Мирай Моногатари
Рестарт: Трактат о жизни. Том 1

Том 1. Глава 0

Свет монитора, как всегда, падал мне на лицо. Бледное, чуть мерцающее свечение – единственный источник света в комнате. Всё остальное тонуло в тени: книги на полках, немытая чашка на столе, старый свитер, брошенный на спинку стула. За окном, словно по сценарию, шел мелкий дождь. Где-то вдалеке слышались приглушённые звуки машин, но здесь, в этих четырёх стенах, был только я… и мой старый ноутбук, издающий тихое, ровное гудение. Время будто застыло. Ни часов, ни ощущений – только бесконечное “сейчас”. Я не знаю, сколько пробыл в этой тишине. Пять минут? Полчаса? Вечность?

Мне уже двадцать пять. Странно… Кажется, я говорил себе это уже не раз и словно каждый раз удивляюсь. И всё чаще ловлю себя на ощущении старости – не телесной, нет. Душевной. Будто я уже прожил слишком много, хотя по факту почти ничего и не было.

Как и все, я не помню своего рождения. Мои воспоминания начинаются с шести лет. И начинаются не с игрушек, не с смеха. А сругани, разбитых тарелок, с запаха перегара, висящего в воздухе. Пьяный отец, уставшая мать, крики через закрытые двери. Стандартная история, я знаю. Но от этого – не менее несправедливая. Позже они развелись, а я остался с мамой.

Мы жили бедно – действительно бедно. Маленькая квартира с облезлыми обоями, крохотная кухня, скрипучий диван, который превращался в мою кровать на ночь. Пара игрушек, которые мне когда-то подарили на праздники – вот и весь мой детский мир. Мама почти не бывала дома. Сутками на работе. Пахала, чтобы прокормить нас двоих, и каждый раз приходила с работы уставшая, как солдат после боя.

Но вот однажды она принесла мне компьютер. Старенький, шумный, с трескающим кулером и экраном, который иногда мигал. И даже так – это было окно в другой мир и в нём было столько всего. Столько миров и открытий. Игры, в которых я был кем-то. Вики-статьи, которые уводили всё глубже от простого любопытства к настоящему погружению. Там можно было исследовать, учиться, спорить, восхищаться и мечтать. Всё, чего не хватало в жизни было там. И именно тогда я нашёл свои любимые игры.

Герой Меча и Магии третья и четвёртая части. Я часами рассматривал карты, строил замки, вел армии из магов, рыцарей и драконов. Вторая Линейка моё первое онлайн-фэнтези, где я чувствовал себя частью чего-то большего. Ну и конечно Варкрафт – стратегия, от которой невозможно было оторваться.

Там за монитором было всё. Мечи и магия, мистика и технологии, герои и злодеи, союзники и враги. И в те моменты, сидя ночью перед монитором, забыв о времени, я верил, что в мире всё ещё осталось место чуду.

Когда мне стукнуло семь, я пошёл в школу. Там я никогда особо не выделялся. Не стремился к этому, да и не особо нуждался во внимании. Не хотел быть первым, не мечтал оказаться в центре. Хотелось только одного – чтобы меня оставили в покое, а после придти домой и сесть за компьютер. Спокойствие стало моей формой выживания.

Конечно, как и в любой школе, нашлись те, кто пытался самоутвердиться за счёт других. Кто-то пробовал поддеть, кто-то унизить. Но дальше попыток это почти никогда не заходило. Иногда приходилось драться – быстро, грубо, без зрелищности и особого смысла. Я не отвечал, но и не отступал. Я был неинтересной мишенью. Так и остался где-то на серой полосе между “своими” и “изгоями”. Нейтральный или проще говоря никто. Но меня это вполне устраивало. Поэтому друзей у меня там так и не появилось.

Так же я не был отличником. И не потому, что был туп, а просто не видел в этом смысла. Теоремы, которые никто не пытался объяснить, зачем они мне. Даты, которые нужно было просто вбить в голову. Меня это не вдохновляло и я не старался.

Но при этом я был любопытным и упрямым. Если мне что-то приходило в голову – я должен был это попробовать. Хотел понять, как всё устроено. Иногда доходило до того, что я ставил опыты над самим собой – проверял, как реагирует тело на разные раздражители или стимуляторы, записывал, как меняется пульс после нагрузки или сна, даже пытался выработать привычки через самонаблюдение. Всё это было наивно и неуклюже, но я относился к себе как к полигону для экспериментов. Просто потому, что был под рукой. И потому что мне всегда было интересно – как и почему всё работает.

Мир казался огромным, полным загадок, спрятанных смыслов и возможностей. Я учил языки – сначала английский, потом японский, потом чуть-чуть немецкий. Читал книги о космосе, смотрел ночные лекции по биологии, рисовал схемы будущих приложений. Сам писал простенькие программы, сидел по ночам в браузере, копаясь на форумах. Увлекался искусством. Потом – психологией. Потом – философией. Изучал культуру разных стран, сравнивал мифы и обряды, читал про традиции, кухню, музыку, обычаи. Пытался разобраться в физических законах природы – от теории относительности до квантовой запутанности, хоть и понимал их поверхностно. Мне всё было интересно. Но всё и бросал. Не потому что надоело. А потому что каждый раз приходила мысль:

«А зачем?» «Кому это нужно?» «Добьюсь ли я хоть чего-нибудь?»

Сомнения гасили интерес – и всё снова глохло. Я знал понемногу обо всём. Но нигде не продвинулся далеко. Ни глубоких знаний, ни уверенности. Только обломки – разрозненные фрагменты интересов, как недособранный пазл, у которого потеряли центральную часть.

А ведь у меня когда-то была мечта. Не просто выучить язык или написать программу. Я мечтал понять необычное. Нечто странное, скрытое. Я верил, что в мире есть загадки – не выдуманные, а реальные. Что где-то в старых книгах, в забытых языках, в повторяющихся снах и странных совпадениях спрятан ключ. Ключ к чему-то большему. Я представлял магистров, что читают заклинания. Искателей, что находят артефакты в пыльных библиотеках. Силы, что можно почувствовать, если стать достаточно чутким. Я хотел это изучить. Найти и почувствовать. Верил, что всё возможно, если очень захотеть… Так я и закончил школу.

Аттестат, наверное, должен был плакать – от такого количества троек. Но мне было всё равно. Ведь даже с такими оценками я всё же поступил в колледж. И не потому что хотел – скорее, потому что "так надо". А что ещё делать? Полноценно работать я тогда ещё не мог, а вокруг все будто уже знали, куда идут.

Но и колледж я почти не запомнил. Прошёл он как во сне – серый, смазанный, как если бы ты листал книгу, не читая ни строчки. Ни радости, ни цели. Только ожидание, что "потом"начнётся настоящая жизнь. Были попытки влиться в коллектив, быть «как все», плыть по течению – шутить, участвовать, делать вид, что мне это интересно. Но не сложилось. Всё казалось каким-то чужим, не про меня. Я быстро возвращался к привычной роли наблюдателя, который вроде здесь, но на самом деле – в стороне.

И как мне стукнуло восемнадцать я переехал. Снял маленькую квартиру на окраине – дешевле, тише и дальше от всего. Однокомнатная, с облезлыми обоями, скрипучими трубами и окнами, которые плохо закрываются. Но относительно своя.

Так я начал жить один. Поначалу это даже казалось свободой. Но деньги начали стремительно кончаться.

И сначала я попытался устроиться по специальности. Разослал резюме, обновил портфолио и подключил все, что мог. Но удача даже не взглянула в мою сторону. Интервью, на которых на меня смотрели как на лишнего. Письма, которые начинались со слов «Спасибо за отклик…»и заканчивались «…но мы выбрали другого кандидата». Раз за разом.

Колледж как и ожидалось по жизни мне так и не помог. Диплом так и валяется где-то в шкафу – между старыми проводами, пустыми коробками и пыльными папками. Я не доставал его уже несколько лет.

Поэтому я перебивался тем, что было. Не важно, тяжёлая работа или нет – лишь бы платили. Барменом? Хорошо. В продуктовом? Ладно. Разгрузка, ночные смены, праздники без выходных – да какая разница. Я жил от зарплаты до зарплаты, от смены до смены, будто существовал по инерции.

А то, чем хотел заниматься… Я слал письма – и получал молчание или вежливое: "Извините, вы нам не подходите". В какой-то момент я перестал надеяться. Даже мечтать стало как-то неловко. Будто это всё уже не для меня.

Но в этот же год умер мой отец. Мы давно не виделись и почти не общались. После развода он жил своей жизнью, я – своей. Редкие звонки и пара фраз. Иногда короткое: «Ты как?» и мой ответ: «Нормально». Всё было на автомате. Но в тот день я всё-таки решил заехать – сам не знаю зачем. Просто появилось странное, тяжёлое чувство. Дверь была не заперта, а в квартире пахло чем-то кислым и затхлым. Я сразу понял что произошло. Он лежал на полу в комнате.

Я вызвал скорую и полицию. Всё делал, как надо, как положено. Машинально. Был и на похоронах – стоял, слушал речи, смотрел, как опускают гроб в землю. Небыло ни слёз, ни злости, только пустота.

Он был человеком, который дал мне жизнь – и, может, сломал её ещё в самом начале. Поэтому, когда всё закончилось, я просто вернулся домой, выключил телефон и лёг спать. Не из равнодушия, а потому что не знал, что теперь с этим делать и что мне чувствовать.

И с возрастом… мир будто стал скучнее и потерял краски. Каждый день стал похож на предыдущий. Телефон молчит неделями. Соцсети как всегда пусты. Мама решила уехать в другой город, а я… остался. Потому что «ещё не решил, чего хочу». Потому что «мне комфортно здесь». Потому что на самом деле боялся. Боялся перемен, но ещё больше их отсутствия.

Проснулся. Встал. Сделал кофе. Включил игру. Пара часов квестов, чатов, диалогов, которые я уже знал наизусть. Миры, которые были ярче моего. Персонажи, которых я понимал лучше, чем себя. Это было не "плохо". Это просто… было. Серо, монотонно и без боли.

И все же я не считаю что я какой-то социофоб. Не боюсь говорить, встречаться, делиться. Я порой даже скучаю по живому голосу. По «привет» без ожидания выгоды. По разговорам, которые ни к чему не ведут. Но… не с кем. Просто не с кем.

Меня часто мучает вопрос: "И это всё? Вот так должна выглядеть жизнь?"

Не так давно был момент, когда я в очередной раз попытался что-то изменить. Пошёл на собеседование. Даже купил себе новую рубашку. Попробовал говорить уверенно. Но получил очередной отказ и после того дня я больше не пробовал.

Я устроился на удалённую работу. Простая техподдержка. Ответы по шаблонам, смены по восемь часов, редкие звонки. Деньги приходили да и ладно. Сначала казалось, что это удобно. Не нужно никуда ехать, не нужно говорить с людьми вживую. Можно не вставать с кровати. Но чем дольше это продолжалось тем сильнее тянула пустота.

Теперь не было ни малейшей причины выходить из дома. Ни одной. Мир за окном стал казаться каким-то… ненастоящим. Слишком ярким, громким. Слишком чужим. Я даже не помнил, когда в последний раз дышал свежим воздухом не через открытую форточку. Иногда, поздно ночью, я просто сидел, уставившись в темноту, и задавал себе вопросы, на которые не было ответов.

Если я исчезну – кто это заметит? Или что вообще изменится?

Однажды я услышал: «Человек умирает не когда сердце останавливается, а когда про него забывают». И, честно… про то и вспомнить некому.

Только старая музыка из игры, что я слушал ещё в детстве, напоминала, кем я когда-то хотел быть. Кем мечтал стать. Героем, магом или искателем приключений. А не вот этим… фоном. Никем.

Дождь за окном стал сильнее. Стук по подоконнику как будто зовёт: «Эй… ты там вообще живой?».

Я поднялся и пошёл делать кофе. Старенькая жестяная банка, почти пустая. Кофе обычный – горький. Я уже давно не пью его ради вкуса, а просто для того чтобы не уснуть. А может, и не ради этого. Может, у меня просто зависимость. Ритуал, без которого день будто не начинается. Горечь, которую я уже почти не замечаю, но которая всё равно нужна – как будто организм требует свою дозу, и я даже не пытаюсь этому сопротивляться.

Пока вода закипала, машинально открыл холодильник. Пусто. Закрыл. Потом снова открыл. Ну, вдруг… магия? Но нет. Всё так же пусто. Ни молока, ни хлеба. Ничего. Вот и повод выйти. Самый банальный. Но – первый за долгое время. Мелочь. А всё же – причина.

Я натянул куртку, наушники, капюшон. И вдруг… остановился. В прихожей, на мгновение, взгляд зацепился за зеркало. Сколько времени прошло с тех пор, как я реально в него смотрел? Не мельком, а вот так в упор.

На меня смотрел парень. Слегка взъерошенные тёмно-русые волосы с пробором посередине которые спадали на щеки, пряча уши. Лёгкая щетина, небрежная, скорее от безразличия, а не стиля. Серые уставшие глаза. Словно из них вычерпали всё, что когда-то делало их живыми – интерес, огонь, тепло. Теперь был только тусклый отблеск чего-то далёкого. Под глазами – тени и мешки, как следы бессонных ночей и бесконечной усталости. Слишком взрослый взгляд для такого молодого лица или… слишком мёртвый? Как у дохлой рыбы.

Я провёл рукой по щеке. Ощутил не ухоженную кожу. И вот смотря на себя я впервые за долгое время подумал: «А ведь это я. Это моё лицо, моя оболочка. Моя тень в зеркале и я даже не знаю, кто там на самом деле». Пустота внутри зеркала смотрела на меня так же, как и я на неё. Без осуждения, без какой либо жалости. Просто как факт.

Я поправил капюшон. Глубоко вдохнул и вышел в подъезд, морщась от холодного воздуха и тусклого света лампочки у лифта и затем на улицу.

Ночь была холодной и непроглядной, а дождь лил стеной, превращая улицу в грязную акварель серых и чёрных пятен. Типичная Питерская ночь. Я впринципе привык.

Я шагал по мокрому асфальту, плечи сутулились от мокроты, руки глубже сжал в карманы, будто ткань куртки могла хоть как-то защитить от сырости, пробирающей до костей. В наушниках звучала мелодия из старой игры, и это было единственное тёплое пятно на этой холодной картине. Последняя нить, связывающая с миром, в который я когда-то верил. Миром, где всё могло быть иначе.

Эх… что я вообще делаю со своей жизнью? Я ускорился. Будто можно убежать от собственных мыслей. Спойлер: нельзя.

Я дошёл до круглосуточного магазина. Свет внутри резал глаза после дождливой темноты улиц. Полки с унылыми снеками, полузамёрзшая пицца в морозилке и кофе в автомате. Взял всё, что хотел, и плюсом – что-то сладкое, что-то солёное и бутылку дешёвой газировки. Касса самообслуживания пробила чек с вежливым писком. Я сунул покупки в пакет и вышел на улицу.

Дождь усилился.

– Да ты гонишь, – пробормотал я вслух, глядя на небо.

Воздух был сырой, с привкусом бензина. Я только сделал шаг – и услышал сдавленный кашель.

– Эй, парень, – раздалось у меня за спиной. Я обернулся.

У выхода стоял мужик. Очень пьяный, с покрасневшими глазами и грязной курткой. От него несло перегаром и сыростью. Вид – типичный уличный гопник: неопрятный, с всклокоченными волосами, с видом человека, которому плевать на всё, но при этом агрессивно настороженного. Он пошатывался, но держался так, будто искал повод зацепиться.

– Деньги есть? – спросил он, не мигая.

– Наличку не ношу, – я сделал шаг в сторону.

– А пакетик? – продолжил он, теперь уже подходя ближе. – Чё ты взял? Угости, а?

Я почувствовал, как внутри сжалось.

– Слушай мне проблемы не нужны, я просто хочу уйти, – тихо сказал я. Но он будто не слышал или делал вид.

– Ну так иди, – хмыкнул он, но тут же перехватил мой взгляд и шагнул ближе. – Только сначала покажи, что взял.

– Мужик, отвали, – голос у меня дрогнул.

И тут его рука дёрнулась. Что-то блеснуло в ладони – Нож? Я резко отшатнулся. Сердце прыгнуло в горло.

– А ты чё, умный? – прохрипел он. Его лицо его исказилось.

Он резко бросился на меня. Я попытался отступить но нога скользнула по мокрому асфальту. Сердце заколотилось в ушах.

Первый удар пришёлся под рёбра сбоку, слева. Металлическое жало легко вошло в ткань, прорвало её, как мокрую бумагу. Он резко вытащил нож из раны, и тут же вспышка боли – резкая, тупая, всепоглощающая – пронзила бок. Я взвизгнул, едва не выронив дыхание, и инстинктивно схватился за его руку.

– Не надо… – прохрипел я.

Я попытался оттолкнуть всей своей массой, навалиться, сбить с ног, как учат в драках но он лишь пошатнулся и снова ударил. Нож вонзился выше. Ниже ключицы. Скользнул вдоль плеча, оставляя рваную рану. Я закричал от боли, страха и бессилия. Мир дрогнул и всё исчезло. Осталась только боль.

Ладонь, сжатая в кулак, врезалась в мой живот. Воздух вырвало, а пакет с покупками выскользнул из руки. Плитка шоколада и банка газировки со звоном покатились по асфальту.

Моя ладонь скользнула по его куртке, хватаясь за воздух. Я пытался ударить локтем, ногой, хоть как-то, но всё в теле сопротивлялось. Мышцы не слушались, каждый вдох был как глоток стекла.

И тогда он толкнул меня. Я упал на спину, затылок стукнулся о мокрый бетон. В глазах запрыгали звёзды. Мокрый асфальт хлюпал подо мной. Я чувствовал, как по ребру стекает тёплая кровь.

Мужчина навис надо мной. Глаза его блестели, как у хищника в темноте. Но прежде чем он смог нанести третий удар я с отчаянием и наугад вскинул ногу. Пятка ударила по его колену. Он пошатнулся и я рванул в сторону, уползая, скребя ладонями по асфальту, словно зверёк, попавший в капкан.

Он вновь бросился ко мне и тогда я вцепился в его запястье с ножом, сжав до хруста. Я чувствовал, как острие ножа царапает шею, но рука его дрожала.

Резко мир покачнулся. Голова стала лёгкой, а руки слабели. Я слышал, как сердце гремит в ушах. Горло сдавило криком, который я не успел выдохнуть. Сознание быстро покидало меня, мир сужался до тусклого пятна. Последняя мысль обожгла ясностью: «Это не может быть концом…»

Мелодия в наушниках оборвалась, погрузив меня в полную, непроглядную тишину.

Сколько прошло времени? Сознание парило в пустоте, освобождённое от тела и эмоций. Здесь как будто не было времени, звуков или страха. Лишь бескрайняя, абсолютная тишина.

Неожиданно вокруг меня медленно вспыхнули огоньки, сотни и тысячи сияющих сфер, соединённых тонкими нитями, словно звёзды на полотне ночного неба. Одна из звёзд засветилась ярче других, и меня потянуло к ней. Пространство началось сужаться и ослепляющая вспышка.

Затем вновь темнота и тепло. Мягкое, обволакивающее и сдавленность. Как будто я в тисках. Я пытаюсь толкаться чтобы освободится. А затем я слышу крик женщины.

Том 1. Глава 1

Холод. Свет. Звук.

Я пытаюсь вдохнуть очень медленно, будто сквозь вязкую жидкость. Воздух обжигает изнутри. Лёгкие словно впервые учатся жить. Вдруг – резкий, звонкий шлепок. Всё тело вздрогнуло, и я закричал, не успев подумать. Но быстро взял себя в руки.

Веки дрожат от напряжения, но я не могу открыть глаза: свет слишком резкий. В ушах дикий шум, неясные голоса, гул, похожий на грохот под водой. Всё будто бы… не в фокусе. Что происходит?

Я только что умер. Но если так, то почему я снова чувствую? Я ощущаю тепло кожи, запах дыма, дыхание другого человека. Меня аккуратно держат и кто-то осторожно качает, словно я это нечто хрупкое.

Стоп, подожди… Кто-то держит меня на руках? Спокойно и даже без усилия. Что?! Как?! Я помню, сколько весит мое тело. А сейчас… они качают меня, как мягкую игрушку. Словно я ничего не вешу.

– Tari’ven as luvi… – устало говорит женщина.

– Es vira ka se. – отвечает мужчина.

– Ia… selin vira an se’re. – женщина усмехнулась. – Ka lenor’va es?

– Ethan…

– Ethan. Ma serin.

Что? Что это за язык? Это точно не мой. Не русский, но и не английский и не что-то похожее. Я пытаюсь вслушиваться, но бессмысленно, суть ускользает.

Понятно мне только одно: тепло. Оно исходит от груди женщины, к которой я прижат. Я чувствую её тяжёлое дыхание над своей головой. Слышу, как бьётся её сердце – ускоренный ритм.

Постепенно я начинаю различать лица.

Может быть… я вышел из комы? А эти люди – врачи? Да нет вроде не похожи. Но… Кто это? Эта мысль сбивает с толку. Я вижу перед собой красивую женщину и её тёплые светло-серые уставшие глаза. Кто она? Я не знаю её. Но она смотрит так, будто знает меня.

А мужчина рядом довольно высокий и крепкий. Это что в его взгляде, радость?

Он наклоняется и с лёгким напряжением в голосе произносит:

– Ka ma dari ta… selin’an es ka nerian.

А женщина отвечает с усталой улыбкой:

– Na sari, alin. Na sari.

Я пытаюсь пошевелиться – но бесполезно. Всё тело будто вязнет в себе. Словно я зажат… в кожаной ловушке.

Что с моими руками? Они крошечные. Пальцы… слишком короткие, слишком слабые. Как будто не мои. Я пытаюсь сжать кулак – и ничего.

Кто-то склонился надо мной. Улыбается. Смотрит, как будто я что-то удивительное. Почему они так смотрят? Почему радуются?

Что происходит? Это сон? Глюк мозга? Последняя вспышка перед смертью? …Хотя нет. Слишком всё реально.

Я ребёнок? Нет. Младенец?! Абсурд. Я взрослый мужчина или может… был взрослым. Я не могу быть этим маленьким телом. Но почему всё говорит об обратном? Запах дерева и жар от камина. Шероховатость ткани и даже слабое жжение в горле.

Где я?

Потолок деревянный, с толстыми балками. Стены из камня и досок. Камин пылает тихим огнём. Внутри абсолютно всё старомодно. Словно я попал в сельскую глубинку где-то далеко от цивилизации. Возможно, в другой стране? Где-то, где я не был. Где-то, где говорят иначе и нет техники, ни ламп, ни розеток, ни даже шума города. Это… какая-то деревня?

Я пытаюсь спросить, но вместо слов хрип. Слабый, жалкий звук. Даже рот меня не слушается. Голова очень тяжёлая. А тело не мое… чужое.

Но я же помню все, свою прежнюю жизнь. Пустая квартира, мои мониторы, клавиши, бесконечный шум вентиляторов. Улица, где никто не смотрит в глаза. Голос матери и даже мой ник в сети "Шимадеус".

Я жил жизнь, не оставив и следа. Ни друзей, ни семьи. А теперь… я у кого-то на руках. А в голове роятся десятки вопросов:

Где я? Кто я теперь? Та же личность или просто остаток сознания, пришитый к новому телу? Зачем мне дали второй шанс? Кто дал? И с какой целью?

Мне и раньше приходила в голову мысль: а что, если начать всё с нуля? Но я же не мог представить, что „с нуля“ для меня будет – буквально с рождения.

Я начинаю чувствовать, как усталость наваливается на меня тяжёлым грузом, а мысли путаются. Сознание затягивает тьма.

Последующие дни – как в тумане. Я не знаю, сколько прошло. День? Неделя? Всё расплывается. Сон и бодрствование здесь не чередуются – они тянутся одной вязкой, спутанной лентой. Ни начала, ни конца.

Я не могу держать голову – она просто падает. Не могу говорить – только хриплый лепет, который не слушается. Не могу даже понять, как работает рука. Пальцы вроде бы есть, я их чувствую… но они как чужие. Слабые и вялые. Двигаются, как хотят, и чаще – никак.

От всего, что было "моим", остались только ощущения и слух. Слух – самый понятный. Он не требует усилий. Через него я и живу. Поэтому я слушаю и стараюсь наблюдать.

Но почему я вообще думаю?.. Я же как никак младенец. Вроде бы, мозг младенца ещё формируется. Там нейроны, синапсы, всё это… сырое, незрелое. Они же, вроде как, ещё только учатся работать.

Это вообще возможно? Может, у меня мозг остался взрослый? Да как это вообще работает? Где-то же должна быть логика… хотя бы минимальная. Даже компьютер, чтоб включиться, должен загрузиться. А я что, включился сразу? Без винды и BIOS-а?

Может, это что-то типа… ну, как жёсткий диск, воткнутый в новый комп? Внешность – детская, а система – старая. Как будто обновления не было. Но тогда – как сигналы-то проходят? Как вообще младенческий мозг справляется с потоком мыслей, к которым, по идее, он не готов?

Может, я вообще всё это выдумал? Или я с ума сошёл, и мне только кажется, что я ребёнок?

Блин… да я же размышляю о том, как я могу размышлять. Хотя, по идее, вообще не должен был бы ничего осознавать. Ни себя, ни мир, ни даже, простите, запахи. А я уже вон какие дебри залез…

Наверное… если вдуматься – если я способен об этом думать, значит, я уже не вписываюсь ни в какие правила. А если не вписываюсь… может, и не стоит пытаться всё объяснить.

И все же этот язык… очень странный. Резкий и певучий одновременно. Но он повторяется. Одни и те же звуки, интонации, фразы. Постепенно я начинаю их различать. Слышу, кто говорит, кто смеётся или шепчет. Я начинаю… запоминать.

Но даже если так меня не отпускает ужас. Я все ещё не понимаю что происходит. Где я? Почему я жив? Моё тело это же не я. Оно меня не слушается. Оно сопротивляется.

В каждый момент я осознаю себя взрослым, думающим, помнящим. Но мир вокруг видит меня как младенца. Как никого. Я в ловушке. Это не просто странно. Это очень страшно. Каждый день как падение в бездну бессилия. Каждая попытка пошевелиться как борьба с параличом. Каждый крик как напоминание: ты не можешь говорить. Тебя никто не поймёт. А вокруг чужие люди.

И при этом тепло рук. Женщина, зовущая меня ласковым тоном. Мужчина, что берёт меня осторожно, неуклюже словно боится навредить. Но это не снимает страха. Наоборот делает его ещё глубже. Я чувствую любовь, направленную мне. Но, не мне, а тому, кем я теперь стал. Тому, кого они видят.

А я? Я всё ещё где-то там, внутри. С прошлой жизнью, от которой остались только обрывки боли и холодная догадка: Я не должен был быть жив. Но я жив.

Я давно уже понял, что эта женщина с мягким голосом и тёплыми ладонями – моя мама. А этот мужчина с сильными руками и внимательным взглядом – мой отец.

Но они… не те. Это не та мама, которая раньше обнимала меня, когда я болел. Не та, что гладила по голове и говорила: «Всё будет хорошо». И не тот отец, чей голос я слышал по телефону всё реже. Чьё лицо всё больше стиралось из памяти с каждым годом. Эти совсем другие. Совсем. Но они любят, заботятся. Они смотрят на меня так, как должны были бы смотреть те, если бы всё было правильно.

И это… Это больно. Потому что мне тепло и страшно одновременно. Потому что я чувствую себя любимым и не знаю, имею ли я на это право. Это мои мама и папа. Но мой рептильный мозг все время говорит: «Дружище, ты же знаешь. Это не они».

Мама очень красива. Стройная, среднего роста, светлая – спокойная и сдержанная. Её лицо, изящное и сияет ясной, невозмутимой гармонией.

Светло-серые глаза, будто наполненные серебряным светом, смотрят открыто, но с внутренней глубиной. Светлые волосы за частую были аккуратно убраны в низкий пучок, а пара тонких прядей мягко обрамляли лицо, подчёркивая его благородство. Но когда она ничем не занята, часто расплетает волосы, позволяя им свободно спадать по плечам и дальше, на спину до пояса, словно лёгкое облако света. В её облике чувствовалась чистота но не наивная, а выстраданная, словно за этой хрупкой грацией скрывалась душа, познавшая цену спокойствия и силы в мягкости.

Обычно она носит простое, но безупречно сшитое платье цвета слоновой кости, с застёжкой у горла, которое говорило о хорошем воспитании. На поясе у неё был коричневый кожаный фартук, прочно пришитый и аккуратно облегающий талию.

Отец высокий, крепко сложенный, с выправкой, в которой чувствуется внутренняя собранность. Его черты лица чёткие, строгие, без излишней мягкости, но и без грубости.

Голубые глаза, спокойные и внимательные, смотрят будто немного в сторону – не отстранённо, а как у человека, привыкшего по большей части наблюдать, чем говорить.

Короткие светло-русые волосы беспорядочно спадали на лоб, будто привычно растрёпанные ветром или движением руки.

В его облике читается не суровость, а чёткая устойчивость, как у камня, на который можно опереться.

Руки сильные, ладони широкие, с заметной сетью линий и слегка огрубевшей кожей.

Я, признаться, ничего не понимаю в мужской красоте. Вообще. Так что сказать, красив ли он – не могу. Не потому что он урод, скорее даже наоборот… просто, знаете, это как обсуждать вкус вина, когда ты в нем не разбираешься.

Хотя, будучи в своем теле я слышал, как кто-то уверенно заявляет:

«А вот этот парень – красивый.» Причём с такой серьёзной миной, будто провёл внутреннюю экспертизу по десяти пунктам. И каждый раз мне хочется спросить: "Ты точно по девушкам, а? Не перепутал интерес?"

Ну, правда. Если ты обычный парень и при этом с жаром обсуждаешь мужскую внешность… Мне, возможно, стоит отодвинуться.

И пока я пытался осознать всё происходящее и как-то уложить ситуацию у себя в голове, пришлось заодно столкнуться с неожиданными трудностями… быть младенцем оказалось куда сложнее, чем я думал.

Пеленание. Звучит невинно, даже мило. Но на деле это коварный ритуал, в котором тебя превращают из потенциально свободного человека в кокон.

Каждое утро начиналось одинаково. Сначала ласковые мамины руки, тёплый взгляд. Я даже немного радовался. Думал, сейчас разберусь, куда меня занесло. Может, узнаю где я, выясню хоть что-нибудь… Ага. Как же. Следующее, что я чувствовал не двигалась ни одна конечность. Меня закручивали. Причём мастерски. Уверенными, чёткими движениями как будто мама всю жизнь младенцев сворачивала. Никакой тебе свободы. Ни руки, ни ноги. Только лицо и то, по доброте душевной.

Я пытался вывернуться. Сначала легонько. Потом яростно. Но это вызывало только одну реакцию, мама начинала говорить что-то на этом непонятном, мягком языке… с выражением на лице, полного умиления. Судя по интонации, этими словами были:

«Вот и хорошо, вот теперь ты в безопасности».

В безопасности? Я выглядел, как кокон с глазами! Меня можно было использовать как снаряд для катапульты! Я был уверен, что где-то в мире учат женщин: «Пеленание младенца. Уровень: бастилия.»

И иногда, лёжа в своей кроватке, бессильно смотря в потолок, я представлял себе, как рассказываю об этом кому-нибудь… «Меня пленили. Связали. Обездвижили. Я пытался бороться, но они были слишком сильны. Звали себя родители.»

Алоу, я взрослый человек или был им. А вы знаете, что Я! Платил налоги. Варил кофе. Играл в игры ну, признаю тут ладно, сомнительно. А теперь? Теперь я пелёнка. Не человек и даже не существо. Просто тёплый свёрток с глазами и накопившимся сарказмом.

Когда я в очередной раз пытался вырваться. У меня почти даже получилось вытащить руку. Я праздновал это как победу. Но на следующее утро пелёнка была затянута крепче. Спасите.

Но все же одной из самых странных вещей, с которой мне пришлось смириться… было кормление.

Каждый раз, когда мать брала меня на руки, устраивала поудобнее, прижимала к себе всё происходило спокойно, заботливо, естественно. Для неё это было нормально. Просто ребёнок, а она просто мать.

Может, кого-то на моём месте и возбуждал бы этот вид красивая женщина, обнажённая грудь, тепло тела. В других обстоятельствах я бы, возможно, отреагировал иначе. Но сейчас… мне было всё равно. Совсем. Ни желания, ни интереса. Только сухое, холодное осознание: ты голоден ты ешь. Это не про выбор. Это необходимость.

А она смотрела на меня с такой искренней теплотой, что вся ситуация теряла двусмысленность. Для неё я был сыном, а для себя… я был разумом, застрявшим в теле, которое не спрашивает моего мнения.

И да, кто-то думал, что лежать целыми днями и смотреть в потолок – это скучно? Ха! Это даже не скучно. Это как оформить пожизненную подписку на канал с бесконечной рекламой – без кнопки «пропустить» и где показывают только её. Думаю даже это было бы интереснее.

Ты лежишь, смотришь в потолок, а он, кажется, смотрит в ответ – и говорит: «Ну что, друг, скучно? Знаешь… мне тоже» и снова тишина.

Желание что-то изменить? О, да, конечно – прямо после того, как я научусь телепортироваться и готовить кофе, не двигая и пальцем. А пока – просто жди и наблюдай, как время тянется с мёртвой скоростью, и твоя жизнь превращается в марафон по просмотру потолка.

Если бы скука была спортом, я бы уже стал олимпийским чемпионом. Только медаль – это ещё одна пелёнка, в которую меня снова завернут.

Но порой по вечерам родители садились рядом с моей колыбелью на кухне. Отец приносил плотный плед, с запахом камина и улицы после дождя. Они укрывались им вместе, тесно, будто пытались сохранить в нём всё тепло дома. Отец всегда сидел с краю, немного напряжённый, будто тут, в тишине, кто то мог напасть. Но стоило матери прислониться к нему плечом как он таял. Ненадолго, но я это замечал. А мама брала тонкую книгу с едва заметной вышивкой в виде звезды на обложке и читала. Я, всё ещё не понимал ни слова. Но голос… Он был как шорох страниц. Как тепло уюта, запутавшееся в волосах.

Иногда она тихо смеялась, а иногда шептала посматривая на меня. Отец же просто держал её за плечё, иногда касался щёки губами. Нежно и почти незаметно. Будто боялся спугнуть эту хрупкую сцену. А я лежал, завернутый, как бутон, и смотрел на них из-под ресниц.

Мама переворачивала страницу, звук был едва слышен, но отчего-то очень успокаивал. Отец в это время поправил плед, укутывая её сильнее, как будто даже в тёплой комнате боялся, что ей станет холодно.

Мои глаза постепенно закрывались. Не от усталости, а от покоя. Мир вдруг сужался до этих голосов, этих движений, до света камина, который отбрасывал мягкие тени и тишины. А мама продолжала читать. Её голос колыхался, как лёгкая волна, без спешки. Иногда она делала паузы, чтобы поправить мою подушку, или просто заглянуть в колыбель. И каждый раз, когда её взгляд встречался с моим в нём не было ни тревоги, ни ожиданий. Только любовь.

Отец не читал и не говорил. Он просто держал её. Всё это пространство. Рядом с ним даже стены будто стояли иначе. И в этой тишине, где всё как будто могло рухнуть, взорваться, исчезнуть он был защитой.

Мама склонилась к нему ближе, и я увидел, как она что-то прошептала смотря на меня. Он едва заметно улыбнулся. Очень по-своему не уголками губ, а в глазах. Он редко так смотрел.

Я не помнил, как уснул. А когда проснулся плед был всё ещё на них, книга открыта на коленях, а мама спала, уронив голову ему на плечо. Отец не спал. Он смотрел на огонь в камине. И держал её, как будто она всё, что у него есть.

На следующее утро мама взяла меня на руки, чтобы покормить. Всё было привычно: тепло её тела, мягкость ткани, мерный ритм шагов, по которому я уже мог безошибочно узнавать её. Я почти задремал, когда заметил: мы идём не на кухню. Она повернула к зеркалу в коридоре. Старому, большому, в массивной деревянной раме. Стекло немного мутное, потускневшее со временем, с еле заметной трещиной в углу.

Она подошла ближе и остановилась прижав меня к себе чуть крепче. Я увидел, как она смотрит не на меня, а на зеркало. И сказала:

– Veyar, ka’lin ta es valira.

И я посмотрел. А в отражении младенец. Маленький, с пухлыми щёчками и светло-русыми волосами, немного взъерошенными. Он смотрел прямо перед собой. Широко, почти испуганно. Глаза были серо-голубые, с оттенком, который я видел в маминых. И в этих глазах была странная, неуместная для ребёнка сосредоточенность с нотками испуга.

Это был я. Но… я не узнал себя. Я замер и даже не от страха. От… осознания. До этого я жил в ощущении, что я просто разум. Сознание, случайно попавшее в тело. Всё было словно на паузе. А теперь я впервые по-настоящему увидел себя. Увидел, в каком теле я теперь существую. Мальенькое, уязвимое, мягкое. Но при этом живое и вполне реальное. Не модель, не симуляция и не сон. Тело ребёнка, моё тело.

Уже вечером мама подошла тихо, почти неслышно. Взяла деревянный стул, немного скрипнувший ножкой о пол, подвинула ближе к моей кроватке. И села, а её пальцы мягко поправили одеяло у меня на плече, а затем кратко коснулись моего лба.

Потом она чуть наклонилась ко мне, вдохнула – и запела. Голос её был низким, тёплым, как будто не звучал, а обволакивал.

Lira’ma, lira’ma, ta venari,

Silvan’li es, ma sari teli,

Veyari yel, selin’es fari,

Ta luma’ri, ma lira’li.

Selin, Ethan, na veyor alin,

Ma serin’el, ka lin varin.

Vela’na, serin, sari’an da,

Ma vena’rel tari en luma.

Na veyn, na lira, ka solin’el,

Ta selin’ma, alin en nel.

Колыбельную уносил вечер, будто сам воздух замирал, чтобы не прервать её. Только где-то за окном тихо потрескивали сверчки. Мама замолчала – не резко, а просто позволила песне затихнуть сама. Эту колыбельную она часто мне напевает. Она сидела рядом ещё немного, потом мягко поцеловала меня в висок.

– Lira, Ethan, – прошептала она. – Selan ka ven’al.

Я лежал, глядя в потолок, пока веки не стали тяжёлыми. Мелодия всё ещё звучала где-то глубоко во мне. И я cпокойно уснул.

Проходит месяц.

Моё тело крепнет, но остаётся слабым. Каждый новый жест даётся с усилием как будто я не заново учусь, а убеждаю своё тело подчиняться. Я постепенно осваиваю простые движения: сжать пальцы, дотянуться до игрушки, удержать взгляд на лице. Всё это выглядит примитивно со стороны. Но для меня это работа. Тяжелая и упрямая.

Начинаю запоминать лица и голоса. Вижу, как меняются выражения, слышу, как по-разному звучат их фразы. Когда они смеются, когда обеспокоены, когда просто разговаривают.

Я все ещё пытаюсь разобрать их язык, но он настолько чужой, что смысл фраз ускользает, как вода сквозь пальцы. Всё, что мне остается слушать и отмечать повторяющиеся слова. Улавливать их интонации. Искать логику, систему, хотя бы что-то знакомое. Язык для меня стал головоломкой, и я принимаю её как вызов.

Наш дом не роскошен, но сдержанно ухожен. Солидный. Даже благородный, если судить по тому, что я видел из окна а иногда и с рук матери, когда она выносила меня на улицу. Он стоит чуть в стороне от главной деревенской улицы, на пригорке, с которого открывается вид на горы, поля и рощу. А иногда утром в комнату просачивается запах росы, прохладной земли, свежескошенной травы.

Дом одноэтажный, сложенный из светлого, тёплого на вид камня – будто каждый блок отшлифовали вручную и подогнали с заботой. Между ровными плитами – тёмные деревянные вставки, немного шероховатые, но крепкие. Они придавают строению облик основательный, как у домов, что стоят веками. Черепичная крыша поблёскивала под солнцем – видно было, что недавно обновляли. Отец сам следил за этим – он не доверял крышу чужим рукам.

Так же мама часто носила меня по дому так что я смог запомнить планировку:

Входная дверь тяжёлая, деревянная, с железной ручкой. Войдя внутрь, попадаешь в небольшой коридор с окном. Прямо слева – единственный широкий дверной проём без двери, ведущий в кухню-столовую. Это самое большое помещение в доме. Просторное, с широким окном на юг, где по утрам особенно ярко. Здесь стоит тяжёлый стол из тёмного дерева. У дальней стены каменный камин, с чуть закопчённой аркой и старым кованым вертелом. Рядом с ним диван и кресло. Тут пахнет хлебом, дымом и мамиными травами.

Если стоять у входа на кухню, то от него есть проход вправо. Так можно попасть во второй коридор. Если идти по нему слева будет моя комната. Маленькая и почти пустая. Небольшое окно выходит в сад. Здесь стоит моя кроватка, узкий столик у стены и пока пустая полка. На стенах ничего нет. Только тишина и тень от небольшого дерева, что растёт за окном.

Прямо напротив комната родителей. Широкая массивная дверь, с потёртой железной ручкой. За ней простор и порядок. Кровать стоит по центру у стены, напротив окна, через которое по утрам льётся мягкий свет. У левой стены комод мамы с зеркалом, а рядом отцовское кресло, в котором он иногда засыпает. В углу, ближе к стене, устроен невысокий камин с резным каменным обрамлением – по вечерам в нём потрескивают дрова, наполняя комнату уютом.

Дальше по коридору, если пройти мимо этих двух комнат, справа отцовский кабинет. Там пахнет бумагой, сургучом и деревом. Стол под окном, чернильница, ровные стопки бумаг. На стене старая карта с какими-то пометками.

Чуть дальше – библиотека. Хотя… библиотекой это место я называл скорее по инерции. На деле это как я понял бывший кабинет отца, который со временем превратился в склад всего, для чего не находилось другого места в доме. Несколько книг, пара старых кресел, деревянные короба с пыльными тряпками, забытые инструменты, связки сушёных трав и пара засохших чернильниц.

Ну и наконец, в самом конце коридора маленькое помещение, превращённое в туалет. Узкое, простое, с деревянным полом и кувшином.

После всех домашних дел, мама решила взять меня с собой в деревню. Солнце было тёплым. Не жарким, именно тёплым. Как мягкое покрывало, разложенное над нами с заботой. Мама несла меня на руках, аккуратно придерживая за спину и ноги. Её движения были уверенными, спокойными. Она что-то напевала вполголоса, с такой интонацией, что стала для меня знаком утешения.

Мы шли по узким улочкам. Деревня не была шумной, но в ней чувствовалась странная жизнь… незнакомая, медленная. Под шагами мамы скрипели деревянные мостки. А между домами на верёвках висело бельё, шелестя на ветру. С лавок махали руками женщины, переговариваясь короткими фразами. Где-то глухо скрипела телега. Лаяла собака. С балкона кто-то кого-то звал громким голосом. Я лежал в её руках, закутанный в лёгкое одеяло, и молча смотрел. Смотрел и не понимал. Это было не просто незнакомое место. Это было нечто невозможное.

Дома из камня и дерева, вывески, исписанные неизвестными буквами, одежда людей, отсутствие электричества, даже запахи. Всё выглядело и ощущалось так, словно я провалился в прошлое. И не на несколько лет а на века.

Я всматриваюсь, ища хоть что-то, что можно было бы связать с привычной цивилизацией спутниковую антенну, пластиковую упаковку, номерной знак, телефон. Хоть что-то. Но не было ничего. Ни один уголок Земли, о котором я слышал, не выглядел так.

Я пытаюсь вспомнить всё деревни, отдалённые регионы. Нигде не было такого. Это был не просто другой город. Это была другая эпоха. И всё внутри сжимается. Всё было правильно, даже очень красиво. И в то же время невыносимо чуждо. Я не дома и не в своей стране.

Мама подошла к прилавку с фруктами. Торговка, полноватая женщина с добрым лицом, сразу расплылась в улыбке. Они обменялись парой слов – как будто знают друг друга уже много лет. Но именно в этот момент я решил вслушаться.

– Veyari… ta serin verenar. – говорит торговка.

– Ia. Selan ka mori ven alin.

– Valen selan es ta, Firen… ia. Ma nerian’al ka ta.

Их разговор продолжался, но я уже не слушал. До меня начало доходить: простые слова которые я уже слышал. Но именно сейчас от них что-то дрогнуло внутри, как будто земля под ногами ушла, хотя я и так не стоял. Но они звучали… чуждо. Абсолютно и без шансов на принадлежность к моей прежней реальности.

А это место? Это была не просто деревня, не регион, о котором я мог не знать и даже не страна. Это были слова и виды из другой системы координат. Это не Россия и не Земля. И даже не какой-то вымышленный мир, который я мог бы придумать сам. И сейчас в этот самый момент всё стало окончательно ясно. Я не просто потерял всё. Я оказался вне всего, что знал. И скорее всего назад дороги нет.

Я снова смотрю на людей и на дома с каменными стенами и крышами, на вывески, начертанные непонятными, неузнаваемыми буквами. Ни одного намёка на родной алфавит, на привычную структуру. Я пытался найти хоть что-то знакомое. Хоть малейшую зацепку, чтобы я мог сказать себе: «ты не сошёл с ума». Но не было ничего. Пустота. И меня накрыл не просто страх. А глубокий ужас.

Я действительно умер. Это не гипотеза и не метафора. Я умер там, в своём мире. Тело осталось где-то на тротуаре, или в морге, или в безымянной яме неважно. Но жизнь, которую я знал, закончилась. Улицы, по которым я ходил. Дела которыми занимался. Всё навсегда за чертой. Я не могу никому позвонить. Не могу попросить помощи. Не могу сказать: я здесь. Для того мира, меня больше нет. Для этого мира, я никогда не существовал. И это ощущение быть живым, но полностью стертым сломало во мне что-то.

Я прижался к маме. Не потому что хотел утешения. А потому что её тепло было единственным, что сейчас казалось знакомым. Не память, не тени прошлого, не попытки что-то анализировать. А её тепло и руки. Её сердце, бьющееся рядом. Она что-то прошептала, поправляя край одеяла, чтобы солнце не било в лицо. А я закрыл глаза. Потому что не мог больше смотреть. Снаружи мир, которого я не знаю. Внутри тело, которое не моё. И ни одного ответа на: зачем? Я не знаю, почему я здесь. Кто меня сюда забросил. И чего от меня хотят. Но я точно знаю: я осталься один.

И пока я слабо сжимаю крошечный кулак, мир идёт мимо. Не зная, что в этих глазах, наблюдающих за ним из пелёнок, уже давно нет ребёнка.

Но постепенно пришло смирение. Не как капитуляция, а как понимание. Это тело моё. Эти люди моя новая семья. Этот дом мой первый остров в океане неизведанного. Я всё ещё не знаю, почему я здесь. Не знаю, кто или что стояло за этим. Но всё же, я здесь.

Я постараюсь больше не цепляться за прошлое как за спасательный круг. Воспоминания станут частью меня. Чтобы они не мешали, а просто напоминали, кем я был. А теперь… Я становлюсь кем-то другим.

Я не забыл себя. Но и решил так же не отказывался от нового. Мир не спросил моего согласия. Но дал мне шанс. А я… Я хочу попробовать снова. Хочу принять этот второй шанс. Может сейчас у меня получится прожить эту жизнь нормально.

Но никто не должен знать – о том, что я помнил, как умирал. Что я… вообще уже жил однажды. Со своими потерями, страхами, ошибками.

Сначала у меня было желание рассказать. Но я же не мог говорить. Может, когда научусь – смогу. Я мог бы… но не хочу. Они не заслужили быть родителями чьей-то тени.

Поэтому эта тайна останется со мной навсегда.

Прошло ещё полгода.

На улице бушевала зима и поэтому дома было прохладней чем обычно. Но все же мои тренировки не останавливались.

Сначала были неуверенные, жалкие попытки перевернуться на живот. Я застревал на полпути, мотал головой, пыхтел, словно пытаюсь сдвинуть гору силой воли. Но я не сдавался. Я устал лежать. Сколько можно смотреть на потолок, слушать шаги и надеяться, что кто-нибудь поднесёт тебя к окну? Мое уважение к самостоятельности никуда не делось.

И вот через бесчисленное колличество попыток борьбы со своим собственным телом, свершилось. Я научился ползать и мир изменился.

Раньше он был недосягаем. Я мог лишь смотреть на него – из кроватки, с высоты маминых рук или лёжа на мягкой подушке на столе. Всё, что было выше уровня глаз, воспринималось как витрина красиво конечно, но не твоё. А теперь… я мог дотянуться. До всего.

Когда мама увидела меня ползающим по полу, её лицо будто застыло на пару секунд. Она стояла в дверях с кувшином воды в руках, и на миг забыла, зачем вообще пришла. Я ещё помню этот взгляд – смесь тревоги, удивления и какой-то непонятной гордости, которую она пыталась спрятать.

Потому что я не просто ползал. Я сам выбрался из кроватки. К слову, под ней, к счастью, лежал толстый ковёр, так что мой "спуск"закончился лишь лёгким шлепком и удивлённым молчанием. Я просто перекатился через край, повис на животе и… отпустил.

А потом – пополз. Уверенно, как десантник, проникший за вражеские линии. Наверняка со стороны это выглядело как акт отчаянного младенческого героизма: беглец, нарушитель, вышедший за пределы допустимого и направившийся исследовать территорию.

Она поставила кувшин, подняла меня, долго смотрела, а потом даже не вернула назад.

Вместо этого она одела меня: натянула простую льняную рубашечку с коротким шнурком у горла и тёплые штанины из мягкой ткани. Всё держалось на завязках, но всё равно постоянно сползало. И только потом она положила меня обратно на пол.

Пол оказался холодным, шероховатым особенно в коридоре, где доски скрипели, словно жаловались. В других же комнатах было мягче, ковры сглаживали удары коленей, но мне было всё равно. Главное что я мог двигаться сам.

Я ползал от стены к стене, как разведчик в осаде. Осматривал углы, трогал ножки стульев – с деловитым видом опытного инспектора. Постукивал по дверным проёмам, как будто проверял на прочность оборонительные рубежи. Карабкался на подушки с видом человека, штурмующего заснеженный перевал. Подушка отчаянно пружинила подо мной, но я не сдавался. Назад пути не было. Только вперёд – к высоте и славе. С выражением лица: полной серьезности.

Я не просто ползал, а исследовал. Этот дом был для меня и картой, и крепостью, и неизвестной планетой. Пол – это равнина. Под столом – туннель. Подушки – горы. Шкаф? Оплот тьмы. Кухня? Потенциальная база снабжения.

Это было моё поле. Мой мир и моё первое королевство.

Иногда я опрокидывал что-нибудь, зарывался в корзину с бельём или устраивал логово под столом, тщательно обложившись маминым платьем, как драгоценностями. Иногда я замирал в тени, будто хищник, наблюдающий за добычей. Только вместо зверя, моя мама. Бедная мама. Она бегала по дому, ловя меня, как лесную зверушку.

– Ethan?.. Ethaaaan! – её голос звенел тревогой, смехом и усталостью одновременно.

Я не понимал значений её слов, но слышал эмоции. И замирал от интереса. Сколько времени пройдёт, прежде чем она меня найдёт?

Однажды я залез под лавку у камина и заснул, вымотанный своими путешествиями. Проснулся от того, что тёплые руки вытащили меня наружу. А мама опустилась на колени, откинула волосы с лица, выдохнула и засмеялась. Тихо, облегчённо. Я был пыльный, с паутинкой в волосах, но абсолютно доволен собой.

– Veyara en se’re – прошептала она, прижимая меня к груди. Её голос дрожал, от облегчения и любви.

Её слова для меня оставался звенящей мелодией. Но я чувствовал, как её сердце стучит рядом. Как её ладони согревают мне спину. Как в этом объятии есть всё, что нужно. И самое главное, она не сердилась и не ругала. Просто смотрела на меня, словно не могла поверить, что в этом крошечном теле столько энергии.

– Ka’lin ven se lyora, Ethan… ia selin’ta. – сказала она с улыбкой, качая головой.

В те дни я вообще ничего не знал. Ни о политике, ни о том что меня окружает, ни о том, как выбраться отсюда если это вообще возможно. Да и нужно ли оно мне вообще. Но самое главное было то что я живой. Я ползаю, исследую, падаю и поднимаюсь. И даже если тело не моё я это могу.

А мама… Мама всегда найдёт меня. Поднимет, ласково погладит и снова отпустит в путь. В мое маленькое приключение длиной в один дом. И каждый раз я ползал чуть дальше. Прятался чуть хитрее и замирал чуть тише.

Чуть позже, добравшись до окна, я увидел снег. Белые хлопья падали с неба медленно, лениво, кружа в воздухе. Словно кто-то рассыпал над миром белую звёздную пыль.

В моей прошлой жизни снег был обычным явлением. Но здесь он для меня выглядел иначе. Словно не просто холод заполнял воздух, а что-то… необычное. Я прижался к холодному стеклу, заворожённый этим тихим танцем. Мир за окном был белым, чужим и манящим. Это моя первая зима… в этом мире.

Прошёл ещё месяц.

Больше всего сил у меня забирает язык. Слова звучат иначе. Интонации, структура, логика построения вообще всё другое. Как будто привычная ткань реальности внезапно сшита по новому выкройке.

Я начал, как и все младенцы с простого: вслушивался. Поначалу не понимал ничего, только улавливал настроение. Мамин голос перед сном, он мягкий, тёплый, окутывающий, как плед, накинутый в холодный вечер. Голос отца же твёрдый, сдержанный, почти рубящий. Словно удары меча о камень. Но иногда, когда он обращается ко мне или к маме, в нём проскальзывает нечто иное. Спокойное.

Прошло не так много времени как я стал замечать, что одни и те же звуки повторяются снова и снова.

– Ethan, – говорит мама, гладя меня по волосам.

Этан. Оказалось, что так меня зовут. Непривычно и резковато на слух, но… в этом имени что-то есть. Какая-то мягкость, скрытая за простотой.

Иронично но я всегда думал, что «начать с чистого листа» это какая-то метафора. Но теперь вот, держи пожалуйста: новое имя, новая жизнь и новый человек. И в то же время это всё ещё я.

Позже я стал подмечать закономерности. Например перед едой они говорят:

– Nara.

Сначала я просто услышал это. Потом однажды, услышав это слово ещё раз, посмотрел на отца и он протянул мне ложку с кашей. Тогда я понял: "Nara"значит «есть» или, по крайней мере, начало еды. Значение слов приходит ко мне не из словаря, а из действий. Так и появляются все знания в этом возрасте не столько логикой, а именно опытом.

– Selin, – шепчет мама, укладывая меня спать.

Значит ли это «сон»? Или «спокойной ночи»? Или что-то ещё? Я не знаю. Но я чувствуя дыхание мамы и её тепло, значение перестаёт быть таким уж важным.

А вот когда я уже более менее начал понимать слова. Я начал пытаться их повторять. Точнее… звуки. Я старался двигать губами, как они. Вслушивался в ритм, в артикуляцию. В голове то всё ясно. У меня получается разобрать структуру, внутренне составляю фразы, почти даже перевожу их.

А вот рот… рот саботирует всё. Каждый раз, когда я пытаюсьчто-то сказать выходит… бубнеж. Такой, искренний, добродушный и полный энтузиазма… а так же абсолютно бессмысленный.

«Ба-ба-на-на!» – говорю я с серьёзнейшим видом, как будто объясняю концепцию пространственно-временного сдвига.

А мама в ответ:

– «Ой, он хочет кушать!»

Нет! Я хотел сказать, что у вас крайне необычное спряжение глаголов! Но вместо этого – «гуааа».

Это как быть профессором лингвистики, запертым в теле плюшевого медведя с дефектом дикции.

Я буквально чувствую, как мой интеллект бьётся о границы голосовых связок и теряется где-то между дёснами и слюнями. Моя внутренняя лингвистическая гордость страдает.

Я наблюдаю за их разговором, подмечаю шаблоны, выстраиваю простые конструкции, но произнести не могу ничего. Я молчу или бубню и делаю вид, что не расстроен.

Хотя, честно говоря, это унижает. Быть взрослым и не суметь членораздельно сказать «дай» это испытание, достойное отдельного круга ада.

Но я не опускаю руки. Я продолжу учиться, вслушиваться и запоминать. И однажды… Однажды то я скажу. Я скажу всё, что думаю. Без "ба-ба", без "на-на", без слюней и снисходительных хлопков по голове. И вот тогда держитесь у меня. Я врежу по грамматике этого языка так, как только взрослый мужчина в пелёнках может себе позволить.

И вот мне стукнул год.

Звучит как событие, как праздник, как рубеж. Но давай по-честному: за этот год я прошёл через такие вещи, которые взрослый мужчина или женщина. Не важно. В здравом уме переживать второй раз бы не стал.

И одним из самых мучительных моих испытаний, стали собственные зубы. Внутри моего собственного рта происходит полномасштабная революция. Спокойная, слизистая местность, существовавшая в мире и покое, вдруг решает, что пришло время для костяных кинжалов. Медленных и безжалостных. Без анестезии. Ты просто лежишь такой думаешь о своём. А потом резко бах, сверление изнутри. Без предупреждения без объявления войны и даже без расписания.

Первые пару раз я искренне подумал, что схожу с ума. Боль ни с чем не сравнима она не режет, она дребезжит. Внутри, постоянно. Как если бы кто-то решил вырастить зубы не в деснах, а прямо в нервах.

Мой рот превратился в поле боя. Я страдаю и пускаю слюни, как неисправный фонтан. Грызу всё, что попадается под руку подушку, угол одеяла, мамины волосы, рукав отцовской рубашки даже собственную ногу. Да, ногу. И не спрашивайте как, я просто смог. Гибкость отчаяния безгранична. Отныне я зубной берсерк. Мне всё равно, насколько это социально приемлемо. Мой рот это мой бастион. И если что-то попадёт в его зону действия оно будет грызено. Без суда и следствия!

В попытке спастись я терзал своего игрушечного зайца которого мне сшила мама с такой яростью, что она, рассмеявшись, сказала:

– «Какой у него характер…»

Ну приплыли. Вот и всё. Спасибо, зубы. Благодаря вам я официально признан личностью.

С тех пор ко мне перестали приближать деревянные ложки без предварительного согласования. Даже пальцы теперь подаются мне с осторожностью. Взгляд отца стал чуть более внимательным, а мама выработала особый рефлекс отдёргивать руку ещё до того, как я подумал укусить.

Но за всем этим детским безумием прячется взрослое осознание:

Ты рожден терпеть и ты будешь терпеть. Даже если ты маленькая и милая крошка в пелёнках. Каждый твой зуб это грандиозное посвящение. В терпение, в выносливость и принятие того, что не всё можно решить разумом. Что иногда приходится просто… ждать. Пережидать стиснуть челюсти в прямом смысле и ползти дальше. Я невероятно опытный боец. Я знаю, что всё проходит. Даже зубы. А пока если кто-нибудь принесёт мне холодное яблоко… Я вас запомню и не просто как хороших людей. А как легендарных героев.

Ах да. Контроль. Как же я мог забыть. Начался он совсем недавно – после моего самого эпичного падения со стола. И ведь я не просто упал, а смачно так навернулся, раскидав всё вокруг, и, кажется, чуть не пробил лбом пол. И вот с тех самых пор мама стала смотреть на меня особенно внимательно. Как будто в любой момент я мог снова попытаться сразится с мебелью и проиграть.

А на этот раз я просто хотел взять один красивый камешек. Маленький, с вкраплениями, словно в него вросло солнечное зерно. Я помню, как мама как-то принесла его домой. Он лежал на подоконнике и сверкал в лучах солнца почти как артефакт из старой игры. Такой красивый и таинственный, что я не удержался.

Мой мозг моментально включил режим "исследователя"на автопилоте. Я аккуратно и незаметно подобрался, потянулся, почти дотянулся…

– Этан! Нельзя!

Голос мамы. Тон где-то между "я волнуюсь за твою жизнь"и "немедленно убери лапки". Я застыл. Ладно. Сдаюсь. Я законопослушный гражданин. Теоретически. Только вот… почему? Это же просто камешек. Он никакой не радиоактивный, не зачарованный, не с какого-то чёрного рынка. Он же не может взорваться. По крайней мере, я на это надеялся. Но, похоже исключительно для меня в этом доме действует древний магический закон: всё, что интересно, под запретом.

Но вот, прошло пару минут и вот он, новый вызов. Деревянная полка и на ней книга. Толстая, пыльная, из тех, которые явно никто не открывал лет сто.

С точки зрения взрослого человека это пыльный том в кожаном переплёте. Но вот с точки зрения годовасика тугосери это портал в неизведанное. Я осторожно протянул руку. Стараясь не привлекать внимания.

– Этан! Не трогай!

Снова, но она же стоит ко мне спиной! Даже не видела, но знает. Конечно интуиция у матери как у гильдейского следопыта на максимальной прокачке. Я повернулся и наивно пополз к подушке. Думаете, отпустили? Ага. Сейчас.

Через секунду мама появляется в моём поле зрения с видом заботливого инквизитора.

– Куда ты собрался? – спрашивает мягко и тепло улыбается. Но при этом уже оттаскивает меня, как сапёр от мины.

И вот я сижу. В полной безопасности. Без доступа к камешку и без книги. Как и без ножек стула, скатертей, полок и свободы воли. Да, я жив. Но какой ценой?

И в голове медленно, но уверенно формируется непрошибаемая мысль: Мир теперь делится на две зоны. Первая зона разрешённых действий. Вторая же всё остальное. А «всё остальное» это как раз там, где интересно.

Осознание того, что для меня понятие «личное пространство» теперь исключительно условность. Тягают, переставляют, забирают, отодвигают, обнимают и поправляют в любой момент, без объявления причин, без согласования с внутренним министерством моих желаний. Контроля здесь не над телом не над маршрутом я отныне не имею.

Я хоть и понимаю это забота, любовь, инстинкт защитить и все такое… Но во мне, как в любом уважающем себя взрослом человеке, хоть и застрявшем в теле ребёнка, бродит один и тот же бунтарский вопрос: А можно я сам решу, что мне делать? Нет, нельзя.

Именно поэтому я сижу на подушке и безмолвно грызу край одеяла, будто горделивый философ, который всё понял, но не может донести это до этого убогого мира. Ведь этот же мир только и занят тем, чтобы уберечь меня от моего же любопытства.

И только после этого я понял, как на маму действуют слёзы. Не истерика, не крики, не топанье ногами, я думаю это всё только злит взрослых. А именно слёзы… настоящие или хотя бы правдоподобные.

Мол, "он же ещё маленький", "посмотри, как расстроился", "ну ладно уж, в этот раз". Стоит только чуть прищуриться, опустить подбородок, чуть дрогнуть нижней губой и выдохнуть с тихим всхлипом – и всё. Мама теряется и сразу забывает, что собиралась мне отказать.

Порой я чувствую отвращение к самому себе за это… но потом вспоминаю, что в этом теле у меня не так уж много способов влиять на мою реальность.

И если уж мне выдали эту внешность – почему бы не использовать её в свою пользу? Пусть это мой первый навык убеждения. Не самый благородный но зато – работающий.

Прошёл ещё месяц.

И в один тихий, тёплый день. Когда солнце скользило по полу, оставляя светлые пятна на деревянных досках. А в доме пахло чем-то сладким, не знаю может мёдом или сушёными цветами. И потрескивал камин, лениво и умиротворённо. Мама же стояла у стола, расставляя баночки с настоями по полкам. И напевала себе под нос невнятно, рассеянно. Для меня её напевания стали не просто песней, а ритмом дня, мягким фоновым движением жизни. Мне было приятно просто слушать её. В это время я сидел на полу, опираясь руками о подушку, наблюдая за ней.

И вдруг… почувствовал это. Не толчок физически а еле ощутимый щелчок в голове. Именно сейчас тот самый момент, который я не смогу объяснить логикой. Будто внутри кто-то или что-то сказало: сейчас!

Я медленно и осторожно поднялся. Почти даже не дышал. Как будто сам воздух вокруг мог нарушить мой баланс. Ноги дрожали, но я стоял. Сам, даже без опоры и какой-то поддержки. Просто стоял на своих ногах. Первый раз в этой жизни.

– Этан?

Голос матери. В нём удивление, тревога и что-то ещё, едва различимое – надежда. Она обернулась а я сделал первый шаг. За ним следующий. Потом ещё.

– Этан… ты… ты идёшь?!

Голос у неё дрогнул. А радость прорвалась наружу. Я сосредоточенно переставлял ноги. Всё внутри дрожало, от невероятного восторга. Я шёл! Я шёл к ней! Сам!

Мама замерла лишь на мгновение, потом бросила всё, распахнула руки и опустилась на колени:

– Иди, Этан! Я здесь, иди ко мне, милый!

Последний шаг и я упал прямо в её объятия. Она подхватила меня, кружила, смеялась, засыпала поцелуями, как будто в этот момент я стал для неё центром вселенной.

– Ты пошёл… ты сам пошёл! Какой же ты у меня умница!

Отец стоял в дверях, сдержанный, как всегда. Но в его глазах за долгое время блеснуло нечто мягкое. Тёплое и почти тронутое. Он подошёл ближе, присел, провёл рукой по моей голове:

– Рано встал на ноги – сказал он сдержанно тихо.

А она только засмеялась и прижала меня сильнее. А я лежал у неё на груди, слушал, как сильно колотится её сердце, как отец выдыхает едва слышно, и думал: этот день они точно навсегда запомнят.

И, это было справедливо. Для них это первый шаг их ребёнка. А для меня ещё один пунктик возвращения в жизнь.

Ведь каждый шаг, каждое движение, каждый звук из моего рта это не просто этап взросления. Для меня это путь назад или… вперёд. Ну это смотря с какой стороны посмотреть.

Но лично мой настоящий прорыв случился в два года:

– Этан, ты хочешь ещё? – спросила мама, показывая на тарелку с едой.

Я посмотрел на неё. И вместо привычного кивка, который стал моей универсальной реакцией на всё от просьбы до протеста, я выдавил из себя:

– Да.

Простое слово. Один слог. Два звука. Но в нём было всё. Это не был бессмысленный лепет или подражание. А первый чёткий, вербальный ответ, которым я соединил мысль и речь. И именно эта осознанность, пусть в самом зачаточном виде стало моим личным переломным моментом.

Мама замерла. А потом её лицо озарилось светом. Радость как вспышка тепла, от которой выдохнул даже я.

Она тут же начала говорить со мной ещё больше: показывала предметы, проговаривала их названия, объясняла, для чего они, откуда и почему. Это стало её дневной задачей, не обязанностью, а приглашением меня в мир.

А я… я уже не просто слушал. Я начал понимать. Язык перестал быть фоновым шумом как радио, играющее в другой комнате. В моей голове он начал превращаться в систему из цепьей и смыслов. В инструмент.

И, как взрослый человек, я чувствовал это буквально, как будто в мозгу запустились давно знакомые механизмы. Я начал связывать интонации со значениями, слова c действиями. Я больше не пытался «угадать», я начал полноценно понимать. Мозг, наконец, догнал рот или хотя бы начал нагонять. Как будто я снова вернул себе один из инструментов, который когда-то был моим по умолчанию. Внутри ликование. Это не просто «я сказал слово». Это «я вернулся в разговор». В мир и мышление, выраженное вслух.

Конечно же впереди ещё тонны сложных конструкций, падежей, условных форм и всех тех прелестей, которые отличают думающего человека от бормочущего малыша. Но после этого «да» я впервые почувствовал, что реально двигаюсь вперёд. Не ползу, не качаюсь в колыбели времени а иду вперед. Пусть неуверенно и с ошибками. Но иду. Все же речь это не просто средство общения. А способ утверждать себя в мире.

С полноценным знанием языка изучать мир стало куда проще. Я начал собирать его по частям как старую мозаику: слово за словом, образ за образом, жест за жестом. Всё стало намного яснее. Люди, их эмоции, поведение. Даже привычные звуки такие как смех, шёпот, шорохи обрели новый смысл, когда я понимал, о чём говорят.

Именно тогда я впервые полностью осознал, кто мои родители в этом мире.

Клауд Гестолдия и Фирен Гестолдия. Маме двадцать четыре, отцу двадцать шесть.

Ещё забавно что всё это время я думал, что Этан – и есть моё имя. Коротко, просто, удобно. А потом услышал, как мама сказала: "Этаниэль". Я даже сначала оглянулся – подумал, что зовут кого-то другого. Но это было про меня.

Этаниэль Гестолдия.

Солидно, правда? Прямо как у какого-нибудь дворянина. Но всё же пусть зовут меня просто Этан. Так проще.

А потом я посмотрел на них. На маму и отца. У них уже есть дом, общая жизнь, ответственность… и я. И что удивительно – они справляются. С какой-то тихой уверенностью, будто по-другому просто не бывает.

А мне… в моём прошлом мире было двадцать пять. Я же едва мог вытащить себя из постели вовремя, чтобы не опоздать в офис.

Незадолго до смерти у меня была девушка. Мы были вместе семь лет. Опыт… так себе. Хотя начиналось всё, как в кино: влюблённость, неловкость, первое прикосновение – всё волновало, всё было в новинку. Потом пришла близость, привычка… а за ней – усталость.

Ссоры, пустые разговоры, молчание. Как итог начались измены. Она плакала, говорила, что "не хотела", "прости", "я сама не знаю, зачем". Не потому что был великодушным, а просто дураком. Боялся остаться один. Потому что старался верить, что любовь это терпение и терпел. Многие и многие годы. А она жаловалась. И всегда кто-то был крайним. Родители, друзья, сама жизнь и естественно я. И всегда у нее получалось выставить себя жертвой.

Как итог: я перестал стараться и потому она просто ушла. Собрала вещи и ушла к другому. Без драм и без "прости". Прощать там уже было нечего. Сейчас то я уже понимаю, что надо было сбросить этот груз уже давно. Но что сделано то сделано.

И, знаешь, что обидно? Я всегда считал себя надёжным. Тем, кто не бросит, не предаст, выдержит, если надо. И именно после этих отношений моя самооценка окончательно пошла трещинами. Не потому что я кого-то подвёл – а потому что начал сомневаться, был ли вообще хоть кому-то нужен таким, какой есть. Верность – это конечно хорошо, но когда за неё постоянно расплачиваешься одиночеством, начинаешь задумываться: может, я просто дурак?

Потому в голове зародилась устойчивая ироничная шутка: Знаете в чем плюс отношений со мной? Из плюсов: вы будете в крепких отношениях. Из минусов… со мной.

Поэтому после было несколько неуклюжих переписок, пара неловких встреч. Но дальше это не шло. Ну и всем знакомое: «Ещё успею», «Не время», «Жизнь только начинается».

Но я то прекрастно понимал: всё это пустые отговорки. Я просто больше не верил и не хотел начинать сначала. Не верил, что может быть иначе.

А о детях я не думал вообще. Сама мысль казалась чужой. Как ответственность, к которой я не имел ни желания, ни права. Какая семья, если ты сам с собой едва справляешься? Если ты внутри всё ещё сам ребёнок, которого когда-то предали… и который больше не пускает никого ближе вытянутой руки.

Ну а теперь… теперь я ребёнок. Их ребёнок. И каждый раз, глядя на них, я ловлю себя на мысли, что вся привычная структура мира перевернулась. Вот так ирония. Я взрослый в теле младенца. А они такие молодые и уже родители. И самое что интересное не просто по факту а по сути. Они настоящие взрослые. С тем уровнем зрелости, который я в своей прошлой жизни лишь пытался иммитировать.

И внутри, где-то между признанием и тенью боли, зарождается странное чувство. Ни в коем случае не ревность и даже не сожаление. Скорее… зависть?

Как-то сидя на кухонном табурете и болтая ногами в воздухе. Я наблюдал, как Фирен перебирает травы. Её руки двигались ловко, уверенно, а от пучков сушеной травы веяло чем-то успокаивающим. Дождь мерно барабанил по крыше, а в комнате было тихо и уютно, как будто весь мир сжался до этого стола, пары чашек и её дыхания.

– Ма-а… – тяну я, всё ещё спотыкаясь на слогах.

Она не обернулась сразу, только чуть склонила голову, слушая. А я, с трудом подбирая слова, прошептал:

– Где… я?.. роди-лс… ся?..

Её рука с сушёной травой замерла в воздухе.

– Что? – удивлённо обернулась она, словно я вдруг заговорил на древнем языке. – Этан… ты спросил, где ты родился?

Я очень серьёзно кивнул, как умел. Губы чуть дрожали, а говорить было все еще трудно, но знать очень хотелось. Фирен поставила травы, медленно вытерла руки о фартук и подошла ко мне. Присела рядом, на колени, заглядывая в глаза.

– Какой странный ты у меня мальчик… – сказала она тихо. – Обычно дети спрашивают про игрушки или лошадок. А ты…

Я молчал и просто ждал. Внутри всё было очень серьёзно. Потому что даже если голос слабый, даже если мне всего два… для меня это было важно.

Она улыбнулась и погладила меня по волосам.

– Ты родился здесь, милый в Лиоре. Он находится в провинции Альтвейн, а он часть королевства Арден.

Я кивнул.

– Ли… ор, – медленно повторяю.

Она удивлённо улыбается.

– Вот уж не думала, что ты выучишь его раньше, чем "котёнок"… – шепчет она и целует меня в лоб. – Ну что ж, маленький мудрец, будем считать, что теперь ты всё знаешь.

Ну что ж, теперь я действительно знаю, где родился: Королевство Арден, провинция Альтвейн, деревня Лиор. Название, которое в прошлой жизни ничего бы мне не сказало. Сейчас же оно стало точкой отсчёта.

Лиор… эта деревушка – словно скрытая жемчужина среди склонов. Он лежит в низине между горами, как будто спрятался от остального мира. В дали со всех сторон его обнимает лес, зелёный, густой, будто сторожит покой и поля. Золотая пшеница, ровные грядки посадок, изгибающиеся по холмам. А посередине – река. Она течёт меж гор и делит Лиор надвое: по обе стороны неё выросли дома и мастерские.

Туман часто опускается на улицы, растекается по черепичным крышам, ложится на траву и остывшие камни мостовой. А по утрам воздух свеж, прохладен, насыщен запахами древесины, трав и чего-то ещё – старого, неуловимого.

Это не столица, не крепость и не шумный рынок. Просто деревушка, выросшая у реки, будто сама собой, будто всегда была здесь.

Но в этой простоте – что-то удивительно упрямое. Я смотрел на него из окна, с крыльца. Сначала как на фон, потом как на среду. А теперь – как на часть чего-то большего.

Я принадлежу ему, нравится мне это или нет. Он стал моей первой картой мира. Арден простирался далеко за пределы этой долинной деревушки. Я это прекрасно понимал. Хотя сам пока даже не видел.

А потом, как будто в подтверждение моих мыслей, мама разложила на столе карту отца. Бумага зашуршала под её пальцами, пахла кожей и древесной пылью. Я едва дотягивался до края, поэтому Фирен аккуратно усадила меня на сам стол.

– Вот здесь, – сказала она, наклоняясь ближе. – Видишь? Это юго-запад. Тут находится провинция Миридас.

Она взяла мою ладошку и направила её к углу карты.

– Ми… ри… дас, – повторил я, чуть запинаясь.

– Умничка. Там строят корабли. Большие, для флота.

Я кивнул.

Потом её палец сдвинулся выше.

– А здесь на северо-западе находиться провинция Ливир. Там добывают руду, плавят металл и куют. Именно там делают снаряжение для армии королевства.

– А… мы?.. Где… я?

– Вот тут по середине. – Мама мягко провела пальцем по зелёной области. – Поля, пастбища и старые деревни. В основном в Альтвейне выращивают то чем кормиться все королевство.

Я вглядывался в карту. Цветные пятна казались далёкими землями, как из сказок.

– Кто… тут… г-глав… ный?..

– Семья Каэрлон. – Мама на миг задумалась. – Умные, важные из дворян. Но в землю руками… не лезут.

Её палец скользнул чуть ниже и остановился у береговой линии.

– А вот здесь – столица. Арандвел. Сердце Ардена. Там живёт король и заседает парламент.

– Ко… роль?

– Сейчас правит династия Солдар. На троне – Альбрек Солдар. Его семья пришла к власти, когда свергли род Драгеллы, что раньше правил этим краем.

Я снова посмотрел на карту. Цветные пятна провинций казались далёкими странами из сказки.

– Мир… боль-шой… – пробормотал я, почти себе под нос.

Мама услышала, улыбнулась и кивнула.

– Очень большой, мой мальчик. Но ты его обязательно увидишь.

Я повернул голову и посмотрел на неё.

– Я… увижу?..

– Конечно. Когда подрастёшь.

Ну и как я давно хотел, я заглянул в библиотеку. Комната была тёплой, тихой, с особенным запахом смесью высушенных трав, старых страниц и дерева.

Сквозь окно пробивался мягкий утренний свет, ложась полосами на пол. Пыль в воздухе искрилась, будто сама библиотека пропитана прошлым.

Я шёл неуверенно, на коротких детских ножках, тяжело переставляя их по деревянному полу. Сердце колотилось чуть быстрее от предвкушения.

А моя цель нижняя полка. Я знал, что мне туда нельзя. Но мне и не нужно было разрешение. Только моё желание.

Я уцепился за торец книги двумя руками и с трудом вытянул её наружу. Тяжёлая и пухлая. С жёстким переплётом, который глухо хлопнул по полу, когда я плюхнулся рядом.

Оглядевшись я открыл. Страницы зашуршали. А я вдохнув почувствовал, что они пахли слегка горько.

Я уставился на странные символы. Чёрные завитки, закорючки, непонятные формы. Одним словом буквы. Но для меня они к сожалению пока что загадка.

Я водил по ним пальцем, тихо шевеля губами, будто от этого они станут понятнее. Но не на миллиметр не становились.

Я нахмурился. Повертел страницу за ней другую. Всё так же чуждо. Слишком много странного. Слишком рано.

Я положил ладонь на разворот, подумал… и серьёзно, сказал себе:

– Я с тобой… ещё не закончил! Я вернусь… как только… разбе… разберусь в этих закорючках!

И попытался засунуть книгу обратно. Поднял обеими руками, зажав её себе на живот и пошатываясь на месте подошёл к полке, прицелился… но книга явно решила, что обратно не хочет. Я ткнул уголком но не лезет. Попробовал с другой стороны но она застряла. Ещё чуть-чуть и она с глухим «тум» плюхнулась мне на ногу.

– Ай, – шепнул я, чтобы не привлекать внимания мамы, и сердито посмотрел на упрямую обложку, как на живого противника.

Я упёрся лбом в корешок и с мрачным видом прошептал:

– Ты что… зараза… ты мой враг, да?!

Затем сел на пол и подтянул книгу к себе начав пихать её в полку, как умел. Сначала толчком плеча. Потом под углом, боком. Я даже попытался подпихнуть её ногой. Но… Ничего не вышло.

В конце концов я просто аккуратно придвинул её к полке, опёрев на край, чтобы казалось, что она стоит как положено и быстро отступил назад, будто не при делах.

Том 1. Глава 2

И так рубеж. Мне уже три года.

С каждым днём мир раскрывается для меня всё шире – я начинаю замечать детали, в том числе те, что касаются моих родителей.

Фирен называют аптекарем. Так проще. Но, если честно, это слово слишком маленькое для всего, того что она делает. Она лечит вообще всех подряд – от крестьян с разбитыми руками до женщин с лихорадкой и детей с кашлем. А иногда к ней заглядывают странники – мрачные, настороженные. И всё равно она помогает. Даже не спрашивает, кто ты и откуда. Просто внимательно смотрит. И делает, что нужно.

Хоть она и не волшебница. Но то, что делает для меня почти как магия. Каждая трава, каждый настой у неё в руках будто оживает. Всё в точности: и когда собрать, и как смешать. И она делает это день за днём – без отдыха, без наград, часто даже без "спасибо".

Кто-то зовёт её лекаркой. А кто-то даже ведьмой. Особенно когда она берётся за то, от чего другие шарахаются. Я как-то видел, как она ночью кипятит воду, утирая пот рукавом. А утром – едва проснулась, а уже перебирает кору, растирает травы, варит настои. Иногда мне кажется, что её сердце бьётся в ритме со ступкой и дымом от трав, с запахом мазей.

Хоть у неё нет меча и доспехов. Но она – настоящий боец. Просто сражается не на поле битвы, а у постелей, там где кто-то стонет или бредит.

В моём мире врач – это кто-то вроде героя. Человек, который живёт ради других. А здесь, в этом мире, где нормальной медицины почти нет, где врача днём с огнём не найдёшь – то, что умеет Фирен, становится ещё ценнее. Я действительно ею восхищаюсь.

Клауд же часто уходит. Иногда – на пару дней. Иногда – на недели. Куда он идёт и зачем? На войну. Но мне он этого не скажет. Да и зачем говорить о таком ребёнку? Просто тихо собирается и уходит.

А когда возвращается, видно сразу: что-то было. В шаге – тяжесть, будто тянет за собой груз, не броню, а внутреннюю усталость. Взгляд потухший, движения медленнее.

А на теле – следы. Не просто царапины от ветки или ушиб от двери. А настоящие глубокие шрамы. Порой зашитые плечи, посиневшие ребра. Но он не жалуется и не показывает их специально. Они просто… есть и он с ними живёт, как с чем-то обыденным.

Иногда я вижу как он уходит с отрядом. Из их разговоров понял что они чистят леса. От каких то монстров. Это слово они все произносят спокойно, как будто речь про волков или лис. Никто особенно не объясняет, что это и откуда они. Просто – есть. Лезут из чащи и с ними надо разбираться. Кому-то – как Клауду.

А мне остаётся только ждать. Слушать обрывки чужих разговоров. И делать вид, что всё в порядке. Что в лесу просто… монстры. Как будто это нормально.

После недельного отсутствия Клауд наконец вернулся. Вечером он сидел у очага. Свежие бинты туго перетягивали плечо, рубаха сползла на одну сторону. Рядом лежали промокшие перчатки и меч, аккуратно положенный у стены.

Я сполз с подушки, на которой сидел. И побрел к нему.

Он заметил меня не сразу. Только когда я подошёл почти вплотную.

– Этан? – в голосе была неожиданность. – Ты ещё спишь?

Я покачал головой.

– Ждал.

Он моргнул.

– Ждал? Меня?

Я снова кивнул.

– Долго… тебя нет.

Он чуть нахмурился.

– Да… долго.

Я перевёл взгляд на повязку.

– Там… больно?

Он опустил глаза, потом кивнул:

– Было.

Я помолчал. Потом еле-еле выговорил:

– Вой… на?

Он резко с растерянностью посмотрел на меня.

– Что ты сказал?

– Вой-на?.. – я медленно произнёс это слово по слогам.

Он не ответил сразу. Но пристально глядел. Словно проверял, услышал ли правильно. Потом тихо выдохнул:

– Откуда ты знаешь это слово?

Я пожал плечами и сел прямо на пол. Но если быть честным то я и сам не знал, как объяснить. Это слово я знаю еще с прошлой жизни. Но как объяснить это Клауду?

– Просто… знаю.

Он встал с кресла, уселся на корточки рядом со мной и молча смотрел в глаза.

– Тебе три, – наконец сказал он. – Ты не должен так говорить или такое спрашивать.

– Но я же… понимаю, – выдохнул я.

– Я вижу, – признал он. Голос стал тише. – Ты всё понимаешь.

– Ты… уйдёшь… опять?

Он не сразу кивнул.

– Придёшь?

– Постараюсь, – сказал он. – Очень постараюсь.

Он никогда не говорит о своей службе. Но мне не нужно спрашивать – я и так понимаю.

Это не мирное королевство. Здесь всё хрупкое, как тонкий лёд: границы, перемирия, тишина между сражениями. Под внешним спокойствием – напряжение, которое чувствуется кожей. И Клауд – не просто человек с мечом. А настоящий солдат. Такой, что остаётся, даже когда всё внутри просит уйти. Даже когда устал так, что уже не спишь – а просто лежишь, смотря в темноту.

Иногда, когда он вернувшись переступает порог, я замечаю, как пальцы Фирен сжимают край стола – быстро, почти неуловимо. Как будто проверяет: это правда? Он дома? А потом отпускает. Подходит. Нежно обнимает и прижимается щекой к его щеке. После осматривает. И если нужно – ведёт его вглубь дома. Где уже кипит вода и на полке лежат чистые бинты. Хотя заранее никто и не знал, понадобятся ли они.

– Садись. И не спорь, – говорит она спокойно.

Она ухаживает за ним молча. Уверенно, точно. Никакой паники, суеты. Её руки движутся быстро и спокойно: перебинтуют, смажут, вытрут кровь. Как будто смывает с него всё то, что он принёс с собой. Всё, что не видно снаружи, но тянет вниз, как груз.

Иногда из-за двери я подглядывал. Видел, как она касается его плеча чуть дольше. Как бросает взгляд, когда он, думая, что один, с трудом встаёт со скамьи.

В её взгляде нет восхищения и жалости. Только тепло и тихая, упрямая любовь. Главное не за его подвиги. А просто – за то, что он есть.

Как-то ночью я проснулся от скрипа железа. Тихого, ритмичного. Придя на звук – я увидел Клауда. Он сидел у камина и точил меч. Думая, что все спят.

Свет от огня дрожал на стенах, цеплялся за его лицо, освещая морщины и линии, которых днём почти не видно. В этот момент он выглядел… не старым, нет. А как будто сильно потрёпанным временем. Таким, кого жизнь не просто коснулась – а провела пальцем по коже, оставив след.

В его взгляде не было злости. Не было боли. Там вообще не было ничего – только гулкая пустота. Такая, от которой внутри холодеет. Но не слабость – наоборот. Что-то слишком тяжёлое, чтобы о нём говорить вслух.

Не потому что не хочет, а потому что есть такие вещи, которые остаются внутри. Настоящая тяжесть войны не в крови и не в ранах. А в том, что она остаётся с тобой. Сидит где-то глубоко, даже когда ты снова дома. Даже когда рядом огонь, семья и мир.

Фирен же никогда не говорит, что боится. Но я знаю: очень боится. И каждый раз, когда он уходит, её часть уходит вместе с ним. А когда он возвращается – она снова становится целой.

Ночью она укроет его потеплее. Подсунет ещё одну подушку. А когда останется одна на кухне. Сядет у окна, посмотрит в тёмный двор и просто глубоко выдохнет. Как будто разрешает себе жить дальше. До следующего его ухода.

И в этом молчании больше любови, заботы и силы. Чем во всех этих громких словах: «люблю», «жить не могу». Потому что она ждёт. А он непременно возвращается. Потому что знает: ему есть куда вернуться и его там точно ждут.

Я думаю об этом часто. О том, как в моём прошлом мире сила была спектаклем громкими словами, выпячиванием амбиций, спорами в интернете, бегством от реальности под соусом иронии. А у них… сила в тишине.

Она выражается в том, как молча ты точишь меч. В том, как ты не отходишь от больного, даже если на ногах не держишься и в том, как ты не просишь благодарности, потому что знаешь иначе просто нельзя.

Так и прошло, целых четыре года.

Когда-то всё это казалось странным, как будто меня швырнули в затянувшийся сон или тестовую симуляцию на хардкоре. А теперь это стало моей повседневностью.

С речью у меня теперь всё хорошо. Не просто лепечу прям полноценно говорю. Формулирую и строю фразы. Иногда выбираю слова, которые даже слишком… неуместные для четырех лет.

Фирен конечно улыбается, когда я выдаю очередное:

– «Это нерационально, мама».

А вот Клауд при этом приподнимает бровь, и в его взгляде читается: где ты это услышал или кто тебя этому научил?

Надо быть осторожнее.

Так же Клауд начал мунштровать меня по части дисциплины. Он не строг в привычном смысле не орёт и не давит. Но в его взгляде есть то, от чего мне становится холодно. Суровость и прямота. Его слова короткие, как удары. Без сюсюканий и сантиментов.

– Мужчина должен быть сильным, – сказал он однажды, когда я в очередной раз упал, не удержав деревянный меч.

– Мир не будет ждать, пока ты станешь крепче. Ты либо научишься держать удар, либо сломаешься.

Эти слова врезались в память. Фраза никак не для ребёнка. Но он и не смотрел на меня как на обычного ребёнка. Он смотрел как на ученика или на солдата в зачатке. И это по своему пугало.

Я отчетливо помню то утро. Холодное и свежее. Трава влажная от росы. Я сидел на корточках, кутаясь в плащ который сам не наденешь, слишком великоват для меня. Моему возрасту бы больше подошли палки, лужи и беготня. Но он подошел ко мне и протянул деревянный меч. Почти как настоящий. По форме и весу. Слегка облегчённый конечно, но всё равно тяжёлый.

Мои руки бунтовали. И мне все равно приходилось вставать напротив него и смотреить снизу вверх.

А он смотрел на меня как будто взвешившивая.

– Встань, – сказал он. Голос спокойный и ровный. Ни капли отцовской ласки.

Я встал а ноги дрожали от холода.

– Руку выше.

– Спину держи.

– Пальцы не так. Выбьют в первом же ударе.

– Мужчина должен быть сильным.

Каждое слово это команда. Ни одного «давай попробуем», ни одного «молодец». Просто «как надо» и паузы между его фразами… они были тяжелее самих ударов.

– Ещё.

– Удар.

– Низко.

– Слишком мягко.

– Снова.

– Мир не будет ждать, пока ты станешь крепче. Ты либо научишься держать удар, либо сломаешься.

Я сжимал зубы, а челюсть сводило, плечи ныли от напряжения, запястье пульсировало от усталости. Меч скользил в потных ладонях и я всё никак не мог с ним свыкнуться.

Я не ненавидел меч. Просто… он был мне не близок. Ещё с прошлого мира я не любил конфликты. Мне всегда казалось, что почти всё можно решить словом. Без криков и ударов, главное без крови. Зачем драться, если можно объясниться? Договориться? Да, не все слушали. Да, не всегда получалось. Но я верил и до сих пор верю что слово способно сделать больше, чем боль.

Наверное, я пацифист. Хотя это звучит странно, когда держишь в руках деревянный меч, а перед тобой стоит отец, который учит тебя бить.

Он не сделает мне поблажек. В его мире слабость это опасность. Я понимаю это. Но меч всё равно остается мне чужим.

Иногда он подходил. Поправлял мою стойку или руку одним движением или просто кивал. И в этом кивке было больше, чем в любой похвале. Но внутри я всё равно оставался тем, кто верит, что сила заключена не в том, чем машешь. А то, что сдерживаешь.

– Завтра. В это же время. Без опозданий.

И ушёл, а я остался. С дрожащими руками. С сердцем, которое стучало, как будто я только что закончил бой со смертью. И мечом, который не хотел слушаться. Я тяжело выдохнул и сел на корточки и посмотрел на него.

И где-то там, глубоко внутри, зарождалось что-то горячее и тёмное. Обида, злость и непонимание. Почему он не может просто быть отцом? Почему вместо руки – только приказы? Почему я для него – солдат, а не сын?

Уже вечером я сидел в своей комнате. За окном смеркалось. В руке я крутил небольшую палочку. Которую подобрал по пути домой. Скука смертная.

Иногда по таким вот вечерам я особенно остро чувствовал отсутствие… ноутбука. Звучит глупо, да. Из всех вещей, по чему можно было бы тосковать таких как интернет, телефон, горячий душ именно он возвращался ко мне чаще всего. Его вес на коленях. Свет от экрана, отражающийся в тёмных стёклах окна. Клавиши под пальцами, щелчок мышки. Рабочий стол с хаотично разбросанными ярлыками и файлами, но такой родной. Там было всё: миры, которые я создавал, заметки, в которых я терялся, обрывки мыслей, к которым мог вернуться в любую минуту.

Я скривил лицо. Ведь только сейчас вспомнил что не отчистил историю браузера…

И всё же… Одно осталось. Одно из прошлого мира, которое не исчезло, не рассыпалось, не стало бессмысленным. Это книги. Раньше у меня была небольшая полочка, которую я часто пополнял новыми томами. Но тут их было мало, но те, что были тянули меня, как будто внутри спрятано что-то важное, только для меня. Сначала я просто водил пальцем по строчкам, копируя жесты Фирен, будто надеясь, что пальцы тоже умеют читать. Я не знал, что именно делаю, но делал методично и упорно.

Я не помню, в какой именно момент буквы перестали быть для меня просто закорючками. Это случилось само собой как будто кто-то внутри щёлкнул выключатель, и всё, что раньше казалось бессмысленным, внезапно обрело форму.

Когда Фирен читала письма или заметки, я садился рядом и слушал. Не просто слушал я впитывал. Я запоминал, как она проговаривала слова, как менялось выражение её лица, где она делала паузу, а где говорила мягче. Я ловил повторяющиеся звуки, отмечал, какие буквы она называла, когда я показывал на них. Иногда спрашивал:

– А что тут написано?

И она отвечала устало, рассеянно но отвечала и я запоминал. Слово и как оно выглядело. Где стояло и что оно значило.

Когда я оставался один, сидя на полу своей комнаты, я снова открывал различные книжки. Они были на языке этого мира "Velyari"или же "Всеобщий". От мамы я знаю что на этом языке разговаривает большинство населения срединного материка.

Я ещё не понимал его грамматики, но он манил меня, как будто в этих чужих строках было спрятано что-то важное. Я искал знакомое. Высматривал то, что видел раньше. И выписивал все буквы которые видел:

a, e, i, o, u, y, ä, ë, ai, ei, ia, ua, v, l, r, n, m, s, t, d, h, f, j, z

Я просто копировал их углём на обрывке ткани или палочкой – на полу. Мне нравилось, как они ложатся рядом:

a, e, i, o, u, y, ä, ë, ai, ei, ia, ua гласные звучали, как песня.

Потом шли согласные – те, что царапались: v, l, r, n, m, s, t, d, h, f, j, z.

Дальше я составлял свои маленькие таблицы из памяти:

Эта буква была в слове «darel» – значит, «дом», а вот это – в «nari» – еда, а тут – r и a стояли рядом, как в слове “sera”– возможно, “имя” или “человек”. Но не всегда понятно что именно.

Я подбирал слова как охотник, выжидая, когда они сами покажут слабину. Повторял их про себя, как мантру. Сопоставлял услышанное с увиденным. Однажды понял, что глаголы во всеобщем имеют структуру:

Настоящее -a, прошедшее -el, будущее -or.

“nara”– он ест.

“narel”– ел.

“naror”– будет есть.

Давольно просто.

А ещё… падежи. Они прятались в окончаниях – как тихие знаки, которые сначала не замечаешь. Но все же я начал различать:

–in – кого? что?

serin – сына. Ясно.

–es – кто?

ta es Ethan – ты Этан. Улыбнулся. Спасибо, я в курсе.

–el – откуда, из чего.

lumarel – из света.

–al / -ar – кому? чему?

ma sari’al – не бойся.

Не все случаи укладывались в логику. Некоторые формы жили по своим правилам. Но это была уже не каша букв. Это был полноценный язык.

Когда я открыл очередную маленькую книжку, я сел и начал читать. Это было не искусство, это была борьба. По слогам, шёпотом. Я вёл пальцем по строке и в голове как будто слышал строителя, укладывающего кирпичи.

Я пытался запомнить порядок слов. Подлежащее, глагол, дополнение. И снова повторял. Ошибок было много. Иногда я злился. Иногда почти отчаивался. Но с каждой попыткой становилось легче.

И вот однажды, прочитав простое, ничего незначащее предложение даже без запинки. Мне не хотелось ни есть, ни спать, ни даже говорить. Я просто сидел и ощущал: я смог. Это не просто предложение. А своего рода свобода. Это ощущение как в играх, от получение нового уровня или прокачки навыка.

Когда я прочитал несколько предложений вслух перед Фирен, она приподняла брови, удивилась. А потом улыбнулась:

– Ты научился сам?

Я гордо кивнул. Не потому что хотел похвалы потому что хотел, чтобы она знала. Что я развиваюсь, иду вперёд.

– Как же ты быстро всему учишься. – задумчиво говорила она.

В ответ я лишь улыбнулся.

С тех пор книги стали моими союзниками. В них было столько тайн. Столько историй, деталей, ускользающих нюансов. Я не просто читал я собирал мир по кусочкам. Пытался понять, как он работает.

И в очередной раз когда я как обычно, лежа на полу библиотеки и нависал над книгой. Клауд стоял в дверях, скрестив руки на груди. Я сразу понял: он не просто удивлён. Он озадачен. Его взгляд был не раздражённым, не злым а просто… слишком пристальным. Словно видел не сына, а загадку, которую никак не мог разгадать.

– Ты опять тут, – сказал он, не двигаясь с места. – Опять книги.

Я молча кивнул, не отрываясь от страницы. Книга была интересной. Но внутри уже сжалось. Сердце билось быстрее.

Он подошёл ближе. Шаги – тяжёлые, как всегда. Спокойные – и в этом было хуже. Потому что с Клаудом ты всегда знал, когда начинается тот самый разговор. Который будто сжимает тебя в тиски. И спрятаться от него нельзя. А остаться правым – ещё труднее.

– Этан, – начал он после паузы. – Кто тебя вообще читать научил? Мы ведь с тобой этим не занимались.

Я замер. Поднял глаза.

– Да как-то сам. Просто получилось.

Он нахмурился. Видимо, ждал другого ответа. Простого, логичного. С началом, серединой и выводом. Но у меня такого не было. В какой-то момент это просто стало частью меня.

– Я не знаю, – повторил я тише. – Смотрел, слушал, пробовал.

– Но ты же алфавит не знаешь, – упрямо добавил он. – Мы с тобой ни одной буквы толком не разбирали.

Я пожал плечами.

Он хмыкнул и сел на край стола, не сводя с меня глаз.

– Тебе ведь четыре. В четыре я уже только с палкой бегал и мечом махал. Читать стал в шесть, потому что отец пинками заставил. А ты… книги жрёшь, как будто от этого сильнее станешь.

Я тихо вздохнул.

– Ну… у меня был уголь и палочки с землей. Этого волне хватило.

Он смотрел на меня долгим, подозрительным взглядом. В его глазах мелькало что-то жёсткое. Как будто внутри него рождался вопрос, на который он сам боялся получить ответ.

– Это не нормально, – наконец выдал он. – Ты ведёшь себя не как ребёнок. И, если честно… мне от этого не по себе.

Я отвёл глаза и вот она опасная граница. Я слишком быстро иду. Слишком рано говорю вещи, которые дети не говорят. А он это видит. Он не дурак. Просто не может объяснить. А значит начинает сомневаться.

– Я просто… – замялся. – Хочу понимать, как всё устроено.

– Дети так не говорят, Этан.

– А может, я не обычный, – ляпнул я, не подумав.

Он напрягся. Я тут же добавил, уже торопливо:

– Может, я… не совсем обычный? – вырвалось у меня. Я тут же спохватился: – Не в смысле "особенный". Просто… игрушки надоели. А читать – нет.

Он напрягся. Лицо его стало жёстким.

– Знаешь, что бывает с теми, кто считает себя не как все? Их ломают, Этан. Потому что мир не будет подстраиваться под твои хотелки. Он будет давить, пока не сравняет тебя с остальными. А если не получится – попросту выкинет.

Сердце грохотало. Челюсть свело. И всё, что я чувствовал – это страх и ком в горле. Он смотрел на меня как на чужого. И я видел: он не понимает. Он не хочет понимать. Он хочет, чтобы я был таким, каким он считает правильным.

– Ты меня пугаешь, – сказал он. – Иногда кажется, что ты…

Он не договорил. Тишина повисла липкой паузой. Я натянул неловкую улыбку:

– Просто… очень наблюдательный?

Он усмехнулся коротко, без радости.

– Порой чересчур, – пробурчал он, не глядя. Помолчал. Потом махнул рукой, будто отгоняя мысль.

Он встал, поправляя рукав и когда Клауд уже был у выхода, когда остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Лучше бы ты тратил столько времени на тренировки, а не на книги. Чтение – дело хорошее, но оно не спасёт, если что.

Я кивнул.

– Я… подумаю.

Он ничего не ответил. Просто вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Комната снова стала моей тихой, тёплой, с запахом бумаги и воска. Я посмотрел на раскрытую страницу. Пальцы всё ещё крепко сжимали угол. Бумага немного согнулась. Я отпустил лист. И он вернулся на место.

Клауд не совсем одобряет моего рвения. Он часто говорил мне:

– Выбери, кем ты хочешь стать. Солдату не нужны книги, аристократу связи, а крестьянину земля.

А я молчал. Не потому что не знал ответа. А потому что его вопрос – не про выбор. Это ячейки. Про то, как мир любит раскладывать людей, как инструменты. Ты – солдат. Ты – ремесленник. Ты – лекарь. Ты – винтик.

А если я не хочу быть винтиком? Если мне тесно в этих рамках? С чего вдруг я должен встраиваться в чужую схему, сгибаться под чью-то удобную форму? Просто потому что кто-то до меня решил, как «правильно»?

Я молчу не потому, что мне нечего сказать. Я молчу потому, что не собираюсь играть по их правилам. Потому что дело не в том, кем ты станешь. Дело в том, как ты будешь жить внутри этого выбора. А они всё время путают одно с другим. Для них главное – ярлык. А всё, что за ним, – неважно.

Допустим я узнал что здесь существует свой календарь. И он – не просто таблица месяцев, а почти язык культуры. Год, как и в моём прошлом мире, состоит из четырёх сезонов: Зима, Весна, Лето и Осень. Но здесь их не измеряют привычными январями и августами. Здесь имена месяцев звучат так, будто взяты из старых легенд:

Элрис, Карен, Пенара, Гирнус, Афанус, Шалгус, Ванир, Ринес, Лортус, Майрон и Севир.

Каждое название как кусочек какой- то песни. В них чувствуется какая то древность.

Здесь год не просто отрезок между праздниками и делами. Он воспринимается как глава. Как история, в которой каждый месяц отдельная сцена. Не список а некое повествование.

Меня удивило, что здесь, несмотря на всю разницу, год длится те же триста шестьдесят пять дней. Но всё остальное… иначе. Обычные крестьяне здесь не смотрят в календари, чтобы догнать сроки. Здесь живут в ритме сезонных дел, смены ветра, роста травы.

В моём прошлом мире календарь был системой. Здесь он по большей части символом.

А ещё – летоисчесление здесь ведут от события, которое называют Тринадцатой Ночью.

Я пока не понимаю, что именно это было. Никто толком не объяснил. Но отсчёт идёт именно оттуда.

Кстати моё рождение здесь это шестой день Шалгуса двести девятнадцатого года после Тринадцатой Ночи. Если переводить это на привычное для моего прошлого мира счисление, это было бы шестое июня.

Спустя пару дней, то о чем я раньше только читал вошло в мою жизнь… тихо. Без вспышек света, без громогласных пророчеств, без древних томов, покрытых пылью и зловещими рунами. Никаких знаков и громов с небес.

Это был обычный дождливый вечер. Такой, когда крыша немного подтекает, и ты кутаешься в плед, просто чтобы чувствовать себя частью этого уюта. Мы с Фирен сидели у камина. Я устроился аккурат у её ног, на мягкой подушке, а она перебирала пучки сушёных трав в корзинке, напевая себе под нос мелодию, которую ты не вспоминаешь, а она просто приходит сама собой, когда чем то занимаешься.

Снаружи бесконечная серая пелена. Внутри запах трав, дыма, потрескивание огня и рассеянный свет, скользящий по стеклянным пузырькам и полкам. В такие вечера не хочется думать о чём-то важном. А просто молчать и наслаждаться мгновением.

Но вдруг у меня возник вопрос, который я почувствовал жгучее желание задать. Я заметил одну странность, что когда Фирен лечит меня и дает настои, мое состояние улучшается гораздо быстрее, чем в прошлом мире. Это удивляло меня, и я не мог удержаться от того, чтобы не спросить:

– Мам… – тихо спросил я, – а почему, когда ты даёшь мне отвар, мне почти сразу становится легче? Это какая-то… необычная трава?

Я задал его с детской интонацией, но внутри я уже знал, что ответа «просто лекарство» мне будет мало.

Фирен не ответила сразу. Улыбнулась. Тепло, спокойно. Как всегда, когда обдумывает, как лучше объяснить.

– Отчасти, – сказала она наконец, всё ещё разбирая стебли. – Но не только.

Я чуть приподнялся. Нахмурился – как бы играючи, просто удивлён. Но внутри всё сжалось. Это же другой мир все таки. И я решил уточнить:

– Это… магия?.. – спросил я, почти шёпотом, играючи. Почти так, как должен спрашивать ребёнок, а не человек, который пытался надеяться, что магия в этом мире реальна.

На мгновение она замерла. А её руки остановились. Взгляд стал чуть внимательнее. Слишком прямой вопрос? Или эта тема табу?

Она смотрела на меня… слишком долго. Я почувствовал, как сжимается горло. Но потом она кивнула.

– Нет. Магия в Элизиуме – редкая вещь, Этан. Мана и все такое. Понимание как работают эфирные токи… даже если ты не можешь их чувствовать.

Я замолчал. Переваривал. Это звучит… как? Как научная фантастика? Или как волшебство? Или как скрытая система, которую можно изучить?

– Но ты… ты не маг?.. – спросил я осторожно, вытягивая фразу, будто пробуя её на вкус.

Она мягко покачала головой.

– Нет. Во мне нет маны и я не чувствую потоков. Но я знаю, как использовать то, что даёт природа. Как работать с тем, что для других просто трава или корень. Это почти магия как по мне.

Я хотел спросить, что значит "почти"и где эта граница. Что делает "почти"– "совсем".

– Магия – это вроде как когда мир отвечает тебе. Но чтобы он ответил… нужно сначала научиться ощущать его внутри себя. Но я не особо в этом разбираюсь.

И снова тишина. Только камин, травы, её руки и мой разум. Мир отвечает? Это… Это метафора? Значит, это правда? Магия существует? Настоящая? Не образная, не художественная, а как рабочая система? Я замер, глядя в огонь. Пытался не показывать, как внутри всё переворачивается.

– А… а как это выглядит?.. – спросил я неуверенно, как будто интересуюсь ради забавы. – Ну… магия-магия? Там… огонь из рук? Или, может, бабах? – Я изобразил ладошками «вспышку» и нарочно сделал круглые глаза. Мол, я просто играю в вопросы. Я же ребёнок, ну.

Она тихо усмехнулась. Но не ответила. Просто продолжила перебирать травы. Может, чтобы не пугать. Может, чтобы не врать. А я сидел и внутри все пылало.

Реально? Магия? Подожди… стоп. Настоящая? То есть вот прям огонь из рук? Телепортация? Щиты? Молнии? Это… это всё действительно существует? И мне, взрослому внутри ребенка, вдруг стало неловко. Я чуть не рассмеялся. Но и замер от восторга. Вот это поворот!

Уже позже лежа в своей кровати я долго ворочался, тщетно пытаясь уснуть. Мысли неумолимо кружились в голове, возбуждённые этой новостью.

Воображение рисовало яркие картины: как я управляю стихиями, как преодолеваю преграды, недоступные обычным людям. Я чувствовал себя ребёнком, которому пообещали чудо. Это наивное восторженное чувство даже заставило меня смутиться. Улыбнувшись своей детской радости, я уткнулся лицом в подушку, тихо рассмеялся и начал дрыгать ногами, как будто не мог удержать счастье внутри.

На утро моя комната была тёплой, пропитанной запахом сушёных трав и старого дерева. На кухне скрипел стол, мама бормотала себе под нос, раскладывая настои по коробам.

А я… я был занят величайшим магическим экспериментом в истории мира. По крайней мере, в своей комнате. На мне было одеяло плотное, серое, с дыркой у края, но в моём воображении оно становилось мантией Верховного мага. Я обмотал его вокруг себя так, чтобы края эффектно развевались при поворотах.

На голове деревянная миска, перевёрнутая вверх дном. Она немного сползала на глаза, но это лишь добавляло образу драматичности. В правой руке моя палка. С этой секунды официально посох. Найденная у сарая, кривоватая, зато идеально лежала в руке. Я даже вилкой вырезал на ней что-то похожее на руны.

Я встал по центру комнаты, в самую солнечную полосу от окна. Ветер слегка колыхал занавески, и на мгновение казалось, что в воздухе действительно что-то меняется.

Я поднял палку… точнее посох, как видел в играх и фильмах, вскинул руку и громко выкрикнул:

– ОГНЕННАЯ СТРЕЛА!

Пауза. Ничего. Только муха жужжала у окна, явно не впечатлённая.

– Приди на мой зов! Пусть тьма рассеется! – Я нахмурился, глубоко вдохнул, сменил стойку, как будто это имело значение.

Занавеска снова качнулась. Нет, ну это хотя бы выглядело внушительно. Немного.

– ЧАРОДЕЙСКАЯ ВСПЫШКА! – выкрикнул я и сделал шаг вперёд, чуть не споткнувшись о подушку.

Воздух остался по прежнему молчаливым. Не искры, не вспышки. Даже щекотки в пальцах. Я смотрел на руку, словно пытался заставить её загореться усилием воли.

– Ну же… давай… – прошептал я, уже без пафоса. – Пожалуйста. Хоть что-нибудь.

Но ничего. Тишина. Реальность, как всегда, была беспощадной. Я опустил посох, скинул одеяло и сел на пол. Тяжело выдохнув.

– Конечно… как будто всё так просто, – пробормотал я себе под нос. – В том мире я бы, наверное, уже качал интеллект, жизненную силу и мудрость, стал авантюристом, ходил в подземелья и побеждал боссов… а тут…

Я провёл рукой по лбу, вспоминая те редкие ощущения и те моменты, когда казалось, что я почти чувствовал что-то в груди. Лёгкий жар как пульсирующий ритм. Это было… как сон. Мимолётное и ускользающее.

Но я не хотел в это верить. Не мог. Может, во мне её и нет? – мелькнула опасная мысль. Может, это просто фантазия? Иллюзия? Я в другом мире, но это не делает меня магом. А ну не сдаваться! Я опять повязал одеяло и встал.

– О, великие стихии, раскройте свои тайны! Признаю: я ещё не знаю, как вас включить, но я стараюсь! – начал я тихо, больше себе, чем вслух.

И пусть сегодня я был просто мальчиком в плаще с миской на голове. Однажды я разберусь как это работает.

Фирен зашла в комнату очень не вовремя. Я стоял на кровати… в одеяле, повязанном как плащ. На голове миска. В руке палка, изображающая посох. И в этот самый момент я пафосно выкрикивал:

– Я верховный маг повелеваю! Да пребудет свет! – и резко махнул палкой, как будто мог призвать исцеляющий свет… или хотя бы искру.

Фирен застыла на пороге. А в глазах искорка. Улыбка медленно поднималась к уголкам её губ.

– Ох… – только и сказала она, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться.– Верховный маг, значит?

И с самым предательски ласковым выражением лица… аккуратно закрыла дверь. Я замер. Пауза. Миска чуть сползла на ухо.

И тут меня будто прорвало – я зарылся лицом в подушку и, стыдясь самого себя, начал метаться по кровати, как в истерике.

– Стыд-то какой… Мне двадцать девять. Я взрослый человек. В прошлом мире работал, даже девушка была…

А сейчас я стою в детской пижаме с палкой, кричу заклинания на весь дом и выгляжу как маленький безумец. Чем я вообще занимаюсь?

Я медленно снял миску с головы, сел на кровать и вздохнул:

– Ну… уже хоть не в подгузнике. Какой никакой прогресс.

Нужно выяснить хоть что-то о магии прежде чем у меня что то получится. Обычные махания палкой и выкрикивания заклинаний не помогли…

Вечер был спокойным. Клауд сидел у камина и смотрел на карту, водя пальцем по линии дорог. Я тихо подошёл, сел рядом, будто случайно. Смотрел в огонь и ждал момента.

– Пап, – начал я с безобидным видом. – А ты когда-нибудь встречал настоящих магов?

Он не поднял глаз. Только чуть сдвинул брови.

– Встречал, – отрезал коротко. Пауза. Потом добавил: – Один раз. Элридом звали.

– И что он делал?

– То, что ему приказывали, – сказал он. – Как и впринципе все маги.

Я замолчал, будто обдумывая. Потом, будто невзначай:

– Это правда, что они могут поджечь врага взглядом? Или… остановить стрелу в воздухе?

Клауд наконец повернул ко мне голову. Его взгляд был не строгим, но твёрдым. Первая возникшая у меня мысль в голове: "Понял, ухожу"

– Что за вопрос?

– Просто… В книжке вычитал, – пробормотал я, не вдаваясь в детали. – Мне просто… интересно.

Он снова опустил взгляд на карту. Долго молчал. Потом тихо, почти устало сказал:

– Я не интересуюсь тем, чего не понимаю. Магия – это не то, что должно волновать солдата. Она делает людей… непредсказуемыми. А это на поле боя хуже всего.

– Но ведь ты всё равно служил рядом с ними?

– Да. И именно поэтому не хочу, чтобы ты задавал такие вопросы. – Его голос стал чуть жёстче. – Магия это не игрушки Этан.

Я опустил голову.

– Ладно, – тихо сказал я. – Просто спросил.

Он ничего не добавил. Просто продолжил изучать карту, но почему-то было ощущение что он теперь следит за мной, даже не поднимая глаз.

Позже, я застал Фирен за сушкой трав. Она что-то тихо напевала, аккуратно раскладывая пучки по верёвке. Я присел на табурет, следя, как её пальцы ловко работают с верёвками.

– Мам, – начал я осторожно. – А ты… ты знаешь что-нибудь ещё про магию?

Она не обернулась сразу. Только немного замедлила движение.

– В смысле? – её голос был мягким, но сдержанным.

– Ну… как она работает? Правда ли, что она бывает у некоторых с рождения?

– Этан, – она повернулась ко мне, вытирая руки о фартук. – Откуда у тебя такие вопросы?

Я пожал плечами.

– Просто… мне интересно. Ты ведь знаешь про травы, про настои… А магия это ведь почти как лечить, да? Только быстрее?

Она покачала головой, присев рядом.

– Магия – это не то, чему можно просто научиться, как заваривать настой. Она… сложная. И я, честно говоря, никогда её не понимала. Ни в книгах, ни в людях. А о магах которые могут лечить я вообще никогда не слышала.

– Но ты же знаешь, кто может быть магом?

– Иногда это заметно, а иногда нет. Но, Этан… – она взяла мою руку. – Магия это далеко не подарок. Люди боятся того, чего не понимают. А боятся значит, могут навредить. Поэтому если ты слышишь, что кто-то говорит о магии лучше не связывайся.

Я кивнул. Её слова были мягче, чем отцовские. Но от них веяло той же истиной: они не знают или не хотят знать. Может… боятся знать.

Я слез с табурета и уже собирался уходить но:

– Значит, ты никогда не встречала магов? – спросил я напоследок.

Фирен ненадолго отвела взгляд. Потом снова посмотрела на меня.

– Я видела одну. Но очень давно. Но думаю что об этом… не стоит говорить. Всё, что ты должен знать, они есть, и живут среди нас. Только редко говорят вслух, кто они.

Я кивнул и больше не спрашивал. Но внутри осталась пустота, никто мне прямо не скажет. Ни даже случайно. А значит… придётся искать самому.

Я начал с книг что стояли на нижних полках, в библиотеке. Читал всё, что мог найти. Их было три:

"Знамение Элунары"– Тонкий том в светлой обложке из мягкой ткани, с едва заметной вышивкой в виде звезды на обложке. Религиозный трактат, излагающий основы учения о Великом Свете. Содержит молитвы, наставления, отрывки из «Писания Элунары» и размышления святых об истине, покое и пути, ведущем сквозь тьму.

"Виды трав Альтвейна и методы их применения"– Небольшая книга в потёртой зелёной обложке. На её страницах – описания целебных и ядовитых растений региона, рекомендации по сбору, сушке и применению. Местами между строк видны мамины аккуратные заметки от руки: дозировки, предостережения и личные наблюдения.

"Похождения Этана Арандвела"– Старая, переплетённая вручную книга с закладкой из старой ленты. Полуисторическая, полулегендарная повесть, описывающая жизнь и подвиги одного из самых известных героев Ардена времён "Серых войн". Именно эту книгу я пытался читать ещё ребёнком.

Отец очень любил эту книгу. Он восхищался Арандвелом – не только как бойцом, но и как человеком. Именно из-за него он дал мне это имя: Этан.

Но сколько бы я не читал. Нигде не было описания принципа самой работы магии. Не прямо или даже намёком.

Я даже проснулся ночью и, на цыпочках пробрался в кабинет Клауда, потянулся к верхней полке. И вытянул тяжёлый том, который Клауд никогда не трогал при мне. Назывался он "Летопись Срединных Земель".

Уселся на отцовское кресло и начал пролистывать. История герцогств. Даты, сражения аккуратные строчки. Но не было того, что я искал. Не было ключа. Хотя… книга, надо признать, интересная. Сухая, но точная. Слои событий, имена, решения, которые меняли карту всё изложено без лишнего пафоса. Просто факты. Может быть, однажды я к ней вернусь.

И вот мне уже пять лет.Так же я перелистывал письма в ящике отца, когда он был во дворе. Только быстро, не дотрагиваясь чисто взглядом. Всё из этого было рапорты, сводки, приказы. Где-то мелькало «обнаружено», «подавлено», но всё так, будто речь шла о другом, а не о магии.

Пять. Никчемно мало… и одновременно это почти вечность, если учитывать, что это уже вторая попытка прожить жизнь.

Дни рождения здесь не такие, как в моём прошлом мире. Без свечей и торта. Без этих неловких песен, где все поют с разной тональностью, и ты не знаешь, куда смотреть. В Ардене день рождения просто ещё один день. Особенно если ты не из старшего рода, не наследник титула и не человек, вокруг которого крутится чья-то политическая ось.

Да и в аристократических семьях максимум скромный ужин. И то, скорее ради нужных гостей, чем ради самого виновника. Но внутри меня всё равно что-то отзывалось. Где-то на самом дне сознания что-то шептало: сегодня особенный день.

Может, потому что раньше в этот день я бы сидел за ноутбуком, ел что-нибудь вредное под сериал, который вроде бы и не нравится, но идёт же уже пятый сезон, как не досмотреть, и параллельно залипал в какую-нибудь игру, где весь смысл сводился к тому, чтобы прокачать цифру, которая ничего не значит. Настоящий праздник. Просто пир духа и разложения.

А теперь я сижу у окна и смотрю на облака. Не потому что стал мудрее, а просто потому что других опций тут нет. Ну ладно может стал немного мудрее. Может.

Облака двигались медленно, словно у них было всё время мира. Им плевать на календари, на возраст, на то, что кто-то внезапно оказался в теле пятилетнего ребёнка.

И в такие моменты казалось, что время здесь течёт по своим законам – не по прямой, а как ему вздумается.

В прошлой жизни я бы прошёл мимо этого. Не стал бы задумываться. Облака и облака. Подумаешь, не сюжетный квест.

Но теперь… теперь мне пять. И одновременно тридцать. И я, чёрт побери, даже не уверен, кого из них поздравлять. Я видел два мира. Один кое-как прожил. Другой пока только щупаю.

И потому этот день… пусть он не празднуется, пусть никто не сказал «с днём рождения» для меня он всё равно важен. Он как напоминание. Что я ещё жив. Что мне дали вторую попытку.

Однако Фирен, конечно, заметила. Она всегда замечает перемены в моем настроении.

– Этан, ты сегодня какой-то задумчивый, – сказала она, присаживаясь рядом.

В её голосе все та же мягкость, а во взгляде внимательность и материнская проницательность.

Я посмотрел на неё. Привычный тёплый образ. А я сделал вид, что просто витаю в облаках.

– Просто… интересный день, – ответил я, пожав плечами.

Она улыбнулась и погладила меня по голове.

– Все дни интересны, если правильно на них смотреть.

Интересны? – мысленно удивился я. Интерес это когда ты нашёл новое хобби. А тут день, когда ты осознаёшь, что тебе тридцать в теле пятилетнего, и никто не знает об этом, кроме тебя. Но я просто кивнул.

– Кстати, я сегодня нашла кое-что любопытное, – вдруг сказала она с лёгкой, почти озорной улыбкой.

Я поднял голову.

– Что?

Она раскрыла ладонь. Светло-зелёный камешек, гладкий, отполированный, будто кусочек застывшего стекла.

– Камень? – удивлённо спросил я, стараясь придать голосу нужную долю наивности.

– Не простой, – улыбнулась она. – Это капля высохшего сока старого дерева из рощи за нашим домом. Если держать её в руке, она становится чуть теплее.

– Удивительно… – пробормотал я.

Хотя внутри уже строилась теория: что-то связанное с маной? Или просто термочувствительная органика? Я взял его осторожно. Он действительно тёплый. Словно живой.

– Природа хранит в себе маленькие чудеса, – тихо сказала Фирен. – Нужно просто уметь их замечать.

Я посмотрел на неё.

– Ты всегда находишь что-то необычное в обычных вещах.

– Ну, иначе жить было бы скучно, – засмеялась она.

Вот именно. Именно поэтому я и пытаюсь жить иначе, подумал я.

– А ты что нашёл сегодня? – Она улыбнулась шире.

– А я… – я задумался.

Сказать «переосмысление собственной личности»? Многовато для пятилетки.

– Я нашёл очень удобное место на заднем дворе, чтобы просто лежать и смотреть на небо.

Фирен кивнула.

– Это хорошая находка. А что ты там увидел?

– Облако в форме зверя… не знаю какого. Он выглядел, как будто хочет зевнуть.

Она рассмеялась.

– Может, это был сонный дракон?

– Или ленивый волк, – подыграл я.

Мы переглянулись и улыбнулись.

Когда я смотрел на Фирен… на то, как она говорит, как светло улыбается я начинал понимать, почему Клауд влюбился в неё. Он как сталь. Суровый и холодный. А она как ветерок. Тёплый, нежный, непредсказуемый. Именно это и тянет. В ней нет ни капли напряжения. Нет внутреннего щита. С ней ты можешь быть самим собой. Даже если ты пятилетний с тридцатилетней душой.

И мне пришла интересная мысль: каким Клауд был тогда, до всего? Таким же? Или мягче? Смогла ли она растопить его, как женщина? Как человек, рядом с которым хочется стать лучше?

– О чём ты задумался? – спросила она вдруг, уловив мой взгляд.

Я чуть покачал головой, сжал камешек.

– О чудесах, – сказал я с лёгкой улыбкой.

Она усмехнулась.

– Вот как. Тогда я рада, что ты умеешь их замечать.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл Клауд. Холодный ветер реальности.

– Этан, пойдём, – сказал он. Тон строгий, но не грубый. – Потренируемся с мечом.

Я внутренне вздохнул. Ну да, конечно. Какой ещё может быть подарок пятилетнему, как не драка с куском дерева?

Но вслух я только встал, кивнул и взял меч, стоящий у стены. Клауд посмотрел на меня. И… кивнул в ответ.

Я уже шагнул за ним, как вдруг за спиной раздался голос Фирен:

– Этан, если завтра будет хорошая погода… пойдём с тобой смотреть на облака?

Я обернулся. Она улыбалась. Тепло, немного заговорщически. Я сжал в ладони камешек – он всё ещё был тёплым. И кивнул.

– Договорились.

И когда я вышел вслед за Клаудом, с деревянным мечом в руке, с дыханием, уже готовящимся к следующей тренировке, я чувствовал у меня всё равно есть мой праздник. Просто он тихий, сдержанный. Только для меня. Потому что в этом мире, где меч важнее свечей, а закалка ценнее подарков, чудеса всё равно остаются рядом.

Иногда в форме облака, иногда в голосе мамы, а иногда в капле окаменевшего сока дерева.

Во время разминки я украдкой наблюдал за Клаудом. Он, как всегда, тренировался молча, сосредоточенно, будто весь мир вокруг стёрся, остались только он и меч.

Его движения были точными, выверенными, сдержанными – и в то же время несли в себе что-то грозовое, скрытую мощь. Он не просто размахивал железом. Он двигался, будто исполнял древний обряд, в котором каждый шаг что-то значил.

Из стойки в стойку. Плавно – и вдруг резко. Вперёд, разворот, уклон, выпад… Казалось, он сражается с кем-то невидимым – и побеждает.

Меч шёл по воздуху с глухим свистом, разрывая тишину. В каждом движении чувствовалась сила. Суть человека, который не притворяется воином – он им является.

Я стоял в стороне, с мечом в руке. Я попытался повторить одно из его движений – разворот и переход в защитную стойку. Меч пошёл вбок неровно, рука дёрнулась, и я едва не споткнулся.

– Это не стойка. Это позорище, – прозвучал за спиной голос.

Я вздрогнул и резко обернулся. Клауд стоял, с мечом опущенным вниз. Смотрел холодно, без раздражения – но от этого было только хуже.

– Поставь ноги. Шире.

Я подчинился. Поправил. Он подошёл и ткнул пальцем в живот:

– Корпус. Ты как мешок с костями, а не боец.

– Я… стараюсь.

– Стараться это ничто. Нужно делать.

Он развернулся и отошёл на два шага.

– А теперь покажи. Всё сначала.

Я начал. Меч дрожал в руке.

– Что это за хват? Плотнее возьми.

Я поправил.

– Ты что, глухой? Я сказал плотнее.

Я сжал рукоять сильнее и попробовал ещё раз.

– Стойка, – прозвучал голос. – Где центр тяжести?

Я промолчал. Клауд подошёл ближе. Его шаги были тихими, но каждый будто звучал внутри меня.

– Знаешь, почему я даже не пытаюсь учить тебя красиво двигаться?

Я сглотнул. Он остановился почти вплотную.

– Потому что ты не умеешь даже правильно стоять.

Голос его был тихий, но твёрдый, как удар в грудь:

– Всё в тебе дрожит. Как будто каждый раз ждёшь, что тебя ударят.

Он отступил. Не глядя на меня, бросил через плечо:

– Тренируйся, пока не сможешь смотреть на себя без отвращения.

Он вернулся к своему клинку, как будто ничего не случилось. Как будто меня вообще не было.

Слышь… ты же в курсе, что перед тобой ребёнок? Или ты забыл? Мне не пятнадцать и не десять. Мне – пять и я реально стараюсь. Но для тебя этого нет. Для тебя я – пустота с мечом в руках. Что-то, что надо вылепить, выжечь, выдрессировать. Ты каждый день смотришь на меня, как будто ждёшь, когда я прогнусь.

Ирония в том, что мне нихрена не пять. Я помню вещи, которые ты бы мне даже не стал рассказывать. Но ты этого не знаешь и все равно ведёшь себя как мудак, будто я уже должен быть солдатом. Будто я обязан уметь то, на что у других уходят долгие годы.

После этих изнурительных занятий мы зашли домой. Мама уже готовила завтрак и на кухне пахло тёплым молоком, жареными яйцами.

Я бы с удовольствием остался – усталость стягивала плечи, ноги гудели. Но мама, не отрываясь от сковороды, попросила нас с Клаудом сходить в деревню за хлебом. И нехотя мы, отправились за покупками.

Пока мы шли, я всё никак не мог выбросить из головы этот запах.

Еда здесь… она совсем иная. Вкус у неё естественный. Без привычных усилителей, без этой искусственной глубины вкуса, к которой я привык в своём мире. Сначала это казалось странным – всё было каким-то блеклым, будто недосоленным, без яркого «удара» в рецепторы. Не хватало привычной насыщенности, многослойности, остроты. Казалось, будто еда забывает быть едой.

Здесь продукты довольно простые. Яйца на вкус – как яйца. Молоко – мягкое, свежее, немного тёплое, как будто только что из-под коровы. А вкус – не прячется за слоями специй и добавок.

Приправы здесь почти не используют – они редкость. Дорогой, дефицитный товар. Всё же иногда мама добавляет что-то ароматное, и тогда весь дом наполняется пряным запахом – это особый случай, почти как праздник.

И даже так… когда я наконец привык, еда стала вкусной. По-домашнему вкусной.

Но самой огромной моей потерей стало то, что тут банально нет такого понятия, как кофе. Может, он и существует – под другим названием, где-нибудь в горах или в торговых гильдиях запада, – но я пока не нашёл ничего, что хоть отдалённо напоминало бы крепкий, горький вкус моего утра.

Тут пьют настои, отвары, травяные сборы с цветами, кореньями. Не хватет только петрушевого чая. А я как истинный кофейный наркоман, скучал именно по этому удару по нервной системе.

А Лиор в это время был особенным. Каждый раз, когда солнце только-только поднималось, окрашивая вершины крыш в тёплое золото, а улицы ещё полупусты, деревушка будто замирала в тишине, прежде чем сделать первый вдох.

Погода здесь иногда, очень капризна. Утренний туман в Лиоре не просто явление. Это почти его… характер. Он приходит, как старый знакомый, и укутывает улицы, крыши, лавки. И этот туман иногда настолько плотный, что ты не видишь даже следующего дома, но в этом что-то есть. Огромное раздолье для размышлений.

Я шёл рядом с Клаудом. Он шагал привычно, уверенно, как человек, знающий каждый поворот, каждый шорох под сапогом.

И когда мы проходили мимо маленькой лавки, я остановился. Сначала даже сам не понял почему. Но потом увидел её на запылённой полке, в самом углу, лежала старая и одинокая книга. Не сияющая переплётом, не с витиеватым заголовком. Но другая. Я такую еще не видел и это было главное.

Я остановился, прищурился, вгляделся в буквы на корешке. Но они были потертые. Сердце вдруг забилось чуть быстрее. Может в этой книге, будет что то о магии? И мне очень захотелось её взять. Даже не открыть, а хотябы банально взять. Она как будто взывала ко мне.

Клауд тоже замедлил шаг. Увидев мой интерес. Он всегда подмечал, когда я вёл себя иначе.

– Пап… – начал я. Голос чуть неуверенный, но упрямый. – Подожди секунду.

– Что там? – спросил он, хмурясь.

– Там… книга. Вон та. Наверху, в углу. – кивнул я. – Она мне нужна.

Он окинул лавку взглядом, как будто проверяя её на опасность. Потом уставился на полку, будто там спрятался враг.

– Ты серьёзно? Это даже не книга. Это кусок пыли с корешком, развалина. Её, может, крысы уже читали до тебя.

– Она мне всё равно нужна, – спокойно повторил я. – Если хочешь, я компенсирую.

Он долго смотрел на меня.

– Пять лет, – пробормотал он. – Дерётся как слепой щенок, спит до обеда, а теперь ещё и книжный червяк растёт. Прекрасно.

– Я просто… всё дома уже прочитал. По два раза.

– И теперь тебя потянуло к этой… ободранной развалине? Или ты надеешься, что там магия? Заклинания? Ответы на всё?

– А если да?

Он холодно усмехнулся.

– Хочешь правду? Купишь. Прочтёшь. А там – сопли, философия, стих про облака и несчастного поэта, которого никто не любил. Вот и вся твоя магия.

– Может. – Я пожал плечами. – Но мне всё равно интересно. Иногда этого вполне достаточно. Не всё же в жизни должно быть полезным, как тренировки. Иногда просто… хочется узнать.

Он снова посмотрел на кингу.

– Ладно. Уболтал. Но если берём – ты будешь отжиматься, хоть с этой книгой в зубах, понял?

– Да, сэр. Чтение – только после пота, синяков и мокрой рубашки.

– Надеюсь, она того стоит, – буркнул он. – Потому что если там бред… ты следующую выцарапаешь себе сам.

Мы зашли в лавку. Она была крошечной, с кривыми стеллажами, глиняными горшками, пучками трав, подвешенными к потолку, и запахом сушёной мяты, пыли и старого дерева. На фоне всего этого книга казалась почти случайностью.

Я подошёл к прилавку и осторожно взял её в руки. Обложка была шероховатая, старая. Ни имени автора, ни названия – всё стёрлось, как будто она сама решила спрятать свою суть.

– Эту берёшь? – хрипловато произнёс торговец, подняв на меня бровь.

– Сколько стоит? – спросил я.

Он прищурился, перегнулся через прилавок и посмотрел на книгу.

– Ох ты ж… Да я уж и забыл, что она тут есть. Сдается мне, кто-то из соседей притащил – мол, "на, продай, коли сможешь", лет… шесть назад, может семь. Да так и пылилась. Ни заголовка, ни красоты. Кто ж такие нынче берёт?

Он хмыкнул, почесал щёку.

– Один сребряк. Если сейчас возьмёшь. Всё равно думал – выкину, место только занимает.

Клауд подошёл ближе, глядя на книгу с тем же выражением, с каким он смотрел бы на ржавую подкову.

– Один сребряк за кусок пыли? – проворчал он. – Надеюсь, там хотя бы страницы не слипаются.

– О, страницы нормальные, – отозвался торговец. – Я как-то раз заглянул. Там что-то написано – только язык странный. То ли староарденский, то ли вообще кто-то сам себе его придумал. Я ж не читака.

Клауд достал из-за пояса кошель, открыл его, и с металлическим звоном и положил на прилавок серебристую монету.

Сольдар – так называется местная валюта в Ардене. Чаще всего в ходу – медный Сольдар, или просто "медяшка". Особенно в деревнях, где им расплачиваются за хлеб, пиво, мелкие услуги и труд.

Выше – серебряный Сольдар: одна такая монета равна сотне медных. Его называют "сребряком", и чаще всего он встречается в городах – при покупке оружия, ткани или оплате ремесленного труда.

А на вершине – золотой Сольдар, или "златник"– редкая и дорогая монета, символ богатства, власти и высоких сделок. Её обычно держат знать, сборщики налогов и купцы, торгующие с другими королевствами.

На всех монетах выбита корона с дубом – знак старого порядка, который вроде как до сих пор держится на плаву.

Ну а как устроена вся экономика? Пока не знаю.

– Забирай, – махнул рукой торговец.

Я прижал книгу к груди.

– Спасибо, – тихо сказал я.

Клауд уже разворачивался к выходу.

– А теперь за хлебом, – буркнул он.

– Да, сэр, – кивнул я.

Пекарня Сайлы была небольшой, но очень тёплой – и в прямом, и в переносном смысле. Хотя, если говорить честно, это была даже не пекарня, а просто её дом. Старый, с низкими ставнями и потемневшими от времени стенами, он стоял на углу улицы, как будто часть ландшафта.

Запах хлеба чувствовался ещё до того, как мы вошли: тёплый, чуть сладкий, с хрустинкой подгоревшей корки.

Когда мы толкнули дверь, старый бронзовый колокольчик над ней издал короткий, чуть сиплый звон. Сайла, возясь у прилавка, обернулась. На лице у неё появилась лёгкая улыбка.

– Утро, мальчики, – сказала она, вытирая руки о льняное полотенце. Щёки у неё были румяные от жара печи, а волосы собраны в пучок, из которого всё равно выбивались пряди. – Рано как для вас.

– Мама отправила за хлебом, – ответил я. Голос у меня был чуть тише обычного.

Я оглядел небольшой прилавок. На деревянных досках рядами лежали ещё горячие буханки – с золотистой коркой, с трещинками на боку, с паром, поднимающимся от только что вынутых из печи. От этого запаха в животе заурчало так громко, что я попытался сделать вид, будто это скрипнул пол.

Сайла покачала головой с притворным вздохом:

– Как всегда, – проговорила она, подходя ближе. – Вам две, да? Одна для семьи, вторая, как обычно, "случайно потеряется по дороге"?

– Я ничего не теряю, – сказал я быстро. – Оно как-то само собой.

– Ну конечно, само. – подмигнула она. – Сейчас, сейчас, заверну вам самые свежие.

Она подошла к печи и, не торопясь, словно совершая ритуал, выбрала две особенно пышные буханки. Одна из них была надтреснута с одного края – как будто специально манила меня, чтобы я её отломил.

Нарезала толстый ломоть, поднесла к лицу, втянула аромат, как будто сама впервые его почувствовала, и протянула Клауду:

– А это – за храбрость. Уж больно ты суровый сегодня, Клауд. Будто на войну собрался, а не за хлебом.

Он на секунду замер, глядя на неё.

– Просто устал, – буркнул он, беря ломоть. Но я заметил, как у него дрогнули уголки губ.

– Ага, – кивнула Сайла, – в таком случае, это против усталости. У нас тут свои методы.

Она завернула хлеб в грубую мешковину, перевязала бечёвкой и положила на прилавок. Клауд отдал четырнадцать медяшек, а я прижал хлеб к груди – он был тёплым, почти как грелка.

– Спасибо, – сказал я.

– И маме привет, – кивнула Сайла. – Скажи, что в следующий раз пусть сама приходит.

Клауд бросил ей короткий взгляд, в котором был и намёк на благодарность.

Мы вышли из пекарни обратно в утро – мягкое, свежее, полное звуков деревни, голосов, скрипа колёс, запаха травы и солнца.

Я держал хлеб в одной руке, а книгу – в другой. И мы направились домой.

Вечером что-то в воздухе было не так. Не явно, а как будто мир затаил дыхание.

Во время ужина Клауд почти не говорил. Он ел молча, отстранённо, и время от времени бросал на меня взгляды, в которых читалось нечто большее, чем просто наблюдение. Он не злился. Но о чем то думал. И я чувствовал этот взгляд всем телом.

Фирен, наоборот, пыталась говорить. Слишком мягко и размеренно. Как человек, который заполняет пустоту не потому, что хочет, а потому что нужно, чтобы она не стала слишком ощутимой. Я кивал, ел, отвечал, старался выглядеть спокойно. Но внутри уже подозревал что-то обсуждалось. И не со мной.

После ужина я ушёл в свою комнату. Но сон не приходил.

Я лежал, смотрел в потолок, как будто в нём можно было разглядеть хоть что-то кроме темноты. Слушал, как потрескивают доски в стенах, как дом постепенно замирает. Как он… уходит в ночь.

А потом тихие шаги и голоса родителей.

Дверь в их комнату была прикрыта, и в этой тишине даже дыхание казалось громким звуком. Я не хотел подслушивать, но и не мог не услышать.

– Он должен больше тренироваться, Фирен, – голос Клауда был очень ровным. Как будто он не говорит, а дает приказ. – Он слишком мягкий.

Я сжал пальцы на одеяле. Слишком мягкий… Это не просто слово. В его глазах это приговор для меня.

– Он не мягкий, Клауд, – ответила Фирен. Голос спокойный, но со стальным тоном, от которого любой солдат выпрямился бы. – Он просто ребёнок. Наш сын.

– Ему уже пять.

– И что?

– В этом возрасте я уже каждый день держал меч. Без «мама, дай ещё минутку».

– В этом возрасте ты не знал, что значит детство.

Тишина, даже дом затаился.

– Я не хочу, чтобы он вырос слабым, – выдохнул Клауд. Но уже не твёрдо, а как будто… уставший. – Мир таких не щадит.

– А я не хочу, чтобы он вырос несчастным, – ответила мама. – Поломанным изнутри. Ты смотришь на него как на солдата. А я же как на нашего сына. Он живой Клауд и он тоже чувствует.

– Я просто хочу, чтобы он умел защищаться. Чтобы в нём была сила, а не эти книжные… грёзы. Он всё время в себе. Всё время в одиночестве, будто ждёт, что мир сам к нему придёт.

– Может, он просто не хочет быть таким, как ты, Клауд.

Он резко но сдержанно выдохнул. Почти раздражённо.

– Я не прошу быть мной. Я прошу быть мужиком с характером. А не с носом в книгах. – Пауза. – Он всё читает и читает. А толку? В бою книжка меч не заменит и слова не спасут.

Мама не повысила голос. Но каждое её слово било прямо в сердце.

– А ты вообще спрашивал, чего он хочет? Или ты просто решил за него?

Я задержал дыхание.

– Если он решит, что не хочет, то пусть скажет мне это в лицо, – глухо сказал Клауд.

– А если он боится?

– Значит, пусть найдет в себе стержень наконец. Жизнь его не спросит – готов ты или нет. Всегда придётся отвечать.

– Ты серьёзно думаешь, что страх – это слабость?

– Так а почему он тогда молчит? Я не читаю мысли, Фирен. Я не волшебник. Я не понимаю, что у него в голове, если он сам мне не скажет.

– Может, он просто не хочет тебя разочаровать.

– Если он боится, что разочарует меня – пусть скажет прямо. Пусть выберает сам. Но открыто, а не втихаря. Я уважаю тех, кто может смотреть в глаза. Даже если не согласен.

Мама снова замолчала. А потом – тихо, но крепко:

– Он всё чувствует, Клауд. Он тоньше, чем ты, и ты его давишь. Он старается, а ты смотришь, будто всё не то.

– Я просто… – голос отца стал ниже. – Я боюсь, что однажды он не справится. Что я не подготовлю его. Что когда придёт реальная угроза – он будет читать, а не драться.

– А я боюсь, что однажды он оглянётся – и не будет знать, кто он. Потому что всё это время пытался быть таким как ты.

И тишина, только мое дыхание и треск огня свечи и тёмная комната.

Я уткнулся лицом в подушку. В горле стоял ком. Они оба правы. И оба – слепы друг к другу. Клауд боится, что я слаб. Фирен боится, что я исчезну в чужом образе. А я… А я просто хочу быть собой. Хочу, чтобы этого было достаточно.

На следующий день, как я и договорился с Фирен, мы пошли в то самое укромное местечко, которое я случайно открыл на заднем дворе.

Оно казалось не просто уголком природы а скорее, каким-то карманом мира, который сам решил спрятаться от глаз всех.

Трава здесь росла гуще, тени деревьев падали мягче, воздух был чище, и даже птицы пели иначе как будто знали, что не нужно нарушать покой.

Мы легли рядом, прямо на землю. Мама устроилась удобно, подложив руки под голову, и просто смотрела в небо. Я молча лег рядом, чувствуя, как внутри меня всё постепенно спадает все напряжение.

Будто каждая неприятная мысль, каждое сомнение на время растворялось в этих золотых лучах и в покое её присутствия. Лёгкий ветер шелестел травой, небо переливалось красками заката, и облака медленно плыли тяжёлые, ленивые, как старые сказки, которые монотонно рассказывают свою историю.

– Ты когда-нибудь думаешь, какой станет твоя жизнь, когда вырастешь? – вдруг спросила она.

Голос её был спокойный, почти шепчущий, как если бы слова сами выскользнули из неё вслед за дыханием.

Я продолжал смотреть на небо. Оно казалось бесконечным.

– Иногда думаю… – тихо ответил я. – Но сейчас мне просто хорошо. Здесь c тобой. И думать об этом совершенно не хочется.

И это была чистая правда. В этом моменте не было нужды доказывать, кто ты. Здесь не было ожиданий. Только тепло, тишина и она. Фирен улыбнулась.

– Это правильно, – сказала она. – В такие моменты не нужно никуда спешить. Мир сам по себе несётся слишком быстро. А мы можем хоть иногда замедлиться и побыть в моменте.

Я повернул голову и посмотрел на неё. Она лежала спокойно, глаза закрыты, уголки губ чуть тронуты улыбкой. В ней не было тревоги и усталости. Только покой. Вот так и выглядит счастье?

– А если бы ты не была моей мамой… – неожиданно вырвалось у меня. Даже для самого себя.

Голос прозвучал будто бы наивно. Но внутри это был не просто вопрос. Это был интерес к тому, кем она была до меня. Она медленно открыла глаза. И в её взгляде на мгновение отразилось небо, а потом и что-то далёкое. Как будто она смотрела не на небо, а на свою жизнь, которую я никогда не знал.

– Наверное… всё равно была бы рядом с людьми, – тихо сказала она. – Лечила бы, учила или помогала. Может быть, путешествовала с Клаудом или открыла бы свою аптеку.

Она замолчала на секунду, а потом добавила с мягкой улыбкой:

– Но я не могу представить жизнь без тебя, Этан. Это не то, о чём я жалею. А совсем даже наоборот.

Я почувствовал, как в груди стало теплее. От значения этих слов. Я это часть её жизни, не какая не ошибка и не жертва. А осознанный выбор.

– Так ты… счастлива быть моей мамой? – спросил я, стараясь звучать почти шутливо просто. Но внутри я боялся этого ответа. Боялся услышать: «Иногда трудно». Боялся, что вдруг… я забираю у неё слишком много.

Но она посмотрела на меня, и сказала спокойно и ясно:

– Очень. Даже когда ты упрямишься, даже когда споришь. Даже когда… – она хмыкнула, выпрямила спину и взмахнула рукой в воздух – изображаешь себя Верховным магом.

Я хихикнул и смутился. Ну ладно иногда я правда слишком увлекаюсь.

– Знаешь, – продолжила она, уже мягче, – когда ты вырастешь, я уверена ты, будешь делать великие вещи. Может, станешь учёным, воином да кем угодно. Но как по мне, самое важное это не только то, что ты умеешь. А то, как ты живёшь и как ты умеешь любить.

Я не знал, что ответить. Может, в другой момент я бы как-то пошутил, сказал бы что-то наивное… Но сейчас я просто молчал.

А она обняла меня. Так осторожно, будто я всё ещё совсем маленький. И я прижался к ней. Её запах был такой… приятный. Травы, немного дыма, немного солнца… и что-то ещё. Что-то только её. Запах, который ты никогда не забудешь, даже если пройдут годы. Даже если будешь очень далеко.

– Я люблю тебя, Этан, – прошептала она.

Я закрыл глаза и на секунду исчез весь остальной мир. Только она и я.

Хоть я всё ещё отчётливо помнил лица своих прошлых родителей, я так же отчетливо понимал: это новый мир и новые родители. И если я буду хвататься за старые воспоминания, не смогу по-настоящему принять то, что есть сейчас.

А сейчас была она – Фирен. В голове пронеслось всё время, проведённое с ней. Вся та любовь, что она мне дала. Как она заботилась и поддерживала меня. Как сидела над моей кроватью, когда я болел.

– Я тебя тоже люблю, мам.

Она не ответила сразу. Только слабо улыбнулась, и я заметил, как у неё по щекам потекли слёзы. Я слегка нахмурился и спросил шёпотом:

– Почему ты плачешь?

Фирен покачала головой, с трудом улыбнулась сквозь слёзы и прошептала:

– Потому что я счастлива. Потому что у меня появился ты.

Фирен вытерла слёзы рукавом, и легко провела рукой по моим волосам.

Мы ещё долго молча лежали на траве. Небо по немногу темнело. Птицы утихли. Мир будто затаил дыхание, чтобы не нарушить тишину, которая появилась между нами.

– Нам пора, – сказала она тихо. – А то ночь нас догонит.

Я кивнул, неохотно поднимаясь. Земля отпустила не сразу – казалось, что она ещё немного хочет нас удержать. Но всё когда-то заканчивается. Даже самые тёплые моменты. К сожалению, особенно они.

Мы пошли обратно, по узкой тропинке среди трав. Она держала меня за руку, а я шагал рядом.

И так этот день и подошёл к концу.

Утро, осень. Лёгкий свет пробирается сквозь щель в ставнях он уже не такой тёплый, но все же согревает. Я сижу на краю кровати, слушаю, как просыпается Лиор: где-то скрипнула телега, хлопнула дверь, и снова тишина.

Пахнет древесной пылью и чем-то хлебным. Наверное, тетя Сайла уже разожгла печь. Пора вставать.

Я надеваю белую сорочку с лёгким серым отливом. Чёрные рукава из чуть плотной ткани выделяются на фоне, а по краю идёт тонкий, почти незаметный кант того же цвета. Вырез у сорочки глубокий, V-образный, со шнуровкой, которую я затягиваю не до конца. Материал лёгкий, мягкий, приятно ложится по телу и не мешает двигаться. Сама сорочка чуть ниже пояса, свободно спадает на бёдра. Рукава длинные, но я, как обычно, подворачиваю их до локтей. Привычка.

Ремень широкий, с круглой пряжкой, я затягиваю его на одну дырку туже. Сбоку болтается небольшая сумка на пуговице – в ней я храню всякие мелочи. Штаны на мне чёрные, плотные, не мешают двигаться. А поверх – высокие кожаные сапоги, чуть потёртые на сгибах, но крепкие и удобные. По бокам ремни для утяжки, чтобы не сползали и не хлопали при ходьбе.

Я вышел из комнаты и направился на кухню, но вдруг решил остановиться у зеркала по пути. Как же я изменился с тех пор, как в последний раз смотрел на себя? Глаза… Они кажутся слишком большими для моего лица серо-голубые. Мне нравится, что они такие же, как у Фирен, такие же мягкие и тёплые, словно отражение её доброты и спокойствия. Правда когда злюсь… Взгляд все равно как у Клауда.

Волосы у меня светло-русые, чуть золотистые – как у отца. Мягкие и не слушаются, особенно по утрам. Пряди падают на лоб, и одна всегда лезет в глаза, как назло. Я откидываю её, но она все равно возвращается. Сбоку волосы чуть взъерошены, будто ветер прошёлся или я только что проснулся. Но мне так и нравится – не слишком аккуратно, но и не беспорядок. Мама говорит, что они мягкие, как пёрышки швилика, когда он только вылупился. Не знаю, правда ли это. Я же не трогал этих швиликов. Но когда ветер играет с моими волосами, мне кажется, я понимаю, что она имела в виду.

Лицо у меня тонкое, без острых черт, и от этого я часто выгляжу ещё младше, чем есть. Щёки чуть румяные, губы светлые, в принципе – обычные.

Я смотрю себе в глаза ещё несколько секунд. Делаю вдох. Киваю. Пора.

Мне нравится гулять по Лиору в одиночку. Особенно утром, когда деревня только просыпается, и всё вокруг медлит, будто не хочет слишком быстро входить в день. Осень окрашивает деревню в тёплые цвета: медные листья шуршат под ногами, воздух прохладный, но ещё не колючий, а тонкий туман цепляется за крыши и не спеша растворяется. Влажная земля под сапогами, аромат свежего хлеба, лёгкий дым из труб.

Я почти всегда иду по одной и той же тропинке. Мимо старой мельницы, давно неработающей. Крыльчатка её застыла навечно, как фрагмент прошлого, застывший в настоящем. Через мост скрипящий, подрагивающий под ногами, будто вспоминает каждый шаг, который по нему проходил. А потом и вдоль берега реки. Там растёт старое дерево. Одинокое, раскидистое, корнями уходящее прямо в воду, будто ищет, за что зацепиться в этом зыбком мире. Листья на нём шелестят даже в полный штиль.

Я часто сижу под ним и читаю. А иногда думаю или просто дремаю. Это кажется глупым, но с возрастом начинаешь ценить не болтовню, не действие, а именно возможность быть рядом с чем-то обыденным.

По дороге я здороваюсь с людьми. Дядя Лорс с вечно пыльными руками, который точит ножи и морщится так, будто весь мир это тупой клинок. Сайла торговка хлебом с руками, пахнущими корицей и углём. Она всегда очень тепло улыбается. Дети с мячом, крики, грязь на сапогах, визг кошки, ворчание пса и всё это вместе звучит как… размеренная жизнь.

Иногда я замечаю странные мелочи. Трещину в стене, которой вчера ещё не было или новый узор, вырезанный кем-то на лавке. Кошку, сменившую забор. И это всё по факту ничто и одновременно почти всё. Мир не стоит на месте. Даже в самой застывшей деревне. Он живет и меняется. И если ты не замечаешь этих мелочей то ты теряешь самое главное: момент.

Иногда я хожу дальше, к старому храму. Он стоит на пригорке, поросший мхом и забвением, с облупившимися колоннами и трещинами в камне, будто сам мир на нём оставил свои следы.

Это xрам Элунары. Здесь проповедуют свет, истину а для некоторых и путь. Элунара Светоносная как я недавно узнал божество, которому здесь поклоняются, она заменила крест из моего прошлого мира на круг света.

И даже крестное знамение здесь другое: рука идёт от сердца к лбу, затем скользит вбок, описывая полный круг. Жест, символизирующий единство света, разума и души.

Но я не верю и не потому, что сомневаюсь. А потому, что вера это не знание. Это чувство, а у меня его нет. Ни здесь, ни там, в прошлом.

Клауд и Фирен, кстати, верят. Не на показ и не навязчиво. Я бы и не узнал об этом если бы случайно не услышал как мама шепчет слова, когда думает, что я сплю. И в этих её шепотах столько личного, столько тёплого… Я не понимаю этого, но уважаю. Наверное, именно так и выглядит настоящая вера: не как знамя, а как сердцебиение.

Когда я слушаю проповеди, мне становится странно спокойно. Потому что я уже слышал это раньше. Чем то похоже на Христианство. Это как читать старую книгу в новом переводе. Ты знаешь, чем всё закончится, даже если не знаешь всех слов.

Но вот за храмом есть место, которое для меня особенное. Старая каменная скамья, почти вросшая в землю. Оттуда открывается вид на поля, лес и на дальние дома Лиора будто на рассыпанные по полотну штрихи художника, который не любил симметрию, но что-то понимал в красоте.

Я сел на скамейку и поджал ноги, разложив на коленях новую книгу. Это оказался обычный сборник.

"Летописи о малых родах Элизиума."

На обычном всеобщем и ничего магического в названии. Ничего подозрительного. А содрал целый серебряк. Но иногда самые важные вещи прячутся в самых обыденных местах.

Так что я начал медленно перелистывать страницы. Имена, даты, гербы. Кто когда с кем породнился. Кто с кем враждовал. Кто и за что продал землю. Крошечные швы на огромном плаще истории.

Я искал между строк. Может, мельком. Может, в случайном упоминании. Хоть что-то что могло напоминать магию. Может о тех, кто чувствовал мир иначе. Раз за разом я скользил глазами по строчкам.

"Герб Ардена – изумрудный щит с массивным дубом, чьи корни опоясывает золотая цепь, а в кроне покоится серебряная корона – символ древнего порядка, власти и стойкости...."

"Канкордат Белого Единства, подписанный в 152 году от Тринадцатой ночи, даровал Церкви Элунары право на свободную проповедь и строительство храмов в Ардене, Совелисе и Ланории...."

"Род Альбрек обвинён в тайных практиках и изгнан…"

Я остановился.

Тайные практики? Быстро вернулся назад и перечитал. Но увы нет. Без каких-либо подробностей и деталей. Только короткая строка в списке судебных решений: "обвинён в причастности к тайных практиках и изгнан за нарушение клятвы рода."

Я вздохнул, закрыл книгу и положил её рядом. Ветер шевелил высокую траву. За стенами храма слышались песнопения. А я сидел и почти даже не расстроенный.И всё. Будто опять нарочно стерли. Везде одно и то же. Намеки или пустота.

Том 1. Глава 3

Вернувшись с прогулки, я решил поставить книгу на полку в библиотеке. Я поднялся на цыпочки и вставил её между двумя старыми. Она заполнила крошечный пробел. Казалось бы, мелочь но почему-то внутри это ощущалось… как поступок. Как будто я вернул миру недостающую деталь.

Я уже собирался уходить, но взгляд сам по себе скользнул выше. На самую верхнюю полку, куда обычно даже не смотришь. И там, в углу, полускрытая за старым тканевым свёртком, лежала ещё одна книга. Пыльная и тёмная. Немного перекошенная, будто слишком долго хранилась в тени.

Я потянулся и снял её. Обложка – выцветшая, с еле заметными позолоченными буквами. Я сдул пыль и осторожно открыл её – как древний артефакт, который может развалится от малейшего прикосновения и замер.

«Основы магии: Инициат».

В груди что-то дрогнуло. Я не знал, откуда эта книга взялась в доме. Может, кто-то когда-то оставил её «на всякий случай». А может… она была здесь ещё до нас.

Я опустился на пол и пролистал её примерно до середины. Страницы хранили запах времени пожелтевшие, с неровными краями, исписанные плотным, иногда едва разборчивым почерком. Очень сухо и академично. Я не всё понимал. Но снова и снова возвращался. Каждая строка как огромный булыжник, который нужно перевернуть и разглядеть чтобы уловить суть.

Но, вот что я узнал с первых страниц…

Во-первых, мана есть в каждом живом и существе Элизиума. Даже в тех, кто никогда не пользовался магией. Просто у большинства она не активна. Она – как часть самого мира, пришитая к нам. Но не всем дано пробудить её и управлять ею. Для большинства она так и остаётся неактивной.

Объём маны у тебя – определяется при рождении. Да, как рост или цвет глаз. Он зависит от твоей расы, от того, кем были твои предки, и особенно – были ли среди них маги. Если в твоей крови уже текла магия, велика вероятность, что и ты унаследуешь её силу. Но даже тогда это не гарантия.

И ещё одно важное понятие – истинный потенциал. Это то, что передаётся по крови: насколько ты вынослив, насколько твоя мана может выдержать сильное напряжение. Не только «сколько», но и «насколько она крепкая». Бывает, кто-то рождается с большим объёмом, но мана у него слабая. А кто-то – с небольшой, но она держит большую нагрузку.

Я закрыл глаза и замер. Если мана присутствует в каждом то значит, и во мне она тоже должна быть. Может у меня выйдет её ощутить?

В груди билось сердце, а в пальцах пульсировала кровь. Где-то скрипнула доска, но больше – ничего. Ни жара, ни холода, ни вибрации. Я пытался вслушиваться снова и снова, медленно обводя вниманием своё тело изнутри, от кончиков пальцев до макушки. Тишина. Словно я пытался всмотреться в темноту за плотно занавешенным окном. Я стал глубже дышать, пытаясь «вдохнуть» ману. Но вдохи остались вдохами, а тело – просто телом. Слишком обыденным и немагическим.

Разочарование подступило быстро, как впрочем и всегда. Может, у меня и правда нет дара? Может, всё это – просто для других, не для меня? Может, я просто наблюдатель, а не участник? Я открыл глаза.

Но что-то внутри громко возразило. Просто… тёплое упрямство. «Почему одни могут, а другие нет?»

Оказывается, у чувствительных к магии детей бывает такое… как первое Проявление.

Как толчок изнутри. Когда мана даёт о себе знать. Ты вдруг начинаешь чувствовать: что-то не так. Иногда это ощущается, как тепло в груди или наоборот – как будто на неё легло что-то холодное. У кого-то – покалывание в пальцах. У особо чутких – звон в ушах, особенно если рядом источник магии.

И что интересно – раньше такого не было. Все началось после Тринадцатой ночи, и теперь у детей раньше начинает просыпаться мана. Бывает в три года, бывает ближе к подростковому возрасту. У всех по-разному.

И внутри такое странное чувство, я даже перечитал это трижды. Тепло в груди? Нет. Пульсация в ладонях, да тоже нет. Но ведь мне – пять. Может, я ещё не достиг этого рубежа? Или… Или это вовсе не про меня?

Прошло две недели.

Ночами, когда весь дом спал, я сидел в постели с книгой на коленях, затаив дыхание. Снова и снова пытался почувствовать хоть что-то.

Закрывал глаза, замедлял пульс, представлял, как некая сила струится по венам, собирается в ладонях… Но ничего.

Между "понять"и "почувствовать"– огромная пропасть. Но если я не чувствую, это не значит, что внутри пусто. Может, я просто ещё не знаю, как правильно её чувствовать.

Поэтому я продолжал читать книгу, запоминая каждую строку, каждое правило, каждую теорию и чем глубже вникал, тем яснее понимал: магия – это не фокус и не трюк. Не светящееся волшебство, как в играх прошлого мира. Это чёткая структура. Это система – жёсткая и строгая, как физика.

Рунические заклинания ты пишешь или начерчиваешь. Каждая руна – не просто символ, а как кнопка на панели запуска. Только эту панель ты сам и собираешь. Но если ошибёшься хоть в одной руне – всё. Оно попросту не сработает. Руны требуют почти болезненной точности. Потому и используют их в основном не на поле боя, а для защиты зданий и ритуальных мест, создания артефактов, долговременных чар и печатей.

Она невероятно сильна и стабильна, можно делать долговременные заклинания. И они полезны в ритуальной и защитной магии. Но уж слишком медленная, для боя точно не подойдет.

Риторическая магия – это работа c маной через слова. Здесь всё строится на заклинаниях созданых из руничесих символов. Состоит из специальных формул – вроде команд, которые дают мане понять, что ты от неё хочешь. Например: Дальность + сила + стихия + форма воздействия.

Ты не сам выдумываешь эффект, а говоришь заранее составленную формулу. Слова – это ключи, которые запускают магическую конструкцию.

Грубо говоря, это как использовать чужие заклинания «по инструкции». Ты не обязан знать, как оно сделано – главное, правильно произнести.

В академиях именно так и учат. А когда уже станешь продвинутым, переходишь к невербальной магии – где формулы ты уже создаёшь сам.

Из плюсов такого способа могу выделить то что она довольно стабильно работает и ей я можно научиться. Но все же, она менее гибкая, чем невербальные заклинания. Ты не можешь поменять что-то в заранее написаном заклинании.

Ну и наконец, Невербальная магия – один из самых сложных, но гибких способов колдовства. В отличие от риторических или рунических, тут ты используешь только своё понимание физических и природных законов.

Суть в том, что ты представляешь то, что хочешь вызвать. Но не просто «огонь» как картинку, а саму суть того как происходит воспламенение – трение, высокая температура, выделение энергии, доступ кислорода, воспламеняющаяся среда. Ты вникаешь в сам физический процесс, как будто пересоздаёшь его заново, через понимание природы, а не образа.

Это должна быть не твоя фантазия, а рабочая модель. Чем чётче ты понимаешь, как работает процесс – тем стабильнее результат.

Если твой шаблон кривой – эффект будет непредсказуемым или опасным. Так же заклинание работает только у того, кто его придумал: чужие образы не срабатывают. Так что и скопировать я ничего не смогу.

Можно менять форму и силу заклинания прямо в процессе довольно удобно в бою. Но она дает сильную нагрузку и расход маны.

Так же, магию тут делят не только по «как ты колдуешь» мысленно, словами или через руны, но и по тому, что ты вообще делаешь.

Потому есть три главных направления:

Атакующая магия.

Это то, что наносит урон. Делится на четыре «школы», каждая – по стихии:

Огонь – магия, связанная с генерацией и контролем огня, жара, пламени и сопутствующих явлений.

Вода – магия, управляющая жидкой формой воды, паром, а также влажностью и конденсацией.

Воздух – магия, воздействующая на атмосферные газы, ветры и движение воздуха.

Земля – магия, контролирующая минералы, почву, камень и прочие твердые субстанции.

Эти штуки можно комбинировать – вроде как опытные маги собирают свои атаки как конструктор.

Защитная магия.

Создана, чтобы банально не откинуться. Тут есть три основных подхода:

Магические щиты – просто мощные магические щиты которые гасят удары большой мощьности.

Стихийные барьеры – защита из самой стихии: ледяная стена, каменный купол, вихрь и т.д. Может ещё и врагу нанести урон.

Рунические печати – что-то вроде ловушек. Работают автоматически, если враг подойдёт слишком близко. Особенно удобно в обороне или в засаде.

Магия усиления.

Самая «техническая». Усиливает предметы – оружие, броню, даже одежду. Чаще всего используется через руны.

Варианты:

Кратковременные – временно делают клинок острее, броню крепче и т.п.

Долговременные – работают как кратковременные, только действие может длится годами.

И в целом такое деление – простой способ навести порядок. Но на практике всё перемешивается. Один маг может и атаковать огнём, и держать щит, и зачаровывать свой меч.

Ну а я, всё ещё пробывал снова и снова ощутить течение маны внутри себя. Я представил внутри себя нечто большее, чем плоть и кости. Словно под кожей, в костях, в самом сердце – что-то текло.

Секунда. Вторая. Третья.

И вдруг как будто меня ударило током. Что-то пробежало внутри. В каждом нерве. Сердце сжалось, а потом бешено забилось, как будто я бежал вверх по лестнице, которой не было. Я резко вдохнул, почти судорожно. Грудь будто вспыхнула. Это оно? Это – мана?

Сомнение промелькнуло, но я его отогнал. Нет, это было что-то. Не моя выдумка, не игра воображения. Я что-то почувствовал. Пусть всего на миг, но оно было.

Darva Kaldor Kel Orun первое риторическое заклинание из книги. Я решил попробывать. Это было начальное заклинание огненного шара.

Я взял перо, нарисовал руны из книги, сосредоточился, глубоко вдохнул.

– Darva Kaldor Kel Orun, – сказал я с интонацией из книги.

Ничего.

– Darva Kaldor Kel Orun!– повторил с нажимом.

Темнота, тишина, холод и разочарование. И всё равно я упрямо продолжал. Надежда умирает последней.

Я вытянул руку, сосредоточившись… произнес ещё раз с нужной интонацией. И в руке вспыхнул огненый шар. Он был крошечный размером с кулак. Он повис в воздухе над ладонью. Он не обжигал, но воздух вокруг него затрепетал, как от жара над костром.

Я затаил дыхание.

Моё сердце билось так сильно, что я слышал его где-то в горле. Я пошевелил пальцами – и пламя дрогнуло, повторяя каждое движение

– Получилось… – прошептал я.

Глупо. Никого же рядом не было, кроме сверчков за окном. Но мне нужно было это произнести вслух. Чтобы банально в это поверить.

В комнате стало светлее – мягкие тени поползли по стенам, отбрасываемые шаром. Я повернул запястье, наблюдая, как огонь послушно скользит вместе с ладонью. Он оставлял за собой шлейф, как комета.

А потом… Он задрожал и свет померк. Я почувствовал, как из меня что-то уходит – будто тянет силу изнутри. Меня качнуло, шар вспыхнул в последний раз… и исчез.

Темнота снова обрушилась.

Я рухнул на колени, опершись руками о пол. Ладони дрожали от изнеможения и всё же я улыбался.

– Я это сделал, – прошептал я, почти смеясь.

Кстати, радость от того, что у меня наконец получилось зажечь пламя, оказалась двойной. Оно не только красиво вспыхивало в ладони но и действительно грело. За окном уже воцарилась зима: стекло запотевало от дыхания, ветер швырял в раму снежные хлопья, а пальцы едва гнулись от холода. Так что теперь я грел не только душу, но и замёрзшие руки, держа в ладонях крошечное пламя.

Я даже дал ему имя. «Огненный Метеор Судьбы».

Звучало очень угрожающе – особенно для пламя размером с кулак. Впрочем, это было уже третье название за день. Первым был «Пылающий Кулак», вторым – «Печать Солнца». Я не мог остановиться. Каждое заклинание заслуживало достойного имени.

Спустя пару дней Клауд неожиданно вошёл в комнату. Я сидел с вытянутой рукой – на ней ещё мгновение назад плясало пламя, – а книга лежала у меня на коленях. Я испугался и пламени не стало. Оно исчезло… или это я его потушил – сам не понял. Он остановился в дверях и долго молчал. В комнате повисла тяжёлая тишина.

– Что ты сейчас делал? – спросил он.

Я промолчал.

– Этан, – он шагнул ближе. Голос стал резче. – что ты делал с огнём?

Я сглотнул.

– Я… пытаюсь понять, как оно работает, – сказал я.

Он сузил глаза.

– Что именно?

– Магия, – выдохнул я.

Он замер. Медленно выпрямился, будто пораженный услышанным. Затем отвёл взгляд, провёл рукой по лицу.

– Прекрасно, – буркнул он. – Магия. Только этого мне не хватало.

Я опустил глаза. Пальцы всё ещё дрожали.

– Ты хоть понимаешь, во что лезешь?

Я кивнул. Он фыркнул.

– Сильно сомневаюсь. Для тебя это всё – игра, загадка, книжки. А это может сжечь тебя к чертям или того хуже.

Он прошёлся по комнате, будто не знал, куда себя деть. Потом вернулся, сел напротив – тяжело, будто с усилием.

– Никому ни слова. Ни матери. Никому, слышишь?

– Почему?

Он взглянул исподлобья, медленно, с раздражением:

– Потому что страх сильнее разума. Даже тех, кто тебя любит.

Я кивнул.

Он молча взял с моих коленей книгу. Несколько секунд вертел её в руках, проводя пальцем по облупленному уголку. Лицо его на миг стало… не злым, а усталым. Будто он вспомнил что-то нехорошее.

– Где нашёл?

– В библиотеке. Верхняя полка. Была вся в пыли. Похоже что её давно никто не трогал.

Он усмехнулся – горько, без радости.

– Не трогал, да… Я эту книгу с поля боя принёс. Тогда мы столкнулись с одним наёмническим отрядом магов. Они погибли… а книга… поднял с одного из них. Я не знал, что с ней делать вот и сунул на полку. Думал пусть пылиться.

Он замолчал. Потом резко взглянул на меня. Будто что-то решал.

– Я надеялся, ты её не найдёшь, – сказал он. – Но раз уже нашёл…

Он протянул книгу обратно. Я осторожно взял её.

– Читай. Но только если головой понимаешь, что делаешь. И если почувствуешь хоть что-то не то – сразу ко мне. Не геройствуй. И запомни: магия – не сделает из тебя мужчину. И уж точно не спасёт, когда придёт время встать и защищать тех, кто за твоей спиной.

Я кивнул. Он встал. Повернулся к двери. Уже на пороге задержался, не глядя:

– Лучше бы ты столько времени на меч тратил. От этих книг мускулы не вырастут. Ни честь, ни сила из бумаги не делаются.

Он не стал ждать ответа. Просто вышел, прикрыв дверь.

Спустя ещё месяц.

После того раза, когда мне стало плохо, я использовал заклинание ещё много раз – и больше ничего подобного не случалось.

Видимо, всё дело в том, что тогда я впервые использовал магию – тело не было готово, не понимало, что с ним происходит, и дало слабину. Как минимум, я списываю на это.

И я так же продолжал эксперименты над этим заклинанием. Я начал замечать детали. Если я держал шар на ладони слишком долго, он начинал обжигать меня. Сначала чуть заметное покалывание, как от тёплого песка. Но чем дольше я удерживал его – тем сильнее становилось жжение.

Один раз я не успел вовремя остановиться – и потом целую неделю кожа на пальцах была розовой, как после ожога. После этого я стал вести записи.

Стабильно я могу удерживать его около двух минут. К третей начинает ощущаться сильный жар. Пятая минута – это уже порог боли, когда держать его становится почти невозможно.

Я пробовал отводить его в сторону. Сначала просто перемещал ладонь. Потом пробовал другой рукой направлять огненный шар – как будто толкал его, но он не двигался.

Так же во мне выросло сильное желание создать огненный шар с помощью невербальной магии, но пока я не понимаю, каким образом это сделать.

Наступила весна. Было все еще прохладно. Но я уже мог практиковаться на улице. На этот раз я стоял за сараем, где никто не мешал. Солнце клонилось к закату, воздух становился прохладнее. В этот раз я хотел попробывать магию воздуха. В книге было написано что само по себе оно бесполезно. Но я решил попробывать кое что сделать.

– Darva Kaldor Kel Orun, – прошептал я, и пламя послушно вспыхнуло над ладонью.

Я задержал его немного, а потом опустил руку, не гася пламя. Посмотрел на деревянную доску, прислонённую к забору. Сделав вдох я снова вытянул руку.

– Ulrai Kaldor Yur Orun.

И в следующее мгновение шар вырвался вперёд с резким хлопком, словно его пнули. Он пронёсся над травой и врезался в доску.

С грохотом и вспышкой, от которой я невольно отшатнулся. Доску отбросило, обуглив край. В воздухе повис запах дыма и копоти. Моё сердце колотилось так сильно, будто я пробежал марафон а руки дрожали.

Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Пламени больше не было, только испуганный стук в груди. Я не думал, что выйдет так мощьно.

Да, я хотел увидеть, что получится. Хотел, чтобы магия стреляла, как в книгах. Но сейчас… Я смотрел на обугленный край доски и небольшой кратер в земле. Это было черт возьми опасно.

Я быстро выглянул из-за сарая, сердце всё ещё колотилось. В саду никого не было – только покачивались деревья. Ни одного окна, ни одного взгляда. Пусто.

Я выдохнул и спрятался обратно, всё ещё чувствуя, как пальцы подрагивают. Выстрелить то получилось, но абсолютно не туда, куда я хотел.

Он вырвался, как дикий зверь. Без траектории и точного направления. Просто – вперёд и вбок, будто воздух подхватил его неравномерно. Он врезался не в центр доски, а по касательной, сбив край и обуглив его.

Я нахмурился, глядя на пятно на доске. Что толку в выстреле, если она бьёт куда попало?

Я сел на корточки, прислонившись спиной к стене сарая, и стал прокручивать всё снова.

Как задать направление? Как повернуть? Как заставить пламя лететь туда, куда я хочу, а не куда оно само решит?

Я пытался придумать как это сделать. Но ответ мне в голову так и не пришел. Только ощущение, что он где-то близко – как будто вертиться на языке, но всё ещё глухая стена.

Я устал. Потянулся и выдохнул.

– Отложу на потом, – пробормотал я.

Как по мне лучше отступить, чтобы потом вернуться полным сил и идей. И хоть мне совершенно не нравилось останавливаться – я временно отложил идею.

Я зашел на кухню. В доме стояла глухая тишина. Только потрескивал камин. Клауд сидел за столом, затягивая ремень на кожаном доспехе. Движения – резкие, будто злые. Но вдруг он застыл и поднял голову. Уставившись на меня.

– Этан, – сказал он. – Иди сюда. Надо поговорить.

Я уже знал, о чём. Медленно подошёл, сжимая в руках книгу. Он бросив на неё злобный взгляд.

– Опять магия?

Я кивнул. Он тяжело выдохнул, отложил ремень и поднялся. Прошёл к окну… потом резко развернулся – не мог усидеть.

– Послушай, – начал он, хрипловато, будто держал что-то внутри. – Магия – это не путь, а костыль. Удобная игрушка для тех, кто не хочет работать руками.

Я молчал. Хотел что-то сказать, но сдержался.

– Она не сделает тебя крепким, Этан, – голос стал твёрже. – Не научит стоять, когда всё против тебя. Главное не сделает из тебя мужчину. Только меч это делает. Только характер.

Он шагнул ближе. Взгляд стал тяжёлым.

– Скажи прямо. Ты кем хочешь быть? Мальчиком с фокусами? Или мужчиной, который держит голову высоко и отвечает за свои оступки?

Я сжал книгу крепче.

– Я хочу понимать, – сказал я. – Не играться, а понимать, как всё это работает.

Он покачал головой. Улыбки в этом движении не было.

– Понимать… – пробурчал он. – Ты ищешь ответы в книжках, а не в жизни. В магии, где всё сделали за тебя, сила которую ты не контролируешь. Знаешь, что она тебе даст? Иллюзию силы, а потом бросит.

– Почему ты так уверен? Потому что это не меч? Потому что ты этого не понимаешь?

– Нет, – резко перебил он. – Потому что я знаю, как это заканчивается. Потому что видел, как эти умники в мантиях сгорали живьём, когда их магия подводила. А те, кто стоял с клинком в руке – жили, а даже если умирали, умирали по-мужски, а не с визгом, как загнанные крысы.

Я стиснул зубы. Книга в руках задрожала.

– Ты боишься этого, – сказал я. – Потому что оно не поддаётся твоим правилам.

Он шагнул ближе. Глаза – как сталь.

– Я не боюсь, – сказал он, тихо и зло. – Я просто не верю в сказки. Магия не даст тебе спину, которую подставишь под удар. Не научит терпеть, когда больно. Не сделает тебя опорой.

Я выдохнул.

– А если я не хочу быть просто телом с мечом? – тихо бросил я. – А если я хочу быть сильным и разумом тоже?

Он отвернулся. Пауза тянулась. Полено треснуло в камине. Тень сдвинулась по стене. Он наконец ответил:

– Делай, как знаешь. – Голос был глухим и холодным. – Сила приходит не из этих страниц и не из пламени в ладони. Она из того, как ты держишь удар. Из того, как идёшь вперёд, когда страшно.

Он вернулся к доспеху, натянул ремень, не глядя на меня. Разговор был закончен. Я всё равно пойду дальше, и, может быть, однажды он поймёт, зачем.

На следующий день я опять пришёл за сарай. В этот раз я хочу поэкспериментировать с заклинанием Ulrai Kaldor Yur Orun – магией воздуха.

Я вытянул руку вперёд.

– Ulrai Kaldor Yur Orun!

Порыв воздуха ударил в пустоту передо мной. Резкий звук ветра и ощутимый поток. Трава затрепетала, страницы в книге начали перелистоваться, но в остальном – ничего особенного.

Всё же, как я и думал, оно не боевое, а скорее, как мне кажется, вспомогательное.

Я шагнул назад, потирая руки. Да, толчок чувствуется, но не более. Ни удара, ни давления способного опрокинуть. Это просто… ветер.

Я задумался.

А если применить его по-другому? Не вперёд – а в себя?

Что если направить порыв воздуха не на противника, а под ноги или в бок? Резкий толчок – и я словно отскакиваю назад или в сторону. Звучит давольно полезно… и круто.

Идея засела в голове. Поэтому я не стал медлить. Встал на месте и сосредоточился.

– Ulrai Kaldor Yur Orun! – произнёс вслух, стараясь направить заклинание себе вбок.

Воздух взорвался рядом, подбросив сухую пыль – и меня вместе с ней. Меня просто швырнуло – как мешок – вбок и назад.

Я даже не успел среагировать. Пролетел метра три, и с треском влетел в окно сарая, разбив стекло, деревянную раму и повалив несколько ящиков внутри.

Громкий грохот, пыль и осколки стекла. И мое тихое

– Ау… – откуда-то из глубины моего горла.

Я лежал на спине, глядя в доски потолка, и пытался понять, цел ли. Всё болело, особенно спина.

– Ну… – болезненно выдохнул я, – это сработало. Хотя в следующий раз… лучше бы улететь в траву.

Дверь в сарай со скрипом открылась.

– Этан?.. – С интонацией, от которой у меня всегда сжималось внутри.

Я резко сел, зашипев от боли, и попытался встать. В дверях скрестив руки стоял Клауд.

– Я… – начал было я, подбирая слова. – Я тренировался.

– А, ну да, – отозвался он сухо. – Влететь спиной в окно – отличный способ натренировать позвоночник. Кто тебя учил таким фокусам?

– Это… магия воздуха. Я пробовал, ну… уклоняться.

– Уклонился, значит, – кивнул он. – Прямо в раму. Гениально.

– Ну, не специально, – пробормотал я.

Я опустил взгляд. Он подошёл ближе, осмотрел разбитое окно. Потрогал расщеплённую раму. Потом перевёл взгляд на меня.

– Жив?

– Угу… вроде.

– Ну и отлично, – буркнул он. – Значит, сам и уберёшь и окно сегодня починишь.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. Замер в дверях. Голоса в нём не было – только холод.

– Этан, – произнёс он. – Следи за направлением.

Пауза.

– Это касается не только магии.

И ушёл. Я вздохнул.

Пыль всё ещё стояла в воздухе, стекло хрустело под подошвами, а ящики валялись на боку, словно жертвы небольшой, но очень глупой катастрофы.

Я закатал рукава и взялся за дело.

Сначала стекло. Я осторожно собрал осколки, стараясь не порезаться. Один успел всё же оставить тонкую царапину на пальце, но я только поморщился и продолжил. Нашёл в углу старый веник, смёл остатки изломанной рамы и стекла в кучку. Всё это – в старое ведро.

Следом ящики. Один был треснут, но не сломан. Я собрал их, поставил обратно вдоль стены, как стояли раньше, хотя один всё же покосился, будто обиженно вспоминал моё грандиозное приземление.

Теперь окно.

Я вышел во двор, нашёл обрезки досок у дровника. Там же ящик с инструментами. Я не был столяром, но кое-что знал. Клауд, не желая делать из меня “волшебного мечтателя”, ещё в детстве научил меня гвозди вбивать и петли прикручивать.

Я обрезал дощечки, подогнал их по размеру и начал прибивать. Очень криво, да. Но как мне кажется надёжно.

Солнце клонилось к закату, пот стекал со лба, сорочка прилипала к спине, а я всё забивал и забивал.

Когда закончил, отступил на шаг. Окно выглядело… вообще не так, как раньше. Криворукий из меня столяр конечно. Но дыры больше не было.

Я вытер руки о штаны и выдохнул.

Магия воздуха, которая может помочь… или впечатать тебя в ближайшую стену. Эх, надо быть осторожнее. И да, наверное, в следующий раз я попробую её на открытом пространстве.

На следующий день.

Как только солнце встало, окрасив небо в мягкие розовато-золотые тона, я накинул одежду, взял книгу, и, стараясь не разбудить никого в доме, выбрался через окно комнаты. Утренний воздух был прохладным, свежим.

Я пошёл на поле за Лиором. Оно раскидывалось за холмами, за последними дворами деревни. Там обычно никого не было – только птицы, ветер и трава. Вообщем идеальное место.

Я встал в центре. Солнце уже начинало прогревать верхушки трав. А я сосредоточился и произнес:

– Ulrai Kaldor Yur Orun.

Ветер рванул сбоку. Толчок и я скользнул по земле но в этот раз я устоял на ногах.

Я начал повторять. Сначала короткие выбросы – вправо, влево, назад. Я ощущал, как тело учится реагировать. Я старался сохранять равновесие в полете. А когда немного привык, сделал шаг назад, втянул воздух:

– Ulrai Kaldor Yur Orun!

Я подскочил вбок, прокрутился, приземлился на одно колено. Пыль взлетела шлейфом. Ого супергеройское приземление.

Я улыбнулся. Встал, отряхивая колено от пыли. Коленке то было всё равно – а вот мне приятно. Не каждый день делаешь что-то, что выглядит настолько круто.

А что если… комбинировать движения? Не просто один толчок. А два или три подряд в разные стороны. Сменить направление прямо в полёте. Нужно пробывать.

– Ulrai Kaldor Yur Orun!

Рывок влево. Я приземлился, и, не давая себе остановиться:

– Ulrai Kaldor Yur Orun!

Земля проскользнула под ногами, я почти парил над ней. Снова:

– Ulrai… Черт!

Но в этот раз было поздно. Камень под моей ногой скользнул. Меня мотнуло, и я кубарем покатился по траве, съехав с холма и врезавшись плечом в землю.

Глухой удар, немного боли и тишина. И пока я лежал дал ему имя. «Ветер Мудрых Врат». Звучало… странно. Даже я это понял. Следующим моим гениальным названием было «Дыхание Звёздного Ткаля» – звучало красивее, пусть и совершенно непонятно, что оно значит. Потом – «Путь Листопада», «Танец Беззвучной Тропы», «Воздушная Печать»…

Каждое название становилось всё вычурнее, и всё дальше уводило от сути. Но мне нравилось. И даже если я захочу звать её ещё более глупо – кто мне запретит?

Я лежал на спине, глядя в небо, в котором уже виднелся закат. Что!? Сколько прошло времени? Солнце было уже на спаде. Я сел, моргнул. Я что, весь день тут прыгал?

И вдруг до меня донёсся голос:

– Эй, Этан!

Я вздрогнул, инстинктивно обернувшись. Не подалеку от меня стояла Ризлет она дочь офицера, служившего с моим отцом. Мы не были друзьями, но она появлялась в моей жизни с удивительным постоянством. Как будто судьба раз за разом подсовывала нам шанс и смотрела, что мы с ней сделаем. Я замечал что иногда она наблюдает за мной. Но особо этому значения не придавал.

Её длинные, красно-каштановые волосы струились по плечам мягкими волнами. Косы, аккуратно вплетённые сбоку, придавали её облику оттенок деревенской простоты, не лишённой изящества. Нежное лицо с ясными, зелёными глазами светилось добротой. Скромное платье из зелёной ткани с вышитыми вставками подчёркивало её природную красоту. А так же она была старше меня на два года.

– Что ты там делаешь? – Она прищурилась, заметив, что я сижу на земле.

– Просто отдыхаю, – ответил спокойно, будто на автомате. Улыбка была лёгкой, но в животе скручивало.

Ризлет нахмурилась.

– Вечно ты что-то скрываешь.

Она подошла ближе, и я поднялся.

– Неужели у тебя нет других дел? – с усмешкой спросил я, выверенно-небрежно, в надежде, что ей этого хватит.

Она взглянула на меня, вздохнула и развернулась.

– Тебя ищет твой отец. Лучше не заставляй его ждать.

Когда я вернулся в дом, Клауд уже ждал меня. Он сидел за обеденным столом, скрестив руки. Его глаза были спокойны, но я же знал этот взгляд: вроде и не холодный но опасно внимательный.Сказала это как факт, но в голосе… что-то было. Внимание? Беспокойство? Я проводил её взглядом и только потом выдохнул. Если она что-то заметила то мне придётся быть ещё осторожнее. Это не останется тайной навечно. Рано или поздно кто-нибудь это увидит.

– Где ты был? И что делал? – голос чересчур ровный.

– Гулял. Отдыхал, – пожал плечами. Полуправда ведь все ещё правда?

– Правда, да? – cпокойно переспросил он. Но этим одним словом выбил у меня землю из-под ног.

– Просто отдыхал, – уже глухо. Почти буркнул.

Он сузил глаза.

– Ты странно себя ведёшь Этан. Постоянно один. Мне это не нравится.

Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Да я один и что? Я привык так жить. Мне так комфортно.

– И что с того? – сорвалось раньше, чем подумал.

– То, – отрезал он, – что ты – не какой-нибудь бродяга. Ты – Гестолдия. А нас ценят за поступки. За силу и верность. А не за то, что ты сидишь в углу и ковыряешься в своих книженциях.

Книженциях. Как плевок в мои усилия.

– Значит, магия – это просто ерунда, да?! – вспыхнул я. – Это всё, что ты видишь?

Он спокойно смотрел прямо. Но в его этом взгляде было хуже – разочарование.

– Я уже говорил тебе. Магия – это лишь инструмент и она не делает из мальчишки мужчину.

Кулаки сами сжались. В голове гудело.

– А постоянное махание мечом делает?! Вот это вот всё – приказы, крик, строй – это и есть взросление?!

– Да! – рявкнул он, резко вставая. Удар кулаком по столу. Дерево дрогнуло. – Потому что сила приходит через дисциплину. Через боль и волю. А не через чтение сказок при свече!

– Это не сказки! – выкрикнул я. – Это мир, который ты отказываешься понять! Я не хочу быть тобой – жить в броне, с мёртвыми глазами и делать, как велят!

Он медленно выдохнул.

– Ты ещё слишком мал, чтобы понимать, что говоришь.

– Я достаточно взрослый, чтобы знать, чего я не хочу!

Он резко шагнул ко мне.

– Пока ты под этой крышей, – глухо бросил он, – ты будешь жить по моим правилам. И точка.

Я чуть не задохнулся от гнева.

– Тогда, может, я не хочу жить под этой крышей! – выстрелил я и в ту же секунду пожалел.

Клауд застыл. Он просто смотрел на меня. Но что-то… что-то в нём надломилось. Очень тихо, внутри.

– Завтра с утра тренировка с Лансом, – сказал он. Голос без эмоций. – Хватит слоняться без дела.

Он прошёл мимо меня опустив голову. Остановился в дверях.

– Этан… – голос ниже, глуже. – Я надеюсь, ты не разочаруешь меня.

Он вышел закрыв за собой дверь.

Разочарую ли я его? В этом вопросе было всё. Его ожидания и страх перед сыном, который растёт не таким, как он хочет.

Мне всё ещё снится, как меня убивают. Даже не иногда, а часто. Слишком часто, чтобы это было просто сном. Слишком отчётливо и страшно.

Тот дождь, тот мокрый асфальт, та ночь снова и снова.

Шаги за спиной, хриплый выдох страха. Мужчина с пустыми глазами и… Нож. Я помню каждый вздох. Каждую вспышку боли. Как кожа рвётся под лезвием и как ноет плечо. Как воздух уходит из лёгких.

Иногда сон меняется улица становится длиннее, дождь сильнее, а удары болезненнее. Иногда всё повторяется до мельчайшей детали, как замкнутая петля.

А иногда я не умираю сразу.

Я падаю, лежу, чувствую, как кровь медленно стекает вниз по боку, а над собой вижу только его – того, кто всё это сделал.

После я просыпаюсь с мокрой от пота шеей, с дыханием, будто бежал. Сердце бьётся, как барабан, а в груди тяжесть. И даже когда я сажусь на кровати, обхватываю голову руками, говоря себе, что всё это было только сном. Часть меня все равно не верит. Потому что это не сон… А воспоминание.

И оно не уходит. Оно сидит где-то глубоко, как заноза, как яд. И не даёт мне покоя. Теперь, когда я смотрю на людей даже случайных прохожих, невольно ищу в них что-то… опасное.

Теперь я вздрагиваю, если кто-то идёт слишком близко сзади. Я не могу просто идти по улице, не прислушиваясь к шагам. Это не страх и не паранойя.

Это где-то внутри меня звучит один страшный вопрос:

"А если всё повторится?"

Утро встретило меня холодным ветром. Я стоял на тренировочной площадке, сжимая в руке деревянный меч.

Напротив меня стоял Ланс Алерия. Мы уже были знакомы. Высокий, сухопарый, с хищной грацией человека, привыкшего к быстроте и точности. Его движения были лениво-расслабленными лишь на первый взгляд, но в каждом повороте головы, в каждом шаге читалась скрытая острота, как у клинка, только на мгновение спрятанного в ножны.

Светлая кожа, будто выгоревшая от солнца, подчеркивала резкие черты лица высокие скулы, прямой нос и узкий, чуть насмешливый рот, всегда готовый к едкому замечанию. В уголках губ то и дело мелькала полуулыбка.

Горящие зелёные глаза одновременно, с вечной насмешкой, будто мир для него нескончаемая шутка, которую он понимает лучше всех. Когда он смотрел, создавалось ощущение, что он уже всё о тебе знает и всё это его слегка забавляет.

Шрам, пересекающий скулу, выглядел не устрашающе, а органично как подпись, оставленная прошлыми историями, о которых он никогда не заговорит.

Длинные светлые волосы были собраны в небрежный хвост на затылке, несколько прядей выбивались и ложились вдоль лица, создавая эффект намеренной небрежности, тщательно не тронутой рукой. На скулах и подбородке темнела ровная, короткая щетина – не запущенная, а скорее оставленная нарочно, как часть образа, в котором нет ничего случайного.

– Клауд говорит, что ты не слишком любишь меч, – протянул Ланс лениво, крутя его в пальцах, будто это была не тренировка, а скучное утро на базаре. В голосе – как всегда насмешка, от которой хотелось сжать кулаки. – Посмотрим, не любовь ли это… или просто страх перед тяжёлой деревяшкой.

Я молчал. Потому что… что тут говорить? Что каждый раз ощущаю в руке не оружие, а груз ожиданий, которого не просил? Что с этим клинком я не чувствую себя сильным?

– Давай, нападай, юный герой. Может, удивишь меня. Хотя бы для разнообразия.

Я бросился вперёд. Сердце стучало в висках, ноги подогнулись на первом же шаге. Ланс спокойно шагнул в сторону, и, почти лениво, ударил меня в бок. Боль вспыхнула под рёбрами. Я скрипнул зубами, чтобы не застонать.

– Слишком прямолинейно, – хмыкнул он. – Ты что, книжек перечитал? В жизни так не работает.

Я с трудом выпрямился.

– Ну? Где твой пыл? Где сражение за честь, за мечту, за… – он сделал вид, что подыскивает слово. – За обиженное эго?

Я сжал рукоять крепче.

– Не думай, что если сжать зубы и махать мечом, то каким-то образом станешь героем, – продолжал он, обойдя меня по дуге. – Это не сказка и ты не избранный. Пока что ты просто мальчик с больным боком и лицом, полным обид.

Он остановился, глядя прямо мне в глаза.

– Ты думаешь, на поле боя кто-то будет разбирать, почему ты не хочешь сражаться? Всем плевать, Этан. Ты либо держишь меч, или ты труп. Вот и вся философия.

– Я не… – начал я, но тут же замолчал.

– Ах, заговорил, – прищурился Ланс. – Всё, теперь я точно должен дрожать от страха.

Он усмехнулся. И как же эта усмешка уже бесила.

– Ещё пара неудачных выпадов – и, глядишь, ты станешь легендой.

Я снова бросился вперёд.

– Думай, когда двигаешься. Не бей воздух, Этан.

Я стиснул зубы и кивнул.

– Готов, – выдохнул я.

Но прежде чем он сделал шаг, раздался быстрый топот. Сначала я не понял, кто это – и только потом увидел: к нам бежала Ризлет.

– Паааап! – выкрикнула она, размахивая чем-то в руке. – Пап, посмотри!

Ланс опустил оружие. В одну секунду лицо его изменилось. Насмешка исчезла, как будто её и не было. Он посмотрел на Ризлет – и на губах появилась улыбка не та тонкая, ироничная, а искренняя, широкая.

– Что там у тебя? – спросил он. Голос тоже изменился. Раньше в нём был металл, а сейчас – будто ребёнок.

– Я сделала сама! – Ризлет протянула ему платочек, испещрённый кривыми швами. – Видишь? Почти ровно!

– Почти ровно? – переспросил он, бережно беря вещицу в руки. – Это же почти идеально!

Он рассматривал её работу, как будто это был артефакт с древних руин. Потом поднял взгляд.

– Завтра пойдём на рынок. Только не надевай снова корону из палок, как в прошлый раз. Я их потом из тебя целый день вытаскивал.

– Это не палки, – фыркнула она. – Это были волшебные ветки! Королевские! Я же лесная принцесса!

Ланс засмеялся. Я даже чуть ослабил хватку на мече.

– Не подумал бы, что ты умеешь разговаривать нормально… без язвы, – сказал я, наклоняя голову к плечу и пряча усмешку. – Может, мне тоже тебе платочек с сердечком сшить? Вдруг ты начнёшь меня хвалить.

Он повернулся ко мне – взгляд у него всё ещё тёплый, но бровь уже приподнята.

– Попробуй, Этан, – протянул он, – Только шей аккуратно. Домохозяюшка.

Я цыкнул, не сдержавшись. Он, конечно, услышал – и это только добавило усмешки в его взгляд.

Ризлет звонко засмеялась. Но тут же, поймав мой взгляд и поняв, что тренировка возобновляется, махнула рукой и убежала – легко, почти вприпрыжку. Платочек остался у Ланса в руке, и он даже не подумал его выкидывать.

– Ну что, маменькин мастер? – обернулся он ко мне. – Или всё-таки покажешь, что у тебя внутри не только иголки, но и хотя бы крупица духа?

Он перехватил меч и вновь встал в стойку – теперь серьёзнее, как будто с уходом Ризлет он вернулся в привычную роль. Я вздохнул. Всё – снова.

– Готов? – спросил он, вскинув бровь.

– Готов, – выдохнув ответил я. И шагнул вперёд.

Мы продолжали снова и снова. Он бил, я падал. Он говорил, я молчал. И только где-то внутри, где уже начинало гореть от усталости, клокотала злость. Не на Ланса и даже не на Клауда. По большей части на себя. Потому что, несмотря на всё. Я всё равно продолжал подниматься.

Но через час я лежал на земле, как сломанная кукла. Всё тело гудело, мышцы ныли, а в глазах рябило.

– Ну что ж, – Ланс убрал меч на пояс. – Выносливость у тебя есть. А вот техника… как у затравленного кролика.

Я с трудом поднялся. И услышал:

– Завтра в это же время. И без опозданий, рыцарь поневоле.

Он ушёл, насмешливо махая рукой, не оборачиваясь словно знал, что я всё равно смотрю ему вслед.

На следующий день, после очередной тренировки, когда руки уже не поднимались, я всё время бурчал себе под нос различные ругательства. Злился и скрежетал зубами от раздражения, хмурился, скалился на воздух, на землю, на каждый криво стоящий камень.

Злость бурлила где-то под рёбрами, и я не особо пытался её сдерживать. Ланс протянул мне флягу и мы сели на край скамьи. Я отпил, сплюнул в сторону и буркнул:

– И все же я ненавижу этот меч. Ну не моё это.

Он чуть повернул голову, но ничего не сказал. Я продолжил, уже почти срываясь:

– А отец всё твердит – "Стань мужчиной", "Будь сильным". Будто я пустая оболочка, куда можно впихнуть клинок и вырастет солдат. А я этого не хочу. Но выбора, видимо, у меня нет. Он решил – значит, так и будет.

Ланс наконец вздохнул:

– Гонишь на отца. Ну, не новость, – наконец сказал он, негромко.

Я смотрел в сторону и не ответил. Но он продолжил, всё тем же спокойным голосом:

– Слушай, я знал Клауда задолго до того, как он стал твоим отцом. Мы вместе росли. Одним хлебом делились, одни шишки набивали. Я видел Клауда, когда у него ещё голос ломался, а не мечи. Так вот – он всегда был упрям, но не холодный. Просто…

Он на секунду замолчал, нахмурился, вспоминая:

– Просто его отец, Гоэль, был настоящей военной машиной. Тот не воспитывал – а третировал. Подъём на рассвете, тренировка до упада, ужин – если заслужил и никаких разговоров о чувствах. Однажды я увидел, как Гоэль швырнул в Клауда деревянным мечом – "Мол, держи, раз уж не сдох – учись". И тот просто поднял и продолжил. А кровь стекала по щеке. Вот так его и лепили.

Я молчал. Ланс усмехнулся криво:

– Так что да, Клауд стал жёстким. Но не потому что хотел. В нём до сих пор живёт голос его отца, кричащий "стой", "бей", "выживай". И теперь, глядя на тебя, он просто не знает, как иначе. Боится, что если ослабит хватку – ты пострадаешь.

Я отвернулся, проговорив сквозь зубы:

– Если я ему так важен, почему он смотрит на меня, как на бойца, а не как на сына?

– Да потому что не знает, как иначе, – Ланс пожал плечами. – Он сам ни разу не был чьим-то сыном в нормальном смысле. Только солдатом. Но поверь мне, ты для него не просто наследник. Ты – его второй шанс. Он просто… не умеет мягко. Он бронёй тебя обнимает, как может. Да тупо, грубо, но это – всё, что он умеет.

Он на мгновение замолчал, потом хмыкнул:

– Когда он приехал в Лиор, он был, мягко говоря, в хлам. Ничего за плечами, только Фирен и глаза, в которых поселилась пустота. А я уже жил здесь. Мы не кидались обниматься, не вспоминали былое. Просто встретились взглядом: "Ты жив?"– "Ага."– "Ладно, начнём заново."

Он улыбнулся с тоской:

– Я помню, как он с Фирен в ещё гнилом доме жили. Крыша текла, стены сыпались, плесень жрала углы. А они – таскали балки, доски, строили. Не жаловались. Просто делали. Ради чего-то нового. Фирен потом назвала это "временем тишины". Когда жизнь пахла хлебом, а не металлом. Когда можно было жить, а не выживать.

Он вдруг фыркнул:

– Я до сих пор помню, как она мне сказала, что ждёт тебя. Я выплюнул воду. "Серьёзно? Клауд? Отец? Да он же скорее человека зарубит, чем ребёнка заведёт!"А она только улыбнулась: "А когда, если не сейчас?"

Он посмотрел на меня уже почти с грустью:

– Так появился ты. Не по расчёту. И он… старался. Сломанный, глухой на чувства, но старался. Просто вообще не теми словами.

Я выдохнул. В груди всё спуталось. Как будто кто-то вскрыл старый ящик, куда я годами запихивал обиду и злость. И теперь всё это дымилось наружу.

– Я… всегда думал, что он просто равнодушен, – прошептал я. – А теперь… теперь даже страшно думать, что всё не так. Потому что тогда… я сам был несправедлив.

Ланс встал, потянулся и протянул:

– Да вы оба упрямые как два осла. Один молчит, другой грызётся. А между вами – пропасть, набитая догадками и болью.

Он оглянулся на меня и прищурился:

– Знаешь, с чего начинается взрослая жизнь?

– С боли в плечах? – буркнул я.

– С шагов. Не от, а к. Даже если страшно. Даже если язык прилип. Подходишь и говоришь: "Тут это, нужно обсудить кое-что"и разговариваете. Только вот не надо вот этого "я ненавижу меч", а то опять загонит тебя на пробежку. И на этот раз – в доспехах.

Я усмехнулся.

– Спасибо, Ланс.

– Поблагодаришь, когда Клауду скажешь. А ещё лучше – когда он тебе в ответ хоть что-то скажет, кроме "встань в стойку".

Прошло пару дней с тех пор, как Ланс рассказал мне это, но я до сих пор не набрался духу подойти к Клауду.

И после того, как Ланс снова выбил из меня дух на площадке. Я задержался, просто сидел, глядя, как рассвет медленно окрашивает небо. Воздух был свежий, влажный, почти прозрачный. Такой бывает только между ночью и утром, когда всё замирает.

Ланс уже ушёл. Я остался один. Я сел на поваленное бревно, глядя в закат, и задумался об образной магии.

Как бы выглядел огненный шар, если представить его не как магию, а как… физику? Как природный процесс?

Я прищурился, уставившись в свою ладонь. Огонь это ведь не просто пламя. Это химическая реакция. Чтобы появился огонь, нужны три вещи:

Тепло, кислород, топливо. Классический "треугольник горения", как в школьной химии. Кислород – есть он повсюду. Топливо? Может, сама мана – это и есть топливо.

Тогда остаётся тепло…

А если я представлю, что сжимаю частицы в одной точке? Создаю давление, как в двигателе. Если мана может усиливать процессы, то можно представить, как она ускоряет движение этих частиц, разогревает их, пока не вспыхнет.

Представим что внутри моей ладони – невидимая камера сгорания. Давление растёт, температура поднимается… и вспышка. Огненный шар – не как фокус, а как результат условий. В голове то всё складывалось логично. Но при этом… слишком механистично и сухо. Мне кажется, что я почти нащупал суть, но как будто чего-то не хватало.

А потом – шаги. Лёгкие, почти неслышные.

– Выглядишь так, будто собираешься пнуть весь мир, – сказала она, с лукавой усмешкой. Голос – дерзкий, почти весёлый.

Я дернулся и поднял голову. Ризлет. Она стояла, словно воплощение весеннего утра, с ласковым светом в глазах и тихой уверенностью в каждом движении. Взгляд чуть прищурен она всегда смотрела, будто знала больше, чем говорила. На губах хитрая улыбка.

– Просто устал, – буркнул я.

– А может, тебе просто всё надоело? – она опустилась рядом, подогнув ноги. Как будто сидела со мной каждый день.

Я промолчал. Потому что я все ещё размышлял о магии.

– Лови! – вдруг сказала она и кинула что-то.

Я инстинктивно поймал. И тут же дёрнул руку. Её обожгло. Ладонь вспыхнула жаром и небольшая веточка превратилась в чёрный уголёк.

Я замер. Это произошло само, без заклинаний. Да я размышлял об этом. Но все же. Как будто мысли, которые я перебирал до этого каким-то образом выстроились в образ, и он сработал.

Ризлет смотрела на меня, как кошка на мышь, но без злобы. Только игра.

– Вот это да… – прошептала она, захлопав в ладоши.. – Я знала! Ну, не точно… Но чувствовала!

Я замер.

– Пожалуйста, не рассказывай никому…

Она пожала плечами.

– А зачем? Это ж твой секрет. Но ты бы поосторожней, ладно? У тебя аж волосы на руке чуть не сгорели.

Я посмотрел на руку. Там ещё шёл пар и остался лёгкий пепел на коже. Я вытер его, не зная, что сказать. Страх не отпустил. Я не привык доверять людям. Но ещё было неловкое удивление. От того, что не потребовала объяснений.

– А ты чего здесь? – пробормотал я, чтобы сменить тему. – Тебя же не гоняют с утра до вечера.

– Неа, – ответила она, поёжившись от лёгкого ветерка и поудобнее подтягивая колени к подбородку. – Папа говорит: «Хочешь – тренируйся, не хочешь – не надо».

– И ты всё равно тренируешься?

– Ага, иногда. Просто… хочу быть сильной. Как папа. Он ведь рыцарь. Настоящий. Ну, почти. У него даже шрам есть! Прямо вот тут! – она ткнула пальцем в подбородок и гордо кивнула. – Я спросила – говорит, что это он порезался. Но я уверена, он обманывет.

Я не удержался и чуть заметно улыбнулся.

– Знаешь, – продолжила она, теперь уже немного тише. – Тебе не надо быть одному. С этой своей… мрачностью. Она вот тут, у тебя, – она осторожно ткнула пальцем мне в грудь. – Не сердись. Просто… видно же.

Я усмехнулся, глядя в землю.

– Иногда помогает просто болтать, – добавила она, с лёгкой задумчивостью, словно говорила не со мной, а с собой.

– Может быть, – пробормотал я.

– Вот! – вдруг щёлкнула она пальцами. – Тогда давай так: я никому не скажу, что ты умеешь… ну, вот это! – она сделала загадочный жест руками, изображая магию, – а ты будешь иногда… ну, чуть-чуть весёлый! Или хотя бы не такой хмурый. А то правда как дед какой-то.

Эй, чего так грубо то. Да, внутри мне давно не пять. Но неужели я так выгляжу со стороны? Но с другой стороны, она ведь не знала что мне уже тридцатник.

Она прищурилась.

– А вдруг тебе уже сто лет?

Я усмехнулся, не сдержавшись.

– Не сто.

– Ну ладно… девяносто пять.

Я снова усмехнулся.

– Слушай, а может, ты проклят? Или ты типа принц в изгнании? Или вообще дракон, который забыл, что он дракон, и стал мальчиком?

– Я… не знаю.

– Я бы всё равно хотела с тобой дружить, – уверенно заявила она. – Даже если ты дракон. Только не ешь меня, ладно?

Что? Дружить… со мной? Это слово ударило будто тихим колоколом где-то внутри меня. Я не знал, как на него реагировать. Не знал, можно ли. Не знал, умею ли вообще. Мне никто так не говорил. Ни в этом мире, ни в том.

Я отвёл взгляд, будто боялся, что она прочитает всё это по моему лицу и покачал головой.

– Я не ем друзей.

– И не сожги.

– Не сожгу.

– Обещаешь?

Я поднял глаза и серьёзно кивнул.

– Обещаю.

Она на секунду замолчала, словно что-то важное решила про себя, а потом подвинулась ближе, совсем рядом.

– Тогда слушай. Если ты когда-нибудь захочешь просто поболтать. Про всякое или порисовать палочкой на земле – приходи. Я умею слушать. Ну… или делать вид, что понимаю, – поправилась она и кивнула, будто ставила подпись под договором.

Я медленно кивнул в ответ. Не потому что надо, а потому что действительно хотел. В этот момент… мне вдруг показалось, что я неожиданно нашёл… друга.

– Хорошо, – сказал я.

– Тогда договорились! – радостно выпалила она и в тот же миг вскочила на ноги, стряхнув с юбки траву. – У меня, кстати, есть тайник с яблоками. Завтра покажу, если ты не забудешь быть не таким серьёзным!

И прежде чем я успел что-то ответить, она уже убежала – легко, стремительно, будто ничего важного не произошло.

А я остался сидеть. Смотрел ей вслед. И почему-то улыбался.

Уже ночью, когда все спали, я тихо выбрался через окно и пошёл в своё привычное место – за сарай.

Я остановился, вдохнул ночной воздух и вытянул руку. Сегодня у меня получилось вызвать пламя без заклинания. Я должен был попробовать ещё раз. И убедиться, что это не случайность.

Я вытянул руки и представил маленькую область воздуха перед ладонью. Вообразил, как частицы начинают ускоряться, как мана, текущая сквозь меня, сгущается в этой точке, придавая движение, как молекулы сталкиваются всё чаще, как растёт давление, как становится всё жарче…

Я почувствовал лёгкое тепло на коже. Над рукой парил огненный шар.

Получилось! Я не мог в это поверить – просто стоял, глядя на результат, и улыбался, как дурак. Радость подступила к горлу. Но не успел я как следует обрадоваться, как позади раздались шаги. Я вздрогнул и резко обернулся.

– Этан, пошли прогуляемся.

Клауд. Его голос был ровным, как всегда. Но я сразу понял: что-то не так.

Он стоял в полумраке двора, а плечи напряжены. В глазах не суровость, а грусть.

Я машинально встал. Но тревога уже ползла под кожу. Он не брал меч и не велел идти на тренировку. Просто… пригласил на прогулку. И я понял: сейчас будет что-то важное. Что-то, от чего невозможно будет просто отмахнуться.

Мы шли молча. Узкими улицами Лиора, в сторону реки, к дереву, где я часто сидел один и с каждым шагом его молчание становилось всё тяжелее.

Он вдруг остановился. Стоял, не глядя на меня.

– Этан… – голос был глухим. – Ты когда-нибудь думал… хороший ли я отец?

Я замер.

– Я… – он провёл рукой по лицу, – я всегда знал, как держать строй. Как выжить в бою или как защитить. Мне казалось, если я рядом, если учу, если держу всё под контролем – значит, всё правильно. Значит я справляюсь.

Он опустил взгляд.

– А сейчас смотрю на тебя и понимаю… я, может, и рядом был, но… был ли я тебе такой нужен?

Он посмотрел на меня.

– Знаешь, я не умею жить, когда нет войны. Когда не нужно ни с кем сражаться. Я не знаю, как быть… отцом, когда всё тихо. Когда ты просто растёшь.

Он тихо усмехнулся.

– Мне страшно, Этан. Потому что я смотрю на тебя – и вижу парня, который умнее, тоньше, чем я. А я… я ведь тебя подогнать в свою форму пытался. Чтобы ты стал, как я. Потому что другого не знаю.

Он опустил голову.

– Я многое делал не так. Жёстко даже слишком жёстко. Я думал, если буду требовать – ты действительно станешь сильным. А по факту, просто давил. Потому что боялся, что ты… не справишься. А теперь боюсь другого: что ты однажды посмотришь на меня и подумаешь – "он был ужастным отцом".

Пауза.

– Я не хочу быть для тебя человеком, который только и учил тебя махать мечом. Я хочу… быть отцом. Всегда хотел. Только я не знаю, как.

Он посмотрел на меня – и в этом взгляде было столько отчаяния, что самому стало не по себе. Захотелось отвернуться. Но я молчал не потому, что растерялся. Просто понял: скажи хоть что-то не так – и всё рухнет.

В той жизни я никогда не думал о том, что значит – быть хорошим отцом. Да и с чего бы? У меня не было примера. Отец у меня был… ну, просто был. Жил рядом, ходил по дому, говорил – чаще с раздражением, чем спокойно. Его голос я лучше запомнил в гневе, чем в спокойствии. Его присутствие ощущалось, как вес, как напряжение в воздухе, но не как защита.

Я знал, чего от него ждать. И это точно не было ни теплом, ни поддержкой. В какой-то момент я просто решил, что так и должно быть. Что отец – это что-то вроде мебели. Стоит в углу, молчит, требует. Он вроде рядом, но на самом деле – где-то далеко. Смотрит сквозь, слышит только своё.

И то, что он сейчас стоит передо мной, говорит всё это – для него это, наверное, труднее любого боя. А я? Я ведь сам всё это время молчал. Уходил, избегал, думал, что меня не поймут. Что нет смысла пытаться. И, чёрт, он прав – я и правда слишком мягкий. Может, и в этом тоже была проблема. Но знаешь… мне сейчас даже нравится, что он пришёл. Что у него хватило сил на этот разговор.

Но даже так теперь он стоит здесь. Спрашивает и пытается.

– Я хочу научиться, – сказал он тихо. – Хоть поздно, хоть на ощупь, но хочу. Потому что ты – мой сын.

Он опустил взгляд, будто ищет внутри себя слова, которых его никто и никогда не учил.

– Мне очень страшно, Этан. Не за себя. А за то, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь… просто воина. Холод и приказы. И уйдёшь не потому, что захочешь, а потому что не найдёшь во мне ничего человеческого.

Я шагнул ближе. Не потому что нужно, а потому что хотел.

– Ты не плохой, – сказал я. – Просто… не знал, как по-другому. Никто не показал.

Я пожал плечами.

– Бывает, ты и правда был жёстким. Громким. Таким… как будто всё время на войне. Но я знаю – это не от злости. Просто ты по-другому не умел.

Я поднял на него глаза.

– А теперь умеешь или, по крайней мере, хочешь. Ты же не орёшь, не приказываешь. Ты спрашиваешь и слушаешь. И это уже очень много. Идеальных отцов вообще не бывает.

Он чуть заметно качнул головой и выдохнул, как будто отпуская что-то давно сжавшееся внутри.

– Ты не представляешь, как мне это важно услышать, – пробормотал он. – Всю жизнь думал: будь крепким, будь опорой, держи лицо.

Он положил ладонь мне на плечо – аккуратно, не как на тренировке.

– Ты и в правду меняешь меня, Этан. И если у меня есть хоть один шанс быть для тебя… папой – не командиром, не тренером, а папой – я хочу им стать. Пусть с ошибками и пусть не сразу.

Я усмехнулся.

– Я уже называю тебя папой. Просто… немного по-своему.

Он тоже чуть улыбнулся, в уголке рта, как он умеет.

– Странно всё это. Всю жизнь учу тебя быть сильным, а сам только сейчас начинаю понимать, что такое сила. Которая нужна не на поле боя, а вот здесь, – он слегка постучал пальцами по груди.

Он качнул головой, с едва слышным смешком.

– Ирония. Столько лет сражался, а на самый важный разговор с пятилетним сыном… храбрости еле набрался.

Он посмотрел на меня пристальнее.

– Слушай, а ты точно пятилетний?

Я пожал плечами.

– Ну, снаружи – да. А внутри… наверное, чуть-чуть постарше.

Я посмотрел на него с шутливой ухмылкой. Он усмехнулся.

– Так и думал. Ну что ж… тогда давай так. Без строя, без крика, без "я сказал". Просто я – рядом. Учусь вместе с тобой. И постараюсь не тупить.

– Сойдёт, – кивнул я. – Лучше, чем «отжимания до потери сознания».

Он засмеялся.

– Вот с этого и начнём. С честности. Даже если она корявая и криво выходит.

Он замолчал, глядя в сторону. Было видно – внутри что-то щёлкнуло. Как будто он решился ещё на что-то.

– Знаешь, когда узнал, что стану отцом… я испугался. Испугался даже не ребёнка – а того, что это значит.

Он выдохнул.

– И когда ухожу на поле боя, мне страшно. Не за себя – за вас. За то, что могу не вернуться. Оставить вас одних.

Я посмотрел на него и вдруг понял: под всей этой бронёй и суровостью, под его отточенными движениями, прячется человек с таким страхом внутри, о котором он никому не расскажет. Никому. Кроме, может быть… меня.

Всё-таки, чтобы быть рядом с кем-то, мало просто быть рядом. Нужно измениться и пустить человека ближе – туда, где ты сам себя не всегда понимаешь. Нужно уступить что-то внутри: свою правоту, свои страхи, свои старые убеждения.

Том 1. Глава 4

Прошло несколько недель с тех пор, как я впервые заговорил с Ризлет. Наши разговоры стали привычными но отнюдь не скучными. Она появлялась в самые неожиданные моменты: после тренировок, во время прогулок, а иногда даже тогда, когда я прятался, чтобы заниматься магией. Будто чувствовала, где я или даже следовала за мной попятам.

– Опять прячешься? – спросила она, ловко спрыгнув с бревна. – Ты совсем не умеешь прятаться!

Я улыбнулся краем губ:

– Может, я просто не особенно стараюсь.

И уселась рядом. В её голосе никогда небыло насмешки. И это даже удивительно, учитывая, чья она дочь. Но с ней рядом всё казалось… немного проще.

– Ты снова весь в грязи. С папой тренировался?

– Угу, – выдохнул я, потирая плечо. – Теперь он больше учит, а не просто колотит.

– Правда? – удивилась Ризлет.

Я посмотрел на неё, потом в сторону:

– Да. Раньше я просто терпел, считал это по большей части наказанием. А теперь… стараюсь. Ведь он как будто впервые стал видеть во мне сына, а не будущего солдата.

– Он стал добрее?

– Намного. Он теперь объясняет, показывает. Иногда даже улыбается. Это немного странно… но приятно. И ещё… теперь он разговаривает со мной. Даже за ужином. Первый раз, когда он спросил, как прошёл мой день, я чуть не подавился – всерьёз подумал, что ослышался.

Ризлет серьёзно кивнула.

– А ты хочешь стать воином?

Я чуть усмехнулся и покачал головой:

– Не особо. Мне бы просто жить спокойно. Без драк и криков.

Она задумалась, а потом тихо сказала:

– Мне кажется, это потому что ты добрый.

Я посмотрел на неё и чуть улыбнулся:

– Может быть.

Я не люблю, когда разговор заходит обо мне. Особенно когда начинают хвалить. Не потому что я скромный – просто… не считаю, что заслужил. Она ведь не знала всего, что творилось внутри. Да и знать не должна была. Но в её простых, немного наивных словах вдруг прозвучало что-то важное – как будто кто-то наконец увидел то, что я сам давно не замечал.

Мы просто молчали, слушая, как шумит лес.

– А ты правда умеешь делать огонь? – спросила она, глядя на меня снизу вверх, широко распахнув глаза.

Я кивнул.

– Ну, да.

– А он не жжётся? – Она нахмурилась, будто представляла себе это.

– Если не держать его долго, то нет, – ответил я.

– А как ты его создаешь? Просто… так?

Я замолчал на миг.

– Нуу… Раньше я произносил заклинания вслух. А сейчас у меня получается без слов.

Я зажёг пламя на ладони. Оно дрожало в воздухе, отбрасывая золотистые отсветы на её лицо.

– Ого… – прошептала она. – Он как живой…

– Ну наверное можно так сказать.

– Красиво, – сказала она.

Ризлет протянула руку.

– Можно посмотреть?

Я сразу же, не дожидаясь её реакции, погасил пламя и мягко взял её за руку чтобы остановить.

– Это опасно.

– А я не боюсь, – заявила она твёрдо, почти вызывающе.

Я заглянул ей в глаза – и правда, ни тени страха.

– У меня есть тайное место! Хочешь? Я покажу! – вдруг вспыхнула она и, не дождавшись ответа, уже потянула меня за руку.

Я пошёл с ней – не из любопытства. Просто она сама захотела меня туда привести. Это было странно… Обычно приходится проситься, а тут – тебя ведут, потому что по-настоящему хотят, чтобы ты был рядом.

Мы пришли в рощу скрытую от глаз людей. Там, под большим старым деревом, между корней, царила особая тишина. Не гнетущая, а мягкая, будто мир затаил дыхание.

Ризлет села у ствола, обхватив колени, и с серьёзным видом заявила:

– Я сюда никого не привожу. Только самых-самых. Ты кстати первый.

Это так просто сказано, но как же много в это значило.

– Спасибо, – ответил я. – Я это ценю.

Она наклонила голову, посмотрела на меня:

– А ты всегда такой… спокойный?

– Нет. У этого нет особой причины, по большей части привычка.

И усмехнулся.

– А я раньше притворялась. Чтобы все думали, что я такая как они хотят. Но теперь не хочу. Я хочу быть собой. Даже если это очень странно.

– Ну в этом есть своя смелость, – сказал я.

Она задумалась.

– А чего хочешь ты?

Я посмотрел сквозь листву, на кусочек неба.

– Прожить жизнь достойно. Не ради какой-то славы или силы. Просто… так, чтобы в конце не было стыдно.

Она кивнула как будто поняла.

– Тогда… давай стараться вместе.

Она протянула мизинец.

– Обещаешь?

Я на секунду колебался, а потом сцепил мезинец с её.

– Обещаю.

Мы ещё немного сидели в тишине. Лёгкий ветер прошелестел в кронах, оставив после себя запах сырой земли и листьев. Где-то вдали щебетала птица.

Ризлет молчала, но было ощущение, что в ней что-то движется, как будто внутри неё зреет вопрос, который она не решается задать.

Наконец, она повернулась ко мне.

– Этан…

Она сделала паузу.

– Можно я у тебя кое-что спрошу? Но ты не злись.

– Спрашивай. – Я чуть улыбнулся.

Она колебалась ещё пару секунд, а потом всё же решилась:

– Почему ты прячешь, что ты маг?

Я отвел взгляд и задумался.

– Особой причины нет, – сказал я. – Просто я не знаю как относятся к магам в мире.

Я чуть пожал плечами.

– А вдруг магов бояться. А если так, то я не хочу быть тем, от кого шарахаются. Пусть лучше будут знать только те кому можно верить.

Ризлет опустила взгляд.

– А мне можно? – спросила она тихо. – Мне… можно верить?

Я посмотрел на неё.

– Тебе – можно, – сказал я.

Ризлет вытянулась, легла на бок, положив голову на сложенные руки.

– Знаешь, – сказала она, глядя в траву, – если кто-то когда-нибудь захочет обидеть тебя из-за магии… мне всё равно. Я всё равно не брошу тебя.

Я улыбнулся. Не широко – едва-едва.

– Спасибо, – сказал я просто.

Я лёг на спину, уставившись в небо, где уже бледнели краски заходящего солнца. Ризлет просто лежала рядом. Её дыхание было ровным, спокойным.

– Этан… – тихо сказала она после долгой паузы.

– М?

– Обещай, что ты тоже не бросишь меня. – В её голосе был тихий страх, который слышен только у тех, кто уже знает, какого это.

Я чуть повернул голову и кивнул.

– Обещаю.

Она кивнула в ответ. Несколько секунд молчала, потом проговорила:

– Знаешь… мама умерла, когда я была совсем маленькой. Мне тогда было… ну, может, три или четыре. Папа про это почти не говорит. Он только сказал, что она болела и… потом просто не проснулась.

Я молчал. Просто смотрел на неё.

– Я почти не помню её, – продолжила она. – Только то что волосы были как у меня. А потом… просто нет её. Как будто никогда не было. Только папа остался.

Она говорила это так спокойно, как будто давно это держала в себе и теперь просто выпускала наружу.

– Он всегда старается делать так, чтобы мне было весело. Разрешает сладкое перед ужином, покупает всякие глупости. Иногда даже сам начинает играть, как будто он ребёнок, а не взрослый. Наверное, потому что… думает, что мне снова станет одиноко.

Она слабо улыбнулась и, не говоря больше ни слова, положила голову мне на плечо.

Так вот оно что. Вот почему Ланс ей так потакает. Почему балует. Потому что не может позволить себе ещё одну потерю. Потому что боится, что однажды она тоже уйдёт или снова останется одна.

Шумела листва, а вдали щебетали птицы. Через некоторое вермя её дыхание стало ровным и тихим – Ризлет уснула.

Я не шелохнулся. Пусть так. Пусть этот миг длится. Её тепло, лёгкий вес на моём плече, тишина леса – всё это будто удерживало время.

Я закрыл глаза всего на миг и тоже уснул – рядом с ней, в тишине.

Прошла неделя. Роща стала для меня с Ризлет местом уединения.

Я учил её читать и писать, а она в ответ – поднимала мне настроение, и болтала без умолку. Так мы быстро поняли, что это – наш тайный уголок, где никто не ждёт от нас ничего особенного. Где можно смеяться, молчать или просто сидеть в траве, не чего никому не доказывая.

С обучением у неё, правда, шло не слишком гладко. Ризлет быстро теряла интерес, постоянно находя что-то повеселее – то стрекозу погонять, то на деревья полезть, то придумать мне новое прозвище. Порой казалось, что каждую букву мне приходилось завоёвывать, как крепость. Но, странным образом, мне это даже нравилось.

– Ну и зачем мне это? – морщилась она, лежа на животе в траве и чертя в земле палкой. – Лучше бы ты научил меня прыгать, как лягушка. Или магии!

– Магии? – смеялся я. – А это тебе не пригодится, если будешь лягушкой.

– Тогда я просто сделаю вид, что не умею говорить, – гордо заявила она и поджала губы.

Но всё же, иногда, совсем неожиданно, она начинала шептать вслух то, что уже запомнила. Не для меня, а для себя. И все же она запоминала больше, чем казалось. Просто училась по-своему. И как учитель я был невероятно горд.

На следующий день я в одиночку пошел к реке. Даже Ризлет сегодня не пошла – у неё были какие-то дела с отцом. А я… я просто хотел тишины. Вода шумела, листья шелестели, полный релакс.

Но сегодня я тут был не один.

Невысокий парень сидел немного в стороне, на коряге. Прятал руки в рукавах, ссутулившись, будто хотел исчезнуть. Синяк под глазом, локоть в ссадинах, одежда оборвана на плечах – история была написана прямо на нём. Я сразу понял, что он тут не отдыхать пришёл.

Мы молчали. Несколько долгих минут. Я раньше его не видел, и молчание начало казаться глухим. Я первым нарушил его:

– Привет, – сказал я негромко, почти спокойно, как будто мы просто случайно пересеклись.

Он чуть вздрогнул, поднял голову. Глаза у него были красные. Он быстро вытер лицо рукавом, глядя в сторону.

– Привет… – пробормотал. Голос дрогнул, но не сломался. – Ты тут часто бываешь?

– Почти каждый день. Место хорошее. Но тебя раньше не видел.

Он кивнул – еле заметно, но кивнул. Вдохнул, как будто собирался что-то сказать, но снова сглотнул и замолчал.

– Что случилось? – спросил я осторожно.

Он открыл рот, но голос сорвался. Тогда снова вдохнул, глубже.

– Он опять… вчера. И до этого тоже. Маму – сильнее. Я… я встал перед ней, чтобы прикрыть, но он меня просто откинул. Я ударился об угол. Мама кричала, а он… он только злился сильнее.

– Кто? – спросил я, уже зная ответ.

– Отец. – он сказал это, будто выплюнул яд. – Когда трезвый, то просто злой. Когда пьёт становиться как зверь.

Он опустил глаза. Дышал тяжело, будто боялся заплакать снова.

– Мы хотим сбежать. Я говорил маме. Но он всегда следит. И говорит… если сбежим, он нас найдёт. И убьёт. А он солдат.

Я кивнул. Не из вежливости – я знал, что такие угрозы часто не пустые.

– Понимаю.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением. Видимо, не ждал, что кто-то не спросит «ты уверен?», не начнёт спорить.

– Я – Тарел. – Он сказал это чуть увереннее.

– Этан. – Я подвинулся чуть ближе. – Рад знакомству, хоть и не при лучших обстоятельствах.

Я почесал затылок, пытаясь придумать, как спросить помягче… но в итоге просто решил спросить прямо:

– С чего все это началось?

Тарел глубоко вздохнул, потом начал говорить, будто выдавливая каждое слово через боль.

– Всё это началось… не сразу, – сказал он, глядя в воду. – Сначала он просто орал. Потом начал толкать маму. А потом всё пошло по кругу. Она всё прощала. Думала: «наладится». А он становился всё злее. Потом и меня стал бить. Просто потому что я рядом. Иногда просто за то, что я смотрю не так.

Я слушал. Не вставлял ничего. Не «бедный ты», не «как ужасно». Просто – слушал.

– После этого мама стала прятать меня. Старалась не оставлять одного. Но я видел, как она с каждым днём всё больше уставала. Как теряла надежду. Мы пытались уйти, но он следил. У него свои люди, знакомые – никто нам не помогал.

Тарел глубоко вздохнул, сжав зубы.

– Мы как будто в клетке. Я чувствую, что если останемся – он… он нас когда-нибудь просто убьёт. Но уйти тоже страшно. У нас никого нет. Никакой защиты.

Он замолчал на мгновение, глаза начали блестеть от слёз.

– Я боюсь за маму. Он может прийти в любое время. Мы прячемся, но это как игра в кошки-мышки. Я знаю, что если мы останемся – он рано или поздно сломает нас. А если уйдём то рискуем быть пойманными.

Он резко повернулся ко мне, голос стал тверже.

– Вот почему я хочу сбежать. Просто исчезнуть. Начать новую жизнь где-то далеко, где он нас не найдёт. Но я не знаю как.

Я смотрел на него, чувствуя, как тяжесть его слов ложится на меня.

– Теперь ты не один, – сказал я наконец.

Тарел слегка кивнул, впервые ощутив, что есть кто-то, кто готов помочь.

– У вас есть сарай? Или подпол? – спросил я.

Он поднял взгляд, и я увидел в нём искру надежды.

– Есть. А зачем?

– Вещи туда. Только нужное. По чуть-чуть, не сразу, чтобы не заметил. Потом – ночью, когда он в стельку, уходите. Не по главной дороге – там может кто-то заметить. За старой мельницей есть заросшая тропа, она выведет на тракт, там никто не увидит.

Он уставился на меня.

– Ты… откуда ты всё это знаешь?

Я пожал плечами.

– Просто знаю. Скажем так… исследовал тут все.

Он кивнул, впервые немного расслабившись.

– Спасибо, Этан. Мне раньше… никто не предлагал помощь. Никогда.

Я кивнул.

– А тебе… сколько лет вообще? – спросил он вдруг, не глядя.

Я чуть улыбнулся. Вопрос простой, но в нём звучало что-то большее – будто он не про возраст спрашивал.

– Пять, – сказал я. Голос вышел спокойно, почти буднично.

Он повернул голову, уставился на меня.

– Пять?! – почти рассмеялся, но как-то устало. – Ты серьёзно?

Я усмехнулся.

– Ага. Разочарован?

Тарел слегка улыбнулся, будто эта тема была для него необычной.

– Ты звучишь, как взрослый. Не как все эти дети, которые только и ноют, что им яблоко не дали. А ты… ты прям как будто знаешь, как всё устроено.

Я пожал плечами, глядя в воду:

– Наверное. Иногда жизнь не даёт выбора – взрослеешь не по годам.

Он кивнул, будто это ему было очень знакомо.

– Мне девять, – сказал он. – Но чувствую себя… как будто мне уже сто. Словно каждое утро не просто просыпаешься, а пытаешься выжить.

Я повернулся к нему:

– Ты не должен был это всё нести. Ни ты, ни твоя мама. Ни один ребёнок не должен жить в страхе. Это… неправильно и ненормально.

Он долго молчал. Потом тихо сказал:

– Я каждый день жду, что кто-то придёт и спасет нас. Но никто не приходит.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Может, никто и не придёт. Кроме нас самих.

Он тихо выдохнул. Взгляд его стал тише. Словно впервые за долгое время он чуть-чуть отпустил страх.

– Слушай… – проговорил он, чуть тише, – а если всё получится? Если мы сбежим… куда потом?

– Туда, где вас не найдут, – сказал я. – Желательно в столицу. Чтобы затеряться среди людей. Но сначала нужно выбраться. Главное, чтобы ты не оставался в этом аду. Не ты, не твоя мама.

Он медленно кивнул.

– Ладно… – сказал он. – Тогда мне придётся поверить тебе. Хоть немного.

Я слабо улыбнулся.

– Этого хватит. С малого и начинается доверие.

– Тебе точно пять? – прищурился он с полуулыбкой.

Я посмотрел на него.

– А если бы нет – ты бы поверил?

–Уже поверил, – ответил он и отвернулся обратно к реке.

Вдруг Тарел резко встал. Лицо у него было сосредоточенным, но в глазах что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Решимость.

– Пойду поговорю с мамой, – сказал он, почти шёпотом. Но голос немного дрожал. Он звучал… как у человека, который впервые за долгое время почувствовал, что может что-то изменить. Я только кивнул, не говоря ни слова. И он просто развернулся и побежал. Лёгкий топот его босых ног растворился в траве, а через мгновение и он сам исчез между домов.

На следующий день, когда я только вышел во двор, Ризлет уже ждала у ворот. Она стояла, скрестив руки на груди, и нетерпеливо притопывала ногой, глядя на дом с выражением, которое бывает у детей, слишком долго ждавших обещанное лакомство.

– Ну ты и долго! – нахмурилась она. – Я уже думала, ты заснул опять!

Я окинул двор быстрым взглядом, удивлённо моргнув.

– Ты… вообще-то пришла рано.

Она фыркнула и поджала губы.

– Этан, ты чего, совсем забыл? Сегодня же у тебя день рождения!

Я замер. Не потому что не знал – а потому что только в этот момент вдруг вспомнил, что не вспоминал. Мне действительно исполнилось шесть. Странное чувство. День рождения должен что-то значить. Но в моей памяти – ни одного праздника. Ни торта, ни гостей. Только дни, похожие один на другой. Иногда с тренировкой, а иногда с пустотой.

– Правда? – спросил я тихо. – Я как-то не привык его отмечать.

Ризлет уставилась на меня, как будто я только что сказал, что никогда не ел сладкое.

– Не праздновать день рождения?! Так нельзя! День рождения это важно! Это же… день, когда ты появился! Ну… когда ты стал ты!

Я пожал плечами.

– В прошлом году я вообще про него практичкески забыл. И в этом тоже. Просто день.

Она поджала губы и решительно поставила руки на бёдра:

– Тогда я буду праздновать за тебя! Всё сама сделаю!

– Не стоит, – пробормотал я. Хотя уже знал – спорить бесполезно.

Она схватила меня за руку и дёрнула вперёд.

– Пошли! Это не обсуждается!

Мы шли к реке. Её радость была почти осязаемой – как искорка, перескакивающая с ветки на траву, с травы – на меня. Я чувствовал, как она наполняет собой всё: утренний воздух, пение птиц, даже шорох её шагов.

У воды она присела на траву, ловко и с каким-то детским достоинством, будто репетировала этот момент заранее. Потом протянула мне свёрток, завёрнутый в тёплую ткань.

– На! Подарок.

Я развернул ткань. Внутри лежала деревянная фигурка волка – грубоватая, но удивительно красивая.

– Ты сама это сделала? – спросил я, не поднимая глаз. Голос немного дрогнул – слишком много чувств в этом простом предмете.

– Ага, – гордо кивнула она. – Папа показал, как резать, а я сама старалась. Очень долго!

Слово «старалась» ударило неожиданно сильно. Она тратила время не на что-то полезное, не на игрушку себе – а на меня. Просто так.

– Это… очень красиво. Спасибо, Ризлет.

Она немного покраснела, но широко улыбнулась.

– Теперь у тебя есть хоть один нормальный подарок! А то… день рождения без подарка – это вообще не день рождения.

Мы сидели долго. Она болтала – про рыбалку, про пирог, который «вышел как подошва». А я слушал. Кивал, иногда отвечал, а иногда – молчал. Но не потому что нечего сказать. Просто… молчание рядом с ней не было тяжёлым.

– Всё равно надо когда-нибудь сделать тебе настоящий день рождения, – сказала она, когда мы возвращались. – С пирогом и свечками. И чтоб все пели.

Я усмехнулся.

– Может, в следующий раз.

– Вот и договорились! – подмигнула она. – Если никто не споёт, я сама! Даже если голос сорву!

Мы шли в сумерках. Медленно, не спеша. Как будто оба хотели, чтобы этот день длился чуть-чуть дольше. Ризлет болтала о чём-то своём. Я кивал, слушал, подкидывал шутку или две, но на самом деле – просто наслаждался моментом.

И вот когда мы уже сворачивали на дорогу к дому, я заметил их. Тарел и его мама. Они шли по улице. Её платок чуть сполз набок, волосы выбились, на лице усталость. А Тарел крепко держал её за руку.

Они о чём-то говорили, и оба… улыбались. Не громко, не счастливо до слёз – но как люди, у которых внутри вдруг появилась надежда на завтра.

Я замедлил шаг. Просто чтобы посмотреть чуть дольше.

Может, они ещё не ушли. Может, ещё ничего не началось. Но что-то уже изменилось. Может, я действительно дал им хотя бы каплю надежды? И я был рад.

– Этан? – Ризлет чуть потянула меня за рукав. – Что там?

Я покачал головой и улыбнулся.

– Ничего. Всё хорошо.

И мы пошли дальше. В сторону домов, где свет за окнами казался чуть теплее, чем обычно.

После ужина Клауд устроился в кресле у камина с видом победителя по жизни. Он лениво потягивал вино из бокала, вытянув ноги, как человек, который заслуженно завершил тяжёлый день… хотя, насколько я видел, сегодня утром он только дважды зевнул и один раз вздохнул «по-военному».

Я сидел напротив, закутавшись в тёплый плед, с кружкой горячего чая в руках а второй крутил фигурку волка. Было тихо и спокойно. Даже уютно. До поры.

– Значит, Ризлет, да? – внезапно протянул он, глядя на меня с такой хитрой ухмылкой, будто вот-вот откроет какую-то древнюю семейную тайну.

Я оторвался от чая.

– Что «Ризлет»? – нахмурился я, подозревая подвох.

Клауд прищурился, наслаждаясь моментом.

Я поспешно отпил чай, чтобы не отвечать, и едва не обжёгся.

– Ну, ты постоянно с этой девочкой, которая носится за тобой, как хвост за щенком. Она даже в одиночку сбегает на тренировку посмотреть, как ты машешь мечом. Ланс – в шоке. Я – в шоке. Мать, кажется, уже начала вышивать свадебное полотенце. А ты всё ходишь с лицом будто не замечаешь.

– Мы просто друзья, – пробормотал я, уставившись в кружку, как в бездну.

– Ага, – протянул он. – Знаешь, я примерно в твоём возрасте тоже так думал. А потом оказалось, что девочки иногда умеют думать за двоих. И не всегда в ту сторону, в которую ты рассчитываешь.

– Она ребёнок, – пробурчал я, всё глубже кутаясь в плед.

– А ты, прости, кто? Верховный маг? – поднял бровь он.

Я чуть не поперхнулся чаем. О, нет. Мама рассказала ему!

– Тебе шесть лет ей восемь. Только ты ходишь, как будто у тебя за плечами два развода, и ты платишь алиментации.

Я закрыл лицо ладонью.

– Она просто… любопытная. С кем ей ещё гулять, если половина деревни – старики, а вторая – вечно в поле?

Хотя, если честно… в деревне было немало детей её возраста. Мальчишки, девчонки, шумные близнецы из кузницы – вполне хватало компании. Я просто про них не думал – они всегда держались от меня подальше. Не знаю, с чем это связано. А вот Ризлет почему-то всегда тянулась ко мне.

– Любопытная, значит, – протянул он, поднося бокал ко рту. – А по тебе не скажешь, что тебе всё равно. Когда она за тобой на крышу залезла, ты чуть с лестницы не свалился от неожиданности.

– Это был рефлекс, – буркнул я. – Испугался.

– Ага, конечно. Бедный рефлекс, до сих пор краснеет, как ты сейчас.

Я закутался в плед, будто готовился к осаде замка, и пил чай с таким видом, словно в нём вся моя уверенность.

– Ты опять дразнишь его, Клауд? – раздался голос Фирен. – Только попробуй смутить его сильнее, чем он уже смущён, и спи в сарае.

– Это угроза или предложение? – отозвался Клауд, а я закатил глаза так высоко, что почти увидел своё прошлое.

– Ладно, ладно, не мучаю, – усмехнулся он. – Но знай, если через десять лет выяснится, что ты в неё влюбился с самого начала – я потребую официальное признание. В форме письма. С подписями свидетелей.

– Конечно, пап, – сквозь плед пробормотал я.

– Вот и славно, – удовлетворённо сказал он. – А теперь иди отдыхай, сердцеед. Завтра с Лансом у тебя тренировка. Постарайся не впечатлить свою просто подругу, мажущим ударом по воздуху.

Я бросил в него подушку, которую вытащил из-под себя, но он увернулся с таким видом, будто репетировал это движение с рождения.

Уже собираясь уходить, я услышал его голос, но теперь он звучал… иначе. Мягче и без насмешки.

– А если серьёзно… Ты хороший мальчишка, Этан. И если кто-то решит быть рядом с тобой – поверь, это будет не случайность.

Я удивлённо посмотрел на него. В его голосе была теплота. Такая, какую он редко показывал.

– Спасибо, пап, – тихо ответил я.

Он только кивнул, снова сделал глоток, и повернулся к камину. Я направился в свою комнату, всё ещё ощущая, как уши горят. Ризлет – просто ребёнок. Я-то взрослый… по крайней мере, внутри. Но вот когда она смотрела на меня с этим искренним любопытством, мне становилось трудно помнить, кто из нас на самом деле старше. Но я так не могу…

Утром я пришел на тренировочную площадку, где уже стоял Ланс, как всегда – раньше меня.

– Доброе утро, малец, – бодро сказал он, протягивая мне знакомый деревянный меч.

– Угу, – ответил я, пытаясь скрыть, как неловко мне с этим всем. Энтузиазма было ровно столько, сколько у выжатого лимона.

Начали по классике: стойка, удары, уходы. Ланс, будто дуб, неподвижен и терпелив, только головой качал – будто уже привык.

– Этан, ты снова держишь его, как веник, – усмехнулся он, глядя на мои руки.

– Я и есть веник, – огрызнулся я, но внутри думал: «Магический веник».

Во двор неожиданно вбежала Ризлет. Но в глазах у неё был тот самый живой интерес, который способен растопить лед.

– Я просто посмотрю, – заявила она, взобравшись на бочку и болтая ногами. – Хочу увидеть, как ты будешь промахиваться по воздуху.

– Спасибо за поддержку Риз, – усмехнулся я.

– Не за что. У меня дар.

Стоял я, меч в руке, Ланс напротив – с видом человека, который и за тысячу лет не перестанет издеваться, и Ризлет рядом. И мне почему то захотелось – не облажаться.

Я собрался. Сжал рукоять сильнее. Поставил ноги. Сделал шаг. Удар. Потом ещё. Потом уклон. Без нытья, без падений, даже почти без промахов.

– Ого. Уже лучше, – пробормотал Ланс, удивив меня.

Я застыл.

– Что?

– Повтори, – попросил он.

Я повторил движение, он заблокировал.

– Видишь? Уже не веник.

– А кто тогда?

– Щетина. Даже почти боевая.

Ризлет захлопала в ладоши и улыбнулась так, что моё сердце чуть не растаяло.

– Я горжусь тобой, – сказала она. – Ты теперь официально способен причинить кому-то синяк!

Ланс бросил на меня хитрый взгляд с ухмылкой.

– Отвали – сказал я.

Он подошёл к Ризлет и нежно провёл рукой по её голове – в его глазах появилась мягкость. Для неё он был не просто отцом, но и другом, чьё тепло и поддержка всегда рядом.

А я, несмотря на свои годы, снова почувствовал себя ребёнком – и, может быть, впервые за долгое время, это ощущение не пугало.

Ризлет улыбнулась, схватила Ланса за руку и, уже отходя, крикнула мне:

– Увидимся чуть позже!

Они неспешно пошли домой, их силуэты постепенно растворялись в утреннем свете.

Я же пошел гулять по Лиору, как делал это не раз. Это стало почти ритуалом. Когда хотелось тишины – я уходил вглубь города, туда, где крики детей постепенно сменялся размеренным голосом улиц.

Я шёл по привычному маршруту – мимо кузни, где всегда пахло горячим металлом, потом свернул за лавку пекаря. Там, где воздух был густ от корицы и хлеба, я обычно задерживался. Сегодня – тоже. Я хотел дойти до реки, до старого дерева и просто посидеть. Но остановился.

За поворотом, у ограды, где собирались мужчины по вечерам, когда день уже клонился к закату, звучали два голоса. Один – грубый, с хрипотцой. Второй – тише, осторожнее. Я правда не хотел подслушивать. Но ноги сами замерли. Слова прорвались сквозь воздух – будто для меня.

– Я тебе говорю, он не как остальные, – сказал первый. – Ты видел, как он смотрит? Не по-детски. Будто взрослый изнутри на тебя глядит.

– Ну… отец у него кто? Клауд. Там и с пелёнок серьёзность будет, – отозвался второй, с натянутым смешком.

– Не-не. Я не про строгость. Я про… взгляд. И как говорит. Он вежливый, не спорю. Тихий. Но в этом «тихо» что-то не то. Как будто знает больше, чем должен. И это, друг мой, не нормально.

– Да может, просто умный мальчишка.

– Да брось. Слишком умный. А ты слышал? Кто-то поговаривает, что он с магией связан.

Внутри всё до боли сжалось. До холода в груди. Не страх – не тот, что от резкого звука или крика. Это был другой страх. Как будто кто-то посмотрел на меня – и увидел сквозь кожу, сквозь кости.

– Магия? – переспросил второй, тише.

– Не неси чушь.

– А чего? Ты видел, как он смотрит на огонь? Как руки держит, будто чувствует что-то? Я своим не позволяю с ним дружить. На всякий случай.

– Ты преувеличиваешь…

– Нет, я осторожничаю. Один маг в прошлом поколении взорвал половину столицы. Хочешь, чтобы и тут такое было?

– Ну… его мать – Фирен. Она бы заметила. Не даст, если что.

– А если она прикрывает?

Я не стал слушать дальше. Эти слова прилипли к коже, как грязь после дождя. Я медленно отступил, шаг за шагом, будто уносил с собой чью-то вину. Хотя ничьей вины здесь не было. Ни их. Ни моей. Только страх и незнание. Я быстро пошёл. Почти бегом. Не в панике, а просто… подальше.

Всё вокруг стало другим. Просто неузнаваемо другим. Люди, проходящие мимо, теперь казались будто полупрозрачными. Их взгляды – вопросительными, а их молчание – осуждающим. Хотя, скорее всего, всё это было только в моей голове. Но ведь именно из головы начинается то, что потом называют правдой.

Я добрался до старого дерева у реки. В тени его толстых корней было прохладно. Здесь всегда было тихо. Безопасно. Я сел. Прижался спиной к стволу, поджал ноги, обхватил их руками и положил голову на колени.

Раньше мне казалось, что я справляюсь. Что смогу затеряться здесь, в этой новой жизни, притвориться обычным мальчиком. Этаном. Сыном или другом. Но теперь я понимал – это была иллюзия. В чужих глазах я всегда буду не тем. И что обиднее всего – они ведь в чём-то правы. Только я не просил об этом. Не выбирал второй шанс. Не выбирал это тело.

Солнечные блики танцевали на воде, беззаботные, как и прежде. Им было всё равно, кто я. Им не нужно было объяснять, почему взрослый ум прячется за детским лицом. Им не нужно было бояться.

Может, это и есть моя участь. Всегда быть изгоем. Мой путь не будет простым – ни в Лиоре, ни в любом другом мире. Люди боятся неведомого. А магия – это не только сила. А потенциал и угроза. Они не видят во мне ребёнка. Не видят человека. Только возможность опасности. И этого им достаточно, чтобы отвернуться и осудить. Держаться подальше.

И потому – я должен быть сильнее. Не для того, чтобы кого-то переубедить. А чтобы выстоять, когда на меня снова укажут пальцем. Когда страх сожмёт им горло, и они выберут ярлык вместо понимания. Я должен быть готов. Должен остаться собой и не сломаться.

И, может быть, мне тоже стоит отпустить это. Перестать искать себя в чужих взглядах. Это ведь ничего не меняет.

И вдруг – хруст. Я обернулся, рука машинально напряглась, будто этим жестом можно было бы защититься от чего угодно. Инстинкты человека, пережившего смерть, так и не забыли себя. Но это была всего лишь Ризлет. Яркая, как дикая ромашка, выскочившая из травы. Волосы растрёпаны, щёки пылают – бежала, наверное. Из-за плеча торчит палка, не по росту, в руке – хлеб.

– Этааан! – с надрывом закричала она, как будто я исчез на три года в лесах. – Я тебя по всему Лиору ищу! Дажеу пекаря была. Она сказал, что ты с печальным лицом, пробежал мимо. А ты что тут? Один прячешься?

Я ничего не ответил. Просто смотрел на неё. Светлая, шумная, настойчивая. Как утреннее солнце, которое не спрашивает, готов ли ты к новому дню – оно просто встаёт.

– Ты опять о чём-то думал? – спросила она и, не дожидаясь разрешения, села рядом. – Это вредно, знаешь. Голова может как бум! – взорваться.

Я хмыкнул. Не потому что было смешно – а потому что она была проста и бесхитростна. Она протянула мне кусочек хлеба, сама откусила свой и начала жевать с полной серьёзностью.

– Хочешь? Он ещё свежий и тёплый. Пекарь всё-таки не злая. Хотя один раз она накричала на меня, когда я потрогала тесто. Я думала, оно просто так лежит. А оно, оказывается, готовое. Почти.

Я взял хлеб. Не из вежливости, а просто чтобы она не замолчала.

– Ты весь такой… – она замахала рукой, будто пытаясь вытащить нужное слово, – затянутый. Как клубок. Хочешь, я тебя распутаю?

– Распутаешь? – приподнял бровь.

– Ага. Смотри. – Она ткнула меня пальцем в грудь. – Вот здесь ты хмуришься. А тут – складочка. И глаза у тебя… будто ты все тайны мира с собой носишь, а так нельзя. Ты же ребёнок. Ну… вроде. Хотя иногда говоришь, как мой папа. Только без бороды и ты меньше.

Я покачал головой.

– Спасибо за хлеб.

– Пф, не за что. Делиться – это я умею. – Она довольно кивнула и снова улыбнулась.

Несколько секунд мы просто сидели в тишине. И, пожалуй, это была самая простая, лёгкая тишина за весь день.

А потом она наклонилась ко мне, прищурилась:

– Только если ты всё-таки собираешься… ну, взорваться, как в историях про магов – скажи мне. Я люблю фейерверки.

Я не удержался и рассмеялся. Просто потому что внутри стало чуть светлее. Она это слышала?

– Если вдруг… ты узнаешь первой.

– Договорились. – Она кивнула с серьёзностью начальника. – Тогда сегодня я дежурю. Слежу за твоим спокойствием. Приказ самой себе.

И просто села рядом, прислонившись плечом к моему. Так же, как тогда. Не спрашивала и не копалась.

Некоторое время мы сидели молча. Солнце уже почти ушло за горизонт, и его свет теперь не освещал, а только отражался – рассыпался бликами сквозь листву. Вечер медленно расползался по округе. Вода в реке темнела, ветер стал прохладнее. Я смотрел на неё – как она болтает ногами, теребит край рубашки, хмурится от собственного сосредоточенного жевания. Как будто ничего не произошло. Как будто мир – простой и добрый. Прямой, как линия на бумаге.

И вдруг – прежде чем смог себя остановить – я спросил:

– Ризлет… я странный?

Она моргнула и повернулась ко мне. Глядела внимательно – не как обычно. Без привычной лёгкости, без шутливого прищура. По-своему серьёзно.

– Что за вопрос? – тихо спросила она.

Я пожал плечами, стараясь выдать это за равнодушие, хотя сам не знал, зачем вообще это задал.

– Просто. Хочу знать.

Она посмотрела вверх, будто небо могло подсказать. Потом снова на меня. Вздохнула, чуть поджала губы.

– Ну… ты точно не обычный, – произнесла наконец. – Ты думаешь по-другому. Иногда говоришь… как будто ты дедушка. Только без одышки. И смотришь, как человек, который давно уже всё понял. И теперь просто ждёт, когда остальные догонят.

Я отвёл взгляд. Как-то глупо стало и слишком обнажённо внутри.

– То есть да. Я странный.

– Нет, – сказала она твёрдо и даже нахмурилась. – Ты не странный. Просто… другой. Но это не плохо.

Я молчал. Она продолжила:

– У меня дядя был такой. Он говорил с лошадьми. Всерьёз. И один раз сказал, что та, с косичкой на гриве, упрямая, как моя тётя. Никто не понял, как он это узнал. Но он не странный. Он просто… он. А ты это ты.

– Но ведь люди таких не любят, – сказал я почти шёпотом. – Они чувствуют, что я не такой.

Люди не любят тех, кто отличается. Я знал это ещё тогда. В прошлом мире. Не просто знал – чувствовал каждой клеткой. Это было как холод, который проникает под кожу и остаётся там, даже когда ты улыбаешься. Не нужно быть чудовищем, чтобы стать изгоем. Достаточно просто быть не таким. Не смеяться, когда смеются все. Смотреть в другую сторону. Молчать, когда от тебя ждут слов. Говорить – когда все молчат. И этого хватит. Я честно пытался. Подстраивался, делал вид. Улыбался, шутил, имитировал «нормальность», как роль на сцене. Я играл изо дня в день. До судорог и тошноты. До потери себя. Но они всё равно чувствовали. Играю неестественно. Двигаюсь не так. Дышу… иначе. А то, что иначе – пугает. Не потому что ты плохой. А потому что ты – непонятный. А непонятное всегда удобнее оттолкнуть, чем понять.

Я помню, как они отходили. Сначала – в шутку. Потом – по чуть-чуть. Потом – совсем. И так ты остаёшься один. Не потому что выбрал одиночество. А потому что с тобой – быть неудобно. Потому что ты не в такт. Не в лад, не в формат. Ты просто живёшь не на той частоте. И это слышно.

Я думал, что здесь – всё будет иначе. Что если начать с чистого листа, с другой внешности, другого тела, другого мира… Если быть тише и осторожнее. Если не мешать, не высовываться, не отличаться. То, может, получится. Но нет. Я просто… принес это с собой. Это ощущение. Эту чуждость. Она – не в мире. Она во мне. Неважно, в каком ты теле. В каком королевстве. В каком мире. Если ты другой – это видно. Рано или поздно.

И в какой-то момент я просто… перестал. Перестал пытаться и закрылся. Построил внутри себя стены. Прочные, высокие и толстые. И научился говорить аккуратно. Смотреть ровно. Двигаться так, чтобы не тревожить никого. Я стал удобным. Тихим и пустым. Потому что если никого не подпускать – никто не сможет отвернуться и никто не сбежит. Никто не предаст. Так я и остался. Снаружи – собранный, спокойный, вежливый. А внутри – гулкая тишина. Чтобы никто не услышал, как внутри что-то трескается. Потому что там уже давно пусто. И разбивать нечего. Просто один.

Ризлет медленно вздохнула.

– Ну, знаешь… люди вообще много чего чувствуют. И часто – не то. Главное, чтобы ты понимал, какой ты. Потому что если ты забудешь – они подумают за тебя. А это уже совсем нехорошо.

– Я сегодня… услышал кое-что.

Она приподняла брови.

– Плохое?

Я кивнул.

– Они боятся меня. Говорят, что я «не по-детски смотрю», что я «знаю больше, чем должен». Думают, что я связан с магией. Что могу… стать опасным.

Ризлет замолчала. На удивление долго. Потом поёжилась, как от прохладного ветра, и тихо буркнула:

– Ну… ты правда иногда смотришь, будто можешь кого-то испепелить. Особенно когда злишься. Но я же не боюсь. И папа – не боится. И говорит, что ты «немного странный, но хороший». Это почти как похвала.

Я тихо усмехнулся. Несмотря на то, что внутри всё сжалось.

– Значит, если я однажды превращусь в злого мага и начну бросаться огненными шарами… ты всё равно останешься рядом?

– Ну… если заранее дашь мне броню, то да, – сказала она с хмурой серьёзностью, а потом усмехнулась. – Но вообще… да. Буду. Потому что ты – Этан. Не волшебный монстр. А просто ты. А я тебя люблю.

Она выпалила это так просто, будто говорила что-то вроде банальное. А потом резко замерла. Щёки вмиг окрасились в алый, глаза расширились, и она вдруг уставилась в сторону, будто пыталась сделать вид, что ничего особенного не сказала.

Я посмотрел на неё. Такая маленькая. А уже решительная и честная. Не испугалась и не сбежала. И впервые за день стало легче. Но я сделал вид что не расслышал.

– Спасибо, Риз.

– Не за что, – пробормотала она, всё ещё чуть смущённая, но быстро справилась с собой. Слегка фыркнула, отвела глаза в сторону, а потом вдруг улыбнулась – будто сама себе дала разрешение быть прежней.

Я тоже попытался. Но не смог. Ком в горле, который я весь день проглатывал, стал тяжёлым, как камень. Где-то глубоко внутри что-то сорвалось и поползло вверх. Грудь сдавило. В горле будто узел затянулся, а в глазах защипало. Я моргнул – раз, другой – надеясь, что всё уйдёт. Что справлюсь. Но… не справился.

Я опустил голову, отвернулся и закрыл лицо руками. Слёзы cами пошли. Тихо, будто крались. Я сжал губы, стиснул зубы, но ничего не мог с собой поделать. Плакал. И было стыдно. За слабость. За то, что не выдержал. За то, что не смог быть сильным.

– Эй… – Ризлет уже не шутила и не улыбалась. Просто подползла ближе. – Этан… плачь, если надо. Тут можно. Я разрешаю.

Я не ответил. Только всхлипнул – один раз. Потом ещё. И с каждым вдохом изнутри выходило то, что сидело слишком глубоко. Тоска, страх, одиночество. Всё сразу.

Ризлет ничего не спрашивала. Не обнимала. Просто сидела рядом. Как будто понимала: Не нужно слов, объятий. В такой момент нужно просто быть рядом.

Небо медленно темнело. Тени ложились длиннее. А я плакал. И это не была слабость. Это было – спасение.

Солнце уже клонилось к горизонту, и мы с Ризлет шли вдоль старой дороги, усыпанной сухими листьями. Я не говорил – просто слушал её шаги рядом.

И вдруг – раздалось.

– АААА!! – крик.

Не просто испуганный – рвущий душу, наполненный болью, отчаянием. Женский голос. Он пронзил улицу, как нож. Всё внутри сжалось.

А следом – второй. Крик мальчишки. Резкий, захлёбывающийся.

– НЕТ!!

Я остановился. Это был Тарел.

– Этан! – вскрикнула Ризлет, когда я сорвался с места. Я уже несся по пыльной улице, петляя, пока не свернул в знакомый переулок. Облупленная деревянная дверь, косо висевшее окно – я знал где его дом.

Сердце ударило в грудную клетку, словно хотело вырваться. Из дома доносился уже не крик, а рыдание – надрывное, срывающееся:

– Пожалуйста… Не надо… Прошу тебя… Перестань… Он же ребёнок… – Голос его матери. Очень слабый слабый. Молящий. – А после жуткий грохот.

Я влетел внутрь. Повсюду кровь и разруха.

– Тарел!

Он лежал у стены без сознания. Его лицо было в ссадинах и крови. Один глаз заплы.

Рядом зияла открытая дверца в подвал. Он… он увидел. Это все… из-за меня?

В глубине комнаты мужчина – его отец – навис над женщиной. Его кулак снова и снова опускался на неё. Она не кричала – только всхлипывала, тихо, будто уже не ждала спасения.

– Прекрати! Ты её убьешь придурок! – крикнул я.

Мужчина повернулся, откинул женщину хищно скривившись:

– О, защитничек нашёлся. Не мелковат ли ты? – голос тягучий, пьяный, злой. А взгляд холодный.

Он криво усмехнулся, подошёл на шаг ближе.

– А я всё думал, откуда у этой дуры и пацана вдруг мозги взялись. Бежать, значит? Из моего дома? – он ткнул себя в грудь грязным пальцем. – Это ты им подкинул, да? Ты, сопляк?!

Он сплюнул на пол, шагнул ещё ближе.

– Наверняка прикидывался хорошим мальчиком. Слушаешь, сочувствуешь, глазки делаешь. А потом – говоришь, мол, “уходите, так нельзя жить”. Я таких, как ты, знаю. Думаешь, добрый?! Ты – гадёныш, вот кто ты. Суёшься туда, куда не звали. Лезешь в чужую семью, где тебя быть не должно.

Он замолчал, и в голосе вдруг стало совсем холодно:

– Ну что ж… раз ты решил поиграть в спасателя – спасай. Сейчас посмотрим, сколько из тебя будет пользы, когда кости трещать начнут.

Он шагнул ко мне. Широкий, крепкий. Я едва удерживал дыхание. Рядом валялись обломки стула. Я схватил ножку, как меч. Руки дрожали.

Позади меня вбежала Ризлет. Я обернулся – в её глазах был ужас.

– ЗОВИ РОДИТЕЛЕЙ! – крикнул я.

Она замерла.

– БЫСТРЕЕ! – я заорал, срывая голос.

– Я… я быстро! – пискнула она и выбежала.

Я снова повернуться к мужчине – и в этот миг увидел: он уже был рядом. И кулак летел прямо в меня.

Сердце дернулось. Я едва успел среигировать и отшатнуться вбок – удар прошёл мимо, со свистом, скользнув по воздуху у самого виска.

Воспользовавшись моментом я нанес удар. Деревянная ножка стула рассекла воздух и ударила его в бок. Он только качнулся, как будто я швырнул в него палкой. Второй удар – по руке. Треск – но он даже не поморщился. Лишь ухмыльнулся, глядя мне прямо в глаза.

– Смешной, – процедил он. – Думаешь, герой?

Я отступил назад. Но его рука резко пошла сверху, удар в лицо – как удар молота. Всё внутри сжалось. Я отлетел в сторону, упав на пол. В ушах зазвенело.

– Вот и всё? – усмехнулся он, приближаясь.

Но сжав зубы сквозь жгучую боль я поднялся.

Я сделал выпад вперёд – ударил ножкой стула по его колену. Он схватил меня за плечо, будто за мешок, и бросил в сторону. Я пролетел через комнату, врезался в стол. Он опрокинулся, грохоча, а я едва не разбил лбом пол. Всё тело пульсировало от боли. Дыхание сбивалось в кашель. Но я не мог остановиться. Адреналин бил в голову.

А он шёл ко мне снова.

Я выдернул половинку доски из пола – зацепилась за палец, содрала кожу. Вскинул её как копьё и метнул – срываясь, без замаха, но точно. Она врезалась ему в грудь и отскочила. Он остановился – на секунду. А я уже метнулся сбоку, врезал по уху, потом по затылку. Он дернулся и остановился. Развернулся.

Я отступил в сторону, вправо, стараясь встать спиной к стене, чтобы не дать себя обойти. Но он был быстрее, чем выглядел. Нога резко пошла снизу, удар в живот. Всё внутри сжалось. Я согнулся и отлетел назад, врезавшись спиной в стену. Доски глухо грохнули. Воздух вырвался из лёгких. Я захрипел, скрючился схватившись за живот – не мог вдохнуть. Дыхание вырвалось наружу с хрипом. Я задыхался. Изо рта пошла кровь.

Я поднял голову. Он уже был надо мной. Взгляд холодный. В ужасе я пытался отползти назад, но он схватил меня за горло. Его пальцы сомкнулись, как железные скобы, впились в кожу. Я взвыл, но звук сорвался в глухой хрип. Он поднял меня в воздух, словно тряпичную куклу.

Я забился в его хватке, в отчаянии – руками хватал его за пальцы, ногами бил по его корпусу. Бесполезно. Он даже не дёрнулся. Только смотрел как палач. Как будто всё это – развлечение.

Горло горело. Воздух исчез. Я хрипел. Мозг в панике кричал – дыши! Дыши! Но нечем.

В глазах темнело. Перед лицом всё плыло. Я чувствовал, как слабеют руки, как предательски отказывается тело. "Я умираю."Мысль вспыхнула и замерла.

Нет. Нет! Не так!

И последнее, что я сделал – вытянул руку. Пальцы дрожали, сердце билось слишком быстро. Я едва успел представить образ – неясный, расплывчатый, как будто в тумане. И в тот же миг из ладони вырвался огненный шар. Он ударил мужчине в лицо – коротко, резко. И сразу же потух, оставив в воздухе запах гари.

Мужчина заорал, отшатнулся. Я рухнул, хватая ртом воздух. Дышать было больно.

Я посмотрел вверх, и сквозь дым и слёзы увидел, как он медленно разворачивается. Его лицо было в ожогах, одна половина почернела. Он шагнул ко мне – в ярости, почти не чувствуя боли. Я попытался встать. Но не смог.

Но вдруг… удар двери. В дом ворвался Клауд. В его глазах ярость. Он толкнул мужчину прочь, с ходу ударив его в грудь. Тот отлетел, но сразу поднялся, и между ними началась схватка. Ко мне бросилась Ризлет а за ней Фирен.

Я хотел ответить… но всё ушло в серый шум. Тело не слушалось. Последнее, что я увидел – заплаканую Ризлет и лицо матери в испуге. И её руки, поднимающие меня. А дальше темнота.– Этан! – её голос дрожал. – Этан, пожалуйста, не закрывай глаза!

Том 1. Глава 5

Сознание возвращалось медленно. Словно я всплывал из глубины, через мутную толщу сна и боли. Сначала – приглушённые звуки. Потом – мягкий за

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.