августа 1918 года».

В начале осени Каргопольский отряд влили в состав 1-го Уральского полка 3-й Уральской дивизии. В автобиографии Рокоссовский впоследствии напишет: «С августа 1918 года отряд переформирован в 1-й Уральский имени Володарского кавполк – назначен командиром первого эскадрона. С августа 1918 г. занимал последовательно командные должности: командира эскадрона, командира 1-го Уральского им. Володарского кавполка, командира 2-го Уральского отдельного кавдивизиона, командира 30-го кавалерийского полка, находясь на Восточном фронте (3-я и 5-я армии), участвовал в боях до полного разгрома колчаковской белой армии и ликвидации таковой. В 1921 году участвовал в боях против белогвардейских отрядов барона Унгерна до полной их ликвидации, состоя в должности командира 35-го кавполка».

Генерал Батов, друживший с Рокоссовским, рассказал в своих мемуарах, как незадолго до смерти своего друга посетил его в больнице. Рокоссовскому как раз принесли на подпись вёрстку его книги «Солдатский долг». Он просмотрел её, подписал и сказал Батову: «Авторский экземпляр я уже тебе не смогу прислать. Но считай, что ты получил его. – И добавил: – Очень хотелось написать воспоминания о Гражданской войне, сожалею, что не успел… Ничего мне так не хотелось, как написать о Гражданской войне, о подвиге революционных рабочих и крестьян. Какие это чудесные люди, и какое это счастье быть в их рядах!»

Генерал Батов, сам участник тех событий, оставил очень яркий портрет командира полка Рокоссовского.

«Рассказы сослуживцев, архивные документы, – читаем мы у генерала Батова, – помогают нам представить Константина Рокоссовского молодым красным командиром. Он был высоким, стройным, физически сильным и натренированным. Умом, задором и отвагой светились глаза. Он был скуп на слова и щедр на дружбу. Простой, скромный и отчаянно смелый.

В районе Ишима отдельный кавалерийский дивизион под его командованием внезапно атаковал село Виколинское, занятое крупными силами белогвардейцев. В стане врага возникла паника. Однако малейшая задержка атаки – и враг придёт в себя, поймёт, что силы атакующих невелики. Вон на околице уже разворачивается для боя артиллерийская батарея противника. Решение созрело мгновенно. Рокоссовский берёт двадцать всадников и с шашками наголо – на батарею. Она открывает огонь. Свистит картечь. Но красные конники прорываются к орудиям. Рокоссовский спрыгивает с коня возле поднявшего руки белого унтер-офицера и голосом, в котором звучат угроза и приказ, говорит:

– Видите – казаки? Огонь по ним! Будете стрелять – будете жить.

И орудия повернулись и открыли беглый огонь по казакам.

За этот бой Рокоссовский получил свой первый орден Красного Знамени.

Вот ещё один бой – в районе станицы Желтуринской, что в Забайкалье, в период борьбы против барона Унгерна, главаря белогвардейских банд. 31 мая 1921 года белые казаки двумя сотнями заняли кожевенный завод в девяти километрах от станицы. На другой день утром отдельный кавалерийский полк, которым командовал двадцатипятилетний Рокоссовский, выбил белых с завода. Но разведка донесла, что со стороны Монголии подошла бригада белого генерала Резухина, с ней ведёт неравный бой один из батальонов 311-го советского стрелкового полка. Рокоссовский поднимает кавалеристов и ведёт их на помощь своей пехоте. Ещё издали видит, как отходят наши стрелковые роты и как их преследуют белые эскадроны. Рокоссовский своим полком атакует белогвардейцев во фланг и обращает их в бегство. Это была блестящая атака. В схватке Константин Константинович лично зарубил нескольких белоказаков, но и сам получил удар саблей по бедру, под ним убили коня, ему подали другого… Подвиг в этом бою был отмечен вторым орденом Красного Знамени».

Гражданская война и для её участников и мемуаристов, и для нас, читателей этих мемуаров, была и остаётся временем жестоким и романтичным одновременно. Что в записках друга правда, а что – от доброго сердца – вымысел, понять теперь трудно.

Впрочем, документы свидетельствуют:

«РСФСР

Начальник

30-й стрелковой дивизии 5-й армии

15 мая 1920 г. № 4200

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Командир 2-го кавалерийского дивизиона (ныне комполка 30-го конного) вверенной мне дивизии тов. Рокоссовский Константин Константинович Революционным Военным Советом 5-й армии награждается орденом Красного Знамени за то, что 4 ноября 1919 года в бою под селом Виколинское тов. Рокоссовский, действуя в авангарде 262-го стрелкового полка и непосредственно управляя вверенным ему дивизионом, в ночном бою с 30-ю всадниками прорвал расположение численно превосходящего противника и, преодолев упорное сопротивление пехотного прикрытия, лихим ударом взял в плен в полной исправности артиллерийскую батарею, в чём и выдаётся тов. Рокоссовскому настоящее удостоверение, что подписями и приложением печати удостоверяется.

Основание: Приказ военкома 5-й армии о награждении № 428. 1920 года.

Приложение: Орден Красного Знамени № 1717».

Рубакой Рокоссовский был лихим. Но как командир действовал продуманно, прежде чем скомандовать: «Шашки вон!» – тщательно планировал операцию. Как отбивать у артиллеристов орудия, знал по боям Первой мировой.

Буквально через несколько дней после пленения батареи белогвардейцев новая смертельная схватка. В авторской редакции книги «Солдатский долг» есть такой эпизод:

«…7 ноября 1919 года мы совершили набег на тылы белогвардейцев. Отдельный Уральский кавалерийский дивизион, которым я тогда командовал, прорвался ночью через боевые порядки колчаковцев, добыл сведения, что в станице Караульная расположился штаб омской группы, зашёл с тыла, атаковал станицу и, смяв белые части, разгромил этот штаб, захватил пленных, в их числе много офицеров. Во время атаки при единоборстве с командующим омской группой генералом Воскресенским я получил от него пулю в плечо, а он от меня – смертельный удар шашкой…»

Биографы маршала уточнили мемуар: в действительности бой в тот день произошёл у деревни Караульная южнее станции Мангут Ишимского уезда Тобольской губернии, и в том коротком бою командир кавалерийской бригады зарубил заместителя начальника 15-й Омской Сибирской дивизии армии Колчака полковника Николая Северьяновича Вознесенского, при этом получив от него пулю в плечо.

В январе 1920 года последовало очередное назначение. Наконец-то он получил полк – 30-й кавалерийский полк 30-й дивизии 5-й армии.

Как уже отмечалось, будущие маршалы Великой Отечественной войны Конев и Жуков в это время занимали довольно скромные должности, да и орденов у них тогда ещё не было.

Росту командирской карьеры Рокоссовского, конечно же, помогало то, что ещё в марте 1919 года полковое собрание коммунистов приняло его в ряды РКП(б). Партия создавала в молодой Стране Советов свою элиту, в том числе и военную. И теперь, получив партбилет, он стал полноценной во всех отношениях частью этой элиты.

Глава пятая
Даурия

Обладает лихостью, хладнокровием…

Из аттестации К. К. Рокоссовского

В Забайкалье, в распадках и долинах Даурии, Рокоссовскому выпало драться с частями Азиатской конной дивизии барона Унгерна.

Летом 1921 года Рокоссовского назначили командиром 35-го кавалерийского полка, который входил в состав 35-й стрелковой дивизии 5-й армии, действовавшей в Забайкалье на границе с Монголией.

В это время бывший есаул 1-го Аргунского полка Забайкальского казачьего войска барон Унгерн с Азиатской конной дивизией пересёк монгольско-советскую границу и начал свой освободительный поход вглубь Советской России. Свои туземные сотни «забайкальский крестоносец» вёл под знамёнами возрождения империи Чингисхана. Странная это была личность в истории войн и междоусобий, загадочная, противоречивая, жестокая.

Генерал Врангель, знавший Унгерна по боям и походам Первой мировой войны, оставил о нём довольно живые воспоминания, содержащие точную и глубокую характеристику: «…Он живёт войной. Он не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только не знает самых элементарных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против внешней дисциплины, и против военного воспитания – это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн Рида. Оборванный и грязный, он спит всегда на полу, среди казаков своей сотни, ест из общего котла и, будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека совершенно от них оторвавшегося. Оригинальный острый ум и рядом с ним поразительное отсутствие культуры и узкий до чрезвычайности кругозор, поразительная застенчивость, не знающая пределов расточительность… этот тип должен был найти свою стихию в условиях настоящей русской смуты… и с прекращением смуты он неизбежно должен был исчезнуть».

«Дикий барон» даже одевался экзотически: на золотом монгольском халате, затянутом портупеей, были нашиты генеральские погоны со знаками войска атамана Семёнова, на груди – офицерский Георгиевский крест. Его всадники на погонах имели «Знак Чингисхана» – «лунную», то есть серебристую свастику, повторяющую изображение на банкнотах Временного правительства. Он имел княжеский титул цин-ван и женился на маньчжурской принцессе «династической крови». Монголы называли его «Белый Бог Войны». Он мечтал создать духовно-военный буддийский орден, вдохнуть в него могущество и освободить Россию и Европу от большевизма и марксизма. Но всё закончилось крахом и кровью.

В те годы было много великих и безумных идей и проектов. Осуществлена же только одна – большевистская.

Азиатская дивизия хлынула в Даурию двумя потоками. Один возглавлял сам «крестоносец» и пират пустыни. Другой – генерал Резухин, который, по версии некоторых биографов Унгерна, и был действительным мозгом дивизии, разрабатывал основные операции и руководил ими.

Вторая бригада генерала Резухина состояла из двух конных полков, командовали ими полковник Хоботов и сотник Янков. Кроме того, бригада имела артиллерийскую батарею, пулемётную команду, монгольский дивизион и японскую роту. Всего – 1510 солдат, четыре орудия и десять пулемётов.

При переходе советско-монгольской границы генерал Резухин имел задачу: от станицы Цежинской левым берегом реки Селенги действовать в направлении на Мысовск и Татаурово, громить красные тылы, взрывать мосты и тоннели.

Бригада Резухина отличалась собранностью и дисциплиной. Она разбила несколько красных отрядов и двинулась дальше вдоль железной дороги. 2 июня 1921 года близ станции Желтуринской на советско-монгольской границе Резухина перехватили эскадроны кавалерийского полка Рокоссовского и партизанского отряда Щетинкина. Оба эти подразделения входили в состав 35-й стрелковой дивизии, задачей которой было охранять «участок границы от возможных нападений с юга и закрыть её на крепкий замок».

Ещё весной Рокоссовский установил связь с союзниками – красномонгольскими отрядами Сухэ-Батора. С тех пор штаб главнокомандующего монгольской революционной армией регулярно оповещал его о передвижении частей Азиатской дивизии Унгерна. Кроме того, разведотдел кавполка активно работал с местными жителями, а они, как известно, знали всё, что происходило в округе.

Полк стал хорошей школой для будущего маршала. Рокоссовский постоянно импровизировал. Вводил в заблуждение противника, предпринимал ложные удары, а тем временем основные силы бросал на незащищённый участок неприятеля. Чувствуя успех, энергично развивал его, вводя резервы. Атаковал противника на марше, когда он не имел возможности развернуть свои силы и построиться в боевой порядок.

Бригаду генерала Резухина кавалеристы 35-го полка обескровили в нескольких сшибках. Рубились шашками в ближнем бою. Рокоссовский, имея точные разведданные и зная маршруты движения казаков, налетал на противника неожиданно, сметал мощным ударом, преследовал до полного уничтожения. Перехватывал вестовых от генерала к барону Унгерну. Когда Резухин понял, что через несколько дней столь интенсивных боёв его бригада ляжет под клинками 35-го полка красных, он изменил маршрут движения своей конницы и увёл её остатки туда, откуда пришёл, – в Монголию.

В одном из последних боёв, во время рубки главных сил 35-го полка с офицерскими сотнями и забайкальскими казаками, Рокоссовский был тяжело ранен: в пылу схватки конь вынес его на линию пулемётного огня противника.

В госпитале в Мысовске (по другим сведениям – в Троицкосавске) врачи определили сквозное пулевое ранение правой ноги с переломом берцовой кости. Рокоссовский понял, что на этот раз скоро, как после револьверной пули под станицей Караульной, из больничной палаты не выбраться. Так и случилось: пролежал в госпитале около двух месяцев. Там же, в палате для выздоравливающих, получил свой второй орден Красного Знамени.

И здесь биографы маршала предлагают две версии завершения госпитальной истории Рокоссовского.

По одной из них, недолечившийся комполка при приближении к Мысовску авангардов прорвавшихся через границу основных сил барона Унгерна потребовал срочной выписки. Прибыв в полк, сразу же ознакомился с последними разведданными и бросил свои эскадроны навстречу Азиатской дивизии. Вместе с 35-м кавполком по-прежнему действовал партизанский отряд Щетинкина. Партизаны и добили Унгерна. В стане диктатора Монголии к тому времени созрел заговор. В августе 1921 года после неудачного похода в Даурию заговорщики из числа белого офицерства застрелили генерала Резухина и увели часть сил на восток, в Приморье, к атаману Семёнову. Унгерн с отрядом бросился в погоню, чтобы перехватить беглецов и расправиться с ними. Но те встретили его огнём. О дальнейшей судьбе «нового Чингисхана» один из его биографов пишет: «Барон вернулся к монгольскому дивизиону, который в конце концов его арестовал (в ночь на 22 августа 1921 года) и выдал красному добровольческому партизанскому отряду, которым командовал бывший штабс-капитан, кавалер полного банта солдатских Георгиев П. Е. Щетинкин».

По другой версии, более героической, Рокоссовский, узнав о приближении Унгерна к Мысовску, создал из тыловых частей и выздоравливающих отряд и повёл его навстречу Азиатской дивизии. Вскоре из Монголии, из района Урги (ныне Улан-Батор), подошли основные силы красноармейцев и вытеснили войско «дикого барона» назад в Монголию. Во время преследования отряд Рокоссовского соединился с 35-м кавполком. 22 августа эскадрон авангарда захватил стоянку неприятеля, при этом в одной из палаток (по другим сведениям, на дороге) обнаружили связанного и раненого барона Унгерна. Когда об этом доложили Рокоссовскому, он распорядился препроводить пленника в штаб корпуса.

При переходе границы барон Унгерн был уверен в успехе своего похода. Он рассчитывал на растущую мощь антибольшевистских выступлений, охвативших Россию от Кронштадта до Тамбовщины и Западной Сибири, на то, что его марш станет катализатором всеобщего восстания. Лазутчики с той стороны границы приносили ему сведения о том, что в станицах и городах Даурии, Бурятии и всей Сибири готовятся восстания, что недовольные советской властью ждут только сигнала.

15 мая 1921 года, выступая из Урги в свой безумный поход, диктатор Монголии издал приказ, начальные строки которого содержали своего рода манифест:

«Я – начальник Азиатской Конной Дивизии, Генерал-лейтенант Барон Унгерн – сообщаю к сведению всех русских отрядов, готовых к борьбе с красными в России, следующее:

1. Россия создавалась постепенно, из малых отдельных частей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии особенностью государственных начал. Пока не коснулись России в ней по её составу и характеру неприменимые принципы революционной культуры, Россия оставалась могущественной, крепко сплочённой Империей. Революционная буря с Запада глубоко расшатала государственный механизм, оторвав интеллигенцию от общего русла народной мысли и надежд.

Народ, руководимый интеллигенцией, как общественно-политической, так и либерально-бюрократической, сохраняя в глубине души своей преданность Вере, Царю и Отечеству, начал сбиваться с прямого пути, указанного всем складом души и жизни народной, теряя прежнее, давнее величие и мощь страны, устои, перебрасывался от бунта с царями-самозванцами к анархической революции и потерял самого себя.

Революционная мысль, льстя самолюбию народному, не научила народ созиданию и самостоятельности, но приучила его к вымогательству, разгильдяйству и грабежу.

1905 год, а затем 1916–1917 годы дали отвратительный, преступный урожай революционного посева – Россия быстро распалась. Потребовалось для разрушения многовековой работы только 3 месяца революционной свободы.

Попытки задержать разрушительные инстинкты худшей части народа оказались запоздавшими.

Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобытных культур народных, и дело разрушения было доведено до конца.

Россию надо строить заново, по частям. Но в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые».

И далее имя для своего знамени называет: «Законный хозяин Земли Русской Император Всероссийский Михаил Александрович, видевший шатанье народное и словами своего Высочайшего Манифеста мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так в цитируемом тексте.

Вернуться

2

Гмина – наименьшая административная единица в Польше, нечто подобное волостям в царской России и сельсоветам в СССР.

Вернуться

3

Николаевский мост был построен в Варшаве в 1905–1913 годах. В 1915 и 1944 годах (во время Первой и Второй мировых войн) его взрывали, поляки его затем восстанавливали. Теперь он называется мостом Понятовского – в честь маршала Великой армии Наполеона и участника восстания Костюшко Юзефа Понятовского.

Вернуться

4

РГВИА. Ф. 3557. Оп. 1. Д. 44.

Вернуться

5

РГВИА. Ф. 2139. Оп. 1. Д. 1571. Л. 11.

Вернуться

6

Иван Владимирович Тюленев (1892–1978) – советский военачальник, генерал армии (1940), полный георгиевский кавалер. Герой Советского Союза (1978).

Вернуться