Сломать систему, но не сломаться
Истории чёрного лебедя
Эльмира Казарян

Редактор Ирина Полещук

© Эльмира Казарян, 2025

ISBN 978-5-0067-1323-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эльмира Казарян

Сломать систему, но не сломаться

Истории Черного Лебедя

У каждого святого есть прошлое,

у каждого грешника есть будущее

Оскар Уайльд

Часть 1

Меня зовут Эльмира.

Я армянка, родилась в Спитаке – городе, навсегда запечатлевшем в памяти людей ужас землетрясения 1988 года. Эта катастрофа потрясла всю страну, оставив трагический след в сердцах многих поколений.

Бабушка, следуя древнему поверью, – наречь христианина мусульманским именем, чтобы он прожил долгую жизнь, – назвала меня Эльмирой. Пусть сбудется бабушкино предсказание! Я хочу доказать, что нельзя жить вопреки своей воле, плыть против течения души. Если система тебя пожирает, нужно вырваться из её когтей.

Но как разрушить систему, не разрушив себя…

Вот в чём вопрос.

***

В прохладном ручейке резвились две маленькие рыбки, сверкая чешуёй на солнце. Они плескались, гонялись за солнечными бликами на воде, словно два маленьких, сверкающих драгоценных камня. И вдруг одна из них, замерев на миг, тихонько вздохнула: «Ах, как я хочу в океан!» Вторая, продолжая свои игры, равнодушно ответила: «А что там?» – «Не знаю… Но я очень хочу! – прошептала первая, – мне кажется, там я буду по-настоящему счастлива! Там простор, там свобода!» Словно по мановению волшебной палочки, Вселенная перенесла их в безбрежную синеву океана. Первая рыбка, закружившись в водовороте радости, воскликнула: «Боже мой! Какое счастье! Спасибо, спасибо! Как здесь чудесно, как здесь хорошо!» Вторая же с нескрываемым безразличием наблюдала за её восторгом: «Ну, вода и вода… В чём разница?»

Так что, мой друг, если ты, подобно той первой рыбке, тоскуешь по просторам океана, чувствуешь, что тебе суждено большее, чем то, что есть у тебя сейчас, – эта книга для тебя! Вселенная всегда поможет тебе достичь того, к чему стремится твоя душа. Достаточно лишь сильно захотеть, поверить с горячим сердцем, и она распахнёт перед тобой все двери, укажет путь. Но помни: нужно идти, действовать, и главное – прислушиваться к своему внутреннему голосу, к зову своей души.

***

Пятнадцатилетняя Эльмира взяла ручку и начала писать:

«Давайте познакомимся. Я – Эльмира Карленовна Казарян, родилась 23 августа 1977 года.

В нашей армянской семье рождение девочки не вызвало такого ликования, как могло бы вызвать рождение мальчика, но появление на свет первенца, то есть меня, все равно очень обрадовало всех. У меня две бабушки, два дедушки, два дяди и восемь тётей – целая армия родственников, которые были готовы нянчиться со мной с самого рождения. Меня передавали из рук в руки, я утопала в любви и заботе. Мама даже не всегда успевала ухаживать за мной сама – мы жили в большой традиционной армянской семье, где сын с невесткой живут вместе со свекром и свекровью. Любовь к внукам в армянской семье безгранична, но невестка, хоть и любима, чувствует себя несколько ограниченной в свободе, и это мягко сказано, я бы назвала это в некоторой степени рабством…. Родители выбирали мужа для дочери, стараясь найти для нее самого достойного жениха – доброго и обеспеченного. Но, как водится, богатые мужчины предпочитали невест из богатых семей.

Родители моей мамы жили в селе, работали не покладая рук, держали хозяйство. Голода они не знали, но и богатыми их назвать было нельзя. В их жизни, как и в жизни многих сельских жителей, было заложено убеждение: бедность не повод отказываться от детей. Чем больше детей, тем больше надежды на то, что они изменят семейную судьбу, что они будут счастливы и не повторят родительской доли. Мои предки, рожая много детей, не задумывались о том, как их прокормить и дать образование. Они верили, что у каждого ребёнка свой путь, своя судьба, и даже в бедности он найдёт свое место под солнцем, свой кусок хлеба».

Сегодня, сидя с ручкой и бумагой, собираясь рассказать свою историю, 46-летняя Эльмира вновь чувствует боль в этих словах: «Найдёт свой кусок хлеба». Снова и снова она падает на колени, собирая осколки своей жизни, словно драгоценную мозаику, постоянно разбиваемую несправедливостью. Она хочет научить других противостоять системе, показать, что борьба с ней не означает саморазрушение.

«Но если бы ты очутилась в моей системе, ты бы, возможно, и не смогла выйти из нее без потерь»…

Очевидно, что Вселенная никогда не дает нам больше, чем мы способны вынести. Но порой всё же начинаешь задумываться: почему именно мне выпало это испытание? Каждый из нас, живущих на этой планете, задаёт себе этот вопрос. Однако не каждый способен принять его, пережить и трансформироваться.

Что же такое трансформация в человеческой жизни? Это переход от состояния непринятия, от уверенности в неизменности мира к новому пониманию, к принятию того, что казалось невозможным или недопустимым. Нужна ли эта трансформация? Да, если ты уже задумался об этом. Если человека устраивает его жизнь, его внутреннее состояние, то ему не нужна трансформация.

Но если твоей душе больно, если ты постоянно чувствуешь себя не на своём месте, то необходим переход на новый уровень. Без трансформации эта боль оставит неизгладимый отпечаток на твоей психике.

***

Эльмире было одиннадцать лет, она училась в четвёртом классе. В тот день на уроке географии было задание о землетрясениях. Эльмира всегда ответственно относилась к учёбе. Когда классная руководительница похвалила её успехи и призвала стремиться к отличной учёбе, девочка вдохновилась и пообещала стараться. Делая уроки и изучая шкалу балльности землетрясений, она вдруг услышала сильный грохот. Ей показалось, что началось землетрясение. Девочка в испуге бросилась к маме, которая после работы отдыхала дома. Было ближе к семи вечера.

«Мама, мама! – кричала Эльмира. – Ты почувствовала? Было землетрясение!» Полусонная мама успокоила дочь: «Тебе кажется, просто ты сейчас эту тему учишь. Иди, не бойся, учись дальше». Дома, кроме мамы, были папа, десятилетний брат Артем (на год младше Эльмиры) и четырёхлетняя сестра Джулиета (на семь лет младше). Глубокая любовь к брату и сестре жила в сердце Эльмиры, но внешне она ее не проявляла – семейные устои не приветствовали открытых эмоций. То же самое касалось и общества того времени: любовь между мужем и женой, родителями и детьми оставалась скрытой, проявлять ее было не принято.

Старшее поколение – бабушки, дедушки, тёти и дяди – свою любовь выражали более свободно. Всю сдерживаемую годами нежность, накопленную за жизнь, они выливали на внуков. Эльмира купалась в этой безусловной любви, но сама не умела показать свою любовь к брату и сестре. Неспособность выразить чувства превращалась в скрытую агрессию. С Артемом они часто ссорились, причём без конкретного повода. Порой их ссоры доходили до ужасных слов: «Чтоб ты сдох!», «Чтоб я тебя в гробу видела!», «Чтоб ты лежала в гробу!». Эльмира однажды услышала эти слова от соседки в деревне, где жила бабушка. Соседка проклинала так своего внука. В семье Эльмиры такие слова были неприемлемы. Не понимая, как правильно выражать свои чувства, Эльмира использовала эти ужасные слова, специально провоцируя ссоры с братом.

Если бы Эльмира знала, что эти слова причинят ей потом пожизненную боль, она никогда бы так не ругалась со своим любимым братом.

***

22:10.

Снова грохот, на этот раз гораздо сильнее, чем три часа назад.

Было 6 декабря 1988 года. На этот раз мама поднялась с дивана, папа вышел из комнаты, и все вместе подошли к окну. Раздвинув шторы, они выглянули на улицу. Из окна третьего этажа их пятиэтажного дома улица казалась необычно тихой, пустой. Вид на сахарный завод, где работали папа, дедушка и бабушка Эльмиры, был спокойным. Казалось, что город спит. Ничто не предвещало беды. Но Эльмира настаивала: «Я знаю, я знаю! Это землетрясение!». Детей уложили спать. Завтра – школа и работа. Папа работал в ночную смену и всегда после смены ухаживал за четырёхлетней Джулиетой, отводя её к бабушке и дедушке, которые жили в десяти минутах ходьбы от их квартиры. Эльмира и Артём учились в одной школе, в одном крыле четырёхэтажного здания, на третьем этаже: Эльмира в четвёртом классе, Артём – в третьем. Мама работала неподалёку от дома.

Утро началось как обычно, тревога, испытанная накануне вечером, уже отступила. Выйдя из дома, Эльмира с братом и мамой увидели пришедшего с ночной смены отца, Карлена. Дома осталась только четырёхлетняя Джулиета. Обычно Карлен, с тех пор, как они переехали в эту квартиру четыре года назад, не задерживался утром дома. Он был очень привязан к родителям и всегда отводил Джулиету к ним, и сам засыпал у них в доме. Но в этот раз что-то его остановило. Он позвал Джулиету к себе в кровать, обнял её и сказал: «Сейчас чуть-чуть поспим, и пойдём к бабушке». В двенадцать часов дня бабушка, удивившись, что их всё ещё нет, решила позвонить. Карлен не хотел вставать. Джулиета, взяв трубку, быстро пролепетала: «Бабушка, папа спит, мы придём позже!», и с радостью побежала к отцу. Она очень любила папу, и он с удовольствием нянчился с ней. Эльмира обожала наблюдать, как папа одевает малышке теплые колготки: сначала одну ножку, потом другую, а затем, держа резинку на талии, поднимает колготки вместе с дочерью. Джулиета хохочет, а Эльмира улыбается. Эта сцена была для неё воплощением той любви, которую отец, вынужденный традиционно сдерживать эмоции в родительском доме, свободно проявлял здесь.

Время 12:41, 7 декабря.

К этому моменту Эльмира с Артемом уже отсидели три урока. Накануне Эльмира тщательно выучила урок географии о землетрясениях, запоминая баллы по шкале Рихтера и соответствующие им описания разрушений. Картинка, иллюстрирующая последствия землетрясения силой 11—12 баллов, особенно сильно ей запомнилась – в негативном смысле, до мурашек. Третий урок в этот день был как раз география. Эльмира стоя у доски и, затаив дыхание, рассказала весь урок, получив от учительницы похвалу и отметку «5+».

У этой же учительницы был с ними ещё и урок рисования. Урок только начался. Учительница поставила на стол кувшин, предложив его нарисовать. Пожилая, но очень элегантная, в строгих очках, она наблюдала за классом. Эльмира сидела за третьей партой, рядом с окном. Она поднимала голову, внимательно разглядывая кувшин, потом опускала глаза и рисовала, снова поднимала… И вдруг увидела, как учительница резко встала, сняла очки, и хотела что-то сказать… Но не успела.

Ужас охватил Эльмиру.

«Ааааааа… ааааааааа!» – пронзительный крик пронесся в голове. Как в кошмарном сне, класс начал раскачиваться, сначала вправо, потом влево. Земля уходила из-под ног! Никто даже не встал с мест, только головы качались вверх-вниз. Эльмира подняла вверх свои красивые, по-детски наивные карие глаза, полные ужаса, и увидела, как с потолка посыпался песок, а затем потолок обрушился.

***

«Мама… мама… аааааа… мамааааааа… аааа!» – «Лиана, Лиана, пожалуйста, потерпи! Пожалуйста, Лиана, пожалуйста!» – Арсен, одноклассник Эльмиры, отчаянно пытался успокоить девочку. «Мама… аааа… мама…», – Лиана стонала, скрипя зубами от боли. «Не могу… больно… больно… аааа… не могу… мамааааааа… аааа!» Арсен, белокожий пухленький мальчик с красивым личиком, непрерывно успокаивал Лиану. Его тихий голос резко контрастировал с пронзительными криками Лианы, всегда шумной и неуправляемой веселой хулиганки. Сейчас же, погружённая в ужас, она кричала без перерыва. Её крики разрывали воздух. Эльмира, приходя в себя под обломками завала, с трудом открыла глаза.

Она вспомнила свои слова перед землетрясением:

«Я же говорила! Я же говорила, что будет землетрясение!».

Песок засыпал ей глаза, рот был полон пыли. Задыхаясь, она стала дышать, с трудом раскрывая веки. Кровь… везде кровь. Перед ней лежали Арсен и Лиана. На лице Арсена, бледном, как воск, зияла глубокая рана, из которой ручьём текла кровь. Его последние слова, которые он шептал уже с трудом, были обращены к Лиане: «Лиана… Лиана… всё будет хорошо… Лиана…». Эти слова стали последними в его жизни. Кто же знал, что Лиана останется в живых, а он умрет…

Её судьба оказалась лучше, чем у Арсена…

***

Врачи смогли восстановить здоровье Лианы, но, к несчастью, два пальца пришлось ампутировать. Эльмира никогда не забудет эту картину, и всегда будет восхищаться мужеством и рыцарством маленького Арсена, даже в самые последние минуты своей жизни, уже умирая, он успокаивал и подбадривал девочку…

***

А сейчас Эльмира лежала под обломками, под огромными бетонными плитами, не в силах пошевелить ногами. Она думала о брате, представляя, как он страдает где-то в глубине развалин. Они учились в одном крыле школы, но их классы находились довольно далеко друг от друга. Четырёxэтажный школьный дом превратился в громаду бетонного хлама. В это было трудно поверить. После нескольких минут мрачной тишины начались безумные крики. Отовсюду доносились плач, крики о помощи, стоны. И всё это время земля не прекращала дрожать.

***

Эльмира всегда была очень скромной, тихой девочкой. Она никогда не плакала, не жаловалась. Ей казалось, что если она не будет беспокоить других своей болью, это как-то поможет им. Однажды в классе собирали деньги на 23 февраля, чтобы поздравить мальчиков, и Эльмира даже не попросила у родителей, решив пропустить праздник, лишь бы не брать деньги из семейного бюджета.

Они жили вполне безбедно, никогда не испытывали необходимости в чем-то отказывать себе, но Эльмира не хотела брать эти деньги, даже не заговорила с мамой об этом. 23 февраля девочки, собравшие деньги, купили мальчикам подарки, и всё прошло незаметно. А вот 8 марта обстановка была совсем другой. Мальчики суетились, готовились, в воздухе витала приятная весёлая атмосфера. После уроков они накрыли стол: фрукты, конфеты, открытки, цветы, торт… Праздник начался! Мальчики сами организовали этот праздник впервые.

Но Эльмиру и ещё двух девочек оставили за дверью. Им сказали, что раз они не дали свой рубль 23 февраля, то на праздник их не пустят.

Эльмира сидела на подоконнике вместе с двумя девочками, и ей было ужасно больно.

Как же ей хотелось оказаться за той дверью, где одноклассники веселились, отмечая праздник! Но она знала, что для неё куда ценнее было то, что она сэкономила этот рубль для семейного бюджета. Эльмира видела, как мама и папа работают без отдыха, и решила сама, без их разрешения, что будет лучше и справедливее сэкономить на этом празднике.

Она была уверена, что родители почувствуют и оценят её поступок. И когда праздник закончился, после уроков Эльмира с гордо поднятой головой шла домой. Праздник прошёл, детские эмоции улеглись, а то, что она сэкономила рубль, останется в семье! За это она себя искренне хвалила.

Дома она ничего не рассказала маме, зная, что та будет переживать. А ей хотелось, чтобы мама не переживала, ведь она через жертвенность своими действиями показала любовь, и что ее жертвоприношение не прошло зря.

Прошёл год. В следующем году одноклассники не собирали деньги на праздник. Эльмира подумала, что если они снова будут праздновать, она попросит у родителей деньги – ведь она уже один раз доказала свою любовь и заботу.

Но следующего раза уже не было…

Однажды, когда они сидели на кухне, мама спросила, праздновали ли они 23 февраля. Тогда Эльмира рассказала свою историю. Мама очень расстроилась, что дочь сама приняла такое решение и ничего не сказала, жертвуя собой. Она заплакала и спросила, разве они заставляли её в чём-то отказывать себе?? «Конечно, нет, – ответила Эльмира, – конечно, просто я за вас переживала, потому что люблю вас».

После этого Эльмира решила, что если будет делать что-то ради родителей, она даже не будет им рассказывать, чтобы они не переживали. Как ребёнок, она не понимала, что в этот момент заложила основу своей жизненной стратегии: жертвовать собой ради близких, но молчать об этом, чтобы они не переживали.

Она не сделала вывод, что нельзя жертвовать собой без их ведома и согласия, а нужно говорить, спрашивать, нужна ли им эта жертва. Нельзя самой предполагать, как они будут думать и действовать. Они могли повести себя совсем не так, как она представляла. Но тогда ей казалось, что это и есть настоящая любовь – жертвовать собой во имя семьи, не заставляя их переживать.

С одиннадцати лет у нее работала другая система ценностей: самопожертвование ради близких втайне от них самих.

***

Земля продолжала сотрясаться, не прекращая ни на минуту. Эльмира лежала под завалами, придавленная тяжелыми бетонными плитами, не в силах пошевелиться. Нога лежала на ноге, она сама была на левом боку. Перед ней растеклась лужа крови Арсена. Её белый школьный фартук, в кармане которого лежали десять копеек на коржик – деньги, которые Эльмира так и не успела потратить – был весь в крови и пыли. Она не могла пошевелиться, даже пальцем шевельнуть. Только слышала, как где-то рядом передвигались люди.

Боже, неужели кто-то её спасёт?

К завалам подошел мужчина и начал руками раскапывать, пробивая в завале небольшое отверстие. По крикам Лианы он понял, что здесь есть дети. Эльмира, как всегда, молчала. Мужчина старался изо всех сил. Вот уже появился свет! Вот и голова Эльмиры показалась из-под завала. Она увидела свет, увидела лицо мужчины… Боже, какое отчаяние в его глазах, красных от слез! Лицо было все в пыли, смешанной с кровью, издающей ужасный, невыносимый запах, который ещё очень долго не будет отпускать мужчину. Он продолжал ковырять завал, стараясь спасти Эльмиру, но тяжелые бетонные плиты были неподъемны.

– Ты не знаешь, где сидел Арман? – спросил он.

– Нет, не знаю… Какой Арман? – с отчаянием ответила Эльмира.

В четырёхэтажной школе, превратившейся в груду обломков, было невозможно понять, кто где сидел.

– Не могу больше… – прокричал он, побежав дальше. – Арман! Арман!

Эльмира лежала, но теперь она видела, что происходит снаружи.

Хаос… невообразимый хаос. Земля продолжала сотрясаться, люди кричали, бежали в разные стороны. Взрослые бросались к завалам, ища своих детей. Кто-то кого-то спасал, кого-то доставали живыми, а чьи-то тела оставались лежать на асфальте. Эльмира пыталась хоть немного перевернуться, но чувствовала сильную боль в зажатой ноге. Ей было невероятно тесно, как будто её сжали в тиски. Она видела, как другие родители бежали к груде обломков, называемой когда-то школой, подходили и к ней, пытались спасти, но, ничего не достигнув, оставляли её и бежали дальше, искать своих детей.

К ней подбежал мужчина:

– Как ты? Ты жива? Господи… Давай, давай, я тебе помогу! – и он изо всех сил пытается вытащить её из-под обломков, из-под этой страшной груды бетонных плит. Но не может.

С отчаянием в голосе он извинился, объясняя, что должен искать своего ребёнка, и бросился дальше.

Эльмира лежала, запрокинув голову. Она видела, как люди бегут мимо, уже как будто не обращая на нее внимания. Лиана осталась там, в глубине завала, рядом с мертвым Арсеном. Каждый, кто проходил мимо, пытался хотя бы чуть-чуть поднять Эльмиру, и постепенно её голова и плечи оказались снаружи.

Эльмира медленно, почти незаметно, начала шевелить телом. Постепенно ей стало просторнее. Затем, собрав всю свою внутреннюю силу – она чувствовала в себе некий стержень, хотя еще не знала, что это такое, – с трудом, но всё же, расшевелила сначала одну ногу, потом другую. Внезапно её охватил страх: никто, даже самые добрые люди, не смогут ей помочь. Только она сама!

С огромным трудом Эльмира поднялась на ноги. Правая нога сильно болела. Её новые синие сапожки были порваны, и это причиняло ей дополнительную боль. Земля продолжала сотрясаться, всё вокруг качалось и шаталось. Сжав волю в кулак, Эльмира направилась к тому месту, где раньше был выход, но которого теперь уже не существовало.

Вокруг царила разруха, одна лишь груда обломков. Огромные бетонные плиты, тела погибших детей, разбросанные по асфальту и газонам…

Эльмире приходилось переступать через них, чтобы идти дальше. Шаг за шагом она пробиралась сквозь этот ужас, не в силах понять, как умудряется сдерживать боль, не кричать, не рыдать, в отличие от других оставшихся в живых. Боль была невыносимой. Она не знала, как спасти их, и шла по улице, отчаянно высматривая брата.

Засунув руку в карман фартука, Эльмира обнаружила, что десятикопеечная монета, предназначенная для покупки коржика, пропала. Проверила серьги – мама всегда учила проверять их каждый день, чтобы не потерять. К счастью, серьги были на месте. Обнаружив пропажу монетки, Эльмира почувствовала лёгкое огорчение – жаль, что сегодня она так и не купит любимый коржик. Зато, убедившись, что серьги целы, вздохнула с облегчением.

Эльмира озиралась, ища глазами брата. Вокруг сновали мальчишки в одинаковой школьной форме – каждый из них ненадолго казался ей братом, но это было не так. Отчаявшись, Эльмира направилась к дороге. Взрослые бежали к школе, кричали, плакали, их лица были измазаны кровью и грязью, смешанными со слезами. Правая нога ужасно болела, но Эльмира шла дальше. Она увидела маму Киму, бегущую к школе и что-то кричащую. Подойдя к ней ближе, Эльмира закричала: «Мама! Мама!» Кима посмотрела на неё, но даже не сразу узнала – девочка была вся в пыли и крови, лицо её было неразличимо. В глазах Кимы – ужас, отчаяние, боль. Эльмира снова крикнула: «Мама! Это я!» Наконец, Кима узнала её, обняла, прижала к себе и, зарыдав, спросила: «Где твой брат? Где твой брат?» «Я… я не знаю… я не видела его… мама, я не знаю…»

Мама отпустила Эльмиру, сказав: «Подожди здесь». В этот момент она увидела бабушку Араксию, мать Карлена (отца Эльмиры), бегущую к школе с криком: «Вай, им балес! (О, мои дети!)» Её крик, полный боли и отчаяния, смешался с общим плачем и стонами. Кима, отдав Эльмиру бабушке, побежала искать Артема. Увидев, что Эльмира еле стоит на ногах, бабушка спросила, что болит. Эльмира ответила, что правая нога. Опухшая нога оказалась зажата в сапоге, и снять его было невозможно. Бабушка опустилась на колени, попросила Эльмиру обнять её за шею и, подняв внучку на спину, понесла её домой. Сидя на бабушкиной спине, Эльмира слышала, как та громко плакала, повторяя: «Вай, Карлен! Вай, им балес! Вай, Карлен!»

Эльмира никого не видела, кроме мамы и бабушки. Вокруг царил хаос: разрушенные здания, бегущие, кричащие, плачущие люди, никто не знал, что происходит. Они приближались к дому Эльмиры, пятиэтажке, превратившейся в груду обломков. Бабушка повела Эльмиру к своему дому, одноэтажному, находящемуся в нескольких кварталах. Добирались они больше получаса. Дом бабушки и дедушки был поврежден, но не разрушен полностью. Однако входить внутрь было опасно из-за обрушившихся стен и потолков. Всё шаталось и угрожающе скрипело.

На улице бабушка нашла старое одеяло среди обломков, уложила на него Эльмиру и принялась за сапожок. Найдя где-то ножницы, она разрезала сапог, освободив опухшую, болезненную ногу. Эльмира не могла пошевелить ногой. Бабушка нашла палку, подложила её под ногу и туго перевязала, зафиксировав возможный перелом.

Увидев, что дедушка принёс маленькую Джулиету (ей было всего четыре года), Эльмира обрадовалась до слёз, бросилась к сестре и крепко обняла её, рыдая от счастья. Дедушка ушёл дальше на поиски других членов семьи. Бабушка, оставив их вдвоём, сказала, что скоро придёт дядя. У Джулиеты была рана на голове, но она не плакала. Во время землетрясения она спала с отцом, который пришел с работы. Обычно папа, возвращаясь с ночной смены, забирал Джулиету и нёс её к бабушке, но сегодня всё было иначе

Позже Джулиета рассказывала, как во время землетрясения лежала в кровати со спящим отцом. Услышав звонок бабушки, и ответив на него, она снова легла, хотя спать уже не хотелось. Глядя на спящего отца, она заметила на подоконнике красивые цветы в маленьких, похожих на ведёрки, железных горшочках. В них были голубые и жёлтые цветы. Отвернувшись от них, девочка вдруг увидела, как на отца падает большая часть мебели. Она не успела ничего сказать, как цветы тоже упали на них. Дальше Джулиета ничего не помнила. Открыв глаза, она оказалась в темноте, закричала от страха и начала сильно плакать. В этот момент дедушка Артавазд бежал к их дому. Сколько она кричала – неизвестно, но её крик и быстрые действия дедушки спасли ей жизнь. Услышав крик внучки, Артавазд обрадовался, крича: «Сейчас, балла джан! Сейчас!», пробираясь сквозь завалы и, наконец, вытащил Джулиету из-под обломков.

«Где папа? Где папа?» – спрашивал дедушка, обнимая Джулиету. «Не знаю… не знаю… он был со мной в постели», – отвечала девочка. Отдав Джулиету бабушке, дедушка продолжил поиски сына. Эльмира ждала, надеясь, что все родные найдутся. В этот момент дядя поднял Эльмиру на руки и сказал, что нужно к врачу.

Он нёс её, идя по земле, залитой коричневой жидкостью – смесью сахара (или, скорее, сиропа) и крови. Пробираясь сквозь эту липкую массу, дядя шагал по ней, он донёс Эльмиру до автобуса, где собирали пострадавших для отправки в ближайший город. На автобусе было написано название города, и дядя знал, что там они потом будут искать Эльмиру. Сейчас главное – она жива. Посадив её в автобус, он побежал искать других.

В автобусе царила ужасающая картина: дети, взрослые, все в шоке, в стрессе, плачущие, кричащие. Эльмира тихо сидела, стараясь терпеть боль в ноге, которая с каждой минутой усиливалась. Автобус ехал с трудом: дороги были разрушены, асфальт местами напоминал бурное море, повсюду были завалы и препятствия. Через полчаса навстречу попался другой автобус. Его водитель, увидев их, крикнул, чтобы они не ехали дальше: там всё разрушено, ничего нет. Он предложил пересадить пассажиров в свой автобус и отвезти их в Кировакан.

«Нас пересадили в другой автобус, – вспоминала Эльмира, давая интервью в больнице. – Я уже не могла ходить, мужчина взял меня на руки и отнёс. Мы сидели, все плакали… Я ужасно проголодалась, нога сильно болела, и на душе было очень тяжело. Я видела только маму, бабушку, сестру и дядю. Знала, что дедушка жив, спас сестру… Куда нас везут – было непонятно. Дядя посадил меня в один автобус, а здесь маршрут изменили… Я просто сидела и молчала, даже плакать не могла. Одна женщина дала мне кусок хлеба. Я стеснялась взять, но она настояла. Я хотела есть, но когда взяла хлеб в рот, у меня стали крошиться зубы! Было очень страшно. Я выплюнула хлеб и не стала есть. Мы ехали очень долго… Землетрясение было 7 декабря в 11:41, а когда мы приехали, было уже 8-е число».

«Нас высадили, меня принесли на руках. Я думала, что мы в больнице, но мест не было – нас привезли в огромный спортивный зал. Всех разложили на полу. В зале стояло эхо от стонов, плача и криков. Врачи бегали, не успевая ни к кому. Один кричал, что умирает, другой – тоже… Я лежала на полу, рядом девочка моего возраста кричала так сильно, что врачи бросились к ней, спрашивая, что болит. Она кричала: «Нога! Нога!» Я еле сдерживала боль в ноге, но молчала, видя, что врачи и так не успевают. Думала, что у неё наверно хуже, раз она так кричит.

Врачи, наконец, подошли к ней, сняли колготки, осмотрели ногу и сказали потерпеть. Потом побежали к мужчине, другие врачи кричали: «Быстрее! Быстрее! Кровотечение!»

Я уговаривала себя терпеть: «Эльмира, тебе ещё терпимо, там человек умирает!» И я терпела, думая, как же некрасиво кричать, когда врачи всё равно подойдут. Я лежала, смотрела на окружающих и вспоминала, как пару часов назад, из окна автобуса, видела открытый стадион в Спитаке, покрытый, словно ковром, телами погибших. Некоторые ещё шевелились… Вертолёты летали, забирая кого-то…»

«Лежа на полу и ожидая, пока кто-нибудь подойдёт, я слышала крики девочки рядом. Врачи занялись ею, а я терпеливо сносила боль. Один врач, заметив меня, спросил: «Как тебя зовут?» – «Эльмира», – ответила я. – «У тебя что-то болит?» – «Да, очень болит правая нога», – тихо сказала я. Он приподнял одеяло – нас каким-то чудом укрыли, потому что было очень холодно. Увидев, что я в колготках, он спросил, не снимая их: «Сильно болит?» – «Да», – прошептала я, спокойно и тихо, в отличие от кричащей рядом девушки. – «А ты сможешь ещё немного потерпеть?» – спросил он. – «Хорошо, потерплю», – ответила я. И он ушёл. «Я потерплю, я умею терпеть, я могу ради других пожертвовать собой. Раз у неё так плохо, значит, у меня терпимо», – думала я, продолжая терпеть боль.

Пару часов я пролежала на полу, наблюдая за происходящим и вдыхая запах крови, пронизывающий огромный зал. Через некоторое время подъехали автобусы, и началась погрузка. Кого-то везли в Ереван, кого-то – в другие города. Меня погрузили в автобус, следующий в Алаверди. Я никогда не слышала об этом городе, он был очень далеко от Спитака, эпицентра землетрясения.

Спитак и Ленинакан пострадали больше всего, остальные города – меньше, дома и здания там хоть как-то стояли, людей можно было спасать. В автобусе ехала и та девочка, которая кричала. Мы периодически слышали крики других пассажиров, а я молча сидела и думала, как же меня найдут родные. Меня уже увезли из Кировакана, теперь везут в Алаверди… Как они меня найдут?

Наконец, автобус прибыл. Это была больница, и нас быстро стали распределять по палатам. Врачи, персонал и простые люди, все суетились, помогая пострадавшим. Народу было очень много. Меня подняли на носилках на третий этаж, я уже совсем не могла ходить. Рядом со мной в палате лежали та кричащая девочка, ещё одна девочка и парень – мы были примерно одного возраста, 10—11 лет. Было уже утро.

Я пыталась уснуть, но боялась закрыть глаза – перед глазами всё время стояли картины землетрясения, разрушающиеся дома. Утром в палату начали заходить люди – добрые, заботливые, они обнимали, целовали, плакали вместе с нами. Носили еду – очень много, но я не могла есть, аппетита не было, да и зубы были сломаны. Один уходил, другой приходил – все такие добрые, в их глазах – любовь и жалость. Врачи к нам не подходили – не успевали, слишком много было людей, они спасали жизни.

С момента землетрясения я всё ещё терпела невыносимую боль, а девушка рядом продолжала кричать. Только на следующий день прилетели врачи из Киева и, наконец, зашли в нашу палату. Сначала сделали рентген ноги кричащей девушке, потом спросили меня, что болит. «Правая нога», – ответила я. Они сделали снимок, не снимая колготок. Моя нога опухла ещё больше. Сделав снимок, они ушли. Потом зашла медсестра и наложила гипс на ногу той девушке. Я ждала, когда займутся мной, но они ушли, ничего не сделав. На второй день к нам, как и раньше, приходили люди, но добавились новые. Простые люди приносили еду и кормили всех. Девушка рядом перестала кричать, начала играть и есть. Я тоже была очень голодна и съела картофельное пюре с котлетой, приготовленные тётей Флорой, а потом тётя Марго угостила вкусными булочками. Я привыкла к сломанным зубам и ела, как могла.

Я уже привыкла к боли, она была постоянной, но я терпела. Перед глазами всё время стояли картины землетрясения: погибшие люди, запах крови, отчаяние в глазах мамы, плач бабушки, разрушенные дома… Я думала о родных и ждала, когда меня найдут. Не знаю почему, но я чувствовала, что отца и брата уже нет в живых. Я их не видела, как и других родственников, но почему-то именно их отсутствие ощущала особенно остро.

Мне было очень плохо от этой мысли, я ругала себя и пыталась отогнать её.

На третий день всё продолжалось: люди приходили, кормили, старались подбодрить, но никто так и не занялся моей ногой. Они пытались снять колготки, но нога сильно опухла и застыла в крови, снять их было невозможно. Медсёстры, на вопрос о лечении, отвечали: «Сейчас, сейчас… врачи подойдут». Врачи же были заняты спасением жизней: кто-то терял кровь, у кого-то случалась остановка сердца, у кого-то начиналась гангрена… Им было не до меня, и тех, кому помочь не могли, ампутировали руки или ноги…

На третий день в палату входит женщина с медсестрой. Смотрит на нас – растерянность и восхищение смешались в её глазах, слезы катятся по щекам. Она протягивает ко мне руку, голос срывается на крик: «Да, да! Вот они! Они!…».

Мы не понимали, что происходит. Она, как пулемёт, прошла по нам, всех обнимала и целовала. Обняла, и опять по кругу, и по кругу… – «Я вас видела! Я вас видела во сне! Иисус Христос пришёл во сне, говорил: «Они ждут тебя, иди, спасай их! Он показывал вас. Мне он говорил, что вы без родителей».

И правда, из нас никого ещё родители не нашли. Она обнимала нас ещё и ещё, плакала от счастья: «Я вас нашла! Я по всем палатам шла, искала вас!» Она по всем этажам, по всем комнатам заходила с медсестрой и смотрела. Каждый раз, когда открывали комнаты, она говорила: «Нет, не они», – пока не дошла до нас!

Потом она начала рассказывать, кто такой Иисус Христос. Я до этого не слышала имени Иисуса Христа, но я знала, что есть Бог. И когда я иногда плохо знала урок, я всегда себе говорила: «Бог мой, пожалуйста, пусть сегодня меня к доске не позовут». И правда, каждый раз, когда так просила, – не вызывали. Я знала, что есть Бог, который меня слышит и помогает мне. Я не знаю, откуда у меня такие чувства были про Бога, дома мне никто не говорил про Бога.

Когда я первый раз услышала имя Иисуса Христа, я поняла, что Бог и есть Иисус Христос для меня. И правда, в этот раз он спас меня! Так как если бы он не пришел во сне этой женщины, то мою ногу не спасли бы. Только эта женщина упорно начала ухаживать за нами. В первую очередь, она спросила, что у меня болит. Я сказала: «Нога». Когда она одеяло отодвинула, то увидела мою ногу – опухшую, с засохшей кровью на колготках. Как она начала кричать на всех, на весь коридор: «Вы что?! Что вы творите?! Не видите что ли, у ребёнка нога опухла! Уже третий день до сих пор колготки не снимали! Что вы творите?! Что вы творите?!»

Медсестры быстро пришли и начали пытаться снять с меня колготки. Пришлось ножницами обрезать – снять их было невозможно. Чтобы отодрать от кожи засохшую кровь, пришлось отмачивать колготки в воде. Ужас! Рана уже воспалялась. Они в тазике помыли ногу и наложили гипс.

Они оправдывались, что я так тихо себя вела и молчала, что даже не подозревали о серьёзности травмы. Думали, что у меня только ушиб, раз я так терплю. «Перелом невозможно терпеть», – говорили они. Оказывается, наши снимки перепутали с той девушкой, которая всё время орала. Раз мы одного возраста, и у обеих правая нога, она сильно кричит, а я терплю – значит, у неё перелом, а у меня просто ушиб. Вот и моя терпеливость сыграла против меня: её ногу с ушибом обмотали гипсом, а мою, якобы несерьёзную травму, оставили без должного внимания.

И благодаря этой женщине и Иисусу Христу я обрела покой, нога перестала так сильно болеть. Каждый день к нам приходили люди, ухаживали за нами. Женщина, спасшая меня, приходила, и всё время рассказывала о Боге, научила песням о Боге, научила молитве, и в моей душе стало тепло.

Пока нас никто не находил из родственников, люди, которые приходили ухаживать за нами, решили, что если наши родители нас не найдут, значит, их нет, и они заберут нас к себе жить.

И так каждый божий день новые люди приходили и как будто выбирали, кто с кем будет жить. Девушка, которая лежала рядом со мной, нашла свою бабушку, она и ухаживала за ней. У неё мама умерла, отец в то время сидел в тюрьме, сестра была под завалами, и только через три дня её нашли – живой. Рядом со мной в палате был парень, его нашла мама; отца он тоже потерял, мама ухаживала за сыном. Нашелся и папа у девушки, которая всё время орала; она потеряла маму, но её отец и родственники забрали её из больницы, так как у неё уже всё было хорошо. А меня уже больше десяти дней никто не находил.

Мне всерьёз уже сказали, что заберут к себе, и спрашивали, кого я выбираю. Я говорила: «Моя мама жива, мои бабушка и дедушка живы, я не смогу с вами пойти жить». Хотя в глубине души я так уже любила их, что была не против жить с ними.

Женщина, которая познакомила меня с Богом, всё время говорила: «Ты придёшь ко мне жить. У нас нет детей, мой муж очень будет любить тебя. Я научу тебя всему о Боге». Но почему-то однажды, когда она сидела у меня и читала Библию, в комнату зашёл врач с медсёстрами и сказал грубо: «Хватит морочить голову ребёнку! Сейчас же уходи!» И её выставили за дверь, ее больше не пускали ко мне…

Мне было очень больно за неё, я очень переживала, что с ней так обращались, но я и злиться не могла на врача, потому что понимала, что он от любви ко мне так поступал, он думал, что защищает меня. И ровно тогда я поняла, что Бог есть мой свет, мой спаситель, но про него нельзя говорить вслух, потому что не все понимают это, и могут из-за недопонимания испортить твою жизнь.

И я решила, что буду любить Бога всегда, но вслух об этом говорить не буду, чтобы никто не разрушил мой союз с Богом!

В палату пришли репортёры и стали задавать вопросы. Журналисты начали писать про меня, в газетах распечатали мою историю – что я осталась жива и ищу своих родителей. Начали рассказывать обо мне по радио, и в деревне, где жили другие мои бабушка и дедушка (мамины отец и мать), они услышали, что Эльмира ищет своих родителей и находится в городе Алаверди, в такой-то больнице.

Они сразу передали информацию моим родственникам, а в это время мои родственники, оказывается, обходили все больницы в городах, находящихся рядом с нашим. Дядя, когда сажал меня на автобус, увидел табличку с названием города на лобовом стекле, и он думал, что я нахожусь именно там. Но нас ведь повезли в другое место.

Тогда не было телефонов, и они просто обходили все больницы, но меня не нашли. Стали ездить по другим городам, по всем больницам, и за эти две недели каждый день они искали меня по спискам. Во всех больницах на стенах висели списки пациентов – вот так они искали, пока по радио не услышали, что я жду их в этом городе.

Шла уже третья неделя. Было обеденное время. В это время посетителей не пускали, и всем полагалось спать. Я лежала (причём, я всё время лежала, так как ходить не могла), и спать не хотела. Смотрю в потолок и вдруг слышу: медсестра идёт к двери и спрашивает, кто там. В этот момент я чётко понимаю, что пришли ко мне, чувствую, что там моя родня.

Через минуту слышу радостные голоса медсестёр, они кричали от радости: «Эльмирины родственники пришли! Эльмирины родственники пришли!..»

Я еле сдерживаю слёзы, сердце сильно колотится. Хочу прыгнуть с места и бежать к ним, но я чувствую, что папы и брата нет. В комнату зашли тётя Валя, дядя Манвел, дядя Мгер и мама. Я смотрю на них, обнимаю и уже не могу сдерживать слёзы, начинаю плакать. Они плачут, обнимают меня, снова плачут… Я не могу остановиться, плачу и плачу. За всё это время, начиная с землетрясения, я никак не могла показать свои эмоции, держала всё в себе. А в этот момент я отдаю волю своим слезам…

Я смотрю на маму, думаю, что это моя бабушка (мамина мама), и спрашиваю: «А мама где? А мама где?» Она обнимает меня и начинает плакать. Только когда она обняла меня, я почувствовала, что это моя мама. Она очень постарела за две недели и поседела полностью. Я обнимаю её и спрашиваю: «Где папа?» Они отвечают, что папа с братом дома, ждут меня, как только мне станет лучше, я поеду к ним. Но я в этот момент уже точно знала, что их нет в живых, и стала очень сильно плакать. Я знала, если бы они были живы, они бы точно приехали вместе с ними…

В больнице были рады, что меня нашли мои родные, но не все ухаживающие за нами люди радовались этому. Некоторые уже мысленно забирали меня к себе и считали, что я стану их ребёнком, и они с удовольствием будут ухаживать за мной.

В больнице как будто царила атмосфера праздника, ведь вся больница ждала, когда наконец-то появятся мои родственники. Через пару часов мои родные ушли, осталась со мной мама, а потом ещё и сестру привезли родственники. Мама с сестрой жили в палате около месяца. За это время мы сами ничего не покупали, да у нас и денег не было. Люди носили нам одежду, игрушки, еду, хотя я не помню, чтобы мама что-то ела за это время. Она была очень подавлена и очень грустная. Но всё это время мне не говорили, что отца и брата больше нет. Я ничего не спрашивала, так как всё чувствовала и без слов.

Отец с сестрой лежали в одной постели, но после землетрясения дедушка, который нашёл сестру, отца там не смог найти. Целый день он копал и копал руками, и отца нашёл только ночью, на восемь метров дальше, чем сестру. Отец получил удар в висок и, видимо, сразу скончался.

Много лет спустя мама сквозь слёзы рассказывала: он был светлый, без отёков, без изменения цвета, только на виске синяк. Видимо, эти самые цветы в металлическом ведре упали ему на голову, и от удара папа сразу скончался. Брата тоже очень долго искали, не сразу нашли. Брат задохнулся, он был очень отёкшим и синим. Если бы успели быстро понять, в какой части завала копать, если бы была техника, чтобы эти панели поднять, то, возможно, могли бы спасти брата…

Наконец-то меня выписывают из больницы. Целый месяц мы там пролежали. За это время добрые люди приходили и заботились о нас. Когда гипс сняли, они увидели, что пальцы на моих ногах скручены. Сказали, что могут поправить: «Можем сломать и заново ровно поставить гипс, но это будет ещё три месяца, пока всё заживёт». Мы, конечно же, не согласились, я уже очень хотела домой. Нас провожали с любовью, все плакали и радовались: с одной стороны, больше нас не увидят, с другой – наконец-то я буду дома. За это время маме было много предложений: предлагали квартиру, говорили, что она может остаться в Алаверди с нами, что все помогут. Но, конечно, мама не согласилась, и мы все хотели вернуться в свой родной город, хотя от города ничего не осталось, но в этом городе, в земле, лежали мои родные.

Конечно, дома у нас не было. Когда я вернулась в свой город, обнаружила, что во дворе дедушка и дяди поставили большую палатку. Тогда всем активно помогали из разных государств, нам досталась палатка, больше вещей особо не было. Из бабушкиного дома они вытащили одеяла и подушки, мы так и спали на полу. Было холодно, конечно. Мы одевались очень тепло, во всё, что было, и ложились спать. Дедушка топил печку, ночами не спал, всё время пытался поддерживать тепло.

Мы все – бабушка, дедушка, три тёти, два дяди, муж тёти и племянник, мама и моя сестра – жили в одной палатке, спали на полу и укрывались тонкими одеялами. Но мы грели друг друга своей теплотой – теплотой тела, когда обнимали друг друга, и теплотой души. Мы были очень близки, у нас у всех было одно горе. Каждый день все плакали. Моя бабушка плакала всё время в голос, пела и плакала: «Карлееееен Джаааааааан, вай балаааааа Джааааааан, им Карлееееен, им балааааааа, им Карлееееееен…» Она не могла смириться со смертью любимого сына.

Она больше всех любила старшего сына Карлена, моего отца. Она так любила его, что даже когда он женился на маме, не могла отпустить его жить отдельно. Даже когда мои родители переехали в свою квартиру, папа всё равно после работы приходил к своей маме, пока мы все не возвращались со школы и мама с работы.

У них была такая связь между собой, что словами не передать. Бабушка каждый день, с утра до ночи, плакала и плакала, и так потом больше двадцати лет…

Пока я находилась в больнице, моего отца и брата похоронили. Я их не видела, я не видела тех страданий, которые пережили мои родные, моя мама. Конечно, я каждый день, на протяжении многих лет, видела эти страдания, но именно те дни, когда отец и брат лежали рядом друг с другом, и когда мои родители прощались с ними, я их не видела. Мы об этом даже не говорили, так как в воздухе и так держался запах смерти. Я очень долго не могла забыть этот запах крови, смешанной с пылью.

После этого запаха пришёл еще новый, незнакомый запах. Из-за того, что очень много стран начали оказывать гуманитарную помощь и отправлять одежду, а эта одежда была не новой, а ношеной, её специально обрабатывали химическими средствами, и этот запах химии, смешанный с запахом крови и пыли, всё время преследовал нас на протяжении многих лет. Я этот запах называла «запахом землетрясения»…

После выписки из больницы я не успела и недели побыть дома, как снова попала в больницу. Мы с моим племянником, младше меня на два года, и сестрой, младше на семь, играли в гараже, где стоял отцовский «Москвич» жёлтого цвета. Папа очень любил свою машину, тщательно за ней ухаживал, она всегда блестела. На заднем сиденье лежала красивая лисья шкура, и папа всегда поправлял мордочку лисы, чтобы она лежала красиво и ровно. Он часто говорил: «Вырастешь – научу водить».

Он так любил маму, что обещал научить и её, хотя в те времена женщинам за рулём было не место. Это считалось знаком раскрепощённости, свободы и непокорности, таких жён называли непутёвыми, а мужей – подкаблучниками. Но папина любовь к маме перевешивала, и ему было все равно, что будут про него говорить.

Папа так и не успел нас научить вождению, и эта машина, как предмет его культа, как что-то недозволенное, пугала нас. Мы боялись её трогать, садиться в неё, будто бы могли испортить единственную оставшуюся от папы ценность, как экспонат в музее. Машина стояла в гараже, но в тот день дядя загнал её во двор, чтобы помыть и очистить от пыли. Мы решили поиграть в гараже в мяч.

В гараже был глубокий бокс, заколоченный деревянными досками, такая техническая яма для ремонта машины. Бегая за мячом (гараж был всего 4—5 метров), я провалилась в этот бокс. Вернее, полностью вниз я не упала, деревянная доска удержала меня между ног, я повисла над ямой. От сильного удара всё ужасно болело! Я с трудом выпуталась и пошла в туалет. Очень боялась кому-то говорить об этом, стеснялась признаться маме, точно знала, что меня отругают за игры. В туалете я попыталась нагнуться, посмотреть, но стеснялась себя рассматривать. Увидев, что в трусах нет крови, решила потерпеть боль, и пошла домой.

«Домом» после палатки стал деревянный домик, который дедушка и дяди круглосуточно строили. Из каких-то материалов, досок – ровных и неровных – они возводили маленький домик, и это было лучше, чем палатка.

К вечеру я поняла, что терпеть больше невозможно. Чувствовала, что ходить не могу, всё распухло. Подошла к тёте Вале и тихо сказала: «Тётя, я упала, боюсь маме говорить». Она ответила: «Покажи!». Конечно, я не хотела показывать, стеснялась. Сказала: «Ладно, потом». Но это «потом» наступило очень быстро, мне стало плохо.

Я лежу в кровати, вокруг – вся родня: мама, бабушка, тёти Агнеса и Венера. Когда они заставили меня раздеться, я закрыла глаза и сняла трусы, очень стеснялась, но сил терпеть уже не было. Они ужаснулись, увидев, что произошло, сразу запаниковали, вызвали соседку – она была медсестрой. Соседка посмотрела: большая гематома, кровь запеклась. Решила приложить Вишневскую мазь. Родные сидели рядом всю ночь.

Я опять тихо терпела боль, как будто всё повторялось: тогда с ногой терпела и ждала, и здесь терплю и жду, когда всё закончится. Наступило утро, я, конечно, ни секунды не спала, и моя родня тоже. Когда утром пришла медсестра и сняла повязку, она испугалась и сказала: «Срочно, срочно надо везти в больницу!»

В больнице всё было разрушено, но врачи приезжали со всей республики, чтобы помочь пострадавшим. Возле палатки, белой с красным крестом, было много людей. Меня отвезли туда, уложили на кушетку в палатке. Врачи окружили, суетливо сновали туда-сюда. Мама стояла рядом. Так как двери не было, врачи задернули штору из палаточной ткани и попросили маму подождать там.

Врач взял скальпель и сказал: «Надо потерпеть немного». Терпение – мой конёк, я уже двое суток терпела адскую боль. Всё было распухшее, залитое кровью, началось воспаление, загноение. Всё это нужно было чистить. Без наркоза, без обезболивающего… Боль была невыносимой. Я изо всех сил старалась терпеть, но не кричать было невозможно. Я пыталась приглушать крики, чтобы мама не услышала и не страдала, но всё равно всё было слышно.

Вскрыли раны, очистили и установили дренажи. Рядом лежали другие больные – место нашлось на полу, на тонких ватных матрасах, похожих на одеяла. Семь дней мы провели там с мамой и сестрой. Сестра большую часть времени была с мамой, иногда оставаясь у родственников. Все помогали друг другу, как могли, делились даже куском хлеба из гуманитарной помощи, поступавшей из разных стран. Еды всё равно не хватало, все чувствовали голод. Родственники, что могли, приносили еду – главное для них было, чтобы мы хоть как-то питались.

Каждый день люди старались укрепить свои импровизированные жилища из деревьев. Днём становилось безопаснее и теплее. Постепенно стало уютнее: появились матрасы и раскладушки – это был настоящий праздник! Спать стало гораздо комфортнее.

Я постепенно выздоравливала. Примерно через месяц я уже чувствовала себя значительно лучше. Страны, оказывавшие помощь, организовали поездки для сирот, лишившихся родителей. Детей отправляли в лагеря на 10—14 дней, чтобы помочь им психологически.

Некоторых детей отправили в Америку и Европу к временным приёмным родителям. Этим детям больше всего повезло: их любили, хорошо обеспечивали, и многие из тех, кто потерял и мать, и отца, остались жить у них навсегда.

***

Меня с группой отправили в Италию. Организаторы были из Армении и Италии. Наши армянские организаторы настояли, чтобы мы взяли с собой армянский лаваш и бастурму (вяленая солёная говядина). Они говорили, что это наша национальная гордость, и мы должны угостить Папу Римского. Армяне объясняли, что в Италии нет такого лаваша и бастурмы, и это угощение очень тронет сердце Папы.

Найти лаваш и бастурму оказалось почти невыполнимой задачей. Мы сами голодали, видели только зачерствевший хлеб, который не ели даже собаки. Мама и родственники с огромным трудом раздобыли лаваш и бастурму. Я не помню, как им это удалось, но точно помню, что мы сами ни кусочка не попробовали. Для нас это было бы вкусным лакомством, но мы берегли его для угощения самого важного человека.

Я не знала, кто такой Папа Римский, но понимала, что это связано с Богом.

Я бережно хранила лаваш и бастурму в чемодане. Нам, конечно, оказывали помощь, но еды постоянно не хватало. Нам доставались какие-то незнакомые консервы, а хлеб в пекарнях пекли из заменителей муки, поскольку пшеницы не было. В муку попадали бактерии из-за разлагающихся тел людей и животных. Чтобы уничтожить появившихся крыс, применяли сильно пахнущие ядохимикаты. Мука для хлеба из-за этого тоже пахла отвратительно и имела синеватый оттенок. Мы не могли есть такой хлеб и съедали только подгоревшие корочки, а синее тесто выбрасывали. Даже голодные собаки его не трогали. Запах и цвет этого хлеба навсегда врезались мне в память.

Консервы, этикетки которых были написаны на непонятном языке, казались нам вкуснее того хлеба. Много лет спустя я поняла, что это был собачий корм.

Полёт в Италию, в другую страну, вызвал у меня одновременно тоску и надежду. В автобусе по дороге в гостиницу мы постепенно успокоились, и радость охватила нас. Вокруг не было разрушений, всё было красиво: море, зелень, счастливые люди, кипела жизнь. Приехав в отель, мы сразу же отправились на море.

Наш отель в Римини находился в двух шагах от моря, которое было просто великолепным. В маленьком, но уютном отеле жили добрые итальянцы и туристы из других стран. Все относились к нам хорошо. Мы должны были прожить в Италии всего неделю, и каждый день с нетерпением ждали встречи с Папой Римским, веруя, что он, как представитель Бога, поможет нам преодолеть страдания.

Когда на третий день нам сообщили, что Папа Римский не сможет нас принять, мы очень расстроились и разочаровались. Три дня я смотрела на лаваш и бастурму, очень хотела есть, но не трогала их. На четвёртый день руководители забрали угощение, сказав, что всё нужно отдать, и организовали для взрослых пикник.

Я была очень разочарована в них, они потеряли мое уважение. Чувство несправедливости обожгло мою кожу, пронзило мысли и душу. Я не могла простить им, что они заставили моих родственников раздобыть лаваш и бастурму, а сами сидели и ели это, даже не предложив угощения детям. Это было моим первым опытом отвращения и презрения к людям!

Мне казалось, что жизнь так несправедлива, и ждать ничего хорошего не стоит. Но на самом деле это была лишь капля в море того, что мне ещё предстояло пережить.

На следующий день у нас с ребятами должна была состояться вечеринка – пение, танцы. Я очень ждала этого. Когда вечер настал, я собиралась идти, но почувствовала, что поднимается температура. Идя к месту встречи, я поняла, что сильно болит нога, та самая, что сломалась во время землетрясения. С трудом дошла до места. Все танцевали и пели, а я терпела невыносимую боль. Больше не выдержав, я ушла в комнату.

Всю ночь меня мучила боль, температура всё поднималась. Я не могла разбудить никого, терпела и тихо плакала, стараясь не разбудить девушку, которая спала рядом. Мы жили в одной комнате.

Утром все собирались идти на море, а потом в аквапарк с горками. Я очень хотела пойти с ними, но понимала, что мне очень плохо. Нога сильно распухла. Девушка из моей комнаты спросила, почему я не иду, я сказала, что нога болит. Она пошла и сообщила организаторам. Они сказали, чтобы я оставалась в комнате, и все ушли. Организаторы даже не зашли, чтобы посмотреть, что со мной.

Боль с каждым часом усиливалась, нога всё больше отекала. Я уже не могла терпеть боль и встала. Прихрамывая, на одной ноге, я попыталась дойти до коридора, чтобы найти кого-нибудь, но на нашем этаже никого не было. Дальше идти я не смогла – там жили другие люди, я не знала языка и не могла обратиться к ним без наших руководителей.

Только к вечеру все вернулись, радостные и отдохнувшие. Моя соседка по комнате с воодушевлением рассказывала о своём дне. Я с улыбкой, сквозь боль, слушала её, не желая прерывать её радость. Когда она закончила, я попросила её позвать кого-нибудь из взрослых, чтобы посмотрели мою ногу.

Пришедшие посмотрели и сразу поняли всю серьёзность ситуации – нога сильно распухла и посинела. Они вызвали скорую помощь. Со мной поехал переводчик. В госпитале меня сразу госпитализировали. Переводчик переводил всё, что говорили врачи.

Они были потрясены состоянием ноги и предложили немедленную операцию, так как началась гангрена. Они объяснили, что нужно ампутировать нижнюю часть ноги прямо сейчас, иначе придётся удалять гораздо больше. Я сказала, что не могу лежать здесь, завтра дети улетают в Армению. Врачи ответили, что позовут мою маму, я полежу здесь, мама будет рядом, и они всё сделают. Обещали потом поставить современный протез, чтобы и незаметно было, что это не моя нога, и полностью восстановят её. Они настаивали, говорили, что в Армении нет таких возможностей.

Представив, как мама будет ждать меня в аэропорту, как самолёт приземлится, а она меня не увидит среди других детей, я поняла, что она этого не переживёт. Она только что похоронила моего отца и брата. Если она узнает, что я в итальянской больнице с ампутированной ногой, её сердце не выдержит. Я не могла согласиться на операцию.

Врачи пытались меня уговорить, но безуспешно. Я очень переживала за маму, и на следующий день мы должны были лететь домой.

Мой отдых за границей оказался печальным. Я не испытывала радости, и боль лишь усилила мою тоску.

Спускаясь с трапа самолёта, я чувствовала себя ужасно и совсем не могла ходить. Нога была так распухшая, что казалось, вот-вот лопнет, как надутый шарик. Кожа стала тонкой, тоньше бумаги.

Я собрала все оставшиеся силы и заставляла себя идти ровно, чтобы мама издалека не заметила, что я хромаю, и чтобы хоть немного сократить её страдания. Я шла и видела, как мама и тётя Валя ждут меня. Я улыбалась им, но с каждым шагом чувствовала, что вот-вот потеряю сознание.

Я подошла к ним, обняла и упала без сил. Мама и тётя Валя не понимали, что происходит. Я показала им ногу, они растерялись и стали суетиться, вызвав скорую помощь. Привезли меня в ортопедическую больницу Еревана, но там нам отказали – шёл ремонт, мест не было. Нас отправили в другую больницу. Дядя Манвел, тётя Валя и мама были очень взволнованы. Они останавливали проезжавшие мимо машины (такси тогда работали как частные извозчики), помогая мне идти, держа за руки. С одной стороны мама, с другой тётя Валя. Мне становилось всё хуже, началась рвота. Когда немного полегчало, мы остановили машину и поехали в другую больницу.

Когда мы подъехали к больнице, мне снова стало плохо. В приёмном покое нам сказали подождать врача. Медсестра ушла за врачом, в приёмной остались только мама, тётя, дядя и я. В этот момент без умолку звонил телефон. Медсестра ничего не слышала, никто не подходил. Звонок не прекращался, и я почему-то точно знала, что он для меня.

Я сказала дяде: «Ответь!», он ответил: «Как я могу? Я не имею права». Звонок продолжался. Дядя вышел из комнаты и позвал медсестру: «Кто-нибудь есть? Звонят!». Мы были на первом этаже, а медсестра поднималась на второй. Никто не спускался. Дядя всё же взял трубку, чтобы попросить перезвонить, но услышал: «Быстро возвращайтесь в ортопедическую больницу! Вас ждут врачи!».

Мы все удивились, но не стали ждать врача и медсестру, сели в такси и поехали обратно в ту больницу, где нас сначала не приняли. Когда мы подъехали, нас встретили с любовью.

Мы не понимали, что происходит.

– Эльмира, Эльмира, моя девочка! Я здесь, я помогу тебе, Эльмира, моя милая девочка!

– Клара! Клара, это ты?! О, боже мой!

Мы с восторгом бросились обниматься с Кларой…

Клару мы знали ещё с тех пор, как познакомились с Антуаном и Акопом. Клара была одним из добровольцев-волонтеров из Франции. Антуану было 23 года, он был молодым начинающим фотографом, приехавшим из Франции с благотворительным фондом, чтобы оказать помощь пострадавшим и задокументировать ситуацию.

На своих фотографиях он запечатлел ужасную картину нашей жизни. Когда я видела, как он снимает разрушенные дома, плачущие, кричащие, страдающие лица, я думала: «Как он может всё это снимать? Он же видит, как мы страдаем! Зачем снимать чужое горе?». Много лет спустя я поняла, что если бы не эти фотографии, мир бы не узнал о наших страданиях.

Антуан и Акоп, его друг, тоже молодой человек, лет двадцати пяти, – амбициозные парни, – решили как-то облегчить душевную боль детей. Антуан, прибывший из Франции, сразу же приступил к своей миссии в городе Спитак. Когда они развозили игрушки от Шарля Азнавура, помогая детям-сиротам, у них возникла безумная идея, казавшаяся практически невыполнимой: вместе с Акопом собственными силами организовать походы в лагерь на пять-семь дней в ближайшие города – Цахкадзор и Дилижан, где сохранилась прекрасная природа, не пострадавшая от землетрясения. В этот список попала и я.

Это было ещё до поездки в Италию.

С первого дня я покорила сердце Антуана своей чистотой, наивностью, покорностью и глубиной чувств. С того же дня и он покорил моё сердце своей открытостью, добротой и невероятным желанием помочь всем нам.

Он стал для меня первым лучиком света. Антуан изо всех сил старался не показывать ту чёрную печаль, которая лежала на сердцах всех нас. Он постоянно держал меня за руку. Куда бы мы ни шли с группой (нас было больше десяти человек), он всегда держал мою руку. Все детишки в глубине души хотели бы оказаться на моём месте, но за семь дней он ни разу не отпустил мою руку.

Это были мои первые ощущения радости после того дня, который разделил нашу жизнь на До и После».

***

В доме, где они остановились, было две комнаты. В одной спала Эльмира с тремя девочками, в другой – Антуан. Как-то утром спящая Эльмира почувствовала сквозь сон яркую вспышку и шелестящий звук. Проснувшись, она увидела, что Антуан стоит с фотоаппаратом и фотографирует спящих детей. Эльмира, конечно, смутилась и даже возмутилась. Впервые она обратила внимание на подобное нарушение её личных границ. Для неё было непривычно, что кто-то из мужчин, без стука и разрешения, вошёл в комнату и фотографирует. Конечно, она была ребёнком, но внутри себя она не чувствовала себя таковой. Возмущаясь, она спросила Антуана, почему он это сделал без разрешения. Антуан смутился, но, улыбаясь, объяснил, что дети так сладко спали, и он хотел запечатлеть их наивные, чистые лица.

Все эти дни Антуан не отходил от Эльмиры, постоянно фотографируя её лицо и лица других детей. Через эти фотографии он хотел передать их хрупкость и, запечатлевая их лица, хотел показать их боль. Потом все фотографии были представлены на выставке во Франции, где многие люди через судьбы этих армянских детей соприкоснулись с историей Армении, с историей их боли и страданий.

Эльмира с детства не любила, когда её жалели. Конечно, она хотела, чтобы люди чувствовали и знали её боль, какой бы она ни была, но, видя, что её начинают жалеть, испытывала жуткий дискомфорт. Поэтому она старалась вести себя так, чтобы не вызывать у окружающих чувства жалости.

Как-то раз, во время разговора с дедушкой, мамой и бабушкой, дедушка сказал, что Эльмира, похоже, не так уж сильно страдает от потери отца и брата, потому что никогда не плачет. Эти слова причиняли ей глубокую боль, ведь это было совсем не так. Мама пыталась это опровергнуть, она говорила дедушке, что каждый раз, когда она поднимала утром Эльмирину подушку, мама находила под ней множество салфеток, пропитанных слезами.

Так оно и было на самом деле. Эльмира никогда не показывала свою слабость, свои слёзы, своё горе. Это был не знак гордыни, а знак любви к родным и окружающим. Она не хотела, чтобы её близкие переживали из-за её судьбы и боли.

После землетрясения, когда люди, пережившие ужас, пытались как-то выжить, приходилось часами стоять в очередях за гуманитарной помощью. Конечно, многие страны оказывали максимальную поддержку, но всё равно не хватало еды, одежды, предметов первой необходимости. Волонтёры из разных стран обходили палаточные лагеря, пытаясь оценить положение каждого, понять, в чём нуждаются люди. Наконец, очередь дошла до палатки, где жила Эльмира с родными.

«Помню свои ощущения, – рассказывает Эльмира. – Бабушка сказала мне притвориться больной. Она обмотала мою голову и лоб тряпкой, укутала меня в одеяло и велела ничего не говорить, только постанывать, как будто мне очень плохо. Не могу передать, как я себя чувствовала. С одной стороны, я не хотела подводить бабушку, ведь она делала это ради того, чтобы нам дали хоть кусок хлеба и одежду. С другой стороны, я очень хотела честности. Было ведь очевидно, что мы находимся в ужасных условиях и нуждаемся в еде и одежде. Зачем же притворяться?

Когда к нам подошла женщина, я лежала, и со стороны действительно казалось, что я очень больна, что у меня высокая температура. Женщина села рядом, спрашивала, что у меня болит, чувствую ли я себя плохо. Я хлопала своими большими глазами и показывала, что со мной всё в порядке. Она видела это, улыбалась и понимала: мои глаза, несмотря на тряпки, были яркие, чистые, большие, миндалевидной формы – и в них царили любовь, горечь и чистота.

Эту девушку звали Клара.

Потом мы подружились с Кларой. Клара, Акоп и Антуан поддерживали нас больше морально, чем материально, но в те времена моральная поддержка была бесценна.

И вот благодаря Кларе я оказалась в этой больнице, где врачи изо всех сил пытались спасти мою ногу. Клара в тот день была на дежурстве. Больница находилась в аварийном состоянии, и с улицы больных не принимали. Услышав, что кого-то по имени Эльмира привезли с родственниками и отправили в другую больницу, Клара интуитивно поняла, что это я – в те времена она знала меня только по имени. После того, как нас отправили обратно, она стала интересоваться у коллег, сколько мне лет, откуда я, и убедилась, что это именно я. Тогда она поставила условие: или верните её обратно, или я больше здесь не работаю!

Клара действительно спасла мою ногу. Без её участия меня бы всё равно не приняли, не отреагировали бы так быстро и активно. Чтобы не потерять репутацию, врачи старались угодить Кларе, ведь она работала в этой больнице врачом, приехав после землетрясения с Красным Крестом. Мне не сделали наркоз – в те времена не все препараты были доступны.

Операцию на ноге проводили под местной анестезией. Я лежала, изнемогая от боли, хотела умереть. Кожа на ноге из-за отёка и гноя стала настолько тонкой, что врачи сказали, что она вот-вот лопнет, и тогда не понадобится скальпель. Клара взяла фотоаппарат и стала, как клоун, развлекать меня: фотографировала меня, фотографировала мою ногу, танцевала, пела, читала стихи, прыгала – она всеми силами старалась отвлечь меня от боли.

Пока она развлекала меня, врачи оперировали, и адская боль заглушалась любовью Клары, её стараниями. Мне было стыдно не поддерживать её усилия, и через боль я даже пыталась улыбаться ей, чтобы она почувствовала, что её старания не напрасны.

Благодаря заботе Клары и целеустремлённости армянских врачей, не желавших подвести коллегу, они делали всё возможное, чтобы сохранить ногу!

На следующий день Антуан пришёл ко мне в больницу – это был самый счастливый день после землетрясения. Я испытывала такую радость от того, что рядом родной человек, что нога цела, что я снова смогу ходить!

В тот момент я поняла, что можно сломать систему, и при этом не сломаться самой!

Ведь в Италии все врачи-профессионалы в один голос советовали остаться и спасти ногу, но по их вердикту «спасти» означало ампутировать ступню»…

***

После больницы жизнь постепенно вошла в свою колею, хотя всё было не так, как раньше. Не хватало еды, одежды, света, тепла, общения…

Всё стало не просто непривычным, а необходимым минимумом. За всё это время помощи семье Эльмиры не доставалось…

Все новые вещи получали те, кто не пострадал от землетрясения. Как и всегда, богатые получали больше – люди с влиятельными связями, те, кто даже не пострадал и находился в другом городе, в частности, в Ереване. Именно там распределялись платья, костюмы, шубы и тому подобное. Поношенное доставалось бедным.

За всё это время Эльмира и её сестра получили только одни новые кроссовки; их счастью не было предела – они потом носили эти кроссовки долго и с удовольствием!

***

«Постепенно возобновились занятия в школах. Называть это «хождением в школу» – слишком громко. Мы просто собирались в палатках, и нашей главной задачей было выжить в этом холоде. Кто как мог: в каких-то тряпках, старой обуви… всё, что могло хоть немного согреть наш импровизированный класс.

Первые месяцы, первые годы были самыми трудными. Вместо уроков все делились своими историями, а я, как всегда, не хотела рассказывать о своей боли.

После встречи в больнице я больше не видела Антуана. Он был сильно занят организационными делами, и я всё время скучала по нему.

Общаясь с Антуаном, которому на тот момент было 26—27 лет, я узнала, что многие юноши и девушки в его стране не женятся и не выходят замуж в таком возрасте, и я спрашивала, почему?

Он объяснял, что в их культуре не принято так рано создавать семью. Для них важнее образование и карьера, а уже потом создание семьи. Эта информация никак не укладывалась в моей голове, потому что в моём мире действовали другие законы. Для нас самым важным было закончить 10-й класс и обязательно выйти замуж. Если девушка заканчивала 10-й класс и в течение года не выходила замуж, ей было очень сложно потом найти пару, потому что считалось, что с ней значит что-то не так.

Парни могли жениться позже, а вот для девушки это был приговор. Поэтому уже с шестого-седьмого класса родители потенциальных женихов начинали присматриваться, узнавать, рассматривать, какая девушка достойна стать членом их семьи. «Достоинство» заключалось в покорности, красоте, умении хорошо убираться и готовить, и, самое главное, в уважении к старшим. Выходя замуж, девушка не шла за наслаждением жизнью, а шла угождать родителям жениха, братьям, сёстрам, а уж потом, как женщина, рожать детей. О любви речи даже не шло!

Я не представляла жизнь без любви. С двенадцати лет, читая книги, такие как «Граф Монте-Кристо» и «Джен Эйр», я мечтала выйти замуж только по любви.

И когда Антуан рассказывал, что для них важно сначала сделать карьеру, потом найти любимого человека, жить, наслаждаясь жизнью, и уже потом рожать детей (женщины в его стране рожают, начиная с 30—35 лет), я понимала, что в моём мире это было неприемлемо, но в глубине души такой менталитет мне нравился больше!

Но я точно знала, что никогда так не буду жить…

Как-то во время урока мне сказали, что меня вызывают. Я удивилась – кто бы это мог быть? Выйдя на улицу, я увидела толпу детей, собравшихся вокруг высокого парня. Сначала я не поняла, кто это, но, подойдя ближе, узнала Антуана. Счастью моему не было предела. В тот момент я чувствовала себя особенной, потому что вся школа вышла на улицу, все окружили Антуана, радовались иностранцу, а он пришёл именно ко мне.

Увидев меня, он закричал: «Эльмира! Эльмира!» Я побежала к нему. Антуан был очень высоким, он поднял меня на руки и закружил.

Я чувствовала себя птицей.

Он опустил меня, обнял и, держа за руку, сказал: «Пошли домой. Я скоро уезжаю, я пришёл попрощаться». Мы шли домой, вместе с Антуаном шли его коллеги-иностранцы. От школы до дома было метров двести-триста, и эти двести-триста метров счастья я переживала каждой клеточкой своего тела.

Школьники были так увлечены Антуаном, что шли за нами до самого дома. Мама, увидев нас, от радости растерялась и хотела всех пригласить домой, но это было невозможно – мы жили в крошечном домике, а детей было очень много. В этот день я в последний раз видела Антуана»…

***

Шли дни, недели, месяцы. Постепенно, день за днём, сквозь боль и слёзы, люди начали возвращаться к жизни. В школе возобновились уроки. Дети постепенно начали учиться, хотя иностранные языки – английский и русский – преподавали своеобразно. Во время этих уроков в классе говорили по-армянски, словно желая хоть немного смягчить напряжение, отвлечь детей от пережитого.

За это время начали отстраивать город. Каждое государство строило свой посёлок, давая ему собственное имя: Швейцарский квартал, Германский, Эстонский, Узбекский, Итальянский – и так далее.

В первую очередь дома получали дети-сироты. Несколько лет прошло, прежде чем очередь дошла до семьи Эльмиры. Им выделили двухэтажный дом в Эстонском квартале, Эстонакан.

Эльмире тогда было уже пятнадцать.

Но Эльмира почти не жила в этом доме. Она всё время проводила с бабушкой и дедушкой, даже спала с бабушкой – так сильно любила её. Дом стоял почти пустой. В воздухе постоянно витала скорбь: этот дом достался ей ценой жизни отца и брата.

Мама Эльмиры устроилась на работу – как и многие, она искала хоть какую-то подработку, не по специальности, в больницах, лишь бы заработать хоть какие-то копейки. Иногда мама ночевала одна в этом новом доме, оттуда ходила на работу. Эльмира с сестрой редко бывали там, ночевали изредка.

Самыми запоминающимися для сестёр были вечера, когда мама возвращалась с работы. Они с нетерпением ждали, когда она достанет из сумки какие-нибудь сладости, чтобы побаловать их. Этот миг хотелось растянуть, продлить эти счастливые секунды ожидания. Иногда мама, уставшая, доставала из сумки совсем не сладости: то тапочки, то медицинский халат, то ещё что-нибудь, будто показывая, что ничего не купила. А в конце – шоколадки! И сестры вместе радовались. Как бы тяжело ни было маме, она всегда старалась купить им что-нибудь вкусненькое.

Тётя Эльмиры, Валя, и дядя Манвел, умелые портные, начали шить для Эльмиры и Джулиеты одежду. В школе Эльмира одевалась лучше всех. Высокая, красивая, она выделялась среди сверстниц. Все до глубины души ей завидовали, даже учителя. Однажды учительница не выдержала и сказала: «Ты одеваешься в школу, как на праздник! Завтра ты должна надеть только белую блузку и чёрную юбку!» – хотя тогда никто не соблюдал такой строгий дресс-код.

Эльмира, расстроенная, пришла домой и рассказала тёте о выговоре, о предписании надеть белую блузку и чёрную юбку на следующий день. Тётя удивилась: в школе все одевались, как могли, кто во что горазд. Но раз уж так сказали… За одну ночь тётя сшила Эльмире белую блузку и чёрную юбку.

На следующий день, увидев Эльмиру, учительница от злости чуть не лопнула: «Ты оделась, словно собралась на бал!» – возмущённо заявила она, и позвала директора. Эльмира не понимала, в чём дело. Учительница, объясняя директору, говорила, что Эльмира слишком выделяется. Эльмира ответила: «Вы же сами сказали надеть белую блузку и чёрную юбку! Я так и сделала».

Директор и учительница посмотрели на Эльмиру: обычная белая блузка и чёрная юбка. Ничего особенного, ничего вызывающего. Но на Эльмире это смотрелось… шикарно! Директор сказала: «Да нет никаких причин ругать её. Она же не виновата, что краше всех выглядит».

В школьные годы Эльмира всегда выделялась, даже когда одевалась хуже всех, даже когда вела себя скромно. Непонятно было, почему она всегда отличалась от других. Ей даже не разрешали носить дома брюки. Из-за того, что она потеряла отца, ей это было запрещено. Считалось, что свобода, которую символизируют брюки, для девушки без отца будет расценена как распущенность. Чтобы беречь её честь и достоинство, ей запрещали носить брюки в школу и дома. Но Эльмира очень хотела носить брюки. Она просила, умоляла…

Из-за того, что она сильно страдала, ей разрешили надеть джинсы, но сверху обязательно длинную юбку. Это было таким счастьем – хоть так, но носить брюки! Другие девчонки носили брюки, у кого были родители, а Эльмира ходила в школу с длинной юбкой, под которой были джинсы. И даже этот факт её радовал. Эльмира мечтала о том дне, когда ей разрешат носить брюки. Ей говорили: «Выйдешь замуж – муж разрешит тебе носить всё, что захочешь». И Эльмира мечтала выйти замуж, чтобы ей разрешили носить брюки.

Все школьные предметы, кроме иностранных языков, Эльмира осваивала блестяще. Она очень хотела продолжить учёбу после школы, получить высшее образование. Помимо учёбы, Эльмира страстно мечтала играть на музыкальных инструментах.

Однажды она пришла домой и сказала маме, что хочет поступить в музыкальную школу. Мама поддержала её. Они сходили в музыкальную школу, поинтересовались, есть ли свободные места. Им ответили, что все места уже заняты.

Эльмира очень расстроилась, но не отказалась от своей мечты. Она решила добиться своего, чтобы её приняли в музыкальную школу. Без мамы Эльмира обычно никуда не ходила, но в тот день, не спросив разрешения, она отправилась в музыкальную школу. Школа располагалась в палатке, далеко от дома. Зайдя внутрь и отодвинув штору, она с искренним желанием попросила принять её.

Учительница, видя её настоящую, горящую в глазах мечту, предложила: «Хорошо, но из музыкальных инструментов остался только канон – армянский традиционный инструмент». Эльмира обрадовалась. С этого момента она начала посещать занятия. Когда мама узнала, что Эльмира сама пошла в музыкальную школу, она её поругала, но в глубине души порадовалась за дочь.

В те трудные годы было трудно купить канон, но мама Эльмиры, Кима, копила деньги и всё-таки купила дочери инструмент. Эльмира училась в музыкальной школе пять лет и там тоже добилась больших успехов.

Шли годы. За это время дядя Эльмиры женился. Его жена переехала к ним, и все стали жить вместе. У этой девушки был брат. Его семья, увидев Эльмиру, её воспитание, покорность и красоту, затаила в своих сердцах мечту: что она окончит школу, и они возьмут её в жёны своему сыну.

***

В те времена существовал обычай: девушек, за которых не выходили замуж те, кто просил их руки, похищали. Считалось крайне важным, чтобы женщина была чиста, а её избранник – первым и единственным мужчиной в её жизни. Иных законов и представлений тогда не существовало. Мать Эльмиры и её родственники опасались, что падение во время игры в мяч могло повредить её девственность. Поэтому они отвезли Эльмиру в больницу на обследование.

Девушка не понимала, куда её ведут, ей ничего не говорили. Когда она легла на кушетку и раздвинула ноги, почувствовала, что происходит что-то необычное и запретное.

Конечно, Эльмира тогда не понимала, что значит быть девственницей, но точно знала, что дружить с парнями нельзя. И, ничего не ведая о сути дела, чувствовала связь между этим запретом и своим положением.

Выйдя из кабинета, врач заверил мать и тётю Валю, что всё в порядке, попросив их не беспокоиться. Лица женщин мгновенно прояснились. Для них это было чрезвычайно важно, ведь повреждённая девственность могла бы разрушить судьбу Эльмиры, и никто никогда не смог бы доказать её невиновность.

***

«С восьмого класса родственники взяли меня под свою опеку. Были желающие похитить меня замуж, и если бы им это удалось, я бы уже не смогла вернуться в отцовский дом. Такая девушка уже считалась нечистой и вынуждена была выйти замуж за похитителя. Чтобы этого избежать, дяди и тёти сопровождали меня в школу и обратно.

В то время был парень, который, по мнению родных, мне совершенно не подходил. Он был из числа хулиганов и бандитов. Родственники категорически не желали бы отдать меня за него замуж, опасаясь, что он не обеспечит мне спокойной и благополучной жизни, и что наши дети не вырастут в безопасности.

Однако в то время такие парни привлекали меня больше, чем благопристойные юноши. В них я видела жажду жизни, чувствовала, что они находятся вне системы, что способны устанавливать собственные законы и подчинять себе толпу.

Я никогда не стремилась сломать систему, и, сталкиваясь с её несправедливостью, думала, что сделать это невозможно. Внутри же постоянно бушевал протест, и подчиняться чужой воле я тоже не желала. Приходилось идти против своей души, против собственной воли, жить чужими эмоциями, жертвовать собой ради социальных требований.

Первую систему я сломала, когда спасла себе ногу. Я чувствовала, что должна это сделать, что моя душа подсказывает: нельзя оставаться, нельзя сдаваться. Это было не просто понимание неправоты врачей, а голос моей души, которая хотела оградить мою мать от страданий от новости о моей госпитализации и невозможности покинуть больницу. Именно любовь к матери спасла меня.

ПРИЗЫВ ко ВСЕМ: Если вам кажется, что вы жертвуете собой ради кого-то – близких, друзей, работы – делая это из любви, чтобы им было хорошо, знайте: это не так. Вы поступаете так неосознанно, но на самом деле спасаете свою собственную душу!

Каждый человек способен побыть наедине с собой, погрузиться в собственный мир, освободиться от навязанных традиций и привычек. Важно услышать своё сердце, ведь оно – голос души. Слушайте, чего хочет ваше сердце, ведь вы – это триединство души, тела и ума. Тело – это форма, через которую проявляется душа. Ум – инструмент управления телом, а душа – компас, указывающий путь. Главное – не управлять сердцем разумом, а позволить сердцу посылать сигналы уму, который, в свою очередь, управляет телом. Конечно, можно идти против сердца, следовать голосу разума, но это неизбежно приведёт к дисбалансу и постоянному дискомфорту. Когда вы остаётесь наедине с собой, сердце подсказывает вам, чего вы действительно хотите.

Наши мечты – это эхо голоса нашего сердца.

Чтобы мечта не осталась мечтой, чтобы она воплотилась в реальность, в этом материальном мире нужно, прежде всего, слушать свою душу. Душа пошлёт сигнал сердцу, сердце запустит механизм мечтаний, а когда сердце даст указание уму, поставит цель, и вы начнете двигаться к ней – тогда всё будет в гармонии.

Не бойтесь мечтать, ставьте цели и идите к ним – все пути откроются, когда вы следуете зову сердца!»

*****

Сердце Эльмиры мечтало о выпускном вечере, о последнем звонке, о празднике с одноклассниками, как у всех.

Но как всегда, ей суждено было остаться ни с чем.

Землетрясение оставило глубокий след в её жизни, бесконечные больницы, отсутствие отца, постоянные опасения по поводу её воспитания, запрет на ношение любимых брюк, запрет ходить к подругам на дни рождения… А ещё – её красота и покорность как будто становились причиной для страданий: с восьмого класса за ней охотились, два года родственники охраняли её, чтобы предотвратить похищение.

И вот настал день «Х».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.