Лилия Ассен
Панорама

Видимые вещи исчезают во мраке и безмолвии – они растворяются в более явном, чем явное: в обсценности.

Жан Бодрийяр

Фатальные стратегии[1]

LILIA HASSAINE

PANORAMA

© Lilia Hassaine et Éditions Gallimard, 2023

© Е. Тарусина, перевод на русский язык, 2025

© ООО “Издательство АСТ”, 2025

Издательство CORPUS®

Пролог

За стеклянной стеной спала женщина. Ее грудь вздымалась и опадала, как пологие утренние волны. Нико прижался к ее спине и поцеловал спутанные волосы. Я никогда раньше не видела у него в постели блондинку.

Нико решил забыть и жить дальше. У меня не получилось, я до сих пор не могу понять, как все могло настолько выйти из колеи.

С тех пор прошел ровно год.

Там, где никто никогда не пропадал, пропала целая семья.

Мне поручили вести расследование, и то, что я выяснила, хотя и не сразу, поколебало все мои убеждения. Я столкнулась не с заурядным происшествием, а с закономерной трагедией, бедствием, захватившим весь район, весь город, всю страну, со стихийным взрывом жестокости, с которой, как все считали, было давно покончено.

Но прежде чем рассказать вам эту историю, нужно вернуться на некоторое время назад. Так как невозможно понять ни одно из событий 17 ноября 2049 года, если не знать, что произошло двадцатью годами раньше, когда наши города, прежде непроходимые джунгли, превратились в зоопарки.

Часть первая

I
2029

Действие происходило в Большом концертном зале Радио-Франс. Габриэль Бока, молодая женщина, преисполненная решительности и упорства, подошла к трибуне и торжественно сбросила мантию. Все присутствующие зааплодировали. На ее выступление, которое транслировалось в прямом эфире по телевидению и в интернете, зрителей – в том числе и меня – отобрали по жребию. Это был исторический день. Двадцать шестого декабря 2029 года прошел суд над Правосудием.

– Дорогие друзья, я раскаялась первой. Сдала адвокатское удостоверение, сняла мантию, попросила прощения. Вам, поверившим в институт права, вам, которых слушали, но не слышали, я хочу еще раз сказать: правосудие вас предало. Устаревшее правосудие, которое вершат назначенные властью судейские чиновники, правосудие, признающее презумпцию невиновности и сроки давности, – это правосудие себя изжило. Неспособное защитить самых слабых, оно погрязло в компромиссах и занимается показухой. Сколько преступников оно оставило безнаказанными? Сколько безвинных жертв бросило на произвол судьбы? Проявляя терпимость к злодеям, мы приговорили пострадавших к пожизненному наказанию. Но сегодня эта эпоха подошла к концу.

В глубине зала играла музыка. Слышалось легкое дыхание гобоя, жалобно стонала скрипка. Я закрыла глаза. Кто-то все быстрее, все громче отбивал дробь на натянутой коже барабана. Кажется, следом зазвенели тарелки, дыхание у меня сбилось, заболела голова. Как только грянули литавры, я ушла в себя. Вспомнила прошедшие дни, полные ненависти, ночные расправы, женщин с крыльями эриний, горький вкус мести. Вспомнила, как все это время была словно парализована. Семь дней. Это продолжалось семь дней.

Все началось, когда известный инфлюенсер по имени Хулиан Гомес подал жалобу на своего дядю. Он рассказал миллиону своих подписчиков, как этот человек изнасиловал его, когда он был маленьким, и как это отразилось на его дальнейшей жизни. Несмотря на широкий резонанс, несколько интервью и шум в прессе, дело было закрыто без всяких последствий “за истечением срока давности”.

Хулиан Гомес провел опрос в своем сообществе. Должен ли он сам свершить правосудие? Среди опрошенных 87 % ответили “да”. Следующим утром он нацепил на лоб видеокамеру, отправился в дом 6 по бульвару Араго в Париже, поднялся по лестнице на седьмой этаж, навстречу судьбе, постучал в дверь своего дяди и воткнул нож ему в горло. Потом направил камеру на себя и расплакался.

Когда его арестовали, то со всего мира стали приходить послания в его поддержку и требования его освободить. Поскольку правительство никак не реагировало, по всей Франции развернулись манифестации. Люди несли фотографии выпущенных на волю обвиняемых, портреты “мерзавцев”, так и не представших перед судом. Все больше людей рассказывали о том, что с ними приключилось: каждый спешил выразить свои претензии к судебной власти, ее нерасторопности, ее бездействию. Сайт министерства юстиции взломали и переименовали его в министерство беззакония.

Однажды ночью здание Парижского суда заняли около сотни женщин – членов ассоциации жертв семейного насилия, и министр внутренних дел приказал их выдворить. Они отказались подчиниться, стали отбиваться, и одну из них полицейский ударил дубинкой. Этот эпизод, показанный по телевидению, вызвал гнев протестующих. Сотни молодых людей в социальных сетях согласовывали и планировали свои действия. Они собирались все вместе и в одно и то же время повторить поступок Хулиана Гомеса.

Хештег Revenge Week – “Неделя мщения” – завирусился. Францию охватил мятежный дух. Жертвы наказывали своих палачей. Молодой рабочий из Мюлуза выбросил из окна своего начальника, который несколько лет изводил его. Студент из Амьена столкнул под поезд своего соседа, бывшего военного, мучившего его собаку. Экологический активист отравил главу нефтяной империи, по чьей вине случились разливы нефти. Одного за другим убивали родителей, измывавшихся над детьми, священников-педофилов, полицейских, злоупотреблявших полномочиями, коррупционеров, избежавших заключения. Расправы снимали на камеру, распространяли в сети, и их лайкали сотни тысяч пользователей. В Безье один пожилой мужчина пришел в полицейский комиссариат и признался в том, что в давние годы, работая спортивным директором футбольного клуба, трогал мальчиков за разные места. Он знал, что бывшие ученики идут за ним по пятам, они запостили его фото и искали адрес. Он боялся за свою жизнь и настаивал на том, чтобы его посадили в тюрьму. Полицейские попросили его зайти позже, но не гарантировали, что найдут ему место в камере. Все, словно громом пораженные, впали в ступор, и никто, в том числе в моем подразделении, не решался даже пальцем шевельнуть.

Президент Республики, также получавший угрозы, укрылся в форте Брегансон, и страна осталась без власти.

После семидневного террора Хулиан Гомес вышел на свободу.

Габриэль Бока, его адвокат и медийная персона, основала движение “Гражданская открытость”, чтобы помочь людям, попавшим в схожую ситуацию. При поддержке других покаявшихся представителей законодательной и исполнительной власти она предложила помиловать всех, кто совершил преступление во время Revenge Week, при условии, что насилие прекратится:

Для всех тех, кого правосудие не сумело защитить в прошлом, будет сделано процессуальное исключение. Совершившие единичный акт мести будут опрошены и занесены в базу, ибо в демократическом обществе месть недопустима и никогда не будет таковой, однако я настоятельно рекомендую их не наказывать. Необходимо проявить снисхождение к жертвам, совершившим преступление, поборникам справедливости, не представляющим никакой общественной опасности.

Меньше чем за сутки под ее петицией поставили подписи три миллиона французов. При таких результатах плебисцита “Гражданская открытость” решила пойти дальше. Габриэль Бока запустила проект “Генеральные штаты[2] онлайн”, чтобы граждане могли придумать новую модель государственного управления. За несколько месяцев движение снесло общественные институты и свело их до уровня административно-хозяйственных учреждений. Законы, как и все судебные решения, отныне должен был обсуждать и принимать сам народ в интернете. Министерские документы (за исключением оборонного ведомства) предполагалось выкладывать в сети. От политического класса, обвиненного в коррупции, отказались вовсе.

Когда я открыла глаза, выступление уже заканчивалось. Вокруг меня сидели взрослые и дети с синими, белыми и красными полосками на щеках. Габриэль Бока пригласила подняться на сцену Виктора Жуане, молодого архитектора, активного участника движения. Он прокашлялся, откинул со лба длинную прядь и заговорил:

– Всего за несколько месяцев мы совершили революцию: сделали Францию реальной демократией, отдали власть народу. И все же, если мы хотим, чтобы открытость сохранилась надолго, она должна прежде всего применяться к нам самим. Насилие, издевательство над детьми и стариками, злоупотребления, агрессия – все виды жестокости по отношению к людям и животным имеют одну общую черту: они совершаются вдали от глаз, за глухими стенами, в квартирах и домах, в офисных лифтах. Закрытые пространства опасны. Стены представляют собой угрозу. Каждый из нас ради всеобщего блага должен ограничить свою частную жизнь – ведь речь идет о гражданском мире.

В тот день архитектор, заручившись согласием граждан, утвердил нормы нового урбанизма. Барон Осман в XIX веке перестроил Париж, чтобы сделать город более здоровым и безопасным. Грандиозные работы Виктора Жуане имели целью “моральное оздоровление” и “оптимальную безопасность”. Современные постройки будут прозрачными. Культовые сооружения и памятники исторического наследия будут обновлены, насколько это возможно: каменные стены заменят стеклянными. Многоэтажки, школы, тюрьмы, больницы, магазины снесут и на их месте построят дома-виварии, где каждый житель будет гарантом безопасности и счастья своих соседей.

– И в самом деле, разве нам есть что скрывать? Если нам не в чем себя упрекнуть, почему не согласиться все показать?

Собравшиеся зааплодировали и запели “Марсельезу”.

II
2050

За двадцать лет Франция полностью преобразилась. По ночам дома освещались изнутри красным светом. В течение дня можно было рассчитывать на бдительность соседей. Промышленникам удалось создать стекло XPUR – инновационный материал с повышенной тепло- и звукоизоляцией, меньше отражающий свет, расчерченный черными линиями, чтобы птицы не врезались в него на лету. Эти полоски почти невозможно было разглядеть невооруженным глазом, но пернатые их различали – как правило.

В одном из таких стеклянных домов жили и мы с моей дочерью Тессой и мужем Давидом. Никто нас к этому не принуждал. Никакой диктатор, никакой деспот. Общество само себя регулировало по принципу капиллярности. Новая французская демократия вовсе не была диктатурой: вы могли сами выбирать, поселиться ли в прозрачном районе или в зонах беззакония за пределами городов. Согласно преамбуле к Конституции 2030 года, Открытость стала “общественным договором, основанным на всеобщей доброжелательности и личной ответственности”.

Поначалу Давид не решался переезжать в современный район, побороть сомнения помогли ему наши друзья. Каждый приводил какой-нибудь любопытный случай, перечислял цифры, выдвигал свои доводы:

– Представь, в Мулене и в Ницце резко упал уровень преступности, результат впечатляющий, полицейские сидят на террасе кафе и пьют кофе, им просто нечего делать, ты, кстати, видел фотку с полицейскими в кафе?

Я и сама набивала в телефоне запрос “полицейские кафе фото” и показывала ему. Я с энтузиазмом его убеждала. Больше всего я боялась, что на меня станут показывать пальцем. У нас в комиссариате некоторых моих сослуживцев (тех, кто принял новые принципы урбанизма) всячески поощряли, а других позорили, обвиняя в эгоизме. В коридорах я то и дело слышала: “Что ты из себя строишь, Нико, нет, серьезно, кем ты себя возомнил? Что ты так держишься за свою “частную жизнь”? Да плевать всем на твою жизнь, Нико, никому она не уперлась, твоя сраная жизнь!”

Нико-сраная-жизнь в конце концов сдался. Правда, он решил поселиться прямо напротив нас, и мы часто приглашали его к себе на ужин, когда видели, что вечером он сидит один.

В Открытости была и хорошая сторона.

Благодаря ей мы стали внимательнее к другим. Когда вам бывало одиноко или грустно или когда вы болели, кто-нибудь из соседей непременно звонил в вашу дверь. В домах престарелых началась новая жизнь, там соблюдалась идеальная гигиена, и персонал был приветлив.

В детских садах, отныне полностью застекленных, детям больше не угрожали жестокое обращение и сексуальные домогательства. Что уж говорить о бойнях: они закрывались одна за другой, потому что никто не мог смириться с убийством животных в промышленном масштабе. Многие французы, своими глазами увидев казнь животных, поставленную на поток, перестали есть мясо. Открытость зачастую позволяла ликвидировать слепую зону, отделявшую человека от его человечности.

Что касается меня, то охотно признаюсь: я испытала огромное удовольствие оттого, что Давид остепенился. Возможно, с моей стороны это было эгоистично и смешно, но я не говорю, что я святая. В то время, до всей этой истории, мой муж вел себя легкомысленно. Мы были женаты три года, и он часто не ночевал дома под тем предлогом, что задержался на работе допоздна и лег спать прямо в офисе. Когда он не приходил домой, я не могла уснуть. Всю ночь ходила из угла в угол, слушала грустную музыку, открывала бутылку вина, пела и плакала, лелея свою боль. Я, словно подросток, красиво обставляла свою печаль, мне только это и оставалось, чтобы почувствовать себя живой, и еще ярость, а следом ревность. Я мысленно рисовала образ его любовницы: она наверняка была совсем не такой, как я. Она точно не работала в полиции (одной полицейской не изменяют с другой полицейской). И любить умела лучше, чем я. Скорее всего, хорошо готовила: Давид всегда был гурманом. Я никогда не обладала этим талантом, как и не умела проявлять свои чувства: я не была ни нежной, ни мягкой, ни беззащитной. Я представляла себе свою соперницу взрослым ребенком с белоснежной кожей, которому ничего не нужно – только смеяться и любить, она виделась мне ужасной притворщицей, которая с озабоченным личиком, прикусив губу, спрашивает обо мне: “Как там твоя жена?” А он отвечает: “Знаешь, Элен такая холодная, до нее невозможно достучаться”. Я ненавидела его. Клялась себе, что закачу ему сцену, что буду вести себя как опереточная любовница, а если понадобится, то и шантажировать тем, что убью себя. Но стоило ему вернуться – в те ночи, когда он все-таки возвращался, – я ныряла под одеяло и, закрыв глаза, старалась ровно дышать и надеялась на ласку, на объятие. Он падал в кровать и замирал. Я поворачивалась к нему и в конце концов успокаивалась, влюбленная в него так, что даже не смела с ним заговорить. Я не хотела давать ему повод уйти от меня.

После Революции и введения новых правил все изменилось. Давид больше не мог ничего от меня скрывать. Теперь он всегда проводил ночь дома и возвращался вечером в один и тот же час. Произошло то, на что я так надеялась. Опережая мои расспросы, он сообщил, что начальник отныне запрещает ему ночевать на работе, потому что это не одобряется, что свет, горящий в офисе всю ночь, наносит вред природе, кроме того, все обязаны соблюдать график работы, оглядываться на профсоюзы, на трудовую инспекцию… Короче, нес всякую чушь. Но я победила стряпуху.

Сейчас уже можно признаться: торжествовала я недолго. Я уже не боялась его потерять, но нам нечего было сказать друг другу. Я очень быстро забеременела, как будто нашла лекарство от унылой повседневности. Тесса – дитя Открытости. Сейчас ей шестнадцать, и она не знала никакой другой жизни, кроме этой. Для нее любовь – это план. Для меня, и отныне я в этом уверена, любовь – это порыв, это фуга. В музыкальном смысле. Голоса ненадолго сливаются в общую мелодическую линию, потом расходятся и звучат контрапунктом. Сильнее всего я любила мужа, когда его не было рядом. Его свобода была моей воображаемой страной, страной моих фантазий и тревог. Я любила его, потому что его как будто не существовало. Я любила его, потому что могла придумывать его вновь раз за разом в весенние моменты каждого дня, призывать в свои сны, окружать тайнами. Я любила его, потому что ждала.

К тому времени, когда пропала семья Руайе-Дюма, теперь уж год назад, я плавала в мутной стоячей воде. Работа потеряла для меня всякий интерес, а если верить моим коллегам, она должна была меня радовать; покушений на людей стало меньше, преступность пошла на спад. Теперь меня называли не полицейской – это слово считалось уничижительным, – а стражем безопасности. Моя работа заключалась в том, чтобы, разъезжая на велосипеде, проверять, все ли хорошо там или сям, принимать превентивные меры, если замечу какое-либо правонарушение, и вмешиваться, если это необходимо. В каждом районе волонтеры – соседские патрули – проводили регулярные обходы, чтобы убедиться, что стекла ничем не закрыты. Нам сообщали о малейших попытках насилия или даже подозрении в этом. Чаще всего ничего не происходило. До среды 17 ноября 2049 года.

III
17 ноября 2049 года

Дом осмотрели сверху донизу. Ни люка под паркетом, ни запрещенного подвала, ни потайного хода. На кухонном столе лежал едва початый именинный пирог. Свечи. Три тарелки.

Соседский патруль в последний раз видел семью Руайе-Дюма в 17:07. Мило, как всегда, вернулся из школы пешком. Родители его ждали. В рапорте больше ничего не сообщалось. В любом случае ничего необычного. Но часом позже, в 18:22, одна из соседок оповестила наше подразделение. Окна в доме были замазаны мылом: законодательством это категорически запрещалось.

Когда приехали стражи безопасности, матери, отца и их маленького восьмилетнего сына уже не было. Определить местонахождение их телефонов не удалось, и никто не видел, как они уходили, и это казалось невозможным. В мире, где все следят за всеми, исчезновение – это скорее побег. Тем более что они жили в Пакстоне, самом дорогом районе города. Как жительница Бентама, более скромного квартала, могу вам точно сказать: безопасность в Пакстоне обеспечена наилучшим образом. Там Открытость – своего рода религия. Соседи бдительны, а стеклянные стены – просто гигантские. Ни у кого нет машин, по Пакстону круглые сутки ходит трамвай, тоже, разумеется, прозрачный, и он всегда битком набит. На входе в район частные охранники следят за перемещениями жителей и регистрируют их гостей. Даже деревья растут там совершенно прямо: они держатся на деревянных подпорках. Это район орхидей и растений без шипов. Там нет ничего, кроме роскоши, спокойствия и безопасности.

На следующий день Люк Буарон, мой начальник, поручил это расследование мне.

– Элен Дюберн, это дело как раз для вас. Остальные – лохи, – как всегда тактично, заявил он.

К тому же я была одной из немногих, кто мог бы вести это дело, поскольку была самой старшей из сотрудников. Я знала прежний мир, тот, в котором в лесу находили обгоревшие тела любительниц бега, а в городских подвалах – трупы подростков, изрешеченные пулями. За годы, проведенные без привычной работы, мои мозги немного заржавели, но я не до конца растеряла старые инстинкты.

Я сразу же поняла, что это дело особенное. В этой истории ничего не сходилось. Первое несоответствие: при проверке данных выяснилось, что ни у кого из членов семьи Руайе-Дюма не было дня рождения в ноябре.

IV
18 ноября 2049 года

7:30

Я всю ночь не сомкнула глаз. Этот дом не давал мне покоя. А Давид, с тех пор как его жизнь стала похожа на жизнь хомяка, только и делал, что спал. Он целыми днями медленно крутился в виртуальном колесе, сводил и сортировал данные, как будто перебирал крупу. Возвращался домой как выжатый лимон. Тесса уже позавтракала и целый час провела в гостиной, занимаясь гимнастикой. Я с удовольствием похвалила бы ее, если бы этот спортивный сеанс не был для нее предлогом демонстрировать свои анатомические подробности группе пожарных. Каждое утро они совершали пробежку по нашей улице, а она в коротенькой маечке и трусах делала растяжку у стеклянной стены: “Мама, пусть не смотрят, а я почему должна прятаться?”

Моя дочь – профи по части зрелищ, притом что зрелище – это она сама. Если бы она могла, то ходила бы с фонарем над головой, чтобы он всегда ее подсвечивал самым выгодным образом. Наверное, я покажусь вам консервативной, но мне понятно, что эта тенденция возникла уже давно, когда каждое фото в инстаграме приоткрывало окошко в вашу частную жизнь. Мы выставляли на всеобщее обозрение наш интерьер, наше тело, наши мнения. Сдержанность очень быстро стала считаться возмутительным высокомерием. Не показывать означало скрывать.

Многие предприятия и офисы снесли внутренние стены. Индивид в отдельном кабинете, в полном одиночестве – большой риск: что, если он не работает? Что, если в рабочее время ему вздумалось заняться личными делами или поиграть в онлайн-игры? Разрушая перегородки, работодатели экономили площадь, а главное, теперь точно знали, когда кто приходит, могли убедиться, что все занимаются своей работой, а заодно избежать двух-трех обвинений в непристойном поведении. Все это называлось укреплением взаимного доверия. “Мы вместе, мы команда”. Атмосфера взаимного доверия состояла из необходимости слушать телефонные разговоры Клары, терпеть чавканье Мишеля, смотреть, как Сильвен каждый день ровно в 11 часов удаляется в туалет. Общество пошло той же дорогой. Оно превратилось в гигантский опен-спейс.

Социальные сети достигли высшей точки развития к моменту восстания 2029 года. Нам сулили в грядущем метавселенную, где человек будущего с помощью шлема виртуальной реальности оторвется от материального мира. Никто не подумал об альтернативном сценарии – обществе, где без всяких шлемов и очков люди будут изо дня в день изображать аватары самих себя.

Тесса вышла из душа: души, как и туалеты, представляли собой непрозрачные кабинки, невысокие, скрывавшие только тело. Над стенками виднелась голова. Я мазала маслом тосты, когда она подошла и чмокнула меня в щеку:

– Я говорила тебе о поездке в Нью-Йорк?

(Впервые слышу.)

– Нашему учителю английского месье Биглу нужно было выбрать одного ученика на ассамблею лицеистов в ООН. Он провел тесты. Я получила лучшую оценку, как ты, наверное, знаешь…

(Я не знала.)

– Только вы с папой никогда не заходите в электронный дневник.

(Я так и не установила это приложение, весь смысл которого состоял в том, чтобы в закрытом режиме отправлять родителям оценки их детей.)

– В любом случае речь не об этом. Было бы логично и даже справедливо, если бы месье Бигл выбрал меня для этой поездки. Но он предпочел Батиста.

(Ее утреннему монологу не было конца.)

– Почему его? Просто потому, что он мальчик.

(Приехали. Школьница подтвердила закон Годвина[3].)

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Но от его аргумента весь класс впал в ступор. Он сказал: “Мне жаль, Тесса, но директриса из соображений безопасности запретила мне выбирать девочку. Она не хочет рисковать. Слишком много было дел, связанных… бла-бла-бла”. Директриса не доверяет людям. Так что меня дискриминируют во имя феминизма. Весело, правда?

Прежде чем я успела рассмеяться, к стеклянной стене кухни прижались фиолетовые губы Кати. Я вздрогнула. Кати была лучшей подругой Тессы и ее кошмарной тенью. Рядом с невысокой крепенькой Тессой Кати казалась еще более тощей и длинной. В первой было что-то от пародии на Лолиту, вторая была одержима всем, что связано со смертью.

– Значит, расследование поручили вам? – возбужденно спросила она. – Говорят, в ванной обнаружили следы крови.

Я не ответила. Тесса на прощание хлопнула дверью.

В эпоху Открытости информация стала распространяться слишком быстро.

Сегодня ночью наши эксперты-криминалисты нашли в том доме крошечную капельку крови. Это ничего не доказывало, но кровь принадлежала матери – Розе Руайе-Дюма.

V
Роза

Как и все дома-виварии, дом Руайе-Дюма представлял собой одноэтажный прозрачный куб с комнатами, разделенными стеклянными перегородками. Зимой стеклянные стены сохраняли солнечное тепло. Летом крыши становились непрозрачными, а с наступлением вечерней прохлады раздвигались. Дом-виварий соответствовал определенным стандартам, но каждый мог по желанию добавить что-то свое. Новый урбанизм не стер классовых различий: в районах поскромнее дома были похожи один на другой. Зато в Пакстоне у архитекторов появилась возможность разгуляться. Дома-кубы, очень похожие на кубики льда, соседствовали с домами-шарами и домами-аквариумами с прудиком внутри. Посещение Пакстона превращалось в экскурсию по музею современного искусства. Каждый представлял там свои творения, свою дизайнерскую мебель, свой хороший вкус.

Дом Руайе-Дюма поражал своей сдержанностью. Это было простое строение в форме бруска: ни архитектурных излишеств, ни коллекции произведений искусства. В нем поселилась сама природа. Шкафы в гостиной обвивали многолетние растения – звездчатый жасмин, девичий виноград. Роза подрезала их каждый день, чтобы они не заполонили все пространство. Она заботилась о своем жилище, как будто охраняла великую тайну, вкладывала свои способности в украшение интерьера, расписывала тонкими узорами комоды, раскрашивала льняные ткани.

– Моя сестра обожала свой дом. Здесь чувствуешь себя защищенным от всего мира.

Ольга, увидев, что я роюсь в вещах ее младшей сестры, подошла ко мне. Я не смогла определить, сколько ей лет. Седеющие виски плохо сочетались с ее манерой держаться, озабоченным выражением лица и тонким голоском. Ольга жила в доме по соседству. Она заверила меня, что не в курсе того, что произошло:

– Я уснула примерно в четыре часа дня… Да, так и есть, в четыре. Я всегда сплю днем. Когда я проснулась, было примерно шесть часов, и они уже исчезли…

– Вы с сестрой были близки?

Она сняла указательным пальцем пылинку с листа монстеры.

– Да, она доверяла только мне. С другими говорила мало… но от меня ничего не скрывала.

Пока Нико, мой коллега и друг, осматривал комнаты, я опустилась на корточки перед живописными полотнами, сложенными кучей в гостиной. На всех была изображена одна и та же женщина в лесу. Выражение лица менялось от картины к картине, она была то испуганной, то грустной, нередко растерянной. На некоторых полотнах темноту пронизывал луч света, окружая ее лицо ореолом, как на иконах. На других мрак был таким густым, что ее черты были почти неразличимы. Ольга рассказала, что Роза постоянно рисовала себя, боясь, что забудет свое лицо. Она хотела удержать в памяти свой образ, чтобы не раствориться во взглядах других людей. Создать для себя непроницаемую капсулу в совершенно прозрачном мире. Это была почти непосильная задача. Она пыталась уловить суть своих эмоций. Иногда откладывала кисти и начинала торопливо рисовать пальцами, исправляла какую-нибудь деталь на незаконченном полотне, когда ей казалось, что результат не полностью соответствует ее ощущениям. У нее порой получалось найти решение – удачный жест, подходящий цвет, – но чаще всего она сердилась на себя за то, что у нее ничего не выходит, обхватывала голову руками, испачканными красками, и на ее желто-красно-зеленом лице отражалась болезненная требовательность к себе, которая заставляла ее начинать все снова и снова. Со временем Роза замкнулась в себе. Отныне она пыталась не просто добиться сходства, нет, теперь она хотела, чтобы ее картины были точными. Виртуозности она предпочитала чувство, правде – верность изображения, авторитетам – здравый смысл. Все, что выглядело слишком очевидным, казалось ей ложью.

– Еще в детстве, когда учителя просили нарисовать море и ее товарищи старательно изображали небесно-голубые волны под сияющим небом, в воображении Розы возникала морская пучина и черные бездны.

Ольга беспокоилась: ее младшая сестра ни за что не уехала бы, не предупредив ее, они так любили друг друга, что даже поселились рядом и созванивались каждый день. Судя по ее описанию, Роза была мягкой и чувствительной. А ее муж – совсем не таким. Она рассказала мне, что всегда недолюбливала “этого бездушного дикаря”.

– Мигель каждое воскресенье ходил на охоту, и притом что моя сестра обожала животных, ей приходилось смотреть на убитых уток, которых он приносил, иногда он разделывал кроликов, а когда мы упрекали его, спрашивал, не страдаем ли мы, год за годом покупая мясо в целлофане и даже не зная, как на самом деле выглядят животные, которых мы едим, не представляя себе, в каких жутких условиях их выращивают, как убивают и какого цвета у них кровь. Мигель был полной противоположностью Розы. Он был шумный, а она была тихой, он вел себя как мужлан, а она отличалась тонкостью и деликатностью. Даже внешне они друг другу совершенно не соответствовали. Роза отличалась редкой красотой. В лицее мальчики боялись к ней подойти, такой она казалась хрупкой.

Ольга показала мне в своем телефоне фото супружеской пары, сделанное прошлой зимой. Роза с ее светло-карими глазами, загнутыми ресницами, кожей, покрытой легким пушком, с золотисто-каштановыми волосами, длинными и непокорными как лианы, вызывала в воображении некий образ леса. Ее нос – изящная линия с удлиненным кончиком на гладкой поверхности лица – был словно вычерчен пером Namiki[4]. Родинка под правым глазом подчеркивала округлые скулы, порозовевшие от холода. А ее полная противоположность Мигель – гора мускулов, длинные волосы, густая бородка – напоминал ей “кабана”.

– Не злого, конечно, но необузданного. Из тех, кто легко выходит из себя, – заметила Ольга. – Вы нашли его ружье?

Я записала ее показания в мельчайших подробностях.

Если бы она сама не представилась, я бы никогда не подумала, что она сестра Розы. Ольга носила круглые очки с толстыми стеклами и постоянно одергивала слишком длинные рукава рубашки, как будто ей хотелось потянуться после каждой произнесенной фразы. Она переминалась с ноги на ногу, как неуклюжий подросток. У нее запотели очки, когда она заговорила о Мило: “У меня никогда не было детей. Я живу одна. Мило мне как сын”.

Наш разговор прервал Нико. Он сказал, что ему нужно поговорить со мной с глазу на глаз. Прежде чем попрощаться, я задала Ольге последний вопрос: “Вы знаете кого-нибудь из ваших друзей или, может быть, соседей, у кого день рождения 17 ноября?”

Ольга не раздумывая ответила отрицательно. Сама не знаю почему, но эта уверенность вдруг показалась мне подозрительной. Она сказала “нет”, ни секунды не подумав, не дернув себя за рукав, не переступив с ноги на ногу. Я пожала ей руку, и она ушла, опустив голову, как школьница, которая могла бы сдать экзамен на “отлично”, если бы не опозорилась в самом конце.

Нико протянул мне белую коробку:

– Смотри, что я нашел в комнате Мило. Шнурки всех членов семьи. Они были вынуты из всей обуви. Я проверил в шкафу в прихожей: ни на одной паре нет шнурков. Кроме этой странной детали, ничего необычного ни у меня, ни у экспертов. Они все обработали реагентом Bluestar, но никаких других следов крови не обнаружили. Опрос свидетелей тоже ничего не дал.

VI
Пакстон

С тех пор как я стала стражем безопасности, Пакстон ни разу не попадал в мою зону наблюдения. Мой начальник Люк Буарон считал этот район самым надежным в городе: он никогда не посылал туда бригады, тем более что там имелась своя собственная служба охраны. Согласно экспертной оценке Тессы, два месяца встречавшейся с жившим в Пакстоне гитаристом, это район “богатых белых”. Узнав об исчезновении Руайе-Дюма, она мне сказала: “Это что-то вроде Беверли-Хиллз, сама увидишь. Продюсеры, архитекторы, артисты – культурная элита, типа того! Полно голубых. Есть и долбанутые семейки”.

Задним числом я осознала, что она описала все довольно точно.

Открытость точно так же изменила и другие города. Сетевые сообщества приняли реальные очертания. Наши виртуальные друзья, те, кто походил на нас и разделял наши взгляды, стали нашими соседями. Существование по принципу общежития сменилось существованием по принципу общежития для своих. Так, феминистки поселились в районах, куда мужчинам вход был воспрещен, в то время как другие активистки, менее радикальные, принимали их под свое знамя. Заповедники для консервативных семей располагались вдоль границ городов, религиозные люди обосновались в районах, прилегающих к храмам, церквям, синагогам, мечетям. Некоторые гомосексуалы тоже предпочли жить среди своих.

Иногда появлялись “перебежчики”: муж уходил от жены и переезжал в квартал геев, разведенная женщина перебиралась в район одиночек. С течением времени люди перемещались из одной зоны в другую. Те, кто не был уверен в своем выборе, селился на границе районов (например, Эвелин, одна из подружек Тессы, жила между черным районом и районом лесбиянок). Пожилые люди селились рядом из соображений удобства: поблизости имелись места для танцевальных вечеринок и работали многочисленные кабинеты врачей разных специальностей. И морг тоже был неподалеку – но об этом предпочитали не упоминать.

Единственное, что объединяло обитателей Пакстона, – это деньги. Новые, а не унаследованные. Деньги успешных людей, а не старые семейные капиталы. Деньги “полезные”, которые шли на производство фильмов, на помощь разным ассоциациям. Пакстон было принято называть “раем толерантности и дружелюбия”. Гетеросексуальные семьи жили по соседству с холостыми мужчинами, незамужними женщинами и с семьями, где родители были одного пола. Знаменитости чувствовали себя спокойно и не боялись, что к их окнам будут липнуть орды фанатов. В этом районе, населенном сорокалетними богачами, люди умели жить, все дети ходили в одни и те же школы, а родители делились друг с другом номерами телефонов нянь-иностранок и другой прислуги: “Просто сокровище, вот увидишь, она потрясающая”. Они им хорошо платили и предоставляли отпуск – пять недель в году. В Пакстоне предпочитали иметь хороший имидж. Впрочем, эта элита, проповедуя открытость для других, сама предпочитала жить в закрытом районе, чтобы не возбуждать нежелательную ревность и зависть. “Было бы неприлично дразнить тех, у кого другой уровень жизни”, – заявил мне однажды Ноэ, гитарист, бывший приятель моей дочери.

VII
Ночной Пакстон: взгляд снаружи

Я весь вечер ходила по району. Лучше всего было его исследовать с наступлением темноты. Мне казалось, будто я взглядом вскрываю замок, отворяю дверь и вхожу к людям в дом. Мне нравилось это ощущение. Мой взгляд пробегал по коридорам, вторгался в спальни, в ванные комнаты. Он вел себя нескромно, был назойлив. Я смотрела на незнакомцев. Я была всего лишь бесплотным духом, легким дыханием, частицей света. Я гладила кошку, наливала в бокал вино, рядом мужчина в футболке допивал свой, в открытую стеклянную дверь проникал аромат розмарина, пахло ореккьетте со сливками, и мне казалось, что я сама их пробую, он сбрызгивал их оливковым маслом, сверху натирал пармезан…

Кухонная столешница была мраморная. Мальчик в красной пижаме уже сидел за столом. Отец и сын жили вдвоем, от матери остались лишь изображения на черно-белых цифровых экранах в каждой комнате. В родительской спальне на кровати лежала только одна подушка. Я незаметно подошла поближе. На ночном столике около стеклянной стены стоял детский рисунок в рамке с подписью “Поль”: синее море, сияющее солнце – солнце улыбалось. Я вспомнила, что говорила Ольга, как она настойчиво намекала на то, что ее сестра – мученица, и намекала на первые признаки ее безумия.

Было уже девять часов вечера. Я перешла на другую сторону улицы. Мне хотелось разузнать все о Пакстоне и его обитателях. Я с удовольствием изучила бы их под микроскопом, прежде чем встречаться с ними. С террасы дома Руайе-Дюма открывался панорамный вид. Я рассматривала лица тех, кого мне предстояло опрашивать, обитателей домов, откуда хорошо было видно жилище пропавшей семьи. Сегодня каждый знает своих соседей.

В квартале, где стоял дом Руайе-Дюма, было чисто. Кроме него там было еще четыре дома. Первый, справа, принадлежал Ольге. Она развалилась у телевизора. Дом напоминал теплицу из алюминия и закаленного стекла, установленную на низенькой каменной стенке. Я уже много лет не видела садовых гномов, у нее перед дверью стояли целых два. В гостиной на столе лежали салфеточки, стояла кружка в цветах британского флага, бронзовая статуя Свободы и фарфоровые безделушки, расписанные вручную. Все это напоминало витрину сувенирного магазина.

Дом напротив был менее пестрым. В этом прозрачном кубе жила семья без детей – Лу и Надир. Я подошла в тот момент, когда они занимались любовью. Для того чтобы сохранить хотя бы минимум интимности, некоторые семьи потратились на кровати-саркофаги. Принцип их устройства был прост: каждый нажимал на кнопку со своей стороны – так обеспечивалось обоюдное согласие, – и кровать закрывалась, как коробка. Если возникали проблемы, тревожная кнопка позволяла открыть ящик и вызвать охрану.

Спальня выходила на стеклянную стену жилища Поля и его отца, любителя готовить. В день исчезновения никого из них не было дома. Оставалось еще два строения, отделенных друг от друга детским парком. Дом архитектора Виктора Жуане, яростного борца за Открытость и постоянного члена соседского патруля. Я хорошо его помнила: в 2029 году вместе с миллионами французов я слушала его речь. Его двенадцатилетняя дочь Саломе сидела за компьютером, прилипнув к экрану

И наконец, дом семьи Карель, пакстонианцев до мозга костей. Филомена и Йохан жили в доме-шаре, у них было двое идеальных детей, девочка и мальчик: они готовились ко сну и делали дыхательные упражнения.

Йохан достал бинокль. Он наблюдал за мной.

VIII
Давид

Было поздно, но Давид еще не спал. Он ждал меня на диване, держа на коленях журнал. Снаружи мне показалось, что я смотрю на картину Хоппера “Комната в Нью-Йорке”: мужчина, сидя в кресле, читает газету. Его жена играет на пианино. Художник поместил в центр полотна дверь, и кажется, что она разделяет их. Комната освещена, атмосфера печальна.

Не успела я снять пальто, как Давид метнул в меня фразу словно нож:

– Я обманывал тебя годами, я даже не старался это скрывать, а ты даже ничего не сказала.

Он признался в измене таким тоном, словно упрекал в ней меня. Уже несколько дней я уделяла ему недостаточно внимания. Взбудораженная расследованием, я получила заряд адреналина, которого мне так не хватало. Исчезновение семьи Руайе-Дюма меня не обрадовало, но мне было приятно вернуться в годы моей молодости, когда каждое новое дело превращалось в приключение. Давид, казалось, решил отомстить за мое приподнятое настроение. Мимо нашего дома прошествовал соседский патруль. Я поприветствовала его, подняв большой палец. Давид подошел ко мне, обхватил ладонями мою голову, чуть заметно улыбнулся и скользнул губами по моей шее:

– Элен, я тебя больше не люблю.

Он с наслаждением проговорил это по слогам. Мне сдавило сердце, кровь толчками пульсировала в артериях, венах, руках до самых кончиков пальцев. Под действием этого электрического тока у меня сами собой сжались кулаки.

Я не смогла бы точно сказать, когда началась наша нелюбовь, но уверена, что жестокость прорвалась в тот ноябрьский вечер и с тех пор не утихала. Как мы до этого дошли? Давид, кажется, ждал какой-то реакции с моей стороны. А я просто погладила его по щеке и села за пианино. Он развернул журнал.

IX
19 ноября

На следующее утро я встретила Нико на скутере. На нем были темные очки. Ему казалось, что в них он смотрится классно, а на самом деле он скорее смахивал на слепого. Его стиль всегда шел вразрез с его намерениями. Когда он хотел выглядеть элегантно, то одевался как служащий похоронной конторы, когда хотел иметь спортивный вид, напяливал что-то такое, в чем стыдно из дому выйти, но хуже всего были те дни, когда он не хотел выглядеть никак. В такие дни он надевал вельветовую рубашку, а сверху джинсовую куртку, и тогда я жалела о тех временах, когда полицейские носили форму.

– Я видел вас с Давидом вчера вечером. Как же это красиво, такая нежность, после стольких лет…

– Да, нам повезло.

Он не уловил в моих словах ни малейшего сарказма, тем лучше, мне не хотелось изливать душу. Будучи моим коллегой и соседом из дома напротив, он и так знал достаточно. Нико протянул мне шлем: он решил, что нам нужно съездить в район под названием Сверчки.

Баннер на въезде сразу создавал нужный настрой. На нем были процитированы последние строки из басни XVIII века, в которой сверчок позавидовал красоте мотылька, а потом увидел, как того поймали:

А я завидовал, безумец, мотыльку!
Знать, блеск и похвалы недаром нам даются.
Кто хочет счастлив быть, скрывайся в уголку[5].

В Сверчках никто не стремился к “блеску и похвалам”. Люди здесь жили в длинных перенаселенных многоэтажных домах либо в коробках с бетонными стенами и перегородками. Они жили вне зоны Открытости, одни – из-за нехватки денег, другие – по собственному выбору, и они имели на это право. Впрочем, семей, сделавших такой выбор, становилось все меньше. Многие в конце концов одумались, столкнувшись с подозрениями сограждан: “Вам есть что скрывать?” – с упреками близких: “Подумайте о детях, об их безопасности!” – с обвинениями в эгоизме, сыпавшимися со всех сторон: “А если бы все вели себя как вы?”

К этому нужно добавить, что мы, стражи безопасности, отныне не имели права вмешиваться в дела района. В отличие от старой полиции, мы не были вооружены. Применение силы могло привести к злоупотреблениям, к несчастным случаям – ко всему тому, за что общество нас винило в прошлом.

В обмен на это жителям Сверчков пришлось подписать заявление, в котором они отказывались от защиты. “Ответственные граждане не обязаны оплачивать обеспечение безопасности тех, кто берет на себя неоправданный риск”. А поскольку жители Сверчков не признали Открытость, им пришлось смириться с тотальным видеонаблюдением. Это был один из немногих районов, где центральная администрация установила камеры: с учетом того, что в случае нападения или иного преступления ни один страж все равно сюда не сунется, следовало хотя бы обезопасить другие районы. Если насилие не выйдет за пределы Сверчков, ничего не произойдет. Но если хоть один из его жителей вторгнется куда-то еще, он будет знать, что ему грозит: общество обойдется с ним сурово. Жизнь в таком месте служила отягчающим обстоятельством, и приговор обычно выносили в течение суток без судебного разбирательства. Некоторые дела, по причине их сложности или тяжести содеянного, выносились на теледебаты. Журналисты излагали свою точку зрения в передаче “Презумпция виновности”. Граждане голосовали в конце, по телефону или интернету, и судебный исполнитель оглашал результаты в прямом эфире. Если он подтверждал виновность, приговоренного в тот же вечер увозили в тюрьму, где стены камер были заменены односторонними зеркалами без амальгамы. Узника мог видеть кто угодно и когда угодно, как того требовала Открытость, но сам он видел только свое отражение. В этих тюрьмах 98 % заключенных были выходцами из Сверчков. Многие из них получили пожизненные сроки.

Нико повез меня в Южные Сверчки.

Чтобы туда попасть, пришлось сначала проехать через все Северные Сверчки, расположенные за чертой города. Это было место, где люди сводили счеты, торговали запрещенными товарами, наркотиками, контрабандными сигаретами, гетто, куда перебрались потребители крэка, пригород, где поселились проститутки и нелегалы, все те, кого общество не желало больше видеть, оттого что они были слишком бедны или слишком больны.

В Южных Сверчках вокруг опустевших частных домов и пришедших в упадок ферм тянулись пустыри и луга с пожелтевшей травой. На улицах встречались бродячие собаки, тоже брошенные, как и все остальное здесь, слышался скрип качелей, попадались сдувшиеся детские бассейны и даже один огород, где росли помидоры; здесь поселились сквоттеры, и прямо на клумбах с кустами роз сушилось белье. Здесь теперь селились маргиналы, упрямцы, не готовые расстаться со своим грошовым жильем, просто люмпены – или, по мнению некоторых, бунтовщики, – во всяком случае, люди, убежденные, что отстаивают некую идею свободы.

Шел дождь. Скутер прибавил скорость.

Нико был уверен, что Руайе-Дюма, если они неведомо почему ушли из дома по собственной воле, должны прятаться именно здесь. Отец Мигеля жил в Сверчках, в доме на отшибе, который он ни за что не хотел покидать.

X
Пабло

– Только не говорите, что вы не полицейские, сейчас все полицейские. Что вы хотите узнать? Не укрываю ли я своих родных? Я вообще ничего не знаю. А теперь убирайтесь.

Пабло мозолистыми руками держал ружье “Шапюи” 20-го калибра, подставив открытый казенник под дождь. Ольга сказала про Мигеля, что он напоминает кабана, его отец был таким же – мощным и грубым, каким-то заскорузлым. Его потрескавшаяся кожа, казалось, никогда не знала воды, капли дождя весело поблескивали в глубоких морщинах. Он держался на приличном расстоянии от нас, спокойно, но настороже, готовый стрелять.

– Не хочу, чтобы вас видели возле моего дома. Людям здесь не нужны проблемы.

Нико тронул меня за руку, словно говоря: “Уходим”. Нико принадлежал к тому типу людей, которые, преисполнившись ощущения собственного героизма, втягивают вас в неприятности, а сами сдуваются при малейших затруднениях. Несмотря на дождь, он так и остался в темных очках. Я питала слабость к его нелепостям, смирилась с тем, что он тугодум и вообще звезд с неба не хватает, но на этот раз он вывел меня из себя.

Пабло не собирался приглашать нас в дом, я спросила, нельзя ли мне сходить в туалет, и пообещала, что мы сразу же уйдем. Он позволил.

– А ты, мокрец, снаружи постой.

Дом был обставлен по-спартански. Старый холодильник, ни журнального столика, ни стеклодисплея, ни телевизора, потертые, растрескавшиеся кожаные кресла и книжный шкаф, от которого я не могла оторвать взгляд. В городе они постепенно исчезли из интерьеров. Теперь люди охотнее пользовались легкими, удобными планшетами. Тем более что они позволяли прочесть самую последнюю, свежую версию произведения: с тех пор как авторы получили возможность править текст уже после публикации, книга перестала быть пыльным, застрявшим в прошлом предметом, она стала меняться, подстраиваться к эпохе. Издательства теперь нанимали профессиональных модераторов, которым вменялось в обязанность перерабатывать и вычищать некоторые пассажи вместо автора. Благодаря новейшим планшетам отныне были доступны три версии одного и того же произведения: необработанный вариант для университетских ученых, сокращенный – для нетерпеливых, и нормализованный – для самых чувствительных.

Я заметила, что одна книга в шкафу стоит корешком назад, обрезом вперед. Я достала ее. Это был сборник стихов “Ночь-бемоль”, написанный Мигелем Руайе-Дюма и опубликованный в 2025 году.

– Это библиотека моего сына. Он много читает.

Пабло взял у меня из рук книгу и, секунду на нее посмотрев, поставил на место. Его лицо уже не было таким напряженным.

– А еще он пишет. Мало кто об этом знает. Наверное, вам его описали как бездельника, живущего за счет жены, художницы из богатых кварталов, над которой он измывается. Но это она лишила его всего. Она высосала из него его суть. Он перестал писать, когда встретил ее. Она боялась всего. Он перестал пить спиртное, ведь алкоголь – это плохо. Его последней отдушиной была охота: его ружье здесь, вот, возьмите. Он не имеет права хранить его у себя, ведь оружие – это плохо. Обычно они с Мило приезжают по воскресеньям. Утром он охотится в соседнем лесу, а днем мы вместе ходим гулять. Мой внук обожает лесные прогулки. Он лазает по деревьям, собирает каштаны. Потом мы их жарим в камине. На его девятый день рождения – он будет через месяц – Мигель хотел подарить ему первое ружье. Внук о нем мечтал. Его мать всполошилась бы и стала ныть, значит, это был бы идеальный подарок. Городские этого не понимают. Сидят в своих стеклянных домах, как в теплицах, и не видят, что происходит в мире. Не понимают, что такое смерть, что она неизбежна. Они даже перестали понимать, что такое молитва. Они убили Бога и заняли его место. Для этого прилизанного мира мы просто дикари. Но хочу вам сказать: наша жестокость не идет ни в какое сравнение с их жестокостью.

Нико подошел ко мне. Он стал делать заметки, не прерывая Пабло, который тем временем налил нам подогретого растворимого кофе.

– Мигель приезжал ко мне каждое воскресенье, кроме последнего. Ни разу не пропускал. В Пакстоне моего сына недолюбливали. Вот увидите, скоро поползут слухи. Люди, они такие: у них на все есть свое мнение.

XI

Нико торопился: у него было назначено свидание с женщиной, с которой он познакомился в интернете. Он выбирал всегда одинаковых: плотных брюнеток небольшого роста. Нико не верил в любовь, его интересовал только секс.

Он спросил, какие у меня планы. Я ответила, что должна еще немного поработать. Что нужно еще кое с кем встретиться, чтобы закончить опрос соседей. Правда была в том, что мне больше хотелось поехать в Пакстон, чем возвращаться к себе в Бентам. Я знала, что вечером Давид будет дома и сделает вид, будто ничего не случилось. Знала и то, что сама поступлю точно так же. Я знала, что наша жизнь – сплошная ложь, картинка для посторонних, потому что быть несчастным значит перейти в низший разряд. Нико я ничего не скажу. Не скажу ему, что наш брак распался, а то, что он видит, всего лишь иллюзия. Я часто пыталась вспомнить, когда это возникло, какого числа, в какой день недели нам вдруг захотелось жить в кукольных домиках, оформленных в пастельных тонах. Даже в интимной обстановке мы словно на сцене, и началось это не вчера: открытость появилась еще до Открытости.

Я прекрасно помню, что еще в 2020-е годы появилась мода на бьюти-блогеров, девиц с радостными лицами, которым производители косметики платили за то, чтобы они заходились от восторга перед всем на свете. В отличие от моделей прошлого, они смешивали бизнес с частной жизнью, снимали ролики в туалете, в спальне. Ничто не должно было ускользнуть от объектива камеры, этого падкого до зрелищ павлиньего глаза. Завершив обзор самих себя, продав кремы и готовые замороженные блюда, сушилки для белья и фены для волос, продав свои семейные отношения и свадебные фотографии, они заводили детей, чтобы успешно конкурировать на новом рынке. Нужно было все обнажить, все выставить напоказ: от УЗИ плода до самих родов, от первых шагов сына до первого купания старшенькой. У этих детей никто не спрашивал разрешения, но согласие и не предполагалось, когда виртуальное сообщество становилось семьей, когда ты общался с незнакомыми людьми как с друзьями.

Да я и сама в это верила, смотрела эти фотографии, испытывая уколы ревности и страшно завидуя; казалось, что счастье – это так просто, нужно только пойти в отель такой-то, поесть в ресторане таком-то, купить тот самый крем, те самые шмотки, заплатить такому-то коучу, и все это обойдется гораздо дешевле, если применить промокоды. Я наблюдала, как передо мной проходит жизнь других людей, и потому забывала о своей собственной: она казалась мне абсолютно неинтересной. Я не могла ни потреблять, ни быть продуктом потребления, как некоторые мои подружки, у кого были более покладистые родители. Они снимали себя в интимной обстановке, и чем более она была интимной, тем настойчивее их побуждал продолжать алгоритм сетей. Чем больше участков тела они обнажали, тем более видимыми становились и тем большее вознаграждение получали. “Лайк – цифровой эквивалент кусочка сухого собачьего корма”, – твердил мне отец, облысевший профессор философии. Он запрещал мне все это. Мы с ним жили вдвоем в коттеджном поселке, и я умирала со скуки. Он говорил мне: “Почитай книжку”, как будто напоминал: “Прими лекарство”, и искренне верил в то, что я его буду слушаться.

Тогда я любила книги. Проблема была не в том, что я перестала их любить, а в том, что я не знала, как сделать так, чтобы они работали. У них не было ни боковой кнопки, ни спящего режима. И даже когда мне удавалось сосредоточиться и осилить две или три страницы, я чувствовала, что у меня внутри все трясется от раздражения, страницы были слишком длинными, слишком многословными, они обращались не ко мне, и я сама должна была прилагать усилия, чтобы их прочесть и понять. Мой смартфон был куда более мощным, он ничего от меня не требовал, наоборот, предвосхищал мои желания и все, казалось, давал задаром. Позже я поняла, что он питался моей скукой, и я платила всем этим людям своим временем. Я верила заманчивым речам этих щебетуний, которые всячески демонстрировали женскую солидарность и сочувствие, а на самом деле наживались на моих подростковых комплексах.

Спустя несколько лет после смерти отца я вдруг почувствовала, что теперь я на его стороне. Я была слишком сосредоточена на себе и не обращала внимания на него, мне было стыдно жить так, как мы жили. Я стыдилась нашего старомодного коттеджа, фигурки кошки в прихожей, корзинки для мелочей в виде раковины морского гребешка, стыдилась нашего стационарного телефона, фотографии матери, которую он хранил, хотя она сбежала от нас, коврового покрытия в его комнате и обоев в моей, однообразия наших будней – всего того, что нельзя было выложить в инстаграм и из-за чего сегодня мне неудержимо хочется плакать, стоит мне увидеть в чьей-нибудь прихожей корзинку в форме ракушки.

XII
Филомена Карель

В стеклянных виллах-калейдоскопах одновременно зажегся свет. Отовсюду веяло нескромным благополучием. В Пакстоне я собиралась встретиться с одной из соседок Руайе-Дюма, Филоменой Карель. В тот вечер, когда они исчезли, она первой подняла тревогу. Они с мужем и двумя детьми жили в минималистском доме-шаре на прилегающей улице. Филомена встретила меня домашним лимонным пирогом, который испекла не она. Дети были в школе, муж на работе – “он управляет строительной фирмой”, – а белый бишон-фризе лежал на диване. Она включила нагревательный экран, изображающий огонь в камине. Дождь на улице перестал.

– Вас не затруднит вытереть ноги? Этот ковер стоит целое состояние. Мы заказали его в Бенгалии – даже не знаю, где это. Впрочем, это не важно.

Одной рукой она поставила передо мной чашку чаю с кардамоном, выплеснув несколько капель на ковер. Она их не вытерла. Я сказала ей, что ее дом оформлен очень красиво.

– Когда есть деньги, это несложно.

Она взяла себя в руки, но все еще немного смущалась.

– Вы знаете, я очень много работала, чтобы всего этого достичь. Я помогла мужу создать предприятие, и мы вместе выиграли тендер, объявленный Виктором Жуане, когда произошла Революция: с тех пор Виктор стал нашим другом. Мы принимали реальное участие в развитии Открытости. Я даже несколько лет выступала как активистка. Тогда, сразу после Revenge Week, я была двадцатилетней бунтаркой и хотела изменить мир: нужно было все переделать. Я присоединилась к сообществу “Юнона”: оно сумело обеспечить соблюдение правил Открытости там, где их невозможно было соблюдать, например, во врачебных кабинетах. Мы добились того, чтобы французские медики всегда вели прием по двое. Мужчины-гинекологи отныне не имели права оставаться с пациентками наедине… Эта идея распространилась повсюду в Европе и даже в Соединенных Штатах, где также ввели правило, что пациентку принимают два врача, и я этим горжусь. Только знаете, что я вам скажу… Теперь, когда я получила то, к чему стремилась, теперь, когда общество полностью очистилось, я иногда тоскую по тому времени и по той яростной борьбе. По живой женщине, которой я была… – Она заправила в пучок выбившуюся белокурую прядь. – Но вы ведь, как я полагаю, пришли не обо мне говорить, мадам… Дюберн, правильно?

Филомена была похожа на шведок из фильмов Бергмана, независимых женщин и полновластных хозяек дома, деятельных, но отстраненных, блондинок без излишней холодности, элегантных в любое время суток и неуловимых. Она сидела, держась очень прямо, и шарила по столу, пытаясь нащупать портсигар:

– Это роскошь, которую я иногда себе позволяю. Я заказываю их поштучно в “Ла Сиветт”, там мой отец в свое время покупал сигары…

Время здесь шло по-другому, наверное, из-за двойного остекления, которое обеспечивало безупречную изоляцию, и это действовало почти угнетающе. Я не удивилась бы, если бы стрелки часов здесь вращались в обратную сторону.

Внезапно она уставилась на меня, ожидая, что я скажу. Я включила диктофон и задала ей обычный вопрос:

– Когда вы видели их в последний раз?

Она, слегка улыбнувшись, поднесла к губам сигарету, задумалась на несколько секунд и направилась к стеклянной стене.

– Вы бы лучше спросили, когда я потеряла их из виду. Когда я бывала дома, у меня появлялось ощущение, будто я живу у них в гостиной. Я знала все их привычки, знала, что они просыпаются поздно даже в будни, что их сын всегда опаздывает в школу и бежит сломя голову, чтобы не пропустить трамвай. Я видела, как отец выходит из дому поздним утром, а возвращается только вечером, к ужину. Он перебивался разовой работой – то здесь, то там. Иногда подрабатывал в убогой книжной лавке в Сверчках. Само собой разумеется, я там никогда не была. Поселиться в Пакстоне было желанием Розы. Раньше она имела колоссальный успех, выставлялась во всех известных галереях от Берлина до Токио, боролась за охрану окружающей среды, за права женщин, словом, участвовала во всех кампаниях. В 2029 году, после Revenge Week, она построила себе этот дом с широким обзором, и второй, поменьше, для своей сестры, которая помогала ей вести дела. Роза никогда не пропускала ни одного приглашения на ужин и сама устраивала грандиозные праздники у себя дома. Мы были добрыми подругами. А потом она встретила Мигеля. Он приехал из Сверчков: ему пришлось неожиданно подменить своего друга, который должен был отвезти полотна Розы на один из ее вернисажей. Кое-кто поговаривал, что он позарился на ее деньги… в общем, он ее соблазнил. С тех пор как он поселился у нее в Пакстоне около пятнадцати лет назад, он нарушал все наши правила. По ночам отключал красный свет, хотя это было запрещено. Когда к ним в дверь звонили, он делал вид, будто не слышит. С моим мужем у него несколько раз дело чуть до драки не дошло. Мигель нарушал наше спокойствие. А Роза не вмешивалась. Она постоянно сидела дома, почти не выходила, отказывалась от всех приглашений и тратила последние сбережения. Мигель запер ее в собственном доме…

К стеклянным стенам подошла группа из одиннадцати человек – пять пар и одна женщина, одетая как экскурсовод, в синей бейсболке и куртке с логотипом компании Glück. Пары вытащили мобильные телефоны и стали снаружи снимать по очереди все комнаты в доме. Филомена торопливо потушила сигарету, поднялась и без всякой нужды включила пылесос – умный робот-пылесос, который мыл пол только там, где он испачкался (подозреваю, чай она расплескала нарочно), втягивал пыль только там, где она была, и чистил пеной ковер. Я молча наблюдала эту сцену, сбитая с толку. Когда группа удалилась, Филомена села на место.

– Иногда я занимаюсь такого рода рекламой и получаю за это немножко денег. Бренды довольны, я тоже. Мне кажется, вы живете в Бентаме? Они тоже живут в Бентаме… в раю для среднего класса. Туристические агентства наткнулись на золотую жилу и стали устраивать экскурсии в наш район. Эти молодые пары ищут вдохновения для оформления своего дома, прикидывают, какую бытовую технику купить, как обустроить свое любовное гнездышко. Мне рассказывали, что в Бентаме существуют дома-близнецы, почти точные копии моего дома – разумеется, в бюджетном варианте. Надо сказать, это довольно приятно.

Дети Филомены вернулись из школы. Ее дочке Нинон было, наверное, лет пять-шесть, она сложила ладошки, поприветствовала меня насмешливым намасте и схватила с кухонного стола мадленку: “Мэй дома? Нет?” Мэй, их няню, кухарку и помощницу по хозяйству, Филомена отпустила до завтра. Артур, старший брат Нинон, у которого на шее висела лазерная ручка-указка, пожал мне руку. Я спросила у него, знаком ли он с Мило.

– Вообще-то да. Но не особо.

Я не отставала.

– Мы учимся в одном классе, но у него друзей почти нет. Он помешался на животных, он был такой один. – Артур бросил взгляд на мать, стоявшую прямо у меня за спиной, потом снова заговорил неуверенным голосом: – Он их мучил. А нам это не очень-то нравилось. Ну ладно, мне еще уроки надо делать. Можно я пойду?

Филомена проводила меня. Слова сына ей явно пришлись не по вкусу. Я почувствовала это по тому, как она словно отдалилась. Она рассеянно пожелала мне приятного вечера, сказала, что я могу не стесняться и приходить, когда захочу, и прибавила еще несколько вежливых фраз, которые мы произносим не задумываясь.

Дойдя до конца улицы, я обернулась и посмотрела на дом-шар. Стекло походило на пластик. Шведская киногероиня распустила пучок и снова закурила сигарету.

XIII

Я сняла скотч, которым была заклеена дверь дома Руайе-Дюма. Мне хотелось проникнуть в тайну этих стекол, которые порой казались неприступнее каменных стен. Я рылась в шкафах, открыла холодильник, по десять раз возвращалась на одно и то же место. Внимательно рассматривала автопортреты Розы, сваленные в углу. Все они были подписаны с обратной стороны черной тушью: Роза Делаж, ее девичья фамилия. Цвета глубокие, осенние. Позади Розы постоянно проступал какой-то неясный силуэт, словно таинственная аура. Роза никогда не была одна на своих портретах. Рядом с ней присутствовала тень. Чем позднее были написаны картины, тем внушительнее становилась тень. Чем позднее были написаны картины, тем больше они меня пугали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод А. Качалова.

Вернуться

2

Генеральные штаты – высший совещательный орган, созывавшийся французскими королями в критические моменты в XIV–XVIII вв. (Здесь и далее – прим. перев.)

Вернуться

3

Закон Годвина – выведенная Майком Годвином (р. 1956) закономерность: по мере развития дискуссии в сети вероятность использования сравнений с нацизмом или Гитлером приближается к ста процентам.

Вернуться

4

Японская марка эксклюзивных перьевых ручек.

Вернуться

5

Жан-Пьер Клари де Флориан (1755–1794). Сверчок (Le grillon). Русский вариант басни (под названием “Кузнечик”) Р. Ф. Брандта.

Вернуться