Дэвид Фостер Уоллес
Бледный король

David Foster Wallace

THE PALE KING:

An Unfinished Novel

Copyright © 2011 by David Foster Wallace Literary Trust

© Сергей Карпов, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Примечание редактора

В 2006 году, через десять лет после выхода «Бесконечной шутки» Дэвида Фостера Уоллеса, издательство Little, Brown планировало выпустить юбилейное издание этого великого романа. Уже назначили мероприятия в книжных Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, но незадолго до этого Дэвид отказался на них ехать. Я звонил ему, пытался уговорить. «Ты же знаешь, если ты попросишь, я приду, – сказал он. – Но, пожалуйста, не проси. Я сейчас занят кое-чем длинным, и мне трудно возвращаться к работе, когда меня отрывают».

«Кое-что длинное» и «длинная книжка» – так Дэвид называл текст, над которым работал после «Бесконечной шутки». За годы он опубликовал много книг – сборники рассказов в 1999-м и 2004-м, сборники статей в 1997-м и 2005-м. Но на фоне всего этого возвышался новый роман, и о нем Дэвиду говорить не хотелось. Однажды, когда я надавил, он сказал, что для него писать роман – как нести листы пробкового дерева на ветру. До меня периодически доходили новости от его литературного агента, Бонни Наделл: для сбора матчасти Дэвид поступил на бухгалтерские курсы. Они проходили в центре налоговой службы по обработке деклараций. Я имел невероятную честь работать редактором «Бесконечной шутки» и видел те миры, что Дэвид вырастил из теннисной академии и реабилитационного центра. Если у кого-то и получится написать интересно про налоги, решил я, то только у него.

Когда Дэвид умер в сентябре 2008 года, я еще не видел ни слова из романа, не считая пары рассказов, издававшихся в журналах, причем в них не было видимой связи с бухгалтерией или налогами. В ноябре Бонни Наделл и Карен Грин, вдова Дэвида, осмотрели его кабинет – гараж с маленьким окошком около дома в Клэрмонте, штат Калифорния. На столе Бонни нашла аккуратную стопку – двенадцать глав, всего 250 страниц. На этикетке, приклеенной к диску с этими же главами, он написал: «За аванс LB?» Бонни уже обсуждала с Дэвидом вариант скомпилировать несколько глав и отправить в Little, Brown, чтобы начать переговоры о новом контракте и авансе роялти. И вот нашлась частичная рукопись, так и не отправленная.

Осмотрев кабинет целиком, Бонни и Карен нашли еще сотни и сотни страниц незаконченного романа с рабочим названием «Бледный король». Жесткие диски, папки всех видов, блокноты на кольцах и дискеты с главами, стопки рукописных страниц, заметки и многое другое. По их приглашению я вылетел в Калифорнию и через два дня вернулся домой с рукописью, для которой пришлось взять одну зеленую спортивную сумку и еще два пакета «Трейдер Джо». Затем почтой последовал еще целый ящик книг, которыми Дэвид пользовался при написании.

Читая в следующие месяцы эти материалы, я обнаружил поразительно полноценный роман, изобилующий исключительно уоллесовскими оригинальностью и юмором. Меня охватила нежданная радость, потому что в этом мире, созданном Дэвидом, я снова чувствовал себя рядом с ним и мог ненадолго забыть о его смерти. Одни отрывки были аккуратно напечатаны и неоднократно переписывались. Другие – черновики, написанные миниатюрным почерком Дэвида. Некоторые – среди них и те главы со стола – недавно доведены до идеала. Другие – куда старше, с заброшенными или измененными сюжетными линиями. Заметки и фальстарты, списки имен, задумки, инструкции самому себе. Поразительно живой и полный наблюдений материал; читать его – практически все равно что видеть, как изумительный разум Дэвида играл с этим миром. Одна тетрадь в кожаном переплете так и осталась заложена зеленым фломастером, которым недавно писал Дэвид.

Но ни на одной странице не было ни плана, ни намеков на порядок, который задумал для глав автор. Только общие заметки о траектории романа – да в черновиках глав были указания самому себе, откуда взялся персонаж или куда направится далее. Но ни поэпизодной раскладки, ни очевидного начала или конца – ничего, что можно назвать сводом намеков или инструкций, как, собственно, обращаться с «Бледным королем». Но все-таки я, читая и перечитывая, видел, что Дэвид глубоко погрузился в роман и создал живое и продуманное место – Региональный инспекционный центр налоговой службы в Пеории, штат Иллинойс, 1985 год, – и ярких персонажей, которые сражаются с огромными и ужасающими демонами обычной жизни.

Карен Грин и Бонни Наделл попросили собрать из этих страниц самую лучшую версию романа, какую получится. Такую задачу мне еще не ставили. Но мне и самому после черновиков и заметок хотелось, чтобы ценители творчества Дэвида увидели, что он сотворил, – заглянули напоследок в этот выдающийся ум. Да, «Бледный король» далек от завершения, но мне он показался столь же глубоким и смелым, как и все, что писал Дэвид. Для меня эта работа стала воплощением теплых воспоминаний о Дэвиде.

Собирая книгу, я следовал внутренним подсказкам в самих главах и в черновиках. А это было непросто: даже глава, которая выглядела как очевидный старт, стояла намного позже начала, что указывалось в сноске, а в более ранней версии было еще заметнее. В другой заметке из той же главы сказано, что роман полон «сменяющихся ТЗ, структурной фрагментации, нарочитых нестыковок».

Но во многих главах раскрывался и центральный нарратив с различимой хронологией. В этой сюжетной ветке несколько персонажей приезжают в Региональный инспекционный центр Пеории в один и тот же день 1985 года. Они проходят ориентацию, приступают к работе и знакомятся с огромным миром обработки налоговых деклараций. В этих главах и повторяющихся персонажах есть очевидный порядок, образующий костяк романа.

Другие главы самодостаточны и не входят в какую-либо хронологию. Расставить их при редактуре было тяжелее всего. Читая, я понял, что Дэвид задумывал для книги такую же структуру, как для «Бесконечной шутки» – когда, раньше, чем проступает основной сюжет, читателю набрасываются огромные порции как будто бы бессвязных данных. В паре заметок для себя Дэвид называл роман «торнадическим» или «с ощущением торнадо» – то есть отрывки истории должны с огромной скоростью нестись на читателя. Большая часть нехронологических глав рассказывает об обыденной жизни в Региональном инспекционном центре, о работе и легендах налоговой службы, о концепциях скуки, однообразия и близости. Есть и истории, описывающие разные необычные и трудные детства, и их смысл проясняется не сразу. Моей целью при расстановке этих частей было показать хронологию. В некоторых случаях она критически важна для разворачивающейся истории; в других – это вопрос темпа и настроения: например, длинные и серьезные главы я прослаивал короткими и комичными.

У центрального сюжета романа нет четкой концовки, и неизбежно возникает вопрос: насколько текст вообще завершен? Сколько всего там еще могло бы быть? Без подробного плана с обозначением ненаписанных эпизодов и рассказов сказать невозможно. Отдельные заметки Дэвида намекают, что он не планировал роман намного дальше представленных здесь глав. В одном месте говорится, что роман – это «серия начал, после которых ничего не происходит». В другом отмечается, что есть три «главных игрока… но их самих мы никогда не видим, только их помощников и пешек». Хотя при этом намекается, что на протяжении романа «грозит произойти что-то серьезное, но так и не происходит». Все это поддерживает теорию, что видимая незавершенность романа на самом деле нарочитая. Первый роман Дэвид оборвал на полуслове в диалоге, второй – ответив на крупные вопросы сюжета лишь по касательной. Один персонаж «Бледного короля» рассказывает о своей пьесе: в ней человек просто сидит за столом и молча работает, пока публика не расходится, и только тогда начинается сюжет. Но, продолжает он, «с сюжетом я так и не определился, если он вообще есть». В разделе «Примечания и ремарки» в конце я привел некоторые выдержки Дэвида о персонажах и сюжете. Эти заметки и цитаты из текста намекают на направление и итоговый вид романа, но лично мне не кажутся определяющими. Я уверен, что Дэвид только исследовал свой мир и еще не придал ему окончательный облик.

Текст отредактирован только поверхностно. Одной моей задачей было унифицировать имена персонажей (Дэвид то и дело придумывал новые), а также названия, должности и прочую фактологию. Другой – исправить очевидные грамматические ошибки и повторы. Некоторые главы рукописи озаглавлены как «нулевые черновики» или «свободное писательство» – так Дэвид называл свои первые пробы, – и в них встречались примечания в духе «урезать следующий черновик на 50 %». Иногда я что-то вырезал ради сохранения смысла или темпа либо чтобы выбрать концовку главы, которая обрывалась без завершения. Главной задачей при композиции и редактуре было устранить случайные помехи и путаницу, чтобы читатели сосредоточились на важных вопросах, поднятых Дэвидом, и сделать сюжет и персонажей как можно понятнее. Полный черновик и весь материал, из которого собран роман, доступны для публики в центре Гарри Рэнсома при Техасском университете, где хранятся все документы Дэвида Фостера Уоллеса.

Дэвид был перфекционистом высшей пробы, и нет никаких сомнений, что, если бы он не умер и сам дописал «Бледного короля», тот выглядел бы совсем иначе. В главах часто повторяются слова и образы, которые он бы наверняка пересмотрел: например, вряд ли бы так часто встречались слова «приколюха» и «пилить». Как минимум у двух персонажей есть перчаточные куклы доберманов. Если бы Дэвид закончил «Бледного короля», эти и десятки других повторов и черновых оплошностей были бы исправлены и вычитаны. Но он его не закончил. И выбирая между публикацией незаконченного текста или отправкой рукописи в библиотеку, где ее станут читать и комментировать только ученые, я не колебался ни секунды. Это блестящее произведение даже в незавершенном варианте, оно исследует некоторые серьезнейшие трудности нашей жизни – и это невероятное художественное начинание. Дэвид хотел написать роман об одних из самых сложных тем в мире – о печали и скуке, – причем роман драматичный, смешной и очень трогательный. Все, кто с ним работал, отлично знают, что он не показывал работу миру, если она не отвечала его жестким стандартам. Но вот у нас есть его незаконченный роман – как же в него не заглянуть? А Дэвид, увы, уже не сможет нас остановить – или простить.

Майкл Питч

Мы заполняем существующие формы и, заполняя, меняем их и меняемся сами.

Франк Бидарт. Борхес и я

§ 1

За фланелевыми равнинами, и асфальтовыми графиками, и городскими горизонтами косой ржавчины, и за табачно-коричневой рекой с рассыпанными на воде под плакучими ивами монетками солнечного света, к месту за лесополосой, где истошно шкворчат от полуденного жара невозделанные поля: сорго, марь белая, леерсия, смилакс, сыть, дурман, дикая мята, одуванчик, щетинник, мускат, шипастая капуста, золотарник, будра, канатник Теофраста, белладонна, амброзия, овсюг, вика, трава мясника, выпяченный горошек добровольцев – все легко покачиваются на утреннем ветерке, напоминающем нежную руку матери на твоей щеке. Стрела скворцов из ветроломной полосы тростника. Блеск росы, которая никуда не девается и па́рит весь день. Подсолнух, еще четыре, один поникший, и лошади в отдалении, оцепеневшие и неподвижные, будто игрушки. Всё кивает. Электрический стрекот деловитых насекомых. Солнечные лучи цвета эля, и бледное небо, и завитки перистых облаков так высоко, что не отбрасывают тени. Насекомые все время за делом. Кварц, и роговик, и аспид, и хондритовые царапины железа в граните. Очень древний край. Оглядись. Трепещет горизонт, бесформенный. Все мы братья.

Затем – вороны, три-четыре, не стая, на крыле, безмолвные и целеустремленные, – на кукурузу за проволочной оградой пастбища, где одна лошадь обнюхивает сзади другую: ведущая любезно поднимает хвост. В росе отпечатан бренд твоей обуви. Люцерновый ветер. Носки в репьях. Сухое царапанье в канаве. Ржавая проволока и покосившиеся столбы – скорее символ ограничения, чем ограда как таковая. ОХОТА ЗАПРЕЩЕНА. Шипение межштатного шоссе за ветроломом. Вороны торчат на пастбище под разными углами, переворачивают лепешки в поисках червяков, чьи отпечатки в вывернутом навозе запекаются на солнце весь день, пока не затвердеют и не превращаются в крошечные пустые линии в рядах и врезанных загогулинах, незамкнутых, потому что голова никогда не соприкасается с хвостом до конца. Читай их.

§ 2

Потом из Мидуэя Клод Сильваншайн вылетел в Пеорию на каких-то «Региональных линиях „Консалидейтед Траст“» – жутком самолете на тридцать семь посадочных мест, где пилот с прыщами на шее под затылком просто отгородился от салона грязной занавеской, а обслуживание представляло собой пошатывающуюся девушку, подающую орешки, пока хлебаешь пепси. Место Сильваншайна было у окна где-то в 8 ряду, у спасательного выхода, рядом со старушкой с обвисшим подбородком, которая, несмотря на все немалые усилия, не могла открыть пачку. Основное балансовое уравнение A = L + E [1] можно переделать во что угодно: от E = = A – L и далее. Самолет перекатывался на восходящих и нисходящих потоках воздуха, как ялик на ветру. В Пеорию летали только региональные рейсы либо из Сент-Луиса, либо два из Чикаго. Сильваншайн страдал из-за проблем с внутренним ухом и не мог читать на борту, но все же ознакомился с инструкциями безопасности на ламинированной карточке, два раза. В основном там были картинки; по юридическим причинам авиалинии приходилось исходить из безграмотности. Сам того не замечая, Сильваншайн мысленно повторил слово «безграмотный» несколько десятков раз, пока оно не потеряло смысл и не стало просто ритмичным звуком – не без своего очарования, но не в такт пульсации пропеллеров. Так он делал, когда во время стресса не хотел, чтобы его трогали. Местом вылета был Даллес после автобуса Службы из Шепердстауна/Мартинсберга. Три основных кодификации американского налогового законодательства – 1916, 1939 и 1954 годов, конечно же; имеют значение и законы 1981 и 1982 годов с положениями об индексации и против злоупотреблений. О том, что не за горами очередная крупная рекодификация, на экзамене CPA [2], очевидно, не спросят. Личной целью Сильваншайна было сдать экзамен и тем самым перескочить на две зарплатные категории вверх. Масштаб рекодификации, конечно, отчасти зависит от того, сможет ли Служба успешно выполнить задачи Инициативы. Работе и экзамену пришлось занять две разные области его мозга; ему было критически важно поддерживать разделение властей. То есть областей. Расчет возврата амортизационных отчислений в казну для активов из § 1231 – пятиступенчатый процесс. Полет занял пятьдесят минут, но казался намного дольше. Здесь было нечего делать и ничего не удерживалось в голове из-за замкнутого шума, и, когда кончились орешки, Сильваншайну оставалось занять разум только попытками разглядеть на как будто близкой земле расцветки домов и типы машин на бледной межштатной магистрали, которую, казалось, то и дело пересекал туда-сюда самолет. Человечки на карточке, открывающие аварийные выходы, дергающие тросики и похоронно складывающие руки с подушками на груди, выглядели любительски нарисованными, вместо черт лиц – какие-то шишки; ни страха, ни облегчения, ни вообще ничего, когда они скатываются по аварийным трапам. Ручки аварийных дверей поворачивались в одну сторону, а ручки аварийных люков над крыльями – в совершенно другую. Составляющие собственного капитала: простые акции, нераспределенная прибыль и сколько существует типов транзакций на фондовом рынке. Дайте определения постоянной и периодической инвентаризации и объясните отношение(я) между инвентаризацией наличных запасов и себестоимостью реализованной продукции. Темно-седая голова впереди благоухала «Брилкремом», наверняка пропитывающим и пачкающим бумажную салфетку подголовника. Сильваншайн снова пожалел, что с ним не полетел Рейнольдс. Сильваншайн и Рейнольдс были помощниками Меррилла Эррола (Мела) Лерля, иконы Систем, хотя Рейнольдс – GS-11, а Сильваншайн – всего лишь жалкий ничтожный GS-9 [3]. Сильваншайн и Рейнольдс жили вместе и всюду ездили вместе начиная со скандала в ромском РИЦе в 82-м. Они не гомосексуалы; просто жили вместе и оба тесно работали с доктором Лерлем в Системах. У Рейнольдса были и СРА, и диплом по управлению информационными системами, хотя он всего на два года с чем-то старше Клода Сильваншайна. Эта асимметрия была лишь одним из многих ударов по самооценке Сильваншайна со времен Рома и вдвое укрепляла его преданность и благодарность директору Систем Лерлю за то, что тот спас его из-под обломков катастрофы и поверил в потенциал, когда найдется его ниша винтика в системе. Систему двойной записи в бухгалтерии придумал итальянец Пачоли в период Х. Колумба и проч. На карточке говорилось, что в самолете этого типа аварийный кислород находится в похожей на огнетушитель штуковине под сиденьями, а не на потолке с выпадающим шлангом. Примитивная непрозрачность лиц у человечков на самом деле пугала больше страха или каких-либо других видимых выражений. Было неясно, в чем первичная функция карточки: юридическая, пиарная или и та и другая. Сильваншайн попытался вспомнить определение «рысканья». Время от времени, готовясь этой зимой к экзамену, он отрыгивал, и это казалось больше чем отрыжкой; на вкус как будто практически стошнило. Моросящий дождь рисовал на окне подвижное кружево и искажал разлинованную землю внизу. В сути своей Сильваншайн считал себя нерешительным слабаком с максимум одним косвенным талантом, и то косвенным.

Вот что случилось в тот год или около него в Северо-восточном Региональном инспекционном центре, Ром, штат Нью-Йорк: два отдела отстали от плана и отреагировали, увы, совершенно непрофессионально, позволив атмосфере тяжелого стресса затмить здравое суждение и перечеркнуть установленные процедуры, они попытались скрыть растущую гору деклараций, чеков от перекрестных аудитов и форм W-2/1099 вместо того, чтобы исправно доложить о загрузке и запросить о перенаправлении избытка в другие центры. Не были воплощены полная прозрачность и оперативные меры. Что именно вызвало нарушение порядка – вопрос до сих пор дискуссионный, несмотря на разборы полетов на высочайших уровнях Комплаенса [4], но в конечном счете ответственность лежала на директрисе ромского РИЦа, хотя так и не было до конца установлено, поставили ли ее главы отделов в известность о тяжести своей загрузки. Теперь об этой директрисе в Системах ходила мрачная шутка, что на ее столе стоит трумэнская деревянная табличка с надписью: «КАКАЯ ФИШКА?» [5] Только через три недели окружные аудиторские подразделения забили тревогу из-за нехватки деклараций для аудита и/или Автоматизированных систем сборов, и жалобы постепенно дошли до самого верха и Внутренних проверок, чего и следовало неизбежно ожидать. Ромская начальница ушла на раннюю пенсию, а одного группового менеджера уволили на месте, что для GS-13 большая редкость. Явно было важно, чтобы ликвидация последствий прошла тихо и чтобы ненужная публичность не подорвала полную веру общественности в Службу. Все-таки формы не выбрасывали. Прятали, да, но не уничтожали и не списывали. Даже в разгар катастрофического психоза департамента никто не набрался духу сжечь их, пустить в шредер или сложить в мешки и выкинуть. Вот это правда была бы катастрофа – это бы вышло на свет. Казалось, окошко аварийного люка представляло собой не более нескольких слоев пластика и зловеще гнулось при нажиме пальцем. Над окошком висел убедительный запрет открывать аварийный люк, сопровождавшийся схематичным триптихом с объяснением, как именно это сделать. Словом, так себе продуманная система. То, что сейчас зовется стрессом, раньше называлось напряжением или давлением. Теперь давление – это скорее когда давишь на кого-то другого, например: «продажи с высоким давлением». Рейнольдс говорил, один из межведомственных контактов доктора Лерля назвал РИЦ в Пеории «настоящей скороваркой под давлением», хотя имел в виду Инспекции, а не Кадры, куда назначили Сильваншайна для разведки и подготовки почвы ради потенциальной переделки Систем. Правда, которую чуть не сболтнул Рейнольдс, в том, что миссия не могла быть очень уж щепетильной, раз назначили на нее Сильваншайна. Судя по его исследованиям, на сдачу экзамена СРА можно было записаться в Бизнес-колледже Пеории 7 и 8 ноября и в Общественном колледже Джолиета 14–15 ноября. Длительность текущего назначения оставалась неизвестной. Одно из самых эффективных изометрических упражнений для человека с сидячей работой – выпрямить спину и напрячь большие мышцы ягодиц, досчитать до восьми, расслабиться. Это укрепляет, способствует кровообращению и внимательности, и его можно выполнять, в отличие от других изометрических упражнений, даже на публике, будучи практически целиком скрытым физической массой стола. При расслаблении следует избегать гримас или громких выдохов. Преференциальные переводы, положения о ликвидации, необеспеченные кредиторы, жалобы против конкурсного производства по гл. 7. Его шляпа лежала на коленях, поверх ремня. До произведенного фурора и быстрого роста Директор Систем Лерль начинал аудитором GS-9 в Данвилле, штат Вирджиния. Он стоил десятерых. Когда Сильваншайн готовился к экзамену, хуже всего было то, что любая тема поднимала у него в голове бурю всех других тем, которые он еще не учил и в которых вроде бы плавал, отчего он почти не мог сосредоточиться и отставал еще больше. Он готовился к экзамену СРА три с половиной года. Это как строить модель на ветру. «Самый важный компонент организации структуры эффективного обучения»: какой-то. А добивали его сюжетные вопросы. Рейнольдс сдал экзамен с первой попытки. Рысканье – это легкие колебания из стороны в сторону. Угловое движение вперед и назад называлось как-то по-другому. Все зависело от осей. В мыслях Сильваншайна всплывал то ли карданный вал, то ли «карданов подвес», каждый раз, когда он видел Донагана из Ломбардской старшей школы, который после выпуска работал в ЦУПе на двух последних миссиях «Аполлон» и чью фотографию повесили под стеклом рядом с кабинетом директора в школе. В те времена хуже всего было то, что Сильваншайн знал, какие учителя совершенно не подходят для своей работы, а они, в свою очередь, чуяли это знание и, когда он наблюдал, вели себя еще хуже. Порочный круг. Его выпускной альбом в сундуке на складе в Филли был почти без подписей. Пожилая спутница все еще силилась открыть зубами пакетик с орешками, но ясно давала понять, что не хочет и не будет просить о помощи. Обязательство расчетной прибыли (PBO) равняется текущей стоимости всех обязательств, отведенных работнику по формуле пенсионных обязательств за услуги, оказанные до данной даты. Если произносить с ударением на каждом слоге, «головная боль» становится мелодичной детской рифмованной считалкой, хоть под скакалку прыгай. Посмотри на себя и скажи a-t-t-i-c.[6] На одном подростке перед залом игровых автоматов, по соседству с офисом в Мидуэе, была черная футболка с надписью «ПОДДЕРЖКА ТУРА НИКСОНА» и потом длинным списком городов мелким нашитым шрифтом. Затем этот подросток, которого сейчас не было на рейсе, недолго сидел напротив Сильваншайна перед выходом на посадку и ковырял прыщи с сосредоточенностью, в чем-то близкой рассеянному ковырянию и ощупыванию лица, сопровождавшему сосредоточенную работу в Службе. Сильваншайну до сих пор снились заполненные формами выдвижные ящики и вентиляционные шахты, и торчащие из решеток уголки форм, и набитая доверху перфокартами Холлерита подсобка, и открывающая эту дверь женщина из Отдела внутренних проверок, и выпадающие на нее карточки, как из чулана Макги [7], когда в ромском РИЦе начался скандал из-за отставания по чекам перекрестных аудитов. Ему все еще снилось, как Грекула и Харрис нейтрализовали мейнфрейм «Форникс», вылив что-то из термоса в его заднюю вентиляцию под шипение и клочки синеватого дыма. У подростка не было никакой ауры потенциального квалифицированного работника; у некоторых так бывает. Весь первый раздел экзамена был посвящен этическим нормам, о чем в Службе тоже много шутили. Нарушение этических норм профессии вероятнее всего происходит, когда: Теперь шум пропеллеров так оглушал, что Сильваншайн слышал из разговоров вокруг только обрывочные слоги. Клешня женщины на стальном подлокотнике между ними была такой жуткой, что он отказывался уделять ей внимание. Его пугали и отвращали руки стариков. Он до сих пор помнил ладони своих дедушек и бабушек, лежащие у них на коленях, чужеродные и клешнеподобные. «Джонс Инк.» после инкорпорации выпускает обычные акции по цене, превышающей их номинальную стоимость. Трудно не представлять лица тех, чья работа – составлять эти вопросы. О чем они думали, какие у них профессиональные надежды и мечты. Многие вопросы напоминали маленькие рассказы без всякой человеческой начинки. 1 декабря 1982 года «Кларк Ко» снимает офисное пространство на три года с месячной арендой 20 тысяч долларов. Считая до ста, Сильваншайн напрягал сперва одну ягодицу, потом вторую вместо обеих сразу, что требовало сосредоточенности и странного не-контроля, как когда двигаешь ушами перед зеркалом. Он попробовал очень аккуратно и постепенно размять мышцы шеи таким как бы упражнением с наклонами в каждую сторону, но все равно удостоился взгляда соседки, которая своим темным платьем и вогнутым лицом все больше и больше пугала и напоминала скелета и какое-то предвестье смерти или сокрушительного провала на экзамене СРА, что в психике Сильваншайна слилось в единую картинку, как он молча и без выражения толкает широкую швабру по коридору дверей с чужими именами на матовом стекле. Теперь даже вид швабры, ведра на колесиках или уборщика с именем на нагрудном кармане серой спецовки, вышитым красным шрифтом Палмера (как в Мидуэе, перед мужским туалетом с желтой табличкой, предупреждавшей на двух языках о мокром поле, с именем, начинавшимся на «М», Моррис или Мори́с, человек, подходящий для своей работы так же, как подходил к конкретному пространству вытесненного воздуха, которое он занимал), потрясал Сильваншайна настолько, что он терял драгоценное время, не в силах приступить к действенному графику максимального эффективного повторения вопросов к экзамену, даже мысленно, как ни старался каждый день. Его главной слабостью была стратегическая организация и распределение времени, что указывал на каждом шагу Рейнольдс, призывая Клода взять уже, господи боже, в руки учебник и готовиться, а не сидеть и бессильно рассусоливать о том, как лучше готовиться. Запихивали декларации за шкафчики и в вентиляцию. Запирали выдвижные ящики, уже настолько набитые формами перекрестных аудитов, что они все равно не выдвигались. Прятали одно под другим в офисных проволочных корзинах. А перед слушаниями Рейнольдс просто зашел в кабинет директора – и вся личная катастрофа улетучилась, будто в каком-то бюрократическом клубе фиолетового дыма, и уже через неделю Сильваншайн распаковывался в Системах Мартинсберга под началом доктора Лерля. Он словно был на волоске от почти смертельной аварии и теперь мог вспоминать о ней, только сотрясаясь и впадая в паралич, такая это была почти катастрофа. Весь отсек Толстых пережил нервный срыв. Тихий звон искусственного колокольчика, сопровождавший включение или исчезновение глифов ремня и сигареты над головой; каждый раз Сильваншайн поднимал голову, сам того не желая. Для получения аудиторских доказательств в поддержку информации из финансовой отчетности аудитор ставит перед собой конкретные аудиторские задачи, исходя из данной информации. В каком-то проходе за спиной ныл младенец; Сильваншайн представлял, что мать просто отстегнулась и бросила его, спасшись в другой части салона. В Филли, после паники из-за введения индексов инфляции в 81-м, под которые требовались новые шаблоны бланков, у Сильваншайна обнаружили вызванное стрессом защемление нерва в шее, теперь усугублявшееся вынужденной неестественной позой в крохотном узком 8-Б и смертеподобной клешней на подлокотнике, если уделять ей внимание. И это правда: вся хитрость – как на экзамене, так и в жизни, – разбираться, чему уделять внимание, а чему – нет. Сильваншайн считал себя слабым или ущербным в отношении воли. В основном то, что другие в нем ценили или уважали, досталось ему без усилия воли, само собой, примерно как достаются рост или симметрия лица. Рейнольдс звал его слабохарактерным и был прав. У Сильваншайна сохранилось несколько практически одинаковых воспоминаний о том, как их сосед мистер Саттертвейт закрашивал черной ручкой потертости на своих туфлях почтовой униформы, и не успел Сильваншайн заметить, как эти сцены расширились в целые сюжеты о мистере и миссис Саттертвейтах, бездетных и на первый взгляд не особо приветливых или заинтересованных в потомстве, но все же разрешивших превратить свой задний двор в де-факто штаб всех детей округи, а Сильваншайну и тому мальчику из римо-католиков с тиком, напоминавшим хронический прищур, – даже построить халтурный и непрочный домик на дереве, и Сильваншайн не помнил, то ли домик не достроили потому, что семья того мальчика переехала, то ли переезд произошел позже, а домик на дереве был просто слишком халтурным и липким от смолы, чтобы его доделывать. Миссис Саттертвейт болела волчанкой и часто недомогала. Величина отклонения, порог точности, районированная выборка. Как объяснял доктор Лерль, энтропия – это мера величины той информации, которую нет смысла знать. Аксиома Лерля заключалась в том, что главный показатель эффективности структуры любой организации – это информация, фильтрация и распространение этой информации. Настоящая энтропия никак не связана с температурой. Другой действенный прием, чтобы сосредоточиться, – вызвать перед мысленным взором успокаивающий уличный пейзаж без особого давления, воображаемый или из памяти, и еще действенней, если он представляет собой или включает пруд озеро ручей речку – доказан успокаивающий и заземляющий эффект воды на автономную нервную систему, – но как Сильваншайн ни старался после упражнений с ягодицами, вызвать получалось только зазубренный спектр основных цветов в духе психоделического плаката, так еще бывает, когда ткнешь себе в глаз и зажмуришься от боли. Странность слова «недомогать». Докажите, что пропорциональность стоимости облигаций долгосрочного займа и ставки налогообложения на прибыль с долгосрочного капитала не обратная. Он знал, кто на самолете влюблен, кто сказал бы, что влюблен, потому что так положено говорить, и кто сказал бы, что не влюблен. Заявленный взгляд Рейнольдса на брак/семью – он не любит отцов с детства и сам не хочет им становиться. В трех разных залах сегодняшних аэропортов Сильваншайн встречался глазами с тридцатилетними мужчинами, которые несли младенцев в высокотехнологичных переносках на спине: рядом – жены при стеганых сумках с вещами для ребенка, жены – впереди, мужчины с виду какие-то мягкие или смягченные, отчаянные в смирении, шаг без пяти минут тяжелый, глаза – пустые и сверхбезмятежные от усталого стоицизма молодых отцов. Рейнольдс назвал бы это не стоицизмом, а принятием некой огромной и ужасной истины. Иждивенцами считаются все, кто подходит под освобождение иждивенцев от налога или подходили бы под освобождение иждивенцев от налога, но не удовлетворены критерии для совокупного дохода и совместной декларации. Назовите два стандартных метода, которыми фидуциары могут законно переложить налоговые обязательства на бенефициаров. Термина «пассивные убытки» даже нет в экзамене СРА. Было важно разделять приоритеты Службы и приоритеты экзамена на две отдельных рабочих сети или модуля. Одна из четырех заявленных задач – усовершенствовать способность пеорийского 047 отличать законные инвестиционные товарищества от налоговых убежищ, чья единственная цель – уклонение от уплаты налогов. Главное в этом – отличать активные убытки от пассивных. Истинная задача – создать в пеорийском центре и кейс, и контрольную структуру для автоматизации ключевых функций Инспекций. Цель – закончить автоматизацию до того, как в следующем году в налоговом законодательстве кодифицируют постановления о доходах, направленные против некоторых положений о пассивных убытках. Очень красные румяна соседки, лежащая на ее коленях закрытая книга в мягкой обложке с язычком закладки; венозная и пегая клешня. Номер кресла Сильваншайна был отчеканен прямо на матовой стали подлокотника, рядом с клешней. Ее ногти – темно, идеально красные. Запах жидкости для снятия лака его матери, ее косметички, как ее кудри сбегали из узла и кучерявились на затылке в кухонном пару, когда Сильваншайн с О’Даудом вернулись со двора Саттертвейтов с отбитыми молотками пальцами и смолой в ресницах. За окном мелькали завитки и проблески бесцветного облака. Наверху и внизу – это одно, но внутри облака́ всегда какие-то разочаровывающие; уже и не облака вовсе. Просто молочный туман. В голову пришло, что в зеркальном отражении в «рысканье» есть «сыр». Затем Сильваншайн какое-то время пытался проникнуться тем, что его тело летит с той же скоростью, что и самолет, внутри которого он находится. В большом лайнере кажется, что ты всего лишь сидишь в узком шумном помещении; замечать движение помогали лишь изменения в давлении кресла и ремня на тело, и эта физическая откровенность словно успокаивала, хотя и частично подмачивалась хрупкостью и потенциалом плещущего шума пропеллеров, и Сильваншайн стал придумывать, на что похож этот шум пропеллеров, но не мог, разве что на гложуще гипнотический гул вращения столь тотальный, что мог бы быть самой тишиной. Для лоботомии в глазницу вводили какое-то долото или зонд, и это всегда называют «фронтальной» лоботомией, но разве бывает какая-то другая? Понимание, что внутренний стресс может привести к провалу на экзамене, только вызывало внутренний стресс из-за перспективы внутреннего стресса. Должен быть какой-то другой способ справляться со знанием о катастрофических последствиях страха и стресса. Какое-то решение или волевой прием: умение не задумываться. Что, если его знают все, кроме Клода Сильваншайна? Ему было свойственно концептуализировать подобный тотальный Ужас платонического уровня в виде хищной птицы, одна тень которой пугает и парализует жертву, дрожащую, пока мрак увеличивается и вот уже становится неизбежностью. У него часто возникало такое ощущение: что, если с Клодом Сильваншайном что-то совершенно не так, что так со всеми остальными? Что, если он просто неправильный – как некоторые рождаются без конечностей или каких-нибудь органов? Неврология неудачи. Что, если он просто рожден и обречен жить в тени Тотального Страха и Отчаяния и вся его так называемая деятельность – всего лишь жалкая попытка отвлечься от неизбежного? Расскажите о важных отличиях учета резервов и учета списаний в налоговом учете плохих долгов. Страх – это явно вид стресса. Скука – как стресс, но сама по себе Категория Горя. У отца Сильваншайна, когда происходило что-нибудь профессионально плохое – то есть часто, – была присказка: «Горе Сильваншайну». Существует методика борьбы против стресса под названием Остановка Мысли. Индекс избыточной текущей ценности – это соотношение текущей ценности будущих денежных поступлений к первоначальному вложению. Сегмент, значительный сегмент, общая выручка сегмента, абсолютная общая выручка сегмента, операционная выручка. Разность цен на материалы. Разность цен на основные материалы. Клод вспомнил снимаемую решетку вентиляции над его и Рэя Харриса столом в ромском РИЦе и звук, с которым решетка снималась, а потом загонялась обратно ударом ладони Харриса, а потом настолько резко отшатнулся от этой мысли, что ему показалось, будто самолет ускоряется. Межштатная магистраль внизу пропадала и потом иногда появлялась, и Сильваншайну приходилось плющить щеку о пластиковое внутреннее окно, чтобы ее увидеть, а потом, когда возобновился дождь и он почувствовал, что начинается посадка, шоссе снова появилось по центру окна – редкое движение ползло с тщетным бессмысленным пафосом, который никогда не чувствуется на земле. А если бы за рулем скорость казалась такой же медленной, как с этой точки зрения? Это было бы как бежать под водой. Вся суть в точке зрения, фильтрации, выборе объектов восприятия. Сильваншайн попытался представить их маленький самолетик с земли – крестообразный силуэт на фоне слоя облаков цвета застоявшейся помойной воды, огоньки сложно мигают под дождем. Он представил капли дождя на лице. Моросил западновирджинский дождь; не слышалось ни децибела грома. Однажды Сильваншайн ходил на первое свидание с представительницей «Ксерокса» со сложными и немного противными паттернами мозолей на пальцах от полупрофессионального увлечения банджо; и, когда снова звякнул колокольчик над головой и загорелось табло – юридически устаревший глиф запрета на курение, – снова вспомнились темно-желтые мозоли на подушечках в приглушенном ресторанном освещении, когда он обсуждал с музыкантшей тонкости судебной бухгалтерии и улейную организацию Северо-Восточного РИЦа – лишь небольшой частички Службы, – а также историю Службы, и ее недопонятые идеалы, и свое ощущение миссии, и бородатый (для него) анекдот о том, как работники Службы в социальных ситуациях готовы довести любой разговор до абсурда, лишь бы не признаваться в причастности к Налоговой, поскольку часто это считается социальной стигмой из-за распространенного восприятия Службы и ее работников, все это время он не сводил глаз с мозолей, пока она работала ножом и вилкой, и настолько нервничал и напрягался, что все трепался и трепался о себе и так не расспросил толком о ней самой, о ее истории с банджо и что оно для нее значит, отчего он ей не понравился и они так и не сошлись. Клод так и не дал женщине с банджо шанса, видел он теперь. Как часто то, что кажется эгоизмом, им не является. Кое в чем сейчас, в Системах, Сильваншайн стал совсем другим человеком. Посадка главным образом представляла собой повышение конкретности видов внизу: поля оказались перепаханными перпендикулярными бороздами, а силосные башни – соединенными между собой наклонными желобами и конвейерами, а промышленный парк – отдельными зданиями с отражающими окнами и запутанными скоплениями машин на стоянках. Любая машина не только припаркована отдельными людьми, но и придумана, разработана, собрана из частей, каждую из которых разработали и собрали, перевезли, продали, кредитовали, приобрели и застраховали отдельные люди, и у всех – своя история жизни и самовосприятие, и все они укладывались в общий паттерн фактов. Присказка Рейнольдса – что реальность есть фактические обстоятельства, и большая их часть энтропийна и случайна. Хитрость в том, чтобы понять, какие факты важны: Рейнольдс был винтовкой в сравнении с Сильваншайном-дробовиком. Ощущение тонкого ручейка крови из правой ноздри – галлюцинация, которой следует пренебречь; ощущения просто не существовало. Проблемы с носоглоткой были худшим бичом семейства Сильваншайнов. Аврелий из Древнего Рима. Первые принципы. Освобождения или вычеты, для AGI [8] или из AGI. Убытки от некоммерческого плохого долга всегда классифицируются как краткосрочные капитальные убытки и потому могут быть вычтены в форме D согласно следующим § Налоговой службы: на крыше одного здания виднелась то ли разметка вертолетной площадки, то ли сложный визуальный сигнал для снижающихся над ней самолетов, и тембр сдвоенного гула пропеллеров изменился, и правая пазуха даже сейчас красно раздувалась в черепе, и они действительно снижались, что называлось «управляемое снижение», межштатная магистраль уже обретала рококо-вид от разных съездов и неполных клеверных листов, движение – гуще и отчего-то настойчивей, и со стального подлокотника поднялась клешня, когда внизу появился водоем, озеро или устье, и Сильваншайн почувствовал, что одна нога затекла, и попытался вспомнить странную позу со скрещенными руками, в которой человечки на карточке прижимали к себе подушки кресел в маловероятном случае посадки на воду, – и теперь самолет в самом деле рыскал, и скорость стала заметней по тому, как быстро пролетали предметы внизу, где, должно быть, находился старый район Пеории в качестве человеческого города, теснящиеся кварталы сажистого кирпича, скатов крыш и телевизионных антенн с флагами, и проблеск реки цвета бурбона – не предыдущего водоема, но наверняка как-нибудь с ним соединенной, ничем не похожей на величавый и пенистый Потомак, красовавшийся в окнах Систем на священной земле Энтитема, – отмечая, что стюардесса на своем складном кресле опустила голову и обхватила ноги, где в конце года совокупная справедливая стоимость годных для продажи акций «Браун» превысит совокупную балансовую стоимость начала года, когда откуда ни возьмись навстречу поднялся простор бледного цемента без предупреждающего сигнала или объявления, и банку газировки в кармане кресла, как и у седой смерти по соседству, замотало направо и налево, и мерцающий шум пропеллеров сменил то ли свою высоту, то ли тембр, и женщина напряглась и вскинула свой плиссированный подбородок от страха, повторяя, как казалось Сильваншайну, слово «чмо», а вены синюшно вздыбились в кулаке, сжимающем смятую и пузырящуюся, но так и не открытую пачку орешков без бренда.

– Пятый эффект больше связан с тобой, с тем, как ты воспринимаешь. Он сильнее, но его применение более ограничено. Слушай внимательно, мальчик. В следующем легком разговоре с подходящим человеком внезапно прервись на полуслове, пристально приглядись к собеседнику и скажи: «Что не так?» Скажи озабоченно. Он ответит: «В каком смысле?» Скажи: «Что-то не так. Я же вижу. Что?» И он ошарашенно ответит: «Как ты узнал?» Он не поймет, что всегда что-то не так, у всех. И чаще – много всего. Они не знают, что у всех и всегда вечно что-то не так, но считают, будто великим усилием воли и контроля не выдают это другим – у кого, как они думают, все и всегда так. Таковы люди. Внезапно спроси, что не так, и они – неважно, откроются ли и изольют тебе душу, или, наоборот, замкнутся и притворятся, что ты ошибся, – решат, будто ты чуткий и понимающий человек. Будут либо благодарны, либо испугаются и впредь начнут тебя избегать. У обеих реакций есть свои применения, до этого мы еще дойдем. И так, и так можно чего-то добиться. Это работает больше чем в 90 процентах случаев.

И стоял, протиснувшись мимо закрашенной макияжем женщины – из тех, кто ждет в кресле, пока остальные не высадятся, и потом выходят в одиночестве и поддельной гордости, – с пожитками в проходе, где в головную часть набились сплошь региональные деловые люди, люди дела, нарочито непритязательные выходцы со Среднего Запада в командировках или на обратном пути из чикагских головных офисов компаний с названиями, кончающимися на «-ко», люди, для кого посадки вроде этого болтаночно-рыскающего ужаса – обычное дело. Одутловатые мужчины с брюшком в бурых пиджаках двойной вязки и коричневых пиджаках, с атташе-кейсами, заказанными по самолетным каталогам. Мужчины, чьи рыхлые лица подходят для их работы, как сосиска – к своей мясистой шкурке. Мужчины, которые велят карманным диктофонам записать напоминание, мужчины, которые поглядывают на наручные часы машинально, мужчины с красными лбами, втиснутые стоя в металлический проход, пока гул пропеллеров сползает по шкале тонов и отключается вентиляция, – к этому типу региональных самолетов перед тем, как откроется дверь, надо подкатить трап, по юридическим причинам. Остекленелое нетерпение бизнесменов, стоящих к незнакомцам ближе, чем им бы хотелось, груди и спины почти впритык, портпледы на плечах, чемоданы стукаются, больше лысины, чем волос, дышат запахами друг друга. Мужчины, которые ненавидят ждать или стоять, все-таки вынуждены все вместе стоять и ждать, мужчины с опойковыми ежедневниками, сертификатами по управлению временем от Франклина Квеста и классическим выражением лица от недобровольного тесного заточения, выражением местного торговца на грани невыплаты удержанного SSI-налога [9], недокапитализированные, неликвидные, скрывающие ежемесячный доход, – рыба, трепыхающаяся в сетях собственных обязательств. Двое с этого самолета в конце концов покончат с собой, один навечно будет числиться несчастным случаем. В Филли работала целая подгруппа неумолимых GS-9 со стальной волей, которые не занимались ничем, кроме отстающего по SSI малого бизнеса, хотя в ромском Комплаенсе почти год SSI-извещения из Мартинсберга принимала одна только Элоиза Праут, она же «Доктор Да», GS-9 лет сорока в вязаной шапке, которая обедала, пользуясь сложной системой пластиковых контейнеров, прямо за рабочим столом, а за ужин была готова самым ничтожным образом переспать с кем угодно – парни из Инспекций прозвали ее «Доктор Да» после того, как она, по слухам, переспала с Шерманом Гарнеттом за одно только честное слово – не сдержанное – прогуляться по городскому парку, когда перестанет мести и все такое чистое и белое. Та самая Элоиза Праут, настолько отстающая каждый месяц по квотам объема и взысканий, что любой другой GS-9 на ее месте уже надел бы коричневый шлем, но мистер Оркни из смутной доброты ее не трогал – оказывается, Праут была вдовой после автоаварии с зарплатой GS-9, которой и на кошачий корм хватало с трудом, как отлично знал Сильваншайн – затекшая нога пульсирует от притока крови, он извинялся каждый раз, когда кто-нибудь задевал его наплечную сумку, третий пост за четыре года, а он все еще GS-9 с обещанием 11, если этой весной сдаст экзамен СРА и зарекомендует себя на этом посту в качестве шпика Систем на время грядущих в Пеории-047 бури корпоративных деклараций 15 марта и потом 1040-х и EST [10] – 15 апреля, уже пытался сдать два раза и пока что сдал только «менеджерский» на удовлетворительно, филадельфийская репутация последовала за Сильваншайном в Ром и бесповоротно обрекла его на декларации 1 уровня – даже не Толстые или Проверки, – отчего он чувствовал себя лишь профессиональным вскрывальщиком конвертов, о чем не упускали случая упомянуть Соун, Мадрид и Ко.

Сильваншайну свойственно работать за столом хлопотливо, в отличие от медленного, строгого, методичного подхода поистине великих бухгалтеров, как сказал его первый руководитель группы в Роме – пожизненный ночной сменщик в эксцентричном пальто, всегда уходивший из РИЦа с маленькой ромбовидной картонкой китайской еды на вынос для жены, о ней говорили, что она какая-то затворница. Этот GS-11 в начале карьеры работал в Сент-Луисском центре, буквально в тени той странной страшной гигантской металлической арки, куда почту ежедневно привозили на больших восемнадцатиколесных фурах, сдававших задом к длинному конвейеру, а на перерывах в курилке этот руководитель любил закинуть голову, держа зонтик в руках, пуская серебристые облачка сигарного дыма во флуоресцентные лампы, и ностальгировать о лете на Среднем Западе – регионе, о котором Сильваншайн и другие молодые GS-9 с Востока знали мало, а лидер группы умудрился поместить в него образы босоногой рыбалки на берегах неподвижных рек и луны, при чьем свете хоть газету читай, и все-то всегда друг с другом здороваются при каждой встрече и передвигаются в этаком жизнерадостном замедленном действии. Басси – мистер Винс или Винсент Басси, – носил парку из «Кей-марта» с опушкой из искусственного меха на капюшоне и умел катать палочки для еды по костяшкам кулака, как фокусник – блестящую монетку, и пропал после второго рождественского корпоратива Сильваншайна, когда его жена (т. е. миссис Басси) внезапно появилась посреди пиршества в беловатой ночнушке и такой же расстегнутой парке из «Кей-марта», подошла к помощнику регионального комиссара по инспекциям и медленным, атональным и полным убеждения голосом поведала, что ее муж, мистер Басси, сказал, будто у него (у ПоРКИ) есть потенциал стать истинным злодеем, если он каким-то чудом отрастит яйца, и на следующей неделе Басси исчез настолько внезапно, что его зонтик висел на общей вешалке отсека почти весь квартал, пока его наконец кто-то не забрал.

Они высадились, спустились, собрали наплечные сумки, которые у них конфисковали и пометили в Мидуэе, и решили отдохнуть разношерстной компанией на влажном асфальте рядом с самолетом, а потом быстро вышли ан масс на сложно размеченную цементную площадку, где кто-то в оранжевых наушниках и с планшетом пересчитал их и сверил число с предыдущим пересчетом в Мидуэе. Процедура казалась несколько импровизированной и наплевательской. На крутом передвижном трапе Сильваншайн как обычно почувствовал удовлетворение от того, как ловко надел и поправил шляпу – все одной рукой. В правом ухе с каждым сглатыванием слышался тихий хлопок и потрескивание. Ветер был теплым и парным. От маленького грузовика к брюху регионального самолета тянулся большой шланг, видимо, заправлявший борт для обратного рейса в Чикаго. Снова и снова вверх и вниз целый день. Стоял крепкий запах топлива и влажного цемента. Пожилая женщина – очевидно, несосчитанная – только теперь спустилась по пугающему трапу и ушла к какому-то длинному автомобилю, который Сильваншайн до этого не замечал, тот стоял справа от самолета. Крыло мешало, но он все-таки разглядел, что она себе дверцу не открывала. Верхушки далекой лесополосы согнулись под ветром налево и снова выпрямились. Из-за предыдущих неприятностей с авариями, коренившихся в скоропалительных и неудачных решениях в Филли, Сильваншайн больше не водил. Он был на 75 процентов уверен, что пачка с орешками сейчас в сумочке той женщины. Теперь работник с планшетом и еще один человек в оранжевых наушниках о чем-то совещались. Несколько пассажиров выразительно поглядывали на часы. Воздух был теплым, душным и чуть больше, чем нужно, влажным или сырым. Люди намокали с подветренной стороны. Теперь Сильваншайн заметил, что у многих бизнесменов довольно похожи темные пальто, как и лацканы поднятых воротников. Ни на ком не было шляп никаких видов. Он пытался приглядеться к окружению, чтобы отвлечься от мыслей и страхов. Происходила административная или логистическая задержка под мешковатым небом и моросью столь мелкой, что она словно летела горизонтально с ветром, а не падала. Сильваншайн не слышал стука капель по шляпе. Мех на опушке капюшона мистера Басси был тошнотворно чумазым и стал только хуже за два года, сколько он проработал руководителем группы Сильваншайна в Обработке деклараций. Самые решительные пассажиры уже уходили без сопровождения по выделенной красными линиями дорожке за ворота, к терминалу. Сильваншайн, сдававший багаж, переживал из-за наказания за уход с летной полосы без разрешения. С другой стороны, у него график. Отчасти он оставался в отдыхающей компании мужчин и дожидался разрешения войти в аэропорт из-за какого-то паралича, в который впал из-за размышлений о логистике пути в РИЦ Пеория-047 – вопрос, выслал ли РИЦ за ним фургон или придется брать такси от маленького аэропорта, так и остался в подвешенном состоянии, – а затем о том, как добираться, регистрироваться и где хранить три сумки, пока он регистрируется, указывает дату прибытия, код своей зарплатной категории, получает формы и ориентационные материалы, а потом как узнать дорогу до квартиры, снятой для него Системами по правительственным расценкам, и успеть туда вовремя, чтобы найти, где поужинать, либо в шаговой доступности, либо снова с необходимостью брать такси, – вот только телефон в теоретической квартире еще не подключен, а шансы поймать машину перед жилым комплексом в лучшем случае сомнительны, а попросить подождать первого таксиста, который доставит его в квартиру, трудно, ведь как его убедишь, что действительно вернешься, когда занесешь сумки и быстренько оценишь состояние и пригодность квартиры, а не планируешь обманом лишить водителя его честно заработанных денег, выскользнув через черный ход жилого комплекса «Рыбацкая бухта» или даже, возможно, забаррикадировавшись в квартире и не откликаясь на стук – или на звонок, если он есть, а то в его и Рейнольдса нынешней квартире в Мартинсберге его совершенно определенно нет, – или на вопросы/угрозы водителя через дверь, – эта афера засела в сознании Клода Сильваншайна только потому, что ряд независимых коммерческих компаний пассажирских перевозок в Филадельфии указывал большие убытки в форме С по критерию «Убытки из-за воровства» и в подробностях описывал эту аферу как превалирующую в распечатанных слепым шрифтом, а то иногда и написанных от руки приложениях, требующихся для объяснения необычных или специфичных С-вычетов вроде этого, – а если Сильваншайн заплатит за проезд, чаевые и, возможно, даже небольшой аванс, чтобы убедить водителя в своих благородных намерениях на второе колено пути, то нет ощутимой гарантии, что среднестатистический таксист – тип циничный и этически маргинальный, мошенник, что видно даже по чересчур низкому соотношению «доходы с чаевых/число оплат за среднюю смену» в их захватанных декларациях, – не унесется прочь с деньгами Сильваншайна, приведя к невероятной канители заполнения служебного бланка заявки на возмещение процента его дорожных суточных расходов, а также бросив Сильваншайна в стерильно новой необставленной квартире одного, оголодавшего (он не успел поесть перед вылетом), без телефона, без совета и логистической смекалки Рейнольдса, пока желудок рокочет так, что остается хотя бы как-то полуорганизованно распаковаться и уснуть на нейлоновом спальнике на непокрытом полу в возможном присутствии экзотичных среднезападных насекомых, даже не надеясь на час вечернего повторения к экзамену СРА, который он обещал себе этим утром, когда несильно проспал, а потом в последнюю минуту столкнулся с трудностями при сборах, перечеркнувшими твердо установленный час утреннего повторения перед тем, как фургон Систем без опознавательных знаков забрал его с сумками через паром Харперс и через Боллс-Блафф в аэропорт, и еще меньше надеясь на какую-либо систематическую организацию и освоение объемных материалов о назначении, обязанностях, кадрах и системных протоколах, которые он должен получить на Посту сразу после регистрации и заполнения анкет, чего ожидал бы любой приличный директор отдела кадров от новенького перед первым днем непосредственной работы среди инспекторов РИЦа и на внутренние силы для чего Сильваншайн не мог в здравом уме рассчитывать после либо шестнадцатичасового поста, либо ночи на спальнике с сырым пальто под головой в качестве подушки – он не успел взять с собой особую контурную ортопедическую подушку для хронически защемленного или воспаленного нерва в шее; понадобился бы отдельный чемодан, превышающий лимиты багажа и требующий заоблачную доплату, о которой Рейнольдс запретил ему даже думать, из чистейшего принципа, – с дополнительными утренними осложнениями в виде поиска мало-мальски сытного завтрака или обратной машины до РИЦа без телефона, или как без телефона вообще подтвердить, будет ли телефон подключен и когда, плюс, конечно, маячила зловещая вероятность проспать как из-за усталости от путешествия, так и ввиду отсутствия не взятого в дорогу будильника – или как минимум неуверенности, взял он его или неосмотрительно сунул в одну из трех больших картонных коробок, которые собрал и надписал, но вот опись их содержимого для распаковки в Пеории составил слишком спешно и безалаберно, а Рейнольдс обязался переслать их через каналы Управления поддержки Службы приблизительно в одно время с рейсом из Даллеса, что гарантировало два, а то и три дня до прибытия коробок со всеми теми важными вещами, какие Сильваншайн не смог впихнуть в сумки, да и все равно прибудут-то они в РИЦ и по-прежнему оставалось под вопросом, как Клоду доставить их в квартиру, – а главным образом из-за воспоминания о будильнике Сильваншайн, без того проспав на полчаса, и открыл этим утром весь уже аккуратно собранный багаж, чтобы найти портативный будильник или подтвердить его наличие, хотя и безуспешно, – все это являло собой такой циклон логистических затруднений и хитросплетений, что Сильваншайн заставил себя Остановить Мысль прямо на мокрой полосе в окружении дышащих мужчин, несколько раз повернулся на 360 градусов и попытался слиться сознанием с панорамными видами – единообразно, не считая относящихся к аэропорту объектов, безликими, серого оттенка затертой монеты и такими удивительно плоскими, будто здесь на землю наступил какой-то космический ботинок и теперь видимость во всех направлениях ограничивалась только горизонтом того же общего цвета и текстуры, что и небо, вызывая живописную иллюзию пребывания посреди какого-то огромного и стоячего водоема – впечатление столь буквально подавляющее и океаническое, что Сильваншайн от него отшатнулся или с силой вернулся в себя и почувствовал, как по нему вновь скользнула кромка от тени крыла Тотального Ужаса и Дисквалификации, знания, что он явно и отчаянно не готов ко всему, что ждет впереди, и лишь вопрос времени, когда это всплывет и станет самоочевидным всем присутствующим в момент, когда Сильваншайн наконец-таки навсегда сорвется.

§ 3

– Кстати, о чем ты думаешь, когда дрочишь?

– …

– …

Первые полчаса никто не говорил ни слова. Они снова тряслись в бездумной одноцветной поездке в региональный штаб Джолиета. На одном из «гремлинов» из автопарка, конфискованных пять кварталов назад у салона АМС после оценки риска задолженности.

– Слушай, думаю, можно пропустить вопрос, дрочишь ты или нет. Где-то 98 процентов мужчин дрочат. Научный факт. Большая часть оставшихся 2 процентов – какие-нибудь инвалиды. Опустим отпирательства. Я дрочу, ты дрочишь. Такова жизнь. Мы все это делаем и все знаем, что это делаем, но никто это не обсуждает. Ехать ужасно скучно, делать нечего, мы маринуемся в этой унизительной тачке – так давай раздвинем рамки. Обсудим.

– Какие еще рамки?

– Просто – о чем ты думаешь? Задумайся. Это очень личное время. Это единственный момент настоящей самодостаточности в жизни. Не требуется ничего вне тебя. Ты приносишь себе удовольствие посредством одних только собственных мыслей. Эти мысли многое о тебе говорят: о чем ты мечтаешь, когда можешь сам выбирать и контролировать свои мечты.

– …

– …

– Сиськи.

– Сиськи?

– Сам спросил. Я отвечаю.

– И все? Сиськи?

– А ты чего ожидал?

– Просто сиськи? В отдельности от всего? Просто абстрактные сиськи?

– Все. Отвали.

– Имеешь в виду, просто парящие? Две сиськи в вакууме? Или в твоих руках, или что? Всегда одни и те же?

– Это мне урок. Ты задаешь такой вопрос, я думаю – хрен с ним, отвечу, а ты тут начинаешь со мной DIF-3 [11].

– Сиськи.

– …

– …

– Ну а ты тогда о чем думаешь, раздвигатель рамок?

§ 4

Из «Пеория Джорнал Стар»

Понедельник, 17 ноября 1980 года, стр. С-2:

ТРУП РАБОТНИКА НАЛОГОВОЙ ПРОБЫЛ В ОФИСЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ

Руководство регионального комплекса Налоговой службы в районе Лейк-Джеймса ведет расследование, почему один из их работников просидел мертвым за своим столом четыре дня, прежде чем его спросили, как он себя чувствует.

Фредерик Блумквист, 53 года, инспектор налоговых деклараций с более чем тридцатилетним стажем, скончался от сердечного приступа в офисе открытой планировки с двадцатью пятью коллегами, расположенном в Региональном инспекционном центре на Селф-Сторадж-паркуэй. Он мирно умер в прошлый вторник за рабочим столом, но заметили это только поздним вечером субботы, когда уборщик спросил, как инспектор может работать в офисе с выключенным светом.

Руководитель мистера Блумквиста Скотт Томас заявил: «Фредерик каждое утро приходил первым и вечером уходил последним. Он был очень сосредоточенным и прилежным работником, поэтому никто не увидел ничего необычного в том, что он все время сидит в одной позе и ничего не говорит. Он всегда был погружен в работу и держался особняком».

Вскрытие, проведенное вчера коронером округа Тейзуэлл, показало, что после инфаркта Блумквист просидел мертвым четыре дня. Что иронично, перед смертью покойный, по словам Томаса, состоял в экспертной группе, инспектировавшей налоговую ситуацию местных медицинских партнерств.

§ 5

Это тот мальчик, который надевает ярко-оранжевую ленту и переводит младшеклассников через дорогу перед школой. Все происходит уже после доставки завтрака в благотворительный дом престарелых в центре, где директриса бросается наутек и запирается в своем кабинете, только заслышав в коридоре колесики его тележки. Он на свои деньги купил стальной свисток и белые перчатки, в которых поднимает руки навстречу машинам, пока за его спиной дети, не носящие форму, переходят дорогу – а кое-кто пытается бежать, несмотря на «ИДТИ, НЕ БЕЖАТЬ!», бутербродный щит со смайликом, который он тоже сделал сам. Автомобилям со знакомыми водителями он машет, лучится особенно большой улыбкой и бросает добродушное напутствие, когда школьники проходят и машины проносятся мимо, кое-кто – объезжая его всего на волосок, пока он посмеивается, отскакивает в сторону и разыгрывает ужас для боковых панелей и задних бамперов. (Тот раз, когда один универсал его все-таки не объехал, правда был случайностью, и он послал водительнице несколько записок, чтобы она точно знала, что он это понимает, и просил кучу людей, с кем еще не выпадало возможности познакомиться, подписать его гипс, и очень старательно оклеил костыли цветными ленточками, мишурой и блестками, и даже до исхода минимальных шести недель, строго-настрого рекомендованных врачом, пожертвовал эти костыли педиатрическому отделению больницы Кельвин Мемориал, чтобы скрасить выздоровление какого-нибудь менее везучего и счастливого ребенка, и к концу происшествия вдохновился написать очень длинное сочинение на ежегодный Конкурс сочинений по социологии о том, как даже тяжелая и болезненная травма может подарить новые возможности в поиске друзей и помощи другим, и, хотя сочинение не выиграло и даже не удостоилось специального упоминания жюри, искренне не переживал, потому что считал, что написать сочинение – уже само по себе награда и что он многое извлек из процесса девяти переписываний, и честно порадовался за детей-победителей, и говорил им, как больше чем на сто процентов уверен, что они заслужили призы, а если им вдруг хочется сохранить сочинения и, может, даже красиво оформить для своих родителей, он с удовольствием их перепечатает, заламинирует и даже вычитает по ходу дела опечатки, какие найдет, пусть только попросят, и дома отец кладет малышу Леонарду руку на плечо и говорит, как гордится его умением проигрывать, и предлагает в награду отвезти его в «Дейри Квин», а Леонард отвечает, что он благодарен и это много для него значит, но его правда больше обрадует, если деньги, которые отец потратил бы на мороженое, взамен пойдут либо на «Пасхальные печати» [12], либо – еще лучше – в ЮНИСЕФ, на нужды голодающих детей Биафры, кто, знает он точно, наверняка в жизни не слышали о мороженом, и говорит, от этого у них обоих, вне всякого сомнения, будет на душе лучше, чем от «ДК», и, когда отец бросает монеты в щель специального ярко-оранжевого картонного волонтерского ящика ЮНИСЕФ в виде тыквы, Леонард улучает момент снова выразить беспокойство из-за лицевого тика родителя и беззлобно подшучивает над его нежеланием показаться семейному врачу, в который раз отмечая, что, согласно графику на двери его спальни, отец уже три месяца тянет с ежегодной диспансеризацией и что прошло уже почти восемь месяцев с даты рекомендуемой антистолбнячной прививки.)

В школе он следит за коридорами на первом и втором уроке (все равно опережает свою программу на полкласса), но чаще раздает не выговоры, а официальные предупреждения – он считает, что служит людям, а не наказывает их. Обычно к предупреждениям он присовокупляет улыбку и говорит, что молодость бывает ровно один раз, так что наслаждайтесь, сходите куда-нибудь, что ли, не теряйте день зря. Он помогает ЮНИСЕФ, «Пасхальным печатям» и три класса подряд инициирует программу переработки мусора. Он здоров, умыт и всегда достаточно ухожен, чтобы излучать элементарные почтение и уважение к сообществу, чьей частью является, и в классе вежливо поднимает руку на каждый вопрос, но лишь в том случае, когда знает не только правильный ответ, но и формулировку, которую ждет учитель и которая поможет обсуждению общей темы дня, часто задерживается после уроков, чтобы свериться с учителем в понимании задач и спросить, в чем его ответы могли бы быть лучше или полезнее.

С мамой мальчика во время чистки духовки происходит ужасный несчастный случай, ее увозят в больницу, и, хоть он вне себя от волнения и постоянно молится за ее выздоровление, все же вызывается остаться дома, чтобы сидеть на телефоне и сообщить новости алфавитному списку родственников и встревоженных друзей семьи, а также забирать почту и газеты и по вечерам включать и выключать свет в случайном порядке, как разумно рекомендует офицер Чак из школьной социальной программы полиции штата Мичиган «Предотвращение преступлений» на случай, когда взрослые вынуждены внезапно уехать из дома, и еще позвонить по горячей линии газовой компании (чей номер он запомнил наизусть), чтобы они проверили потенциально дефектный клапан или схему духовки раньше, чем кто-нибудь еще в семье столкнется с риском для здоровья, а также (втайне) работать над огромной экспозицией из вымпелов, флажков и табличек С ВОЗВРАЩЕНИЕМ ДОМОЙ и ЛУЧШАЯ НА СВЕТЕ МАМА, которые планирует с помощью раздвижной лестницы из гаража (при поддержке и под присмотром ответственного взрослого соседа) очень старательно развесить на фасаде на водорастворимом клее, чтобы встретить маму, когда ее выпишут из интенсивной терапии совершенно здоровой, о полной уверенности в чем Леонард то и дело напоминает отцу, названивая на таксофон в интенсивной терапии, – совершенно здоровой, – звонит ежечасно как по часам, пока в таксофоне не происходит какая-то поломка и он не слышит в ответ сплошной гудок, о чем исправно сообщает по специальной линии телефонной компании 1-616-ПОЛОМКА, не забыв и особый восьмизначный Код Изделия этого таксофона (который сразу на всякий случай записал), как рекомендуется для своевременного и эффективного обслуживания в инструкции по звонкам на линию 1-616-ПОЛОМКА, напечатанной мелким шрифтом в самом конце телефонной книги.

Он знает несколько каллиграфических почерков, ездил в лагерь оригами (два раза), умеет рисовать от руки поразительные эскизы местной формы и умеет насвистывать все шесть Nouveaux Quatuors [13] Телемана, а также подражать практически всем птицам, какие только мог бы вспомнить Одюбон [14]. Иногда он пишет издателям о возможных ошибках в категоризации и/или синтаксисе их учебников. Даже не будем о детских конкурсах на произношение. Он умеет складывать из обычной газеты больше двадцати видов адмиральских, ковбойских, церковных и этнических головных уборов и добровольно вызывается учить этому маленьких детей в классах К-2, на что директор начальной школы Карла П. Робинсона отвечает, что очень ценит предложение и тщательно его взвесил перед тем, как отклонить. Директор ненавидит сам вид мальчика, хоть и не понимает почему. Он видит его во сне, на рваных краях кошмаров, – отутюженная клетчатая рубашка и ровный проборчик, веснушки и легкая великодушная улыбка: все, как он умеет. Директор фантазирует о том, как втыкает в воодушевленную мордашку Леонарда Стецика мясницкий крюк и тащит мальчишку ничком за своим «Фольксвагеном-жуком» по новым ухабистым улицам пригородного Гранд-Рапидса. Фантазии налетают откуда ни возьмись и приводят директора, набожного менонита, в ужас.

Все ненавидят мальчика. Это многослойная ненависть, из-за которой ненавистники часто чувствуют себя злыми и виноватыми и сами себе отвратительны за такие чувства к успешному и доброжелательному мальчику, отчего поневоле ненавидят его еще больше за эту ненависть к себе. Все это ужасно непонятно и огорчительно. В его присутствии люди часто пьют аспирин. Единственные настоящие друзья мальчика – инвалиды, отсталые, толстые, последний выбор в команды на физре, персоны нон-грата, – он сам их ищет. Все 316 приглашений на УЛЕТНУЮ ВЕЧЕРИНКУ по случаю его одиннадцатого дня рождения – всего 322, если считать аудиозаписи для слепых, – выполнены офсетной печатью на качественной веленевой бумаге, в гармоничных конвертах с высоким содержанием тряпичной массы, надписанных вычурной каллиграфией Филиппа II, и заняли у него три выходных, и в каждом приглашении приведен пронумерованный римскими цифрами план на полдня в «Сикс Флагс», частная экскурсия доктора наук по Природному центру Бланфорд и зарезервированный банкет с играми в пиццерии и зале игровых автоматов «Шейкис» на Ремембранс-драйв (бесплатно и оплачено на прибыль со сбора макулатуры и алюминия, ради организации и возглавления которых мальчик все лето вставал в четыре утра, собирая средства для Красного Креста и родителей третьеклассника из Кентвуда с расщеплением позвоночника в тяжелой стадии, больше всего мечтающем увидеть вживую матч с «Ночным Поездом» Лейном из команды «Лайонс» со своего моторизованного кресла-каталки), и в приглашениях мероприятие называется именно так – УЛЕТНАЯ ВЕЧЕРИНКА – шрифтом в виде воздушных шариков, в подписи под иллюстрированным взрывом добродушия-желательности и всяческого необузданного крышесносного ВЕСЕЛЬЯ, с условием ПОЖАЛУЙСТА – ПОДАРКИ НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫ жирным шрифтом во всех четырех углах каждой открытки; и 316 приглашений, разосланных почтовым отправлением первого класса каждому ученику, преподавателю, преподавателю на замену, завучу, администратору и уборщику в начальной школе К. П. Робинсона выливаются всего в девять празднующих (не считая родителей или опекунов инвалидов), и все же они неустрашимо хорошо провели время, о чем и говорится на Карточках честных жалоб и предложений (тоже на веленевой бумаге), розданных в конце праздника, а внушительные остатки шоколадных тортов, неаполитанского мороженого, пиццы, жареной картошки, карамельной кукурузы, безе «Хершис Киссес», брошюр Красного Креста и офицера Чака о донорстве органов/тканей и точного порядка действий в случае, если к тебе подойдет незнакомец, кошерной пиццы для ортодоксальных евреев, дизайнерских салфеток и диетических газировок в сувенирных одноразовых стаканчиках с надписью «Я выжил на Улетной Вечеринке по случаю 11-го дня рождения Леонарда Стецика» и со встроенными лемнискатными «Крейзи-соломинками», предназначенными на память гостям, были переданы детскому дому округа Кент через каналы и транспорт, организованные именинником уже во время большой кучи-малы с «Твистером» из соображений о тающем мороженом, черствости, потере вкуса и утрате возможности помочь не столь благополучным; и его отец за рулем универсала с деревянными панелями по бокам, придерживая голову рукой, снова торжественно заявляет, что у мальчика рядом с ним большое доброе сердце, и что он гордится, и что если мать мальчика придет в сознание, на что они оба очень надеются, то и она, знает отец, будет ужасно гордиться.

Мальчик учится на пятерки и достаточно периодических четверок, чтобы не зазнаваться, а учителя содрогаются даже от звука его имени. В пятом классе он устраивает окружные сборы, чтобы предоставить Особый фонд мелочи тем на школьном обеде, кто уже потратил свои деньги на платное молоко, но по какой-либо причине хочет еще молока или считает, что нуждается в нем. Об этом прознает молочная компания «Джолли Холли» и печатает на боку некоторых пачек по полпинты рекламный текст о Фонде и автоматический штрихованный рисунок мальчика. Две трети школы прекращает пить молоко, а Особый фонд так разрастается, что директору приходится реквизировать его в маленький сейф у себя в кабинете. Директор уже пьет на ночь «Секонал» и испытывает легкий тремор, а в двух отдельных случаях получает на дороге предупреждения за непропуск пешеходов на обозначенных переходах.

Учительница, у которой в кабинете мальчик предложил план реорганизации крючков для вешалок и обувных коробок вдоль стены так, чтобы куртка и галоши ученика, сидящего ближе всех к двери, тоже находились ближе всего к двери, второго по близости – вторыми по близости, и так далее для ускорения выхода школьников на перемену и сокращения задержек и возможных стычек и пробок недоодетых детей в дверях класса (каковые стычки и пробки мальчик потрудился в этой четверти статистически проанализировать, приложив соответствующие графики и стрелочки, но с сокрытием имен), так вот эта опытная и высокоуважаемая ветеран педагогики угрожает тупыми ножницами убить сперва мальчика, а потом себя, и ее отправляют в отпуск по здоровью, где она трижды в неделю получает открытки с пожеланиями выздоровления, аккуратно напечатанными пересказами деятельности и успеваемости класса в ее отсутствие, обсыпанные блестками и сложенные идеальным ромбиком, чтобы вскрываться лишь по легкому сжатию двух длинных граней внутри (т. е. внутри открыток), пока врачи учительницы не запрещают ей получать почту до улучшений или хотя бы обязательной в ее состоянии стабилизации.

Сразу перед большими хеллоуинскими сборами ЮНИСЕФ 1965 года три шестиклассника нападают на мальчика в юго-восточном туалете после четвертой перемены и вытворяют с ним ужасное, оставив висеть на крючке в кабинке на резинке его нижнего белья; и после лечения и выписки из больницы (не той, где в палате долгосрочного выздоровления лежит его мать), мальчик отказывается назвать нападавших по именам и позже окольными путями передает каждому записки с отречением ото всех тяжелых чувств из-за происшествия, извиняясь за какое бы то ни было нечаянное оскорбление, которым он это заслужил, заклиная нападавших, пожалуйста, забыть обо всем и ни в коем случае не убиваться от чувства вины – особенно в будущем, поскольку, как понимает мальчик, порой подобное лежит нешуточным камнем на совести, о чем он привел одну-две журнальные статьи для сведения нападавших, если им нужны документальные данные о долгосрочных психологических последствиях самобичевания, – и, в тех же записках он сообщил о личной надежде, что из этого прискорбного происшествия еще может теоретически зародиться настоящая дружба, в связи с чем приложил приглашение на короткий круглый стол на тему разрешения конфликтов (без сессии вопросов), который сам убедил проспонсировать местную общественную организацию в следующий вторник после уроков «(Будут освежающие напитки!)», после чего физкультурный шкафчик мальчика и еще четыре с каждой его стороны были уничтожены в акте пиротехнического вандализма, по поводу чего обе стороны на последующих судебных разбирательствах согласились, что тот вышел из-под контроля и не являлся умышленной попыткой ранить ночного уборщика или причинить ущерб мужской раздевалке в том размере, в каком причинил, и на суде Леонард Стецик неоднократно просил у юристов обеих сторон разрешения выступить на стороне защиты, пусть даже только с характеристикой обвиняемых. При его виде большой процент одноклассников мальчика прячется – принимает активные маневры уклонения. В конце концов ему перестают перезванивать даже непопулярные и больные. Его мать приходится переворачивать и разминать ее руки два раза в день.

§ 6

Они расположились на столе для пикников в том парке у озера, у воды рядом с упавшим деревом на отмели, наполовину скрытым берегом. Лейн Э. Дин – младший и его девушка, оба – в синих джинсах и застегнутых рубашках. Они сидели на столе, поставив ноги на скамью, на которой в беспечные времена сидят и наслаждаются пикником люди. Они учились в разных старших школах, но в одном младшем колледже, где и познакомились в часовне кампуса. Стояла весна, трава в парке была очень зеленой, а воздух – пронизанный сразу и жимолостью, и сиренью, чуть ли не чересчур. Жужжали пчелы, вода на отмелях из-за угла падения света казалась темной. На той неделе прошли еще бури, на улице его родителей остались упавшие деревья и слышался шум бензопил. Их позы на столе для пикника были одинаковыми, сутулыми, с опущенными плечами и локтями на коленях. В этой позе девушка слегка покачивалась и один раз спрятала лицо в ладонях, но не плакала. Лейн сидел совершенно тихо и неподвижно, глядя за пригорок на упавшее дерево, ком его обнаженных корней, торчащих во всех направлениях, облако ветвей наполовину в воде. Кроме них единственный человек в окру́ге находился в десяти широко разбросанных столиках от них, сам по себе, стоял прямо. Глядя на рваную яму в земле, где раньше росло дерево. Было еще рано, все тени поворачивались направо и укорачивались. Девушка сидела в старой тонкой клетчатой хлопковой рубашке с пуговицами-кнопками перламутрового цвета и длинными рукавами и всегда пахла душисто и чисто – как та, кому можно доверять и к кому можно испытывать сильные чувства, даже если ты не влюблен. Лейну Дину сразу понравился ее запах. Его мать называла ее «приземленной» и хвалила, сразу видно – хороший человек; это было заметно в разных мелочах. Вода на мели лизала дерево с разных сторон, словно чуть ли не обгладывала. Иногда, в одиночестве, думая или с трудом пытаясь обратиться с проблемой к Иисусу Христу, он ловил себя на том, что клал кулак в ладонь и слегка им вращал, словно до сих пор играл и бил себе по перчатке, чтобы не терять бдительности и резкости в центре поля. Сейчас он этого не делал, сейчас бы это было жестоко и неприлично. Пожилой человек стоял рядом со своим столом – находился рядом, но не сидел, – и вдобавок казался неуместным в своем то ли костюме, то ли пиджаке и этакой стариковской шляпе, как у деда Лейна на фотографиях, молодого страховщика. Казалось, он смотрит за озеро. Если и двигался, Лейн этого не видел. Мужчина больше напоминал картину, чем человека. Уток не виднелось.

Что Лейн Дин сделал, так это подтвердил, что поедет с ней и будет рядом. Пообещал то немногое безопасное или приличное, что действительно мог сказать. Когда он повторил это во второй раз, она покачала головой и несчастно рассмеялась – скорее просто выпустила воздух через нос. Если он где и будет, то в приемной, сказала она. Что он о ней думает и переживает, она и так знает, но рядом Лейн быть не сможет. Такая очевидная правда, что он почувствовал себя дурачком из-за того, что все это повторяет, и теперь знал, о чем она думала каждый раз; это ни капли не утешало и не облегчало бремя. Чем хуже ему было, тем неподвижнее он сидел. Все словно зависло на лезвии или проволоке; сдвинешься, приобнимешь ее или дотронешься – и все рухнет. Он сам себя ненавидел за то, что так застыл. Он так и видел, как крадется на цыпочках через что-то взрывное. Крадется преувеличенно и по-идиотски, как в мультиках. Вся последняя черная неделя была такая, и это неправильно. Он знал, что это неправильно, знал, что от него что-то требуется, и знал, что уж явно не эта ужасно застывшая забота и опаска, но притворялся перед собой, будто не понимал что. Притворялся, будто этому нет названия. Притворялся, будто не говорит вслух то, что, как он знал, правильно и правдиво, ради нее, ради ее потребностей и чувств. Кроме учебы он еще работал на погрузке и логистике в UPS, но поменялся на этот день, когда они вместе решили. Два дня назад он проснулся очень рано и пытался помолиться, но не смог. Казалось, он застывает все тверже и тверже, но ни разу не вспомнил отца или его отсутствующую застылость, даже в церкви, от которой когда-то наполнялся жалостью. Это была правда. Лейн Дин – младший чувствовал на одной руке солнце, пока представлял себя на отходящем поезде, как механически машет чему-то, что становится все меньше и меньше. День рождения его отца и отца матери приходились на один день, Рак. Волосы Шери чуть ли не светлого оттенка кукурузы, очень чистого, кожа в центральном проборе – розовая на свету. Они просидели здесь уже так долго, что теперь в тени была только их правая сторона. Он мог смотреть на ее голову, но не на нее. Разные его частички, казалось, существовали отдельно друг от друга. Она умнее его, и они оба это знали. Не только на учебе – Лейн Дин учился на бухгалтера и справлялся неплохо, держался в колледже. Она была на год старше, двадцать, но это еще не все – она всегда казалась Лейну в ладах с жизнью, одним возрастом такое не объяснишь. Его мать выразилась, что «она знает, чего хочет», то есть профессию медсестры и не самый простой курс в Младшем колледже Пеории, и плюс Шери работала администратором в «Эмберс» и сама накопила себе на машину. Она была серьезной в таком смысле, какой нравился Лейну. У нее умер двоюродный брат, когда ей было тринадцать-четырнадцать, она его очень любила и была с ним близка. Она рассказывала об этом только один раз. Ему нравился ее запах и пушистые волоски на руках, и как она восклицала, когда ее смешили. Ему нравилось просто быть с ней и разговаривать. Шери серьезно относилась к своей вере и ценностям, и это нравилось Лейну, а теперь, рядом с ней на столе, еще и пугало. Вот что ужасно. Он начал задумывался, что несерьезно относится к вере. Вдруг он в чем-то лицемер, как ассирийцы из Книги Исаии, а это грех куда страшнее, чем их прием, – он решил, что так верит. Он отчаянно хотел быть хорошим человеком, по-прежнему чувствовать себя хорошим. До этого редко приходилось задумываться о проклятье и аде, это все как-то не в нем отзывалось, и на службах он скорее просто отключался и терпел истории про ад так же, как терпят работу, без которой не скопишь на то, что хочешь. Ее тенниски были разрисованы на лекциях всякими мелкими штучками. Она все так и сидела, глядя вниз. Лейн Э. Дин смотрел на заколки-пряжки в виде синих божьих коровок на ее склоненной голове. Прием будет сегодня днем, но, когда в дверь позвонили так рано и его снизу позвала мать, он все понял, и тогда через него начала падать какая-то страшная пустота.

Он сказал ей, что не знает, как поступить. Что знает – если он начнет проталкивать и заставлять ее, это будет гадко и неправильно. Но он просто пытается понять, они же молились и обсудили вопрос со всех сторон. Лейн сказал, как ему жаль, о чем она знала, и если он ошибся и зря поверил, что они правда решили вместе, когда решились на прием, то пусть она, пожалуйста, так и скажет, ведь ему казалось, он понимает, как она должна себя чувствовать, когда время все ближе и ближе, и как ей наверняка страшно, но не в курсе, нет ли чего-то еще. Он сидел совершенно неподвижно, двигались только губы, так ему казалось. Она не ответила. Что если им нужно еще помолиться и обсудить, то, ну, он же здесь, он готов, сказал он. Сказал, прием можно перенести; пусть она только скажет – позвонят и перенесут, чтобы было больше времени на решение. Времени прошло совсем немного, они оба это знают, сказал он. И все это правда, он действительно так думал, и все-таки еще знал, что вдобавок пытается разговорить ее, лишь бы она раскрылась и сказала в ответ достаточно и он мог увидеть ее, заглянуть в душу и понять, как ее уговорить. Он знал, чего хочет, но не признавался себе, потому что тогда был бы лицемером и лжецом. Он знал – какой-то запертой частичкой в глубине, – почему ни к кому не обратился, чтобы раскрыться и попросить жизненного совета, ни к пастору Стиву, ни к партнерам по молитве в кампусной часовне, ни к приятелям по UPS, ни к духовной консультации в старой церкви его родителей. Но не знал, почему к пастору Стиву не пошла сама Шери, – не мог заглянуть ей в душу. Она сидела отсутствующая и скрытая. Как он горячо мечтал, чтобы до этого не дошло! Он чувствовал, что теперь понял, почему это истинный грех, а не просто правило-пережиток стародавнего общества. Чувствовал, что этим его поставили на место, научили смирению, и теперь понял и поверил, что правила придуманы неспроста. Что правила касались его лично как человека. Лейн клялся Богу, что извлек урок. Но что, если и это все – пустые слова лицемера, который кается задним умом, который обещает покорность, а хочет-то на самом деле только прощения? Вдруг он даже в свою душу заглянуть не может, не может познать себя? Еще он все думал о стихе 6 из Первого послания к Тимофею и лицемере, «зараженном страстью к словопрениям». Ощущал ужасное внутреннее сопротивление, но не понимал чему. Это была правда. С каких бы сторон они вместе не приходили к решению, но так ни разу и не сказали его, это слово, – ведь стоило ему раз сказать, торжественно объявить, что он любит ее, любит Шери Фишер, и все бы преобразилось, изменилась бы не точка зрения или сторона, а то самое, о чем они молились и решали вместе. Иногда они молились по телефону в этаком полушифре, чтобы никто, если случайно возьмет трубку, не догадался. Она так и сидела, будто размышляла, в позе задумчивости, почти как у той статуи. Они были на том столе. Это он смотрел мимо нее на дерево в воде. Но не мог сказать то самое слово, это была неправда.

Но он и ни разу не раскрылся и не сказал прямо, что не любит. Вот где может быть его ложь по умолчанию. Вот откуда может идти застывшее сопротивление – если бы он посмотрел прямо на нее и сказал, что не любит, она бы пошла на прием. Он знал. Но что-то внутри него, какая-то страшная слабость или отсутствие ценностей, заставляло молчать. Как будто мускул, которого у него просто нет. Он сам не знал почему, просто не мог сказать или даже помолиться о том, чтобы сказать. Она считала его хорошим человеком с серьезным отношением к своим ценностям. А его частичка вроде бы готова более-менее соврать человеку с такими верой и доверием, и кто он после этого? Как такой тип человека вообще может молиться? Все казалось первой пробой того, что на самом деле подразумевается под адом. Лейн Дин никогда не верил, будто ад – это озеро огненное или будто милосердный Господь обрекает людей на горящее озеро огненное: в глубине души он знал, что это неправда. Верил он в живого Бога, полного сострадания и любви, и что возможны личные отношения с Иисусом Христом, через кого эта любовь воплощается в человеческий срок. Но сидя здесь, рядом с этой девушкой, знакомой ему теперь не больше дальнего космоса, ожидая любого ее слова, чтобы он снова оттаял, теперь Лейн чувствовал, что видит края или очертания того, что на самом деле является адом. Это как две великие страшные армии внутри, стоящие друг напротив друга, в тишине. Будет битва, но без победителя. Или даже битвы не будет – армии так и будут стоять, неподвижно, смотреть друг на друга и видеть нечто настолько чужое и непохожее на них, что это даже невозможно понять, невозможно даже услышать речи друг друга как слова или прочитать что-то по лицам, застывшие вот так, противостоящие и непонимающие, весь человеческий срок. Двоесердый, лицемер перед самим собой со всех сторон.

Когда Лейн дернул головой, дальняя часть озера полыхнула от солнца; теперь вода вблизи не казалась черной, можно было приглядеться к отмели и увидеть, что вся вода движется, но мягко, туда и сюда, и в то же время он заставлял себя вернуться в себя, когда Шери рядом сдвинула ногу и начала поворачиваться. Он видел, что человек в костюме и серой шляпе теперь неподвижно стоит на берегу, с чем-то под мышкой, глядя на другую сторону, где рядком на шезлонгах сидели маленькие силуэты в позах, намекающих, что у них расставлены удочки на краппи, как в основном делают только черные из Ист-Сайда, и маленькое белое пятнышко в конце ряда – полипропиленовое ведро. В тот самый момент или время на озере Лейн Дин впервые почувствовал, что может увидеть все в целом; все казалось отчетливо освещенным, потому что круг мрака от болотного дуба совсем ушел и они уже сидели на солнце со своей двухголовой тенью на траве слева перед ними. Он снова посмотрел или рассеянно взглянул туда, где под поверхностью воды как будто резко гнулись ветки упавшего дерева, и тут ему был дан знак, что во время этого застывшего молчания, за которое он так себя презирал, Лейн на самом деле молился или молилась какая-то частичка его души, которую он даже не знал или не слышал, так как теперь ему в ответ был явлен некий образ – то, что позже про себя он будет звать видением или мгновением благодати. Он вовсе не лицемер, просто надломлен и откололся, как и все люди. Потом он решил, что тогда на секунду почти увидел их обоих так, как мог бы увидеть Иисус: слепыми, но ищущими на ощупь, как угодить Богу несмотря на врожденную грешную натуру. Ибо в тот же самый миг он заглянул – быстро, как свет, – в душу Шери, и ему было дано понять, что сейчас произойдет, когда она повернется к нему, а мужчина в шляпе наблюдает за рыбалкой, и упавший вяз роняет клетки в воду. Эта приземленная девушка, которая хорошо пахла и хотела стать медсестрой, возьмет его за руку обеими своими, чтобы он оттаял и посмотрел на нее, и она скажет, что не может. Что ей жаль, она не поняла раньше, ей не хотелось врать, но она согласилась, потому что хотелось верить, что она сможет, но она не может. Что она все равно выносит и родит, должна. С чистым и ровным взглядом. Что вчера она всю ночь молилась и искала в себе ответ, и решила, что так ей велит любовь. Чтобы Лейн пожалуйста пожалуйста милый дал ей договорить. Что, слушай – это ее решение и его ни к чему не обязывает. Что она знает, он ее не любит, не в том смысле, знала все это время, и это ничего. Что такие уж дела, и это ничего. Она выносит, и родит, и будет любить, и ничего не потребует от Лейна, кроме добрых пожеланий и уважения к тому, что ей надо сделать. Что она его отпускает, без всяких требований, и надеется, что он доучится в МКП и все у него в жизни будет очень хорошо, и много радости, и всего хорошего. И голос у нее будет ясный и ровный, и она будет врать, потому что Лейну было дано заглянуть в ее душу. Увидеть ее. Один черный на другом берегу поднял руку как будто в приветствии – или он так отмахивался от пчелы. Где-то позади газонокосилка косила траву. Это будет жуткая ставка, пан или пропал, рожденная отчаянием в душе Шери Фишер, знанием, что она не может ни сделать сегодня это, ни родить ребенка одна и опозорить свою семью. Ее ценности перекрывали оба пути, Лейн это видит, и у нее нет вариантов или выбора, эта ложь – не грех. К Галатам, 4:16, «Итак, неужели я сделался врагом вашим?» Она ставит на то, что он хороший человек. Там, на столе, не застывший, но и еще не в движении, Лейн Дин – младший все это видит и тронут жалостью и чем-то вдобавок большим, чем-то без известного ему названия, что ему дано почувствовать в виде вопроса, ни разу не приходившего в голову за всю долгую неделю размышлений и гаданий: а с чего он так уверен, что не любит ее? Почему этот вид любви какой-то не такой? А что, если он понятия не имеет, что такое любовь? А что бы вообще сделал Иисус? Потому что как раз теперь он почувствовал две ее маленькие сильные мягкие руки на своей, чтобы он повернулся. А что, если он просто боится, вот и вся правда, и молиться надо даже не о любви, а о самой обычной смелости – взглянуть ей в глаза, когда она это скажет, и довериться сердцу?

§ 7

– Новенький?

По обоим бокам от него сидели агенты, и Сильваншайну показалось немного странным, что повернулся к нему, словно хотел обратиться, тип с робкой розовой мордочкой хомяка, но сказал второй, смотревший в окно.

– Новенький?

Все они сидели в четырех рядах от водителя, в чьей позе чувствовалось что-то странное.

– В сравнении с чем?

Шея Сильваншайна до самой лопатки пылала, и он чувствовал, как начинает подергиваться мускул в веке. Сравните налоговый учет для того, кто передал переоцененные акции в благотворительность, и того же человека, но продавшего акции и передавшего в благотворительность прибыль. Обочины проселка выглядели пожеванными. Свет снаружи был такой, как когда хочется включить фары, но толку от них нет, потому что технически еще светло. Было неясно, фургон это или автобус с максимальной вместимостью 24 человека. У спросившего были бачки и неуязвимая улыбка человека, который взял в аэропорту два коктейля и к ним только орешки. Водитель прошлого фургона, куда посадили Сильваншайна как GS-9, водил так, словно его плечи слишком тяжелые для спины. Словно он держался за руль для опоры. Какие водители носят бумажные шапочки? Головокружительную гору сумок удерживал только ремень.

– Я особый ассистент нового зама Систем отдела кадров, которого зовут Меррилл Лерль и который скоро приедет.

– Новенький на Посту. Я имел в виду, недавно назначенный, – мужчина говорил разборчиво, хоть и обращался как будто к окну, которое было грязным. Сильваншайн чувствовал себя подоткнутым; сиденья – не сиденья, а скорее мягкая скамейка, без подлокотников даже для иллюзии или ощущения личного пространства. Плюс фургон пугающе покачивался на шоссе – то ли шоссе, то ли сельской дороге, – и было слышно его подвески. Крысиный мужчина, с робкой, но доброй аурой, грустный добрый мужчина, живший в кубе страха, держал шляпу на коленях. Вместимость – 24 человека, заполнен битком. Дрожжевой запах мокрых мужчин. Уровень энергии – низкий; все возвращались с чего-то, что потребовало много затрат. Сильваншайн так практически и видел, как маленький розовый мужчина пьет «Пепто-Бисмол» прямо из флакона и едет домой к женщине, которая относится к нему как к скучному незнакомцу. Эти двое либо вместе работали, либо очень хорошо друг друга знали; они говорили в тандеме, даже не замечая. Тандем альфа-бета, а значит, либо Аудит, либо ОУР. Сильваншайн заметил в окне свое бледное косое отражение и что альфа из пары отвлеченно развлекался тем, что обращается к отражению, словно это и есть Сильваншайн, а хомяк только изображает выражение обращения, но молчал. Пожертвования акций – замаскированная прибыль на капитал; еще был звук, свистящий и позвякивающий, как полтакта каллиопы, когда водитель переключал передачу или когда угловатый фургон резко покачивался на обратной кривой рядом с билбордом с надписью «УМЕНЬШИ ВОТ ЭТО» и картинкой, которую Сильваншайн не разглядел, и, пока учтивый мужчина небрежно их представлял (Клод не расслышал имен, а из-за этого обязательно будут неприятности, потому что забывать имена – оскорбительно, особенно если ты работаешь у предполагаемого вундеркинда Кадров, и Кадры – твоя область, а в будущем его ждет всяческая разговорная эквилибристика, чтобы обходиться без их имен, и помоги ему Боже, если они поднимаются по карьерной лестнице, и однажды поднимутся, и попросят представить их Мерриллу, хотя, если они оуровцы, это маловероятно, потому что у Расследований и Мошенничеств обычно своя инфраструктура и офисное пространство, часто – в отдельном здании, по крайней мере в Роме и Филли, потому что судебные бухгалтеры больше любят считать себя правоохранителями, чем Службой, и с другими особо, как правило, не общаются, и на самом деле высокий, Бондюран, действительно представил себя и Бриттона как GS-9 из ОУРа, но Сильваншайн тогда сгорал от стыда из-за упущенных имен, чтобы это осознать раньше позднего вечера, когда он вспомнит суть беседы и переживет момент облегчения). Робкий врал редко; более учтивый агент ОУР врал часто, чувствовал Сильваншайн. Окно щелкало от мелкого дождя – такого, когда колет кожу, но не намокаешь. Мелкие капли – малюсенькие – звякали по стеклу, в котором было видно, как в целом менее надежный из двоих взял себя за подбородок и вздохнул как минимум отчасти ради эффекта. Где-то позади слышались звуки карманной игры и тихие звуки агентов, наблюдавших за игрой через плечо игравшего, тот же молчал. Дворники фургона или автобуса подвизгивали на каждом втором проходе – Сильваншайну пришло в голову, что водитель чуть ли не положил на руль подбородок, потому что придвинулся вперед, поближе к лобовому стеклу, как делают тревожные или близорукие люди, когда им трудно видеть. Лицо у более лощенного из двоих оуровцев в окне напоминало формой чуть ли не воздушного змея – одновременно и квадратное, и заостренное на скулах и подбородке; Бондюран чувствовал ладонью острое давление подбородка и как край рамы впивается прямой линией между косточками локтя. Все, кроме Сильваншайна, знали, где были и что делали в Джолиете, но никто не думал об этом информативно, потому что люди и не думают так о том, что едва закончили. Снаружи было очевидно, что это за машина – как по форме и покачиванию, так и по тому, что верхний коричневый слой краски нанесли небрежно и местами фары едущих позади выхватывали под ним проблески ярких цветов, раздутый шрифт, иконки на палочках под углами, намекавшими на вкуснятину каким-то таинственным образом, который понимают только дети. Внутри стояли звуки двигателя и колеблющегося ропота разговорчиков, подтаявших от ожидания завершения чего-то – возможно, конференции или корпоратива, а может, курсов повышения квалификации; работники в Роме вечно ездили на курсы повышения квалификации в Буффало и Манхэттен, – и карманной игры, и легкого шуршания или причирикиванья в дыхании бледного розоватого мужчины, который, чувствовал Сильваншайн, смотрит ему на правую сторону лица, и вопроса Бондюрана о ромском подразделении ОУРа, и гулковатого шепота с одного места впереди, одного – сзади и одного – справа от тех, кто, возможно, слушал наушники, – верный признак молодого агента, и Сильваншайн осознал, что в последний раз видел черного или латиноса в аэропорту Чикаго, который не О’Хейр, но название заарканить никак не получалось, и было бы странно доставать из чемодана чек за билет, – тогда как низенький как будто наблюдал за ним, ожидая, когда он чем-нибудь выдаст какую-нибудь ущербность или дефицит памяти. Опишите преимущества восьмеричного языка программирования над двоичным при разработке программы 2 уровня для отслеживания закономерностей в таблицах денежных потоков корпораций, назовите два ключевых преимущества подачи франшизой формы 20–50 как дочерней компании над подачей как автономного корпоративного юридического лица – и вот опять, обрывок духовых, который Сильваншайн не мог узнать, но из-за него хотелось подняться и мчаться вслед за чем-то в ватаге всех районных ребятишек, высыпавших из своих соответственных дверей и несущихся по улице с воздетыми в руках деньгами, и не успел Сильваншайн подумать, как уже сказал:

– Как ни странно прозвучит, вы двое время от времени не слышите ли?..

– «Мистер Пышка», – произнес теперь агент справа баритоном, который совсем не шел к его телу.

– Четырнадцать грузовиков S-корпорации – производителя замороженных кондитерских изделий из Восточной Пеории «Мистер Пышка» конфискованы вместе с офисом, поступлениями и акциями уставного капитала четырех из семи членов семьи, де-факто владевших, как убедил прокурор Региона судью Седьмого округа, частной S-корпорацией, – сказал Бондюран. – Разочарованный работник, сфальсифицированные планы амортизации на все, от морозилок до фургонов вроде этого…

– Оценка риска налоговой задолженности, – сказал Сильваншайн, в основном чтобы показать, что знает жаргон. Сиденье прямо перед ним было свободным, открывая вид на морщинистую и мясистую шею того, кто сидел еще дальше, в кепке с логотипом пива «Буш», задвинутой на затылок в знак расслабления и неформальности.

– Так это фургон мороженщика?

– Самое оно для морали, да? Будто покраска от кого-то скроет, что сливки Поста едут на том, из чего мужик в белой мешковатой форме и с резиновым лицом, напоминавшим бланманже, продавал «Ореховых приятелей».

– Так водитель раньше работал в «Мистере Пышке»?

– Поэтому мы сейчас еле крадемся.

– Лимит – девяносто; сам, если хочешь, глянь на всех, кто за нами скопился и мигает дальним светом.

У того, что поменьше и порозовее, Бриттона, было круглое, покрытое пушком лицо. Около тридцати, и заметно, что он не брился. Самое странное, что район Сильваншайна в Кинг-оф-Праша был строгим сообществом – с лежачими полицейскими, с объединением жильцов, запретившим любую торговлю на территории, особенно с каллиопой; Сильваншайн ни разу в жизни не бегал за мороженщиком.

– Контракт водителя не разрывали – конфискация прошла только в прошлом квартале, ЗД решает, что выгода от сохранения машин и водителей до конца контракта настолько перевешивает прибыль от их реализации на аукционе, что теперь все ниже G-11 ездят на фургонах «Мистера Пышки», – сказал Бондюран. Когда он говорил, его рука двигалась вместе с подбородком, что Сильваншайну показалось неловким и фальшивым.

– Миссис Недальновидность.

– Ужасно для морали. Не говоря уже о пиар-провале, когда дети и родители видят, что фургоны, которые ассоциируются с невинностью и вкусными «Карамельными Зарядками», захвачены и как бы порабощены Службой. В том числе для наружки.

– Мы на этих фургонах и наружку ведем, если можешь себе представить.

– Чуть ли камнями не забрасывают.

– «Мистер Пышка».

– Иногда музыка прорывается; в некоторых фургонах ее обрывки слышатся каждый раз, как они сменяют передачу.

Они миновали еще один билборд, на этот раз с правой стороны, но его Сильваншайн разглядел: «ПРИШЛА ВЕСНА – ЗНАЧИТ ПОРА ЗАДУМАТЬСЯ О БЕЗОПАСНОСТИ НА ФЕРМАХ».

Бондюран – его задница уже устала от двух дней на складном стуле – смотрел, ничего на самом деле не видя, на двадцать акров кукурузного поля: здесь стебли запахивали в апреле, когда боронили поля для засеивания, вместо того, чтобы запахивать осенью, так они всю зиму перегнивали и удобряли почку, хотя Бондюран сомневался, что при наличии фосфорорганических удобрений и тому подобного это стоит двух дней запашки осенью, плюс по какой-то причине – папа Хиггса рассказывал ему, по какой, но он забыл, – зимой здесь любят комковатую почву, вроде как она что-то защищает в земле, – и неожиданно для себя Бондюран вдруг поймал себя на мысли, что щетинистое поле напоминает подмышки девушки, которая нечасто их бреет, и, не осознавая ассоциации между миновавшим полем, уже успевшим смениться дикой дубовой рощей, с подмышкой и девушкой, он сбился на мысли о Шерил Энн Хиггс, ныне – Шерил Энн Стэндиш, оператор ввода данных в «Американ Твайн» и разведенная мать двоих детей в двойном трейлере, за попытку поджога которого вроде как арестовали ее бывшего вскоре после того, как Бондюран стал GS-9 в ОУР, его бывшая пара на выпускном Центральной католической школы Пеории 71-го, когда их обоих приняли в Выпускную свиту, а Бондюран стал вторым вице-королем выпускного и щеголял в бирюзовом смокинге и слишком тесных прокатных туфлях, и в ту ночь она ему не дала даже после бала, когда все остальные по очереди трахались со своими парами в черно-золотом «Крайслере-Нью-Йоркере», который они взяли напрокат вскладчину на ночь у папули коротышки в «Герце» и весь заляпали пятнами, так что коротышке пришлось все лето сочинять отчет о «нью-йоркере» за стойкой «Герца» в аэропорту. Дэнни как-то-там, папуля у него скоро помер, но он из-за них не смог играть в бейсбол «Легиона», потерял форму, с трудом пробился в студенческую команду университета Северного Иллинойса, остался без стипендии и бог знает, что там с ним в итоге стало, но ни одно из тех пятен не оставили Бондюран и Шерил Энн Хиггс, несмотря на все его уговоры. Он не воспользовался бутылкой шнапса, потому что, если бы привез домой пьяной, ее папа либо убил бы его, либо посадил бы девушку под домашний арест. До сих пор величайшим моментом в жизни Бондюрана было 18-5-73, на втором курсе, когда он в последней домашней игре в Брэдли отбил трипл, заменяя бэттера, благодаря чему Озновец, будущий звездный кэтчер, победил университет Южного Иллинойса-Эдвардсвилл и Брэдли вышел в плей-офф конференции Долины Миссури, где они уже проиграли, но все равно не проходит дня с закинутыми на рабочий стол ногами и стопкой планшетов на коленях без того, чтобы Бондюран не вспоминал тот зависший, как воздушный шар, скользящий мяч противника, не чувствовал невибрирующий стук мякоти биты, не слышал двузвонный лязг падения алюминиевой биты на землю и не видел, как мяч словно пинболит от столба 1f рядом с лицевой линией, со звоном отскакивает от другого забора лицевой линии, и Бондюран готов поклясться, что оба забора пели от силы мяча, по которому он врезал с такой силой, что будет чувствовать вечно, но не может с такой же яркостью вспомнить, какой была на ощупь Шерил Энн Хиггс, когда он вошел в нее на пледе у пруда за рощей на краю пастбища маленькой молочной фермы под управлением мистера Хиггса и одного из его бессчетных братьев, хотя хорошо помнит, что на них тогда было, и запах новой ряски на пруду рядом со сточной трубой, журчащей почти по-ручьиному, и лицо Шерил Энн Хиггс, когда ее поза и лежачее положение стали послушными, и Бондюран понял, что он, как говорится, дошел до третьей базы, но избегал взгляда Шерил Энн из-за выражения в ее глазах, которое Том Бондюран не забудет никогда, хоть и ни разу о нем не задумается, выражения отсутствующей смертельной грусти – не столько фазана в пасти гончей, сколько человека, готового совершить перевод, который, как он знает заранее, не окупится никогда. На следующий год они ушли в безумно-одержимый любовный штопор, когда расставались, а потом не могли жить друг без друга, а потом она один раз вдруг смогла, и все на этом.

Маленький светло-розовый агент ОУР Бриттон, не прочищая горла и без всяких подводок, спросил, о чем думает Сильваншайн, что показалось тому гротескно и почти непристойно некультурным и навязчивым, с таким же успехом тот мог спросить, как выглядит твоя жена голой или чем пахнут твои продукты жизнедеятельности, но, конечно, вслух так не ответишь, особенно если в работу входит выстраивание хороших отношений и рабочих линий связи для Меррилла Лерля, когда он прибудет, – посредничество для Меррилла Лерля и одновременно сбор данных по как можно большему числу нюансов и вопросов в связи с инспектированием деклараций, ведь впереди предстояли сложные, щекотливые решения, чьи последствия шли гораздо дальше этого провинциального поста и, как ни крути, они будут болезненными. Сильваншайн – повернувшись немного, но не до конца (оранжевая вспышка в его левой лопатке), чтобы посмотреть хотя бы в левый глаз Гэри Бриттона, – осознал, что очень плохо эмоционально или этически «считывает» Бриттона или кого угодно в фургоне, кроме Бондюрана, который впал в какие-то мечтательные воспоминания и лелеял эту мечтательность, слегка откинувшись на спинку, как человек в теплой ванне. Когда мимо проехало что-то большое и встречное, большой прямоугольник лобового стекла на миг стал радужным и непрозрачным от воды, и дворники могуче вознеслись ее стереть. Взгляд Бриттона – Сильваншайну казалось, тот скорее смотрит на его правый глаз, чем в него. (Как раз сейчас в мыслях Томаса Бондюрана, когда он смотрел из окна, но больше – в прошлое, в свои воспоминания, промелькнуло, поднимая в них ураган, что можно смотреть из окна, смотреть в окно, поскольку золотая коса и проблеск сливочного плеча находились в окне, через окно [близко к «за»] или даже на окно, оценивая прозрачность и чистоту стекла.) Тем не менее взгляд казался ожидающим, и Сильваншайн снова ощутил где-то за пустотой в желудке и защемленным нервом в ключице, насколько мутное настроение стоит в салоне и насколько оно отличается от пронизанного ужасом напряжения ста семидесяти агентов в Филадельфии-0104 или маниакального ступора десятка в крошечном ромском 408-м. Его собственное настроение – многослойный гибрид усталости и предчувствующего страха, который возникает в конце не пути, а движения, – никоим образом не дополняло настроение ни бывшего фургона «Пышки», ни утонченного тоскливого старшего агента слева, ни живого слепого пятна с его неприличным вопросом, честный ответ на который требует признание этого вторжения, из-за чего перед Сильваншайном выросла межличностная дилемма еще раньше, чем он прибыл на Пост, что на миг показалось ужасно нечестным и подняло волну жалости к себе – чувства не столь мрачного, как крыло отчаяния, а скорее подернутого кармином из-за обиды, что одновременно и хуже, и лучше обычного гнева, потому что оно не имело конкретной цели. Винить-то было особенно некого; что-то в Гэри – или Джерри Бриттоне – выдавало, что этот вопрос – какое-то неизбежное следствие его характера и винить за это можно не больше, чем винить муравья за то, что он ползет по твоему картофельному салату на пикнике, – такие уж они от природы, что ты с ними будешь делать.

§ 8

Под воздвигавшимся каждый май над окружным шоссе щитом с надписью «ПРИШЛА ВЕСНА – ЗНАЧИТ ПОРА ЗАДУМАТЬСЯ О БЕЗОПАСНОСТИ НА ФЕРМАХ», и через северный съезд с его собственным испачканным названием, знаками касательно попрошайничества и скорости и с универсальным глифом играющих детей, вдоль галереи образцов двойных трейлеров, мимо ротвейлера на цепи, трахающего пустоту в безумных судорогах, и шкворчания сковородки, доносящегося из кухонного окна трейлера, чуть направо и потом резко налево вдоль «лежачего полицейского» в еще не расчищенную под новые одинарные трейлеры густую рощу, где треск чего-то сухого, и стрекот насекомых в перегное рощи, и две бутылки и яркий целлофановый пакет, насаженные на ветку шелковицы, затем с видом сквозь зыбкий параллакс молодых веток на участки трейлеров вдоль извилистых дорог и проселков северной части парка, обходящих стороной гофрированный трейлер, где, говорят, мужчина ушел от семьи, а потом вернулся с оружием и убил всех во время просмотра «Драгнета», и раздолбанный заброшенный пятиметровый трейлер, полузаросший на краю рощи, где парни с их девушками складывали на паллетах странные слитные фигуры и оставляли яркие рваные упаковки, пока неосторожное обращение с газовой плитой не привело к взрыву и не вскрыло южную стену огромной лабиальной брешью, обнажившей выпотрошенные кишки жилища на обозрение множеству глаз, пока шприцы и стебли долгой зимы шумно хрустят под множеством ботинок, где роща идет под углом мимо незастроенного тупика, куда они теперь пришли в сумерках понаблюдать, как трясется на подвесках припаркованная машина. Окна затуманились почти до матовости, а корпус такой живой, что будто едет, не сходя с места, машина размером с яхту, скрип стоек и амортизаторов и тряска в почти настоящем ритме. Птицы в сумерках и запахи обломанной сосны и коричной жвачки младшей из них. Колебания напоминают машину, несущуюся на высокой скорости по ухабистой дороге, придают неподвижности «бьюика» сновидческое, пронизанное чем-то вроде романтики или смерти ощущение в глазах девочек, присевших на корточки на опушечном пригорке рощи, с видом дриад и с глазами вдвое шире и торжественней, выглядывающих редкое мелькание бледной конечности за окном (раз к нему прижалась голая пятка, сама трепещущая), понемногу придвигаясь все ближе с каждой ночью недели перед истинной весной, беззвучно подначивая друг друга подойти к трясущейся машине и заглянуть, что наконец делает только одна и не видит ничего, кроме отражения собственных широко распахнутых глаз, когда изнутри доносится слишком хорошо знакомый ей вскрик, что раз за разом будит ее из-за картонной стенки трейлера.

На гипсовых холмах к северу горели пожары, чей дым висел в воздухе и разил солью; потом без жалоб или даже упоминания пропали оловянные сережки. Затем отсутствие на всю ночь, на две. Дитя как мать женщины.[15] То были предзнаменования и знаки: снова Тони Уэр и ее мать в пути по бескрайней ночи. Маршруты на картах, что не складываются под пальцем в понятные формы или фигуры.

По ночам, если смотреть из трейлерного парка, холмы отливали грязным рыжим свечением, доносились взрывы живых деревьев от жара огня и рокот самолетов, бороздящих марево над ними и сбрасывающих толстые языки талька. Порой ночами с неба сыпал мелкий пепел, ложившийся сажей и загонявший все живое под крыши, так что все окна трейлеров по парку отливали подводным сиянием экранов, а когда многие выставляли звук одинаково, передачи доходили до девочки через пепел так отчетливо, словно еще никуда не делся их собственный телевизор. Он пропал без единого слова о нем перед предыдущим переездом. Знак прошлого.

Пацаны в парке носили мятые шляпы и галстуки-шнурки – кое-кто щеголял в бирюзовых, – и из них один помог опустошить отстойник трейлера, а потом принуждал ее к фелляции в качестве вознаграждения, когда она дала слово, что если из его штанов что-то появится, то в них уже не вернется. Еще ни один парень приблизительно ее роста не смог принудить ее к сексу со времен Хьюстона и тех двоих, которые подлили ей что-то в газировку, отчего они перевернулись на бок, и она уже не могла сопротивляться и лежала, глядя в небо, пока они делали свое отдаленное дело.

На закате север и запад были одного цвета. В ясные ночи она могла читать под янтарным свечением ночного неба, сидя на пластмассовом ящике, служившем им крыльцом. В сеточной двери не было сетки, но она все равно считалась сеточной дверью, о чем девочка не раз задумывалась. В саже на кухонной плите можно было рисовать пальцами. В пламенеющем оранжевом до темнеющих сумерек в вони креозота, горящего в зубчатых холмах с подветренной стороны.

Ее внутренний мир богатый и многогранный. В фантазиях о любви это она сражалась и превозмогала, спасая какой-нибудь предмет или персонажа, только они ни разу не проступили отчетливо и не приняли форму или имя.

После Хьюстона ее любимой куклой была лишь голова куклы, с вычурно уложенными волосами и дыркой с резьбой для шеи; девочке исполнилось восемь, когда тельце потерялось и теперь лежало в бурьяне, вечно на спине и в неведении, пока голова продолжала жизнь.

Социальные навыки матери отличались безразличием и не включали правдивость или последовательность. Дочь приучилась доверять делам и считывать знаки в мелочах, о чем не ведают обычные невинные дети. Затем наискосок срединной трещины в столешнице появился мятый дорожный атлас, раскрытый на родном штате матери, где поверх ее места происхождения лежали споры засохшей слизи, пронизанной красной нитью крови. Так открытым атлас лежал, неупомянутый, около недели; они ели вокруг него. Он собирал пепел, нанесенный ветром через прорванную сетку. Муравьи досаждали всем трейлерам в парке – зарились на что-то в пепле с пожара. Они особенно кишели в одной точке – высоком месте, где деревянная обшивка кухни некогда отошла и выгнулась наружу от жара и откуда спускались параллельные две сосудистые колонны черных муравьев. Ела из банок, стоя у анодированной раковины. Два фонарика и выдвижной ящик с огарками свечей, которых мать сторонилась, ибо ее лучиком света в мире были сигареты. По пачке боракса в каждом углу висящими по бокам проводами, местонахождение хозяина было неизвестно старейшинам парка, чьи шезлонги стояли нетронутыми пеплом в центральной тени сумаха. Одна из них, матушка Тиа, предсказывала будущее: сушеная и дрожащая, лицо – облупленный пекан, целиком объятое черным, два отдельных зуба – как выстоявшие кегли в «Шоу-Ми Лейнс», владелица собственных колоды и подноса, где белел копившийся пепел, называла ее chulla [16] и не брала денег, страшась Дурного Глаза, с каким девочка подсматривала за ней через телескоп скрученного журнала из дырки в сетке. В тени сумаха пыхтели две ребристых и желтоглазых псины и поднимались лишь иногда – выть на самолеты, трепавшие пожары.

Солнце над головой – словно глазок в самопожирающее сердце ада.

Еще одним знаком было, что матушка Тиа отказалась пророчить, причем не с категоричным отказом, а с мольбой о милосердии под пронзительный хохот других старейшин и вдов в тени; никто не знал, почему она боится девочку, а она не объясняла, но, зажав зубом нижнюю губу, вновь и вновь чертила особую букву в воздухе перед собой. По матушке девочка будет скучать, среди прочего доверив голове куклы нести воспоминания о ней.

Социальные навыки матери отличались безразличием со времен клинического заключения в Юниверсити-Сити, штат Миссури, где ее запрещали посещать восемнадцать рабочих дней, на протяжении которых девочка скрывалась от соцслужбы и спала в брошенном «додже», чьи дверцы можно было запереть выкрученными вот так вешалками.

Девочка часто посматривала на открытый атлас и помеченный на нем чихом город. Она и сама родилась там, в окрестностях, в городке, носившем ее имя. Ее второй опыт из тех, что обычно изображались в нежных красках безразличными словами ее книг, произошел в заброшенной машине в Юниверсити-Сити, штат Миссури, от рук мужчины, который умел снять одну вешалку выпрямленным крючком другой и сказал ее лицу под его митенкой, что можно либо по-хорошему, либо по-плохому.

Самый долгий срок, когда она жила одним воровством из магазинов, – восемь дней. Не более чем умелый вор. Во время пребывания в Моабе, штат Юта, знакомый сказал, что у ее карманов нет воображения, и скоро был арестован и отправлен тыкать заостренной палкой в мусор на обочине шоссе, пока они с матерью проезжали мимо на самодельном жилом фургоне под управлением Пинка́ – торговца пиритом и самодельными наконечниками стрел, с кем мать не произносила ни единого слова, только сидела перед радио, раскрашивая ногти разными цветами, он однажды так сильно ударил девочку кулаком в живот, что перед глазами поплыли цветные пятна, и она вплотную нюхала ковер и слышала, как именно мать отвлекала Пинка своими губами от дальнейшего внимания к дочери. Тогда же она научилась перерезать тормоза так, чтобы авария откладывалась на время согласно глубине прореза.

Ночью на паллете в охряном сиянии ей снилась еще и скамейка у пруда под убаюкивающее бормотание уток, пока она держала нитку от чего-то с нарисованным личиком, парящего в небе, то ли воздушного змея, то ли шара. Другой девочки, которую она никогда не увидит и не узнает.

Однажды на системе межштатных магистралей страны мать заговорила о собственной безголовой кукле, за которую цеплялась в аду земных лет ее детства в Пеории и нервной болезни ее матери (на этих словах ее профиль скривился), когда мать матери отказывалась отпускать ее из дома, она еще попросила бродяг снаружи обить найденными выброшенными автоколпаками каждый дюйм своего жилища, чтобы отражать передачи Джека Бенни – богача, который, как верила бабушка, сошел с ума и стремится к мировому контролю мышления посредством радиоволны особой частоты и оттенка. («Такие злые люди не могут оставить мир в покое» – непрямая цитата или парафраз со слов матери за рулем, когда она одновременно курила и пользовалась пилкой для ногтей.) Девочка вменила себе задачу читать знаки и знать свою историю, прошлую и настоящую. Чтобы истолочь битое стекло в порошок, нужен час времени, кусок кирпича и прочная поверхность. Она воровала говяжий фарш и булочки, вминала толченое стекло в мясо, готовила на жаровне из лобового стекла в кузове брошенного «доджа» и многие дни кряду оставляла эти изощренные блюда на переднем сиденье, пока наконец принуждавший ее мужчина не воспользовался вешалкой, чтобы взломать автомобиль и украсть их, после чего уже не возвращался; вскоре мать выписали под опеку дочери. Укладка дисков внахлестку невозможна, но бабушка требовала, чтобы каждый колпак соприкасался с соседними, где только возможно. Так электрификация лишь одного передавала заряд всем, чтобы отразить бомбардировку волнами. Смертоносное поле отрубило радиоприемники во всем квартале. Дважды получив выговор за воровство электричества, старуха разыскала где-то генератор, который работал, пусть и шумно, на керосине и подскакивал и трясся возле бомбовидного баллона пропана рядом с кухней. В детстве матери иногда разрешалось закапывать воробьев, что сгорали на доме и испускали душу в единственной вспышке и облачке дыма в форме птички.

Девочка читала о лошадях, биографии, химии, психиатрии и по возможности «Популярную механику». Целеустремленно изучала историю. Прочитала «Мою борьбу» и не поняла, из-за чего сыр-бор. Читала Уэллса, Стейнбека, Кина, Лору Уайлдер (дважды) и Лавкрафта. Читала половинки множества рваных и выброшенных вещей. Читала «Алый знак доблести» без обложки и нутром поняла, что автор в жизни не видел войну и не знал, что после некой крайности человек воспаряет чуть выше страха и может глядеть ему прямо в глаза, делая все, что нужно или можно, лишь бы выжить.

Парень из трейлерного парка, пытавшийся воспользоваться ей в висящей вони их собственных отбросов, теперь по ночам собирал своих друзей перед трейлером, они рыскали вокруг и издавали нечеловеческие вопли в пеплопадах, а дочь дочери водила круги внутри кругов у собственного имени на карте и ведущих туда артерий. Гипсовые пожары и мерцающая вывеска парка были полюсами пустынной ночи. Пацаны рыгали и выли на луну, и вой ничем не походил на настоящий, и смех их был натянутый, и слова – безразличные к любви, от которой, говорили они, их распирает и которую она еще почувствует на себе много раз без счета.

Пока мать была с мужчинами, девочка заказывала каталоги и бесплатные предложения, что ежедневно приходили по почте с образцами продуктов, какие покупают себе в удовольствие люди, имеющие дома, как и она, считавшая, что занимается на домашнем обучении, и не ездившая на автобусе с детьми из парка. Те как на подбор отличались оторопелым осоловелым выражением лиц нищих из одного и того же места; трейлеры, вывеска и проезжающие грузовики были мебелью их мира, что ходил по орбите, но не вращался. Девочка часто представляла их в зеркале заднего вида, уменьшающихся, с поднятыми на прощание руками.

Одна из полос нарезанной асбестовой ткани, аккуратно помещенная в платную сушилку, когда мать несостоявшегося насильника сложила туда белье и вернулась в «Серкл Кей» еще за пивом, привела к тому, что ни парня, ни его мать больше не видели за пределами их стоявшего на кирпичах двойного трейлера. Так прекратились и пацанские ночные серенады.

Консервная банка из-под супа с нечистотами или телом сбитого зверька внутри, помещенная под кирпичи или покрытую пластиком решетку магазинного приставного крыльца, наполняла и поражала данный трейлер чумой рыхлых мух. Тенистое дерево можно убить, вогнав короткую медную трубку в его основание всего в пару ладоней глубины под землей; листья буреют на глазах. Хитрость с тормозами или топливопроводом – зачищать плоскогубцами почти до истончения, а не перерезать разом. Тут тоже нужна сноровка. Совокупные пол-унции сахара в бензобаке обезвредят любой транспорт, но это мастерства не требует. Как и пенни в электрощитке или красный краситель в трейлерной цистерне с водой, находящейся под служебным люком на всех моделях, кроме новейших, каких в парке «Виста-Верде» не наличествовало.

Зачатая в одной машине и рожденная в другой. Ползущая в снах, чтобы увидеть собственное зачатие.

В пустыне нет эхо, и тем она напоминает море, откуда явилась. Порой ночами доносились звуки пожара, или кружащих самолетов, или дальнобойщиков на 54-м в сторону Санта-Фе, стенания шин были сродни лепету далекого прибоя; она лежала на паллете, слушала и представляла не море или собственно едущие фуры, а что самой было угодно. В отличие от матери или бестелой куклы, она была свободна в своей голове. Необузданный гений больше любого солнца.

Девочка прочитала биографию Хетти Грин – матереубийцы и осужденной фальшивомонетчицы, та покорила фондовый рынок, при этом копя обмылки в мятой жестяной коробке, которую носила при себе, и не боялась никого и ничего. Прочитала «Макбет» в виде цветного комикса с диалогами в облачках.

Комик Джек Бенни прикладывал ладонь к лицу с чувством, которое, рассказывала мать в периоды просветления, мнилось ей нежным и о котором она тосковала и мечтала внутри родительского дома с панцирем из электрощитов, пока ее мать строчила ФБР закодированные письма.

На заре красные равнины на востоке растемнялись, ворочалась в своем подземном логове ужасная и деспотичная дневная жара; девочка клала голову куклы на подоконник, глядя, как открываются ее красные глазки, а камешки и мусор отбрасывают тени в человеческий рост.

Ни в одном из пяти штатов ни разу не носила платье или кожаную обувь.

На рассвете пожаров восьмого дня мать появилась в машине, громоздкой из-за гофрированного жилого модуля на кузове, а за рулем сидел неизвестный мужчина. На боку модуля виднелась надпись LEER [17].

Блокировка мышления, сверхвключение. Неопределенность, зацикливание, туманное мышление, конфабулез, речевая бессвязность, замалчивание, афазия. Мания преследования. Кататоническая неподвижность, пассивная подчиняемость, эмоциональная тупость, размывание «я – ты», когнитивные нарушения, ослабленные или неясные ассоциации. Деперсонализация. Мания центральности или величия. Компульсивность, ритуализм. Истерическая слепота. Промискуитет. Солипсизм или экстатические состояния (редко).

Д. Р. / М. Р. Этой Девочки: 04.11.1960, Энтони, Иллинойс.

Д. Р. / М. Р. Матери Девочки: 08.04.1943, Пеория, Иллинойс.

Последний адрес: 88052, Нью-Мексико, Орган, Дозуоллипс, 17, трейлерный парк «Виста-Верде Эстейтс», трейлер Е.

Рост / Вес / Цвет глаз и волос Девочки: 160 см, 43 кг, карий, русый.

Места работы Матери, 1966–1972 (по форме Налоговой службы 669-D [Свидетельство об аресте имущества за неуплату федеральных налогов, Округ 063(a)], 1972): ассистентка по уборке столовой, «Рейберн-Трэпп Агрономикс», Энтони, штат Иллинойс; квалифицированный оператор шелкографического пресса до травмы запястья, компания «Олл-Сити Юниформ», Элтон, штат Иллинойс; кассир, корпорация «Конвиньент Фуд Март», Норман, штат Оклахома, и Джасинто-Сити, штат Техас; официантка, «Стакис Ресторантс Корп.», Лаймон, штат Колорадо; ассистентка по составлению графиков производства клейкого материала, компания «Нейшенл Старк энд Кемикал», Юниверсити-Сити, штат Миссури; хостес и официантка, ночной клуб «Дабл Дес Лайв Стейдж», Лордсберг, штат Нью-Мексико; контрактный поставщик, служба временной занятости «Кавалри», Моаб, штат Юта; организация и уборка зоны содержания собак, «Бест Френдс Кеннел энд Грум», Грин-Вэлли, штат Аризона; кассир билетной кассы и подменный ночной управляющий, «Живые выступления для взрослых от Риске ХХ», Лас-Крусес, штат Нью-Мексико.

Потом они снова ехали в ночи. Под луной, что круглой поднималась перед ними. Что звалось задним сиденьем пикапа, было узкой полкой, где девочка могла спать, если вместить ноги за настоящими сиденьями, чьи подголовники тускло лоснились от немытых волос. Хлам и дрожжевой запах выдавали пикап, в котором живут или жили; пикап и его водитель пахли одинаково. Девочка в хлопковом лифе и джинсах, куда-то сбежавших ниже коленей. Представление матери о мужчинах – что она ими пользуется, как колдунья пользуется безгласными животными, знак и цель ее противоестественных способностей. Ее заявленное название для них, против которого девочка никогда не возражала: фамильяр. Смуглые мужчины с бакенбардами, посасывавшие деревянные спички и сминавшие банки в руках. На чьих шляпах виднелись линии пота, как кольца деревьев. Чьи взгляды ползают по тебе в зеркале заднего вида. Мужчины, которых невозможно представить в виде детей, как они, нагишом, глядят снизу вверх на того, кому они доверяют, держа игрушку в руках. С кем мать говорила как с младенцами и позволяла пользоваться собой, как безголовой куклой.

В мотеле Амарилло девочке сняли собственный запертый номер вне слышимости. Вешалки со стержня в шкафу не снимались. Голова куклы с помадой от розового мелка смотрела телевизор. Девочка часто мечтала о кошке или другом маленьком питомце, чтобы кормить и утешать, поглаживая его по голове. Мать боялась крылатых насекомых и носила с собой баллончики спрея. Перцовый баллончик на цепочке, растаявшая косметика, портсигар/зажигалка из кожзама в сумочке с красными блестками внахлестку, которую девочка раздобыла в Грин-Вэлли на Рождество, всего лишь с маленькой прорехой у дна, где она вынула напильником электронную метку, и в которой вынесла тот самый лиф, что теперь был на девочке, с вышитыми розовыми сердечками забором на уровне груди.

Еще в пикапе пахло испорченной едой и было окно без ручки, которое водитель поднимал и опускал щипцами. Приклеенная на козырек открытка провозглашала, что парикмахерши трудятся, пока не будет торчать. С одной стороны у него не хватало зубов; бардачок был заперт. В тридцать у матери на лице начали слабо проступать линии плана второго лица, которое ей уготовила жизнь и которое, боялась она, окажется лицом ее матери, и во время заключения в Юниверсити-Сити она сидела, поджав колени к груди и покачиваясь, и царапала себя, стремясь нарушить план лица. Зернистая фотография матери матери в переднике, в возрасте девочки, лежала свернутой в голове куклы вместе с обмылками и тремя библиотечными карточками на ее имя. Во второй прокладке круглого вместилища – ее дневник. И одинокий снимок матери в детстве, на улице, под зимней моросью в стольких куртках и шапках, что она казалась родственницей баллона с пропаном. Электрифицированный дом вдали и круг растаявшего снега у его основания, и мать за спиной маленькой матери поддерживает ее в вертикальном положении; у девочки был круп и такой жар, что она боялась не выжить, а ее мать поняла, что если ребенок умрет, то ей не останется на память фотографий, и тогда она закутала дочку и отправила на снег ждать, пока сама выпрашивала соседскую «Лэнд Камеру», чтобы ее девочка не была забыта после смерти. Фотография перекосилась от долгого складывания, на снегу не виднелись отпечатки следов, детский рот был широко открыт, а глаза смотрели снизу вверх на мужчину с фотоаппаратом, веря, что это правильно, что вот так и проходит нормальная жизнь. Первую треть нового дневника девочки занимали планы на бабушку, усовершенствованные с возрастом и накопленными познаниями.

За рулем сидела мать, а не мужчина, когда она проснулась под шорох гравия в Канзасе. Стоянка грузовиков удалялась, а по дороге за ними бежало что-то вертикальное и размахивало шляпой. Девочка спросила, где они, но не о мужчине, который все три штата проехал, не снимая с ляжки матери преступную руку, что разглядывалась в щель между сиденьями рядом с так же стиснутой головой куклы и чье отделение, и долгий полет привиделись в том же сне, чьей частью поначалу казались рывок с места и шум. Дочери теперь было тринадцать, и она выглядела на них. Глаза матери становились отрешенными и полузакрытыми в обществе мужчин; теперь, в Канзасе, она корчила рожи в зеркало заднего вида и жевала жвачку. «Давай там оттуда вперед, впредь впереди едь, че ты там». Жвачка пахла корицей, а из ее сложенной фольги можно было сделать отмычку для бардачка, если сложить на конце пилки.

Перед стоянкой «Портейлс», под солнцем чеканного золота, девочка, лежа в зыбком полусне на тесной задней полке, пострадала от мужчины, подтянувшегося за руль пикапа, сложившего руку бесчувственной клешней и запустившего ее через подголовник сжать ее личную сиську, задушить сиську, с глазами бледными и непохотливыми, пока она притворялась мертвой и глядела, не моргая, мимо, его дыхание слышное, а кепка цвета хаки – вонючая, он лапал сиську с как будто бы рассеянной бесстрастностью, сбежав только от цокота каблуков на стоянке. Все равно большой прогресс, по сравнению с Сезаром в прошлом году, который работал на покраске придорожных знаков, ходил с вечными зелеными крупицами в порах лица и рук и требовал у матери и девочки никогда не закрывать дверь туалета, чем бы они там ни занимались, его, в свою очередь, превзошел хьюстонский район складов и выпотрошенных лофтов, где мать и дочь на два месяца отяготил «Мюррей Блейд», полупрофессиональный сварщик, чей нож в пружинных ножнах на предплечье закрывал татуировку этого же ножа между двумя бесхозными синими грудями, набухавшими, если сжимать кулак, что сварщика забавляло. Мужчины с кожаными жилетками и норовом, нежные по пьяни так, что мурашки по коже бегают.

Шоссе 54 на восток не было федеральным, и порывы от встречных фур били по пикапу и его модулю, вынуждая мать бороться с рысканьем. Все окна – опущены из-за застоявшегося запаха мужчины. Неименуемая вещь в бардачке, который мать велела закрыть, чтобы не видеть. Карточка с анекдотом чертила в обратном потоке воздуха завитки и растворилась в блеске оставшейся позади дороги.

В «Конвиньент Марте» к западу от Пратта, штат Канзас, они купили и съели буррито, разогретые в предоставленном для этой цели устройстве. Преогромный недопиваемый слаш.

Кроме панциря из дисков и фольги, лучшей обороной на случай, когда придут безумец Джек Бенни и его рабы со спиральками в глазах, заявляла мать матери, будет притвориться мертвой, лежать с открытыми пустыми глазами и не моргать или дышать, чтобы мужчины убрали свои бластеры, обошли дом, посмотрели на них, пожали плечами и сказали друг другу, что, видать, уже опоздали, так как женщина и ее маленькая девочка уже скончались, чего их теперь трогать. Принужденная репетировать вместе, в отдельных кроватях, с открытыми флаконами таблеток на столе меж ними, сложенными на груди руками и широко раскрытыми глазами, дыша так незаметно, что грудь не поднималась. Старшая женщина умела держать глаза открытыми и не моргать очень долго; мать в детстве не умела, и скоро они закрывались сами по себе, ведь живое дитя – не кукла, ему нужно моргать и дышать. Старшая женщина говорила, время и дисциплина помогут, научат смачивать глаза без моргания. Она читала декады по бусам из бродячего цирка и повесила на почтовый ящик никелевый замочек. Окна в полумесяцах между черными кругами колпаков заклеивались фольгой. Мать девочки носила капли и вечно жаловалась на сухость глаз.

Впереди ехать было приятно. Она не спрашивала о мужчине из пикапа. Они были в его пикапе, а он – нет; непонятно, на что тут жаловаться. Отношение матери было наименее безразличным, когда они сидели плечом к плечу; она подшучивала, пела и украдкой поглядывала на дочь. Весь мир за пределами фар скрывался. Ее фамилией была девичья бабушки, Уэр. Она могла закинуть пятки на черную приборку пикапа и смотреть между коленей, весь язык фар на дороге – между ними. Прерывистая разделительная черта обстреливала их азбукой Морзе, луна, белая как кость, была круглой, и по ней бежали облака, принимая разные обличья. Сперва пальцы, потом целые ладони и деревья молний трепетали на западном горизонте; за ними никто не гнался. Она все высматривала огни фар или признаки. Помада матери была слишком яркой для выражения ее губ. Девочка ничего не спрашивала. Шансы были велики. Этот мужчина либо из той разновидности, что напишут заявление, либо из той, что устремятся вслед, как второй Пинок, и найдут их за то, что бросили его размахивать шляпой на дороге. От вопроса лицо матери обмякнет, пока она будет придумывать, что сказать, когда правда в том, что она даже об этом не задумывалась. Благословление и жребий девочки – знать оба разума как один, держать руль, пока в глаза вновь закапывается «Мурин».

Они позавтракали в Плеплере, штат Миссури, а дождь пенился в стоках и бил в стекло кафе. Официантка во всем белом, как медсестра, запомнилась грубым лицом, называла их обоих своими милыми, носила значок с надписью «У меня остался всего один нерв, и ты на нем играешь», и заигрывала с рабочими, чьи имена уже знала, пока из кухни валил пар над стойкой, где она вешала странички из блокнота, а девочка почистила зубы в туалете со сломанной защелкой. Висящий над дверью колокольчик извещал о клиенте. Мать хотела бисквиты, картофельные оладьи и кукурузную кашу с сиропом, и они сделали заказ, и мать нашла сухую спичку, и скоро девочка слышала, как она смеется над чем-то, что сказали мужчины за стойкой. По улице струился дождь, медленно проезжали машины, а их пикап с жилым модулем стоял лицом к столику с все еще включенными габаритками, которые она видела, как видела мысленным взором законного хозяина пикапа где-то до сих пор на дороге под Кисметом, вытянувшим руки-клешни в пространство, куда скрылась из виду машина, пока мать колотила по рулю и сдувала волосы с глаз. Девочка зачерпнула тостом желток. Двое мужчин вошли и заняли соседнюю кабинку, у одного были похожие усики и глаза под красной кепкой, почерневшей от дождя. Официантка с коротким огрызком карандаша и блокнотом произнесла:

– На кой черт уселись в эту грязную кабинку?

– Чтобы быть поближе к тебе, дорогуша.

– Так вон там бы тогда сели бы и были бы еще ближе.

– Блин.

§ 9

Авторское предисловие

Это автор. То есть настоящий автор, живой человек с карандашом, а не какой-то абстрактный рассказчик. Ну да, иногда в «Бледном короле» есть и такой рассказчик, но это в основном формальный, предписанный законом конструкт, существующее по юридическим и коммерческим причинам лицо, примерно как корпорация; у него нет непосредственной доказуемой связи со мной как человеком. Но это прямо сейчас – я как настоящий человек, Дэвид Уоллес, сорок лет, СС № 975-04-2012[18], обращаюсь к вам из домашнего офиса, подлежащего вычету по форме 8829, по адресу 91711, Калифорния, Клэрмонт, Индиан-Хилл-бульвар, 725, в пятый день весны 2005 года, чтобы сообщить о следующем:

Все это правда. Эта книжка – настоящая правда.

Очевидно, мне надо объяснить. Сперва, пожалуйста, отлистайте назад и прочитайте дисклеймер книги, на обороте титула, в четырех страницах от довольно неудачной и вводящей в заблуждение обложки. Дисклеймер – та сплошная масса текста, которая начинается с: «Все персонажи и события этой книги вымышлены». Я понимаю, обычные граждане почти никогда не читают дисклеймеры – так же, как мы не удосуживаемся читать об авторских правах, данных Библиотеки Конгресса или скучных формальностях на договорах продажи и в рекламе: все знают, они там только потому, что так требует закон. Но теперь я хочу, чтобы вы его прочитали, дисклеймер, и осознали, что в первоначальное «Все персонажи и события этой книги вымышлены» входит и вот это авторское предисловие. Другими словами, это предисловие по определению дисклеймера тоже вымышлено, то есть находится под особой правовой защитой, установленной дисклеймером. Мне эта защита нужна, чтобы сообщить вам, что дальнейшее[19] на самом деле вовсе не вымысел, а по существу истинно и точно. Что «Бледный король», по сути дела, скорее мемуары, чем какая-то выдуманная история.

Может показаться, будто возникает раздражающий парадокс. В дисклеймере все, что следует далее, названо вымыслом, включая и предисловие, но теперь, в этом предисловии, я говорю, что никакой это не вымысел; то есть если верить одному, то нельзя верить другому, и т. д., и т. п. Пожалуйста, знайте, что меня такие умилительные парадоксы самоотсылок тоже раздражают – как минимум сейчас, когда мне уже больше тридцати, – и что книга в самую последнюю очередь является каким-то остроумным метапрозаическим приколом. Вот почему я сейчас подчеркнуто нарушаю протокол и обращаюсь к вам напрямую, от настоящего себя; вот почему в начале этого предисловия прозвучали все мои настоящие идентификационные данные. Чтобы я мог сказать вам правду: единственный подлинный «вымысел» тут – это дисклеймер с оборота титула, а он, еще раз, юридическая необходимость: его единственная цель – защитить от юридической ответственности меня, издателя и его дистрибьюторов. Почему тут такая защита требуется особенно сильно – почему, собственно, на таком предварительном условии настоял сам издатель [20], чтобы принять рукопись и выплатить аванс, – та же причина, почему дисклеймер, по сути дела, ложь [21]. А вот самая настоящая истина: все, что последует далее, по существу истинно и точно. Это, как минимум по большей части, истинная и точная выборочная хроника того, что я видел, слышал и делал, кого знал и с кем или под чьим началом работал, а также что произошло на Посту-047 в Региональном инспекционном центре Среднего Запада, Пеория, штат Иллинойс, в 1985–1986 годах. Значительная часть книги, собственно, основана на нескольких блокнотах и дневниках, которые я вел в течение тринадцати месяцев на должности инспектора рутинных деклараций в РИЦе Среднего Запада. («Основано» более-менее означает «взято напрямую» – почему, дальше еще обязательно прояснится.) Другими словами, «Бледный король» – что-то вроде производственных мемуаров. Еще он задумывался как некий портрет бюрократии – возможно, даже самой важной федеральной бюрократии в жизни американцев, – в период тяжелой внутренней борьбы и самоанализа, родовых схваток, приведших на свет, по выражению профессиональных налоговиков, Новую Налоговую службу.

Впрочем, в интересах полной прозрачности мне стоит недвусмысленно сказать, что приставка «по существу истинно и точно» касается не только неотъемлемой субъективности и предвзятости любых мемуаров как жанра. Правда в том, что и здесь, в этом документальном повествовании, есть легкие изменения и стратегические перестановки, и большая их часть развивалась в череде черновиков под влиянием редактора книги, порой попадавшего в очень щекотливое положение из-за необходимости балансировать литературные и журналистские приоритеты с одной стороны и юридические и корпоративные угрозы – с другой. Пожалуй, это все, что мне стоит об этом сказать. Есть, конечно, еще целая мучительная предыстория того, как юротдел одобрял три последних черновика рукописи. Но я вас от всего этого избавляю хотя бы потому, что сам этот взгляд на внутреннюю кухню идет вразрез с однообразным и микроскопически дотошным процессом одобрения и множеством мелких изменений и перестановок ради этих самых изменений, когда, например, отдельные лица отказывались подписать согласие на публикацию или когда одна компания среднего размера пригрозила иском в случае, если, несмотря на дисклеймер, мы упомянем ее настоящее название или узнаваемые подробности ее настоящей давней налоговой ситуации [22].

Впрочем, в конечном счете получилось намного меньше мелких изменений ради сокрытия личностей и хронологических перестановок, чем можно ожидать. Есть все-таки преимущество в том, чтобы ограничить мемуары конкретным временным интервалом (плюс соответствующими предысториями) в далеком, как нам всем теперь кажется, прошлом. Для начала, людей это уже меньше волнует. Я имею в виду людей в книге. Работникам юротдела издательства было куда проще собрать подписи на разрешения, чем прогнозировал юрист. Причины тут разные, но все же (как и втолковывали мы с моим адвокатом) очевидные. Из названных, описанных, а иногда даже возникавших в сознании так называемых «персонажей» «Бледного короля» большинство уже ушло из Службы. Из оставшихся кое-кто поднялся до таких уровней GS, когда они уже более-менее неуязвимы [23]. А еще из-за времени года, когда были предоставлены для ознакомления черновики книги, некоторые работники Службы, уверен, были так заняты и загружены, что даже толком не читали рукопись и, подождав достаточно, лишь бы казалось, будто они пристально изучили текст и, поразмыслив, подписали согласие – просто чтобы чувствовать, что одним делом стало меньше. Также кое-кому вроде бы польстила мысль, что кто-то обращал на них внимание и годы спустя вспомнил их вклад. Пара человек подписали, потому что остались моими личными друзьями; один из них – возможно, самый драгоценный и самый важный для меня друг. Кое-кто уже скончался. Двое, как оказалось, находятся в тюремном заключении, из них один – тот, на кого в жизни не подумаешь.

Подписали не все; я так не говорил. Но большинство. Кое-кто даже согласился на интервью под запись. Где уместно, записанные на диктофон ответы переносились непосредственно на бумагу. Другие любезно подписали дополнительные согласия на использование некоторых их аудио- и видеозаписей, сделанных в 1984 году в рамках отмененных мотивационных и рекрутинговых мероприятий Отдела кадров Налоговой службы [24]. В совокупности они предоставили множество воспоминаний и конкретных деталей, которые в сочетании с техниками реконструктивной журналистики [25] помогли изобразить сцены невероятных авторитетности и реализма вне зависимости от того, присутствовал ли сам автор физически на месте происшествия или нет.

Что я пытаюсь донести: это все равно по существу правдиво – то есть книга, к которой написано это предисловие, – вне зависимости от разнообразных искажений, деперсонализации, полифонизации и прочих украшательств некоторых из дальнейших § ради соответствия дисклеймеру. Это не значит, будто все такие украшательства – просто неоправданные приколы; учитывая вышеупомянутые юридические/коммерческие ограничения, они оказались неотъемлемой частью всей задумки книги. Концепция, как согласились юристы обеих сторон, в том, чтобы читатель воспринял такие приемы, как смена ТЗ, структурная фрагментация, намеренные нестыковки и т. д., просто как современные литературные аналоги «Жил да был…», или «В тридевятом царстве…», или любой другой традиционной техники, дающей знать читателю: далее следует вымысел, относитесь соответственно. Ведь – как знают все, пусть даже неосознанно, – между автором книги и ее читателем всегда есть некий негласный договор; и условия этого договора зависят от определенных кодов и знаков, которыми автор показывает читателю, что это за книга – то есть вымысел/невымысел. И эти коды важны, так как подсознательный договор документальной литературы очень отличается от договора художественной [26]. Что я сейчас пытаюсь сделать – в защитных рамках дисклеймера с оборота титула, – это обойти все негласные коды и стопроцентно открыто и прямолинейно расписать перед вами условия текущего договора. «Бледный король» – по сути, документальные мемуары с дополнительными элементами реконструктивной журналистики, организационной психологии, базовой теории гражданского и налогового права и т. д. Наш взаимный договор основан на допущениях а) моей правдивости и (б) вашего понимания, что все нюансы или семионы, с виду подрывающие эту правдивость, на самом деле являются защитными юридическими приемами – примерно как стандартные положения, сопровождающие тотализатор и договоры гражданско-правового характера, – и потому надо их не расшифровывать или «считывать», а просто принять как цену нашего с вами, так сказать, общего бизнеса в сегодняшнем коммерческом климате [27].

Плюс еще автобиографический факт, что, как и многие другие задротистые и разочарованные молодые люди того времени, я мечтал стать «художником», то есть человеком с оригинальной и творческой взрослой работой, а не скучной и машинной. Моей конкретной мечтой было стать бессмертно великим писателем вроде Гэддиса или Андерсона, Бальзака или Перека и т. д.; и многие записи в блокнотах, на которых основаны отдельные части данных мемуаров, сами по себе литературно приукрашены и раздроблены; так уж я в то время видел. Отчасти можно сказать, из-за литературных устремлений меня и занесло во время академа на работу в РИЦ Среднего Запада, хотя в основном эта предыстория к делу не относится и будет затронута только в данном предисловии, и то кратко, а именно:

Короче говоря, правда в том, что самые первые художественные тексты, за которые мне, собственно, платили, связаны с некоторыми студентами в моем первом колледже, очень дорогом и высокоинтеллектуальном, где учились в основном выпускники элитных частных школ Нью-Йорка и Новой Англии. Чтобы не вдаваться в кучу подробностей, просто скажем, что я писал определенные прозаические тексты для определенных студентов по определенным предметам и что эти тексты считаются художественными в том смысле, что стили, тезисы, академические персонажи-рассказчики и авторские имена в них были не мои. Ну вы поняли. Главный мотив этого маленького предприятия, как оно часто и бывает в реальном мире, – финансовый. Не то чтобы я отчаянно нуждался в студенческие времена, но семья у меня далеко не зажиточная, и частью моего пакета финансовой помощи были крупные студенческие займы; и я понимал, что студенческий долг, как правило, не предвещает ничего хорошего никому, кто хочет после выпуска встать на какой-либо творческий путь, ведь хорошо известно, что большинство творцов годами вкалывают в аскетической безвестности, прежде чем заработать какие-никакие деньги своим ремеслом.

С другой стороны, в колледже было полно студентов, чьи семьи могли себе позволить не только полностью оплачивать учебу, но и, видимо, без лишних вопросов давать средства на любые личные расходы. Здесь под «личными расходами» имеются в виду всякие поездки на горнолыжные курорты на выходные, безумно дорогие музыкальные центры, вечеринки студенческих братств с битком набитым баром и т. д. Не говоря уже о том, что весь кампус занимал меньше двух акров, но большая часть студентов все равно умудрялась рассекать на личных машинах, хотя парковка на территории тоже стоила 400 долларов в семестр. В общем, с ума сойти можно. Во многих отношениях этот колледж и познакомил меня с мрачными реалиями классовой системы, экономической стратификации и очень разных финансовых миров, где обитают очень разные американцы.

Среди этих студентов высшего класса действительно хватало испорченных, безмозглых и/или неотягощенных совестью. Другие находились под большим давлением семьи и по тем или иным причинам не могли реализовать то, что их родители считали их истинным потенциалом успеваемости. Кое-кто просто не умел жонглировать временем и обязанностями и вдруг оказывался перед дедлайном. Вы наверняка уловили суть. Просто скажем, я, чтобы в ускоренном режиме закрыть некоторые свои долги, предоставлял определенные услуги. Причем услуги недешевые, но и я все-таки был очень хорош и осторожен. Например, всегда требовал достаточно объемную выборку предыдущих текстов клиента для понимания, как ему свойственно мыслить и выражаться, и никогда не совершал ошибку написания чего-то нереалистично лучше его прежнего творчества. Наверное, вы уже увидели, почему такие упражнения могут быть и хорошей ученической подготовкой для того, кому интересно так называемое «писательское мастерство» [28]. Прибыль с этого предприятия направлялась на высокодоходный депозитный счет денежного рынка; а процентная ставка в то время была высокой, тогда как процент по студенческим займам начинает расти только после окончания учебы. В целом – консервативная стратегия, как финансово, так и академически. Не подумайте, будто я там строчил по несколько художественных заказов в неделю. У меня, в конце концов, своих дел хватало.

Предвосхищая возможный вопрос, признаю, что этическая сторона в данном случае как минимум хромает. Вот почему я решил честно признаться, чуть выше, что не страдал и не нуждался в дополнительном доходе, чтобы не голодать, ничего такого. Но я старался скопить кое-какие средства для, как я ожидал [29], выплаты будущего тяжелого долга. Я понимаю, что это, строго говоря, не оправдание, но думаю, сойдет хотя бы за объяснение; были и другие, более общие факторы и контексты, которые можно представить как смягчающие. Например, в самом колледже, как оказалось, хватало нравственного лицемерия, как то: он себя расхваливал за расовое разнообразие и левацкое благочестие своей политики, тогда как в действительности делал деньги, и немалые, на подготовке детей элиты для элитных профессий, тем самым увеличивая число своих процветающих выпускников-жертвователей. Никто не говорил об этом вслух и даже не давал себе осознать, но колледж был натуральным храмом Мамоны. Я серьезно. К примеру, самым популярным основным предметом была экономика, а самые лучшие и умные в моем потоке – все как на подбор одержимы карьерой на Уолл-стрит, чьим публичным этосом в то время считалось «Жадность – это хорошо». Не говоря уже о том, что в кампусе действовали розничные продавцы кокаина, зарабатывавшие побольше меня. Это только несколько факторов, которые я, если захочу, могу предложить как смягчающие. Сам я смотрел на свое занятие отстраненно и профессионально, почти как юрист. Моей основополагающей философией было следующее: есть или нет в моем предприятии элементы, технически считающиеся пособничеством или подстрекательством в нарушение Кодекса академической честности колледжа, само решение, а также практическая и нравственная ответственность за него лежат на клиенте. Я выполнял некоторые платные задания по фрилансу; зачем некоторым студентам некоторые статьи некоторого объема на некоторые темы и что они решат с ними делать после получения – не мое дело.

Достаточно будет сказать, что эти взгляды не разделила судебная коллегия колледжа в конце 1984 года. Тут история становится запутанной и немного фарсовой, и в типовых мемуарах, скорее всего, больше бы обсасывались дальнейшие возмутительные несправедливость и лицемерие. Я этого делать не буду. В конце концов, я все это рассказываю, только чтобы снабдить контекстом кажущиеся «вымышленные» формальные элементы этих нетипичных мемуаров, которые вы (я надеюсь) купили и теперь с удовольствием читаете. Плюс, конечно, не мешает объяснить, как я попал на самую скучную и машинную работу белых воротничков в Америке, хотя должен был учиться на третьем курсе элитного колледжа [30], чтобы этот очевидный вопрос не отвлекал вас всю дорогу до конца книги (лично я как читатель ненавижу отвлекаться на такие вопросы). Приняв в расчет эти ограниченные цели, фиаско с Кодексом АЧ, пожалуй, проще набросать в общих схематических чертах, а именно:

1а) Наивные люди более-менее по определению не знают, что они наивны. 1б) Я, как сейчас понимаю, был наивен. 2) По разным личным причинам я не состоял ни в одном студенческом братстве, поэтому не подозревал о множестве безумных трайбалистских обычаев и практик так называемого «греческого»[31] сообщества колледжа. 3а) Одно братство ввело феноменально тупую и недальновидную практику: собирать в картотеке с двумя ящиками за баром в бильярдной копии отдельных недавних экзаменов, контрольных, лабораторных отчетов и диссертаций, получивших высокие оценки и доступных для плагиата. 3б) К слову о феноменальной тупости: оказалось, что не просто какой-то один, а целых три члена этого братства, не потрудившись посовещаться с тем, у кого заказали и получили работу, подкинули в эту общую академическую кубышку то, что технически им не принадлежало. 4) Парадокс плагиата заключается в том, что для успеха на самом деле требуется много стараний и тяжелого труда, поскольку надо дополнить стиль, содержание и логические переходы оригинального текста в достаточной степени, чтобы плагиат не бросался полностью и оскорбительно в глаза профессору, выставляющему оценку. 5а) Тот тип испорченного безмозглого студента из братства, который ищет в общей картотеке диссертацию о неявных дефляторах ВНП в макроэкономической теории, – это тот же тип, который не знает или не задумывается о парадоксальном дополнительном труде, необходимом для хорошего плагиата. Он, как невероятно это ни прозвучит, просто перепечатает работу слово в слово. 5б) Еще более невероятно – он не удосужится проверить, что никто из его братьев не планирует сплагиатить ту же работу для того же курса. 6) Моральная система студенческого братства, как выясняется, классически трайбалистская, то есть отличается глубоким чувством чести, секретности и преданности так называемым братьям в сочетании с полнейшим социопатическим наплевательством на интересы или даже человечность кого угодно вне данного братства.

Закончим набросок на этом. Сомневаюсь, что вам нужен целый график с целью угадать, что случилось дальше, или учебник по классовой динамике США, чтобы понять, кем же из пяти студентов, в итоге получивших академический испытательный срок или вынужденных заново пройти отдельные курсы, и одного студента, формально временно исключенного в ожидании решения об исключении уже окончательном и возможной [32] передаче дела прокурору округа Гемпшир, был ваш покорный живой автор, мистер Дэвид Уоллес из Фило, штат Иллинойс, желанием моего возвращения в каковой безжизненный никчемный город, чтобы промариноваться там перед телевизором как минимум один, а то и два семестра, пока администрация неторопливо вершит мою судьбу [33], ни я, ни моя семья особенно не горели. Между тем, согласно положениям § 106(c-d) Закона о федеральных претензиях 1966 года, уже начал тикать счетчик на мои гарантированные студенческие займы – по ставке 6¼ процентов на 1 января 1985 года.

Еще раз: если что-то здесь кажется вам расплывчатым или ужатым, то просто потому, что я даю очень базовую, заточенную под конкретную задачу версию того, кем и где я был, в смысле жизненной ситуации, в те тринадцать месяцев на должности налогового инспектора. Более того, боюсь, причина, почему именно я угодил на этот правительственный пост, – тоже элемент предыстории, который я могу объяснить только опосредованно, то есть якобы объясняя, почему именно объяснить не могу [34]. Во-первых, попрошу не забывать вышеупомянутую нерасположенность возвращаться и отбывать свой срок в чистилище дома в Фило – это взаимное нежелание, в свою очередь, касается множества моих проблем и предыстории с семьей, в которые я не смог бы углубиться, даже если бы захотел (см. ниже). Во-вторых, скажу, что город Пеория находится приблизительно в ста пятидесяти пяти километрах от Фило – на расстоянии, когда возможен обобщенный семейный надзор без большой детальности, способной вызвать чувства переживания или ответственности. В-третьих, могу направить вас к § 1101 Закона Конгресса о добросовестной практике взимания долгов 1977 года, что оказывается приоритетнее § 106(c-d) Закона о федеральных претензиях и допускает отсрочку по гарантированному студенческому займу для официальных работников некоторых государственных органов, включая угадайте какое. В-четвертых, после изматывающих переговоров с юрисконсультом издательства мне разрешено сообщить, что мой тринадцатимесячный договор, должность и гражданский грейд GS-9 – результат определенных тайных действий определенного неназванного родственника [35] с неуточненными связями в офисе регионального комиссара Среднего Запада определенного неназванного государственного органа. Последнее и самое важное: еще мне разрешено сказать, хотя и совсем не в своих выражениях, что члены семьи почти единогласно отказались подписать согласие, необходимое для дальнейших либо более подробных использования, упоминания или репрезентации вышеупомянутых родственников или любого их образа в любом качестве, контексте или форме, в том числе для упоминаний sine damno[36], в художественном произведении (далее – «Бледный король»), и поэтому я не могу конкретней рассказать, что, как да почему. Конец объяснения отсутствия настоящих объяснений – но это, пусть даже и покажется раздражающим или непрозрачным, (опять же) все же лучше ситуации, при которой вопрос, почему/как я работал в Региональном инспекционном центре Среднего Запада, маячил бы большим и незатронутым весь следующий текст [37], будто слон в комнате из поговорки.

Тут, наверное, еще нужно затронуть другой вопрос ключевой мотивации, тесно связанный с темой правдивости и доверия, поднятой в нескольких ¶ выше, а именно: с чего вдруг вообще документальные мемуары, если я в первую очередь автор художественной литературы? Не говоря уже о вопросе, зачем ограничивать мемуары одним давно прошедшим годом в изгнании от всего, что меня хотя бы отдаленно волновало или интересовало, когда я служил не более чем крошечным эфемерным машинным винтиком в огромной федеральной бюрократии [38]? Здесь может быть два разных правильных ответа, один – личный, второй – более литературный/гуманистический. В плане личного первым делом тянет сказать, что это просто не ваше дело… вот только один недостаток обращения непосредственно и лично к вам в наших культурных реалиях 2005 года заключается в том, что больше, как мы с вами знаем, не существует мало-мальски четкой черты между личным и публичным или, скорее, между личным и перформативным. Среди очевидных примеров: сетевые логи, реалити-шоу, камеры мобильных, чаты… не говоря уже о радикально возросшей популярности мемуаров как литературного жанра. Конечно, «популярность» в этом контексте – синоним прибыльности; и вообще-то в плане личных мотиваций должно уже хватать одного этого. Учтите, что в 2003 году аванс среднего автора [39] за мемуары был почти в 2,5 раза выше, чем за художественное произведение. Истина проста: я, как и многие другие американцы, понес в нестабильной экономике последних лет некоторые потери, и эти потери совпали во времени с увеличением моих финансовых обязательств параллельно с моими возрастом и ответственностью [40]; и тогда как самые разные американские писатели – и с некоторыми я знаком лично, включая одного, кому еще весной 2001 года лично одалживал деньги на элементарные бытовые расходы, – недавно сорвали банк на мемуарах [41], и я был бы полным лицемером, если бы притворялся, будто слежу и следую за рыночными силами меньше других.

Впрочем, как знают все зрелые люди, в человеческой душе могут сосуществовать очень разные мотивы и чувства. Такие мемуары, как «Бледный король», невозможно написать только из финансовых соображений. Один из парадоксов профессионального писательства – книги, написанные только ради денег и/или славы, почти никогда не приносят ни того, ни другого. Правда в том, что у нарратива, окружающего это предисловие, есть значительная общественная и художественная ценность. Может показаться, будто я много о себе мню, но смею вас заверить, я бы не стал и не смог вбухивать в «Бледного короля» три года тяжкого труда (плюс лишние пятнадцать месяцев на юридические и редакторские пляски с бубном), если бы сам в это не верил. Взгляните, например, на мысль, записанную в точности со слов мистера Девитта Гленденнинга – младшего, директора Регионального инспекционного центра Среднего Запада в основное время моей работы там:

Если знать точку зрения человека на налоги, можно определить и всю [его] философию. Налоговый кодекс, когда вы его узнаете поближе, воплотит для вас всю суть [человеческой] жизни: жадность, политику, власть, доброту, милосердие.

К качествам, которые приписывал кодексу мистер Гленденнинг, я с почтением добавлю еще одно: скука. Непрозрачность. Недружелюбность к пользователю.

Все это можно сформулировать по-другому. А если покажется суховато и заумно, это просто я так свожу все к самому абстрактному скелету:

1985 год – критический для американского налогообложения и правоприменения американского налогового кодекса Налоговой службой. Вкратце в тот год произошли не только фундаментальные изменения в оперативном мандате Службы, но и кульминация запутанной внутриведомственной битвы сторонников и противников активной автоматизации и компьютеризации налоговой системы. По сложным административным причинам именно Региональный инспекционный центр Среднего Запада стал одним из полей, где развернулась заключительная фаза этого сражения.

Но это только один аспект. Как отмечалось в сноске намного выше, в глубине под этой операционной битвой за человеческое/цифровое обеспечение соблюдения законодательства разворачивался конфликт за саму миссию и смысл Службы – конфликт, чьи последствия раскатились от коридоров власти в министерстве финансов и Трех Шестерках до самого застойного и захолустного окружного подразделения. На высочайших уровнях боролись, с одной стороны, традиционные, или «консервативные» [42], чиновники, считавшие налоги и их администрирование ареной социальной справедливости и гражданской добродетели, а с другой стороны – более прогрессивные, «прагматичные» законодатели, ценившие превыше всего рыночную модель, эффективность и максимальную отдачу вложений в годовой бюджет Службы. Если сводить к сути, вопрос стоял так: должна ли и в какой степени Налоговая работать как коммерческое предприятие?

Пожалуй, на этом в резюмировании мне лучше и остановиться. Если умеете искать и разбираться в правительственных архивах, можете найти многотомную историю и теорию каждой стороны дебатов. Это все публичная информация.

Но только вот в чем штука. И тогда, и сейчас об этом хоть что-то знают очень немногие обычные американцы. Как и о глубоких переменах, которые постигли Службу в середине 1980-х и теперь непосредственно влияют на то, как устанавливаются и обеспечиваются налоговые обязательства граждан. И причина этого невежества – вовсе не секретность. Несмотря на хорошо задокументированные паранойю и нелюбовь к публичности у Налоговой [43], секретность тут ни при чем. На самом деле граждане США не знали / не знают об этих конфликтах, реформах и высоких ставках потому, что тема политики и администрирования налогов очень скучная. Гнетуще, поразительно скучная.

Невозможно переоценить важность этого момента. Взгляните с точки зрения Службы на преимущества унылости, невразумительности, умопомрачительной сложности. Налоговая – один из самых первых государственных органов, узнавших, что эти качества помогают закрыться от общественных протестов и политической оппозиции. Неподступная скука на самом деле щит куда прочнее, чем секретность. Ведь главный недостаток секретности как раз в том, что она интересна. Тайны манят; люди ничего не могут с собой поделать. Не забывайте, период, о котором мы говорим, – всего спустя десять лет после Уотергейта. Если бы Служба пыталась скрывать или заметать свои конфликты и конвульсии, какой-нибудь предприимчивый журналист(ы) мог бы их разоблачить, привлечь внимание, интерес и скандальную шумиху. Но получилось с точностью до наоборот. Получилось, что большая часть высоких политических дебатов два года разворачивалась у всех на виду, например на открытых слушаниях Совместного комитета по налогообложению, Подкомитета Сената по процедурам и законодательным актам минфина, Совета заместителей и помощников комиссаров Налоговой службы. Эти слушания – скопления анаэробных мужчин в унылых костюмах, которые говорили на безглагольном канцелярском языке – заменяя слова «план» и «налоги» терминами вроде «стратегический шаблон применения» и «вектор прибыли» – и по одному только регламенту добивались консенсуса целыми днями. Об этом – почти ни слова даже в финансовой прессе; догадаетесь сами почему? Если нет, задумайтесь о том, что почти все протоколы, записи, исследования, белые книги, поправки к кодексам, постановления о доходах и процессуальные записки открыты для изучения со дня публикации. Даже запрос по FOIA не нужен. Но как будто ни один журналист ни разу в них не заглядывал – и по уважительной причине: это непрошибаемая скала. Глаза закатываются уже на третьем или четвертом ¶. Вы даже не представляете насколько [44].

Факт: родовые схватки Новой Налоговой привели к одному из главных и ужасных пиар-открытий в современной демократии: если сделать щекотливые вопросы управления достаточно скучными и непонятными, чиновникам не придется ничего скрывать или замалчивать, потому что никто из посторонних даже внимания не обратит. Никто не обратит внимания, потому что никому не интересно – более-менее априори из-за того, какие эти вопросы монументально скучные. Ужасаться ли этому пиар-открытию из-за его коррозийного эффекта на демократический идеал или рукоплескать за усовершенствование эффективности управления, зависит, видимо, от того, какую сторону человек занимает в [более основополагающих дебатах «идеалы против эффективности»], упомянутых на стр. 115–116, порождающих очередной запутанный порочный круг, хотя я уже не буду испытывать ваше терпение попытками его описать или понять.

Лично мне, по крайней мере ретроспективно [45], особенно интересно, почему из скуки получается такая могучая преграда для внимания. Почему мы сторонимся скуки. Может, скука уже в силу своей природы болезненна; может, отсюда пошли выражения вроде «смертельная скука» или «мучительная скука». Но вдруг это не все? Может, скука ассоциируется у нас с психической болью, потому что скучное или непонятное дает слишком мало раздражителей, чтобы отвлечь людей от какой-то другой, глубже залегающей боли, которая существует всегда, пусть и в незаметном фоновом режиме, и большинство из нас [46] тратит почти все свои время и энергию, чтобы ее не чувствовать – или по крайней мере не чувствовать напрямую либо с безраздельным вниманием. Признаться, это довольно запутанно, попробуй еще обсуди умозрительно… но должно же как-то объясняться то, что теперь не только в скучных или утомительных местах играет фоновая музыка, но уже есть телевизоры в приемных, на кассах супермаркетов, у выходов на вылет в аэропортах, в подголовниках внедорожников. «Волкмены», «Айподы», «Блэкберри», мобильные гарнитуры на голове. Ужас перед моментами, когда тихо и нечем заняться. Не представляю, чтобы кто-то правда верил, будто сегодняшнее так называемое «информационное общество» возникло только из-за информации. Всем известно [47], что дело в чем-то другом, в глубине души.

Для мемуаров здесь релевантно, что за время работы в Службе я не понаслышке познакомился со скукой, информацией и неуместной сложностью. С преодолением скуки, как преодолевают пересеченную местность, с ее уровнями, лесами и бесконечными пустошами. Познакомился за свой прерванный год подробно, тесно. И впредь всегда замечаю – на работе, на отдыхе, с друзьями и даже в кругу семьи, – как мало живые люди говорят о скучном. О тех сторонах жизни, которые скучные и обязаны быть скучными. Откуда это молчание? Может, просто тема и сама по себе скучная… правда, тут мы сразу возвращаемся к началу, а это уже нудно и раздражающе. Но, предполагаю я, тут может скрываться нечто большее… то есть необъятно «большее», прямо под нашим носом, спрятанное своими размерами.

§ 10

Вопреки знаменитому выражению судьи Х. Гарольда Милера, включенному в мнение большинства апелляционного суда Четвертого округа по делу «Аткинсон и др. против Соединенных Штатов», о том, что бюрократия – «единственный известный паразит, который крупнее организма-хозяина», истина в том, что на самом деле бюрократия скорее параллельный мир, как связанный с нашим, так и независимый от него, руководствующийся собственными законами физики и каузальности. Можно представить ее как огромную и многосложно ветвящуюся систему составных шатунов, шкивов, шестеренок и рычагов, исходящих от центрального оператора, так что крошечное мановение его пальца отдается по всей системе, превращаясь в жуткие кинетические изменения в шатунах на периферии. Вот на той периферии мир бюрократии и воздействует на наш.

Критический момент аналогии – оператор хитроумной системы сам имеет причину. Бюрократия – не замкнутая система; вот почему это мир, а не вещь.

§ 11

Служебная записка 4123-78(b) из офиса поддержки сотрудников и обзора их деятельности помощника комиссара Налоговой службы по кадрам, управлению и поддержке

Заключение опроса/исследования ОПСОДПКНСКУП, проведенного в период 01.76–11.77: синдромы/симптомы по классификации AMA/DSM(II) [48], связанные с работой в Инспекциях свыше 36 месяцев (средний срок работы в докладе – 41,4 месяца), в порядке уменьшения частотности (согласно EAP/медицинским [49] служебным заявлениям согласно § 743/12.2(f-r) руководства Налоговой службы):

Хроническая параплегия

Временная параплегия

Временный дрожательный паралич

Паракататонические фуги

Формикация

Внутричерепной отек

Спастическая дискинезия

Парамнезия

Парезис

Фобические тревожности (разные виды)

Лордоз

Ренальная невралгия

Тиннитус

Периферийные галлюцинации

Кривошея

Знак Кантора (правосторонний)

Люмбаго

Диэдральный лордоз

Диссоциативные фуги

Синдром Керна – Борглундта (лучевой)

Гипомания

Ишиалгия

Спастическая кривошея

Низкий порог испуга

Синдром Крендлера

Геморрой

Пассивные фуги

Язвенный колит

Гипертония

Гипотония

Знак Кантора (левосторонний)

Диплопия

Гемералопия

Сосудистая головная боль

Циклотимия

Нечеткость зрения

Мелкоразмашистое дрожание

Тики лица/пальцев

Локальное тревожное расстройство

Генерализованное тревожное расстройство

Кинестетический дефицит

Необъяснимое кровотечение

§ 12

Стецик начал в конце квартала, прошел с чемоданом по первой выложенной плитами дорожке и позвонил в дверь.

– Доброе утро, – сказал он пожилой женщине, ответившей на звонок либо в халате, либо в весьма небрежной домашней одежде (на часах было 7:20, поэтому банные халаты не только вероятны, но и откровенно ожидаемы), крепко запахнув ворот одной рукой и стараясь заглянуть из своей щели через плечи Стецика, словно уверенная, что за ним должен стоять кто-то еще.

Стецик начал:

– Меня зовут Леонард Стецик, можно Леонард, но и Лен тоже совершенно устраивает, и недавно мне выпала возможность переехать и поселиться в квартире 6F в комплексе «Рыбацкая бухта» чуть дальше по улице от вас – уверен, вы его видели, когда выходили из дома или возвращались, он дальше по улице, номер 121,– и я бы хотел поздороваться, представиться и сказать, как я рад влиться в ваше сообщество, а также предложить в знак приветствия и благодарности бесплатный экземпляр Национального справочника почтовых индексов 1979 года Почты США, где в алфавитном порядке перечислены индексы всех населенных пунктов и почтовых зон во всех штатах Соединенных Штатов, а также… – сдвигая чемодан под мышкой, чтобы открыть справочник перед глазами женщины – казалось, с одним ее глазом что-то не то, будто у нее проблемы с контактными линзами или, может, под верхнее веко попало чужеродное тело, что бывает весьма неприятно, – …на последней странице и нахзаце, то есть заднем форзаце, приводятся адреса и бесплатные телефонные линии свыше сорока пяти государственных органов и служб, у кого можно запросить бесплатные информационные материалы, порой потрясающе ценные – видите, я проставил звездочки рядом с теми, о которых знаю наверняка, какое это полезное и удачное приобретение, и которые, конечно же, если подумать, все-таки оплачены на деньги налогоплательщиков, так почему бы и не извлечь пользу от нашего вклада, если вы меня понимаете, хотя, разумеется, выбор целиком за вами… – Еще женщина слегка поворачивала голову, как человек, чей слух уже не тот, и, заметив это, Стецик поставил чемодан, чтобы поставить одну-две дополнительные звездочки рядом с телефонными номерами, которые могут особенно пригодиться в этом случае. Затем он широким жестом протянул почтовый справочник и держал его перед дверью, пока женщина наморщилась, словно решая, стоит ли ради этого снимать цепочку. – Наверное, просто прислоню его к пачке молока, – показывая вниз, на пачку молока, – и вы изучите его на досуге по возможности позже, ну или как сами пожелаете, – сказал Стецик. Ему нравилось в качестве небольшой шутки или остроты делать вид, будто он приподнимает шляпу за поля, хотя его рука не касалась самой шляпы; это казалось ему и учтивым, и забавным. – Что ж, будьте здоровы, – сказал он. Затем вернулся по дорожке, переступая через все трещины, и услышал, как за ним закрылась дверь, только когда вышел на тротуар, после чего повернул направо, сделал восемнадцать широких шагов к следующей дорожке и снова повернул направо к стальной защитной двери, которую не открыли после трех звонков и классического пятинотного стука. Он оставил свою визитку с новым адресом, кратким содержанием приветствия, предложением и новым справочником почтовых индексов 1979 года (справочник 1980-го выйдет только в августе; он его уже заказал) и последовал далее по дорожке, пружиня шаг, улыбаясь широко, на вид казалось, чуть ли не до боли.

§ 13

Именно в общественной старшей школе этот мальчик узнал об ужасной силе внимания и выбора того, на что внимание обращаешь. Узнал на опыте, отчасти чудовищном из-за своей нелепости. И было это ужасно.

В шестнадцать лет с половиной у него начались приступы сокрушительной прилюдной потливости.

В детстве он всегда потел много. Потел, когда занимался спортом или в жару, но это его не особенно волновало. Он просто чаще утирался. Не помнил, чтобы об этом кто-то что-то говорил. Еще пот вроде бы не сильно пах; не то чтобы от мальчика несло. Просто потливость стала его особенностью. Одни дети толстые, другие – необычно низкие или высокие, или у них торчат зубы, или они заикаются, или от них в любой одежде пахнет плесенью, – а вот он обильно потел, особенно от летней влажности, после прогулки на велосипеде в комбинезоне по Белуа с него катило градом. Сам он ничего практически не замечал, насколько мог вспомнить.

Но на семнадцатый год потливость стала его беспокоить. Это явно было связано с пубертатом – этапом, когда внезапно начинаешь больше заботиться о том, как тебя видят со стороны. Вдруг в тебе есть что-то заметно жуткое или гадкое. Через несколько недель после начала школьного года он стал чаще и иначе замечать, что вроде бы потеет больше других ребят. В первые пару месяцев в школе всегда стояла жара, а многие классы старого здания даже не оснащались вентиляторами. Без усилия или желания он начал себе представлять, как его потливость выглядит в классе со стороны: лицо лоснится от смеси кожного сала и влаги, темнеют воротник и подмышки рубашки, волосы на голове слипаются во влажные жутковатые шипы. Хуже всего было, когда он задумался о том, что это могут увидеть девушки. Парты в классе стояли тесно. От одного только присутствия красивой или популярной девушки в поле зрения его внутренняя температура подскакивала – он так и чувствовал, как это происходит невольно, даже против воли, – и начиналось обильное потение [50].

Вот только сперва, когда шла осень его семнадцатого года, воздух остывал и высыхал, а листья сворачивались и опадали, чтобы их сгребали за карманные деньги, у парня были все основания считать, что проблема с потливостью проходит, что настоящая проблема заключалась в жаре или что без важной летней жары для проблемы не будет и поводов. (Он думал об этом насколько возможно абстрактно и окольно. Старался никогда не думать о самом слове «пот». Все-таки его целью было стараться как можно меньше это осознавать.) По утрам теперь стало прохладно, в школьных классах уже не стояла жара – только у лязгающих радиаторов в конце. Не давая себе думать об этом, на переменах он начал спешить на следующий урок, чтобы не попасть за парту у радиатора, достаточно горячего, чтобы вызвать пот. Но тут требовалось хрупкое равновесие, ведь если слишком спешить, от усилий тоже можно было слегка вспотеть, а такое обостряло его внимание и упрощало усугубление потливости в случае, если он решит, что это могут заметить люди. Существовали и другие подобные примеры равновесия и внимания, большую часть которых он старался насколько возможно не подпускать к сознанию, не сознавая целиком, зачем это делает [51].

Потому что к этому времени уже появились степени и градации прилюдного потения, от легкого лака до сокрушительного, неуправляемого и совершенно видимого и жуткого пота. Самое неприятное, что одна степень могла вылиться в следующую, если он слишком переживал, или слишком боялся, что легкий пот ухудшится, и слишком старался этим управлять или этого избежать. Страх мог вызвать пот. По-настоящему он начал страдать, когда это осознал, – сперва понемногу, а потом отвратительно внезапно.

День, который он считал бесспорно худшим в своей жизни, настал после не по сезону прохладной недели в начале ноября, когда проблема уже казалась настолько управляемой и контролируемой, что он решил, будто можно даже начинать о ней забывать. Он сидел подальше от радиатора в комбинезоне и коричневой велюровой рубашке в середине среднего ряда на культурах народов мира, слушал и записывал урок, который они проходили, как откуда ни возьмись возникла ужасная мысль: «А если я вдруг вспотею?» И в тот день от этой мысли, явившейся главным образом ужасным внезапным страхом, захлестнувшим его жаркой волной, тут же обильно и неудержимо выступил пот, становясь все хуже и хуже из-за вторичной мысли о том, что потеть без жары – даже еще более жутко, и он сидел совершенно неподвижно, опустив лицо, по которому скоро побежали натуральные ручьи, не шевелил ни мускулом, разрываясь между желанием утереть лицо, пока не начало капать и кто-то не увидел, как капает, и страхом, что любое утирающее движение привлечет внимание и люди за партами по бокам увидят, что происходит, что он безо всяких причин потеет как ненормальный. Это было самое худшее ощущение в его жизни, и приступ продлился чуть ли не сорок минут, и до конца дня он ходил в некоем шоковом трансе после выброса адреналина, и в тот день и зародился, собственно, синдром, когда он понял, что чем хуже его сокрушительный страх прилюдно вспотеть, тем выше вероятность, что будет повторяться что-то вроде произошедшего на культуре народов мира – может, каждый день, может, чаще раза в день, – и это понимание принесло еще больше страхов, бессилия и внутренних страданий, чем он когда-либо считал возможным, а от полной глупости и бредовости проблемы становилось только хуже.

Начиная с того дня на культуре народов мира боязнь, что это повторится, и попытки предотвратить, забыть или подчинить страх стали пропитывать чуть ли не каждое мгновение его дня. Страх и внимание к страху возникали только в школьном классе или в столовой – не на физкультуре, шедшей последним уроком, ведь на физкультуре пот не казался чем-то таким уж странным и потому не вселял особый ужас, заводивший приступ. Еще это происходило на любых людных мероприятиях вроде собраний бойскаутов или рождественского ужина в душной и слишком протопленной столовой его дедушки с бабушкой в Роктоне, где он буквально чувствовал дополнительные точечки температуры от свечей на столе и телесный жар всех сгрудившихся вокруг стола родственников, опустив голову и притворяясь, будто разглядывает узор на фарфоровой тарелке, а жар от страха жара расползался по нему, будто адреналин или бренди, – то самое физическое распространение внутреннего зноя, которого он изо всех сил старался не бояться. Этого не происходило в уединении, дома в его комнате, за чтением – в комнате с закрытой дверью он часто даже не вспоминал о своей проблеме, – или в библиотеке, в маленькой кабинке в виде открытого куба, где его никто не видел или где легко в любой момент встать и уйти [52]. Катастрофа происходила только на людях, когда все теснились вокруг в рядах или за освещенным столом, где надо сидеть в новеньком красном рождественском свитере, а плечи и локти чуть ли не касаются кузенов, втиснувшихся с обеих сторон, и все пытаются говорить одновременно над дымящейся едой и глядят друг на друга, повышая вероятность, что будут замечены даже первые пунцовые капельки на лбу и верхней половине лица, которые, если не сдержать страх, что они разрастутся, разбухнут до блестящих капель и скоро побегут заметными ручьями, и невозможно утереться салфеткой – он боялся, что из-за странности того, как он утирается зимой, только привлечет внимание всех родственников, а он бы душу продал, чтобы этого не случилось. В общем, это могло произойти где угодно, откуда трудно уйти, не привлекая к себе внимания. Поднять руку в классе и отпроситься в туалет, пока к нему поворачиваются все головы – одна эта мысль наполняла его тотальным ужасом.

Он не понимал, почему так боится, что другие увидят его пот или решат, что это странно или гадко. Какая разница, что там думают другие? Что-то подобное он твердил себе снова и снова; и ведь знал, что это правда. А еще повторял – часто в кабинке школьного мужского туалета на переменке после приступа средней или большой тяжести, сидя на унитазе с задранными штанинами и пытаясь вытереться насухо туалетной бумагой без того, чтобы та расползлась на мелкие катышки и ошметки по всему лбу, прижимая толстые стопки к волосам, чтобы их высушить, – повторял речь Франклина Рузвельта с курса «Американская история II» второго года: «Нам нечего бояться, кроме самого страха». Он мысленно твердил это снова и снова. Франклин Рузвельт был прав, но не помогал: знание, что проблема в страхе, – просто факт; страх-то оно не прогоняет. Более того, он начинал подумывать, что из-за частого повторения фразы из этой речи стал только больше бояться самого страха. Что на самом деле он боится страха перед страхом, будто в бесконечном зале кривых зеркал ужаса, где все отражения нелепые и странные. Иногда он ловил себя на том, что говорит сам с собой о потливости и страхе таким как бы очень быстрым тихим шепотом, совершенно того не сознавая, и теперь всерьез подумывал, что, может, сходит с ума. В телевизоре безумие, как он видел, – это в основном когда люди маниакально хохочут, что теперь казалось ему совершенно непонятным, будто это не только несмешная, но еще и бессмысленная шутка. Воображать смех из-за приступов страха – как воображать, будто он пытается обратиться к кому-то и рассказывает, что с ним происходит, вожатому или школьному психологу, – совершенно невообразимо; ну просто никак.

Старшая школа стала ежедневной пыткой, хоть оценки и пошли в гору – из-за того, что он чаще читал и учился, ведь с ним все было в порядке только в уединении и при полном погружении и концентрации на чем-то другом. Еще он увлекся головоломками с поиском слов или цифрами, в которые погружался с головой. В классе или столовой он постоянно старался не задумываться и не дать страху достичь точки, когда температура начнет расти, а внимание сузится до того, что он будет чувствовать только неуправляемую жару и проступающий на лице и спине пот, а стоило ему почувствовать, как проступает и наливается каплями влага, как страхи взлетали до небес, и дальше он только мог думать о том, как выбраться в туалет, не привлекая внимания. Случалось это редко, но боялся он все время, хотя очень хорошо понимал, что как раз постоянный страх и усилия приступы и заводят. Он называл их «приступами», хотя не приступами откуда-то извне, а скорее из какого-то своего внутреннего закоулка, больного или почти что предательского, – как «сердечный приступ». Точно так же слово «заводиться» стало его внутренним кодовым названием для состояния страха и ужаса, которые могли вызвать прилюдный приступ практически в любой момент.

В школе с постоянной заведенностью и поглощенностью страхом он главным образом боролся, придумывая разные хитрости и тактики на случай, если будет начинаться и грозить совершенно выйти из-под контроля прилюдная потливость. Знать, где все выходы из помещения, куда он зашел, – не хитрость, а просто машинальная привычка, как и знать, сколько до ближайшего выхода и можно ли до него добраться не привлекая внимания. Например, школьная столовая была местом, откуда можно легко уйти и никто особо не заметит. Однако спасение во время приступа в классе даже не обсуждалось. Если он просто встанет и выбежит, как его всегда подмывало в такие моменты, начнутся всяческие дисциплинарные претензии и все, включая его родителей, потребуют объяснений, – плюс когда он вернется на следующий день, все будут знать, что он выбежал, и начнут расспрашивать, из-за чего он психанул, и тогда чистый результат – очень много внимания в классе и страх, что все его замечают и смотрят на него, отчего он опять заведется. Если же он сам поднимет руку и попросится в туалет, это привлечет внимание всех скучающих учеников к тому, кто заговорил, головы повернутся – а там он, вспотевший, обтекающий, со странным видом. Тогда его единственная надежда – что он покажется больным, что люди подумают, будто он заболел или, может, его тошнит. И вот это одна из хитростей – при страхе приступа кашлять или шмыгать и с тревогой щупать горло, чтобы, если все выйдет из-под контроля, можно было надеяться, что люди, может, просто подумают, будто он болеет и мог бы не приходить в школу. Что он не странный, а просто болеет. Так же в обеденный перерыв он притворялся, что ему нехорошо и он не может есть – иногда не ел и сдавал полный поднос, а потом уходил в туалетную кабинку перекусить сэндвичем в пакетике из дома. Так люди были более склонны принять его за больного.

Среди других тактик – сидеть в классе как можно дальше от доски, чтобы большинство находилось перед ним и не нужно было волноваться, что его увидят во время приступа, но это помогало только в классах без плана рассадки [53] и еще могло, наоборот, привести к обратному, кошмарному сценарию, о чем он изо всех сил старался не задумываться. И, естественно, избегать горячих радиаторов, и парт между девочками, и занимать парту в самом конце ряда, чтобы в чрезвычайной ситуации отвернуться от всех, но незаметно, не показавшись странным – он просто переносил ноги из-под парты в проход, скрещивал и наклонялся в ту сторону. Он перестал ездить в школу на велосипеде, потому что от усилий мог разогреться и завестись из-за тревожности еще до начала уроков. Другая хитрость, в начале третьей четверти, – ходить в школу без зимней куртки, чтобы остыть и как бы подморозить нервную систему, что получалось, только когда он уходил из дома последним, иначе у мамы случилась бы истерика, если бы он попробовал уйти без верхней одежды. Еще носить несколько слоев, чтобы снимать их в классе, если чувствовались первые подступы, хотя когда снимать слои одежды, но при этом еще кашляешь и щупаешь горло, это может показаться странным – по его опыту, больные обычно не раздевались. Он в какой-то степени замечал, что худеет, но не знал, насколько. Еще у него выработалась привычка убирать волосы со лба, ее он репетировал перед зеркалом в ванной, чтобы выставить всего лишь подсознательным жестом, хотя на самом деле она задумывалась для того, чтобы в случае приступа втирать пот со лба в волосы – но и тут следовало выдерживать хрупкое равновесие, так как после определенного момента это уже не помогало, ведь если челка намокнет и распадется на жуткие мокрые шипы и пряди, то потливость станет еще очевиднее. А ужасный сценарий, которого он страшился больше всего на свете, – сидеть в конце класса и вдруг испытать такой сокрушительный неуправляемый приступ, что даже учитель заметит с другого конца кабинета, что он промок до нитки и заметно обтекает потом, прервет урок и спросит, все ли с ним хорошо, отчего все повернутся посмотреть на него. В кошмарах на него буквально падал луч прожектора, когда все разворачивались поглядеть, кто там показался учителю больным и/или гадким [54].

В феврале его мать вскользь, полушутя, поинтересовалась о его личной жизни, есть ли в этом году девочки, которые ему особенно понравились, и он чуть не выбежал из комнаты, чуть не разрыдался. Сейчас сама мысль о том, чтобы пригласить девушку на свидание или чтобы на свидании она смотрела на него, желая знать, что он думает о ней, а не о том, насколько завелся и как бы не вспотеть, – она наполняла ужасом, но в то же время вгоняла в грусть. Ему хватало ума понять, что в этом есть что-то грустное. Даже когда он с радостью ушел из бойскаутов всего за четыре значка до звания Орла, ответил отказом застенчивой, как бы социально анонимной девушке с курса алгебры и тригонометрии для колледжей, когда та пригласила его на танец Сэди Хокинс [55], и симулировал болезнь на Пасху, чтобы остаться дома одному, почитать вперед программы «Дориана Грея» и попытаться спровоцировать приступ перед зеркалом в родительской ванной вместо того, чтобы поехать со всеми на пасхальный ужин к дедушке с бабушкой, ему было немного грустно, но и приятно, плюс терзала вина за всевозможные лживые оправдания, а еще одиноко и слегка трагично, как человеку под дождем, заглядывающему в окно, но еще жутко и отвратительно, будто это его внутреннее тайное «я» жуткое, а приступы – лишь симптом, это буквально утечки его истинного «я», – хотя ничего из этого он не видит в стекле ванной, где отражение как будто не подозревает[56] обо всех его чувствах, пока он его пристально изучает.

§ 14

Это налоговый инспектор, на стуле, в комнате. Больше смотреть не на что. Лицом к камере на треноге, обращаясь к камере, инспектор за инспектором. Это расчищенная кладовка для перфокарт в лучевом коридоре отсека обработки данных Регионального инспекционного центра, поэтому вентиляция работает как следует и на лицах нет летнего блеска. Букашек с работы приводят по двое; второй инспектор ждет своей очереди за перегородкой из ПВХ, на предварительном инструктаже. Инструктаж в основном состоит из просмотра введения. Введение документального фильма позиционируется как спущенное из Трех Шестерок через офис регионального комиссара в Джолиете; на коробке кассеты – печать Службы и дисклеймер. Мнимое рабочее название – «Ваша Налоговая служба сегодня». Возможно, для гостелеканалов. Кое-кому говорят, будто это для школ, для курса граждановедения. Все это есть в инструктаже. Интервью представлены с целью пиара, то есть цель серьезная. Чтобы очеловечить Службу, развеять таинственность, помочь гражданам понять, как трудна и важна их работа. Сколько стоит на кону. Что они не враги и не роботы. Инструктор читает по набору печатных карточек; в ближайшем углу висит зеркало, чтобы ожидающий субъект поправил галстук, разгладила юбку. Нужно подписать согласие, специально подготовленное: инспекторы читают его въедливо – это уже рефлекс; время-то еще рабочее. Кое-кто рад. Возбужден. Есть что-то такое в перспективе внимания – истинная цель проекта. Это дитя ДОК Тейта, концептуально, хотя всю практическую подготовку провел Стецик.

Еще экран и видеопроигрыватель для просмотра «рабочего введения», о чьей неаккуратности откровенно говорят уже в предварительном инструктаже, что еще доработать бы. Это постановочные эпизоды и фотокадры из архива, чья стилизованная теплота конфликтует с закадровым голосом. Она сбивает с толку, никто не понимает, что не так с введением; инструкторы подчеркивают, что оно только для ориентации.

«Налоговая служба – ведомство министерства финансов Соединенных Штатов, отвечающее за своевременный сбор всех федеральных налогов согласно текущему законодательству. Сто тысяч сотрудников в более чем тысяче национальных, региональных, окружных и муниципальных подразделениях – ваша Налоговая является крупнейшим правоохранительным ведомством в стране. Но это еще не все. Многие представители властей Соединенных Штатов Америки на протяжении истории сравнивали вашу Налоговую службу с бьющимся сердцем страны, получающим и распределяющим ресурсы, чтобы федеральное правительство эффективно действовало во имя службы и защиты всех американцев». Кадры дорожных строителей, Конгресса с галереи Капитолия, почтальона, смеющегося о чем-то на крыльце с домовладельцем, вертолета без контекста с неубранным архивным кодом в нижнем правом углу, клерка Службы социального пособия, с улыбкой выдающего чек черной женщине в инвалидной коляске, дорожных строителей с поднятыми в приветствии касками, реабилитационного центра Ветеранской ассоциации и т. д. «Это сердце и Соединенных Штатов как команды: каждый налогоплательщик вкладывается, чтобы делиться ресурсами и воплощать принципы, благодаря которым наша страна и стала великой». Здесь одна из карточек велит инструктору придвинуться и вставить, что сценарий закадра – черновой и что у закадра итогового продукта будут живые человеческие интонации – пока применяйте воображение. «Кровь этого сердца – мужчины и женщины сегодняшней Налоговой». Теперь ряд кадров с, возможно, настоящими, но необычно привлекательными работниками Службы, в основном GS-9 и -11 в галстуках и без пиджаков, они пожимают руки налогоплательщикам, с улыбкой сидят, сгорбившись над гроссбухом при аудите, лучатся улыбкой на фоне «Ханиуэллов 4C3000» – на самом деле пустых корпусов. «Это далеко не безликие бюрократы: эти [неразборчиво] мужчины и женщины сегодняшней Налоговой службы – граждане, налогоплательщики, родители, соседи и члены своих сообществ, кому доверена священная задача: следить за здоровьем и циркуляцией крови государства». Общая фотография то ли Инспекций, то ли Аудита, люди расставлены не по зарплатным категориям, а по росту, все машут. Кадр той же гравированной печати и девиза, что украшают оба угла северного фасада РИЦа. «Как E pluribus unum [57] нашей страны, так и краеугольный девиз нашей службы, Alicui tamen faciendum est,[58] говорит сам за себя: эту трудную, многосложную задачу нужно выполнять – и это ваша Налоговая закатывает рукава и принимается за дело». Все смехотворно плохо, отсюда и обязательное правдоподобие, в которое верят букашки, – включая, конечно, непереведенный девиз для аудитории НП, которые часто и собственные имена в декларациях без ошибок написать не могут, что отлавливают системы Сервисного центра и перекидывают в Инспекции, сплошная трата времени для всех. Но которые, оказывается, должны знать латынь. Возможно, на самом деле тест в том, заметят ли эту ошибку инспекторы на предварительном инструктаже – часто трудно понять, что именно затеял Тейт.

Стул твердый. Все очень по-спартански. Освещение – типичная РИЦевская флуоресценция; ни ламп, ни отражателей. И нет грима, хотя на предварительном инструктаже инспекторы аккуратно причесываются, закатывают рукава ровно три раза, расстегивают верхнюю пуговицу блузки, снимают бейджики с нагрудного кармана. Режиссера как такового нет; никто не просит вести себя естественно, не рассказывает о хитростях монтажа. Только оператор за камерой на треноге, звуковик в наушниках и документалист. Подвесной потолок «Селотекс» снят ради акустики. Над рамой бывшего потолка, за кадром, – трубы и четырехцветные пучки проводов. В кадре – только инспектор на складном стуле перед ширмой бежевого цвета, закрывающей стеллаж с пустыми карточками Холлерита в картонных папках. Эта комната может быть где угодно, нигде. Отчасти это объясняется, заранее рационализируется; предварительный инструктаж срежиссирован до мелочей. Неподвижный кадр, объясняют они: только туловище, избыточные движения не приветствуются. Инспекторы привыкли сидеть на месте. Рядом – комната наблюдения, бывшая подсобка, там Тони Уэр и техник, который здесь в нерабочее время, они наблюдают. Это видеомонитор. Микрофон на них подключен к наушнику, который документалист/интервьюер снимает, когда оказывается, что он пронзительно пищит каждый раз, когда выполняется конкретная программа на считывателе перфокарт «Форникс» за стеной. Монитор – видео, как и камера, нет ни подсветки, ни грима. Бледные и ошарашенные лица, на их плоскости падают странные тени – это не проблема, хотя на видео некоторые лица – бескровно серо-белые. А глаза – проблема. Если инспектор смотрит на документалиста, а не в камеру, его выражение может показаться уклончивым или принужденным. Это не оптимально, поэтому инструктор рекомендует смотреть в камеру, как смотрят в глаза доверенного друга – или зеркало, кому как.

Инструкторы, оба – GS-13, позаимствованные с какого-то Поста, где у Тейта есть некое влияние, – сами прошли предварительный инструктаж в кабинете Стецика. Оба надежны, в скоординированном синем и коричневом, женщина – с какой-то жесткостью под обаянием, намекающей на карьеру в Сборах. Уэр не удается раскусить мужчину; он может быть откуда угодно.

Некоторые инспектора лучше других, чего и следует ожидать. По крайней мере в этом. Некоторые умеют оживиться, забыть об окружении, ходульной искусственности и говорить будто от души. Настолько, что с ними съемочная бригада может ненадолго забыть о жуткой скуке своей работы, притворстве, суставах, затекших от неподвижного стояния за приборами, которые могли бы работать и сами по себе. Другими словами, техники увлекаются лучшими; внимание не требует усилий. Но лучшие – только некоторые… и вопрос – почему, и что это значит, и будет ли иметь значение, если что-то значит, в плане результатов, если все это поручается отследить Стецику.

Видеозапись 047804(r)

© 1984, Налоговая служба

Используется с разрешения

945645233

– Это непросто. Люди думают – кабинетная работа, перебирать бумажки, что тут сложного. Бюджетник, гарантия занятости, сидишь – перебираешь бумажки. Не понимают, почему это сложно. Я здесь уже три года. Это двенадцать кварталов. Все мои характеристики – хорошие. Поверьте, я не вечно буду сидеть в Рутинных. Кое-кому в нашей группе уже пятьдесят, шестьдесят. Инспектируют рутинные декларации больше тридцати лет. Тридцать лет смотрят на бланки, сверяют бланки, пишут одни и те же записки на одни и те же бланки. У них что-то в глазах, у некоторых. Не знаю, как объяснить. В многоквартирнике, где жили мои дедушка с бабушкой, был котельщик, уборщик. Это рядом с Милуоки. Угольное отопление – этот старичок подкидывал уголь в печь каждые пару часов. Он проработал там целую вечность; чуть не ослеп, глядя в огонь. Его глаза были… Здесь со старшими так же; глаза почти такие же.

968223861

– Три-четыре года назад новый президент, нынешний, избрался с обещанием больших ассигнований на оборону и огромного снижения налогов. Это известно. Задумка в том, что снижение налогов стимулирует экономический рост. Не знаю, как это должно выглядеть – до нас мало, как бы, высших политических идей доходит напрямую, просто просачиваются в виде административных перестановок в Службе. Как когда знаешь, что солнце движется, потому что у тебя в комнате меняются тени. Ну вы меня поняли.

Вопрос.

– Внезапно всякие реорганизации, иногда одна за другой, переводы. Кое-кто уже даже не распаковывается. Здесь я дольше всего. Причем у меня нет опыта работы в Инспекции. Я из Сервисного центра. Меня сюда перевели из 029, Северо-Восточного Сервисного центра, Утика. Штат Нью-Йорк, но на севере, в третьем квартале, 1982-й. На севере Нью-Йорка красиво, но в Утике хватало проблем. В Утике я работал в обработке общих данных, кем-то вроде «решалы». До того работал в филиале 0127 Сервисного центра, Хановер, Нью-Гэмпшир, – в обработке платежей, потом – обработке возмещений. Все Северо-Восточные районы были на восьмеричном коде и бланках же с перфорацией по краям – там нанимали вьетнамок, чтобы они сидели и рвали. В Хановере тогда жило много беженцев. Это лет восемь-девять назад, но уже как другая эпоха. Здесь организация будет гораздо сложнее.

Вопрос.

Живу один, а холостяков в Службе переводят чаще всего. Для Кадров любой перевод – морока; переводить целую семью еще сложнее. Плюс людям с семьей надо предлагать стимулы, минфин спустил такой акт. Нормативно-правовой. Но если ты один, можно даже не распаковываться.

Когда ты на Службе, трудно познакомиться с женщиной. Не самая популярная работа. Есть один анекдот – можно рассказать?

Вопрос.

– Встречаешь женщину, типа на вечеринке, она тебе нравится. Она такая – чем занимаешься. Ты такой – я в финансах. Она такая – где именно. Ты такой – ну, типа бухгалтерии, долгая история. Она такая – ой, а где? Ты такой – в правительстве. Она такая – города, штата? Ты такой – федеральная организация. Она такая – о, а какое министерство? Ты такой – минфин. И так далее, сужая круг. В какой-то момент она догадывается, почему ты юлишь, и пропадает.

928874551

– У сахара в торте есть несколько разных функций. Одна, например, впитать влагу из масла – или, например, маргарина – и понемногу высвобождать со временем, чтобы корж оставался влажным. Меньше сахара, чем требуется по рецепту, дает так называемый сухой торт. Не рекомендую.

973876118

– Допустим, мы говорим в плане власти, полномочий. Неоспоримости. Тогда есть два типа людей, если вкратце. С одной стороны – бунтарская ментальность, и их фишка, или тема, или чего там, – это идти против власти, бунтовать. Это те, кто плюет против ветра и чувствует силу, когда выступает против власти, истеблишмента и чего там еще. Потом тип номер два, есть второй тип, солдатский характер, тип, который верит в порядок и силу, уважает власть, встает на сторону власти и силы, на сторону порядка и всего того, как должна работать система, чтобы она не развалилась. Вот представьте, что вы второй тип. А он не так прост, как думают люди. Век бунтарей прошел. На дворе восьмидесятые. «Если ты второго типа, ты нужен нам» – вот какой им нужен слоган. В Службе. Прикинь, блин, откуда ветер дует. Переходи на сторону, где платят всегда. Мы не кинем. Это сторона закона и силы закона, это сторона прилива, гравитации и того закона, что все постепенно нагревается, пока там солнце не взорвется. Потому что, как говорится, в жизни есть две неизбежности. Неизбежность – вот где, блин, власть. Хочешь на сторону настоящей власти – иди в патологи или устраивайся в Службу.[59] Там будет ветер в спину. Скажите им: слушай – плюй по ветру, долетит дальше. Уж в этом, блин, можете мне поверить.

917229047

– У меня была мысль попробовать написать пьесу. Наша мачеха постоянно ходила на спектакли; все время таскала нас с собой в общественный центр по выходным, на утренние сеансы. Поэтому я много узнал о театре и пьесах. И эта пьеса – а то меня спрашивают, семья, мужики на автодроме, в чем суть пьесы. Это будет совершенно реалистичная, жизненная пьеса. Она будет неисполняемой, и в этом один из посылов. В общем, вот в чем суть. Суть в том, что букашка, инспектор деклараций, сидит и штудирует 1040-е, приложения, W-2 для сверки, 1099-е и все такое. Сцена прям голая и минималистичная – смотреть не на что, кроме букашки, а он не двигается, разве что время от времени листает страницы или что-то записывает в блокнот. Там не тингл, такой специальный стол для сортировки деклараций, а просто обычный стол, поэтому его видно. Но это и все. Сперва за ним еще висели часы, но я их вырезал. Он все сидит и сидит, публике становится все скучней и скучней, и наконец они начинают расходиться, сперва понемногу, потом весь зал, и перешептываются, какой же это скучный и ужасный спектакль. Потом, когда вся публика уйдет, начинается сюжет. В этом суть – я это все рассказывал мачехе, это будет реалистичный спектакль. Только с сюжетом я так и не определился, если он вообще будет, раз это реалистичный спектакль. Вот что я им всем отвечаю. Только так это и можно объяснить.

965882433

– Часто проводились опросы. Две трети налогоплательщиков думают, будто освобождение и вычет – одно и то же. Не знают, что такое доход от прироста капитала. Четыре процента каждый год не подписывают декларации. Черт, да две трети не знают, сколько у штата сенаторов. Около трех четвертей не могут назвать ветви власти. Мы тут не высшей математикой занимаемся. Правду сказать, большую часть времени мы тратим зря. Система по большей части скидывает нам хрень. Десять минут заполняешь 20-С на неподписанную декларацию, она возвращается в СЦ, дальше идиотский почтовый аудит с требованием подписи, ничего особенного. И вот теперь нас в Рутинных оценивают по увеличению дохода от будущих аудитов. Да это бред какой-то. Мы по большей части находим не предметы аудита, а просто непроходимую глупость. Небрежность. Вы бы видели почерк у людей – у среднестатистических людей, образованных людей. Правду сказать, они тратят наше время. Нужна новая система.

981472509

– Тейт – мотылек на дуговой лампе власти. Так и передайте.

951458221

– Увлекательный вопрос. Интересна предыстория, если углубиться. Такого рода вещи. Одной из опор новой администрации являлась уверенность, что предельную ставку налога – особенно для верхних уровней дохода – можно снизить без катастрофической потери дохода. Это проговаривалось в кампании четко. Политического рода вещи. Я-то не экономист. Я знаю, что в теории низкая предельная ставка должна была подстегнуть инвестиции и повысить производительность, такого рода вещи, и тогда бы поднялась волна, увеличивающая налоговую базу, чтобы с лихвой компенсировать снижение предельной ставки. Это целая техническая теория, хотя кое-кто ее и критиковал, будто это все вилами по воде писано. Ненаучного рода вещи. К концу первого года акты и правда другие, ставка для верхних уровней снижена. Так продолжается. Но через, скажем, два года уже можно сказать, что результаты противоречат теории. Доходы снизились, а эти цифры – вещь упрямая, их не подделаешь и не округлишь. Еще, насколько я понимаю, сильно выросли расходы на оборонный бюджет, а дефицит федерального бюджета был крупнейший в истории. С поправкой на инфляцию, такого рода. Вы поймите, это все происходило на уровне власти повыше, чем у нас тут. Но любой понимал, что с бюджетными проблемами выходит молот и наковальня, такого рода вещи, ведь пойти на попятную и снова поднять предельную ставку – политически неприемлемо; можно сказать, идеологически, – как и компромиссы с армией, а снова урежешь расходы на социалку – уже не сработаешься с Конгрессом. Такого рода вещи. Почти все можно узнать просто из газет, если знать, что искать.

Вопрос.

– Да, но только в плане того, что знали мы, на нашем уровне в Службе. Кое-что в газеты не попало. Я знаю, что исполнительная власть рассматривала разные планы и предложения для решения этой проблемы. Дефицитов, наковальни. Я так понял, большинство выглядели так себе. Такого себе рода. Поймите, все это фильтровалось к нам с заоблачных высот, в административном смысле. Версия, которая дошла до нас на региональном уровне, – будто кто-то очень высоко в иерархии Службы – кто-то близкий к тому, что у нас известно как Трехликий Бог, – воскресил политическое предложение то ли из 1969-го, то ли из 1970-го, от какого-то макроэкономиста или системного консультанта из штата бывшего помощника комиссара по планированию и исследованиям в Трех Шестерках. Воскресил его, согласно этой версии, помощник заместителя комиссара по Системам, которые к тому времени из-за реорганизации поглотили Управление планирования и исследований, то теперь стало отделом Систем, – Системы в смысле поглотили, такого рода вещи, – хотя предыдущий ПК по планированию и исследованиям теперь был и ЗКС.

Вопрос.

– «Теперь» – в плане когда воскресили доклад Спэкмана, то есть где-то там в четвертом квартале 1981 года.

Вопрос.

– ЗКС – часть того, что известно как Трехликий Бог, это [неразборчиво] название верховной триады из комиссара, замкомиссара Систем и главного юрисконсульта. Три высших должности в иерархии Службы. Национальный штаб Службы известен как Три Шестерки из-за адреса. Такого рода вещи.

Вопрос.

– Такого рода высокоуровневые предложения и белые книги генерируются все время. В Планированиях и Исследованиях для этого есть какие-то аналитические центры. Это все знают. Эксперты, которые на полную ставку генерируют исключительно долгосрочные исследования и предложения. Есть знаменитый программный документ от одной группы ПИ из шестидесятых, такого рода, о внедрении протоколов налогообложения после ядерной войны. Называется «Фискальное планирование на случай хаоса», это у нас теперь крылатое выражение, как бы прикол для панического, хаотического рода моментов. В общем и целом из этого редко что обнародовывалось. С середины шестидесятых. Деньги налогоплательщиков приносят пользу, такого рода вещи. Впрочем, план, что воскресили в данном контексте, не такой грандиозный или взрывной. Не знаю точного названия. Иногда он известен как доклад Спэкмана или Инициатива Спэкмана, но мне неизвестно никого, кому известен заглавный Спэкман, такого рода вопросы, например он автор программного документа или руководитель в ПИ, для кого это писали. Все-таки его сгенерировали в 1969-м – целые поколения назад в ведомственных годах Службы. Их большая часть просто отправляется в архив, такого рода. Поймите, у нас разграниченное ведомство. Многие процедуры и приоритеты Трех Шестерок просто не в нашей юрисдикции. Такого рода дела. Впрочем, реорганизации по Инициативе затрагивают нас уже непосредственно – уверен, это уже кто-нибудь объяснял. В первоначальном докладе, говорят, несколько сотен страниц и очень специализированный язык, как свойственно экономике. Такого рода. Но, говорят, рабочий принцип части или частей, вышедших на дальнейший свет, довольно прост, и он – [неразборчиво] – через неизвестные каналы дошел до сведения лиц на самых высочайших уровнях то ли Службы, то ли министерства финансов, и вызвал интерес, потому что в бюджетной патовой ситуации нынешней исполнительной ветви вроде бы описывал политически привлекательный способ смягчить молот и наковальню неожиданно низких налоговых поступлений, высоких трат на оборону и неснижаемой базы социальных расходов. Говорят, в корне доклад очень прост, а нынешнее начальство, конечно, одобряет простоту такого рода – возможно, потому, что у этой администрации отношения скорее реакционного, или агрессивного, рода против сложной социальной инженерии Великого общества [60], которое было совсем другой эпохой налоговой политики и администрации. Но про их любовь к простым, инстинктивным доводам знают все. Такого рода. Кстати, не могу не заметить, что вы морщитесь.

Вопрос.

– Всегда пожалуйста.

Вопрос.

– Как мы поняли, коренное наблюдение доклада Спэкмана – что с ростом эффективности соблюдения существующего кодекса доказуемо повысится и чистый доход министерства финансов без соответственных изменений в кодексе или повышения предельной ставки. Такого рода. То есть все внимание на Комплаенс и налоговый разрыв. Мне дать определение разрыва, такого рода? Или его уже кто-то дал? Вы всем задаете одного рода вопросы? Служба предпочла бы, чтобы я в это не вдавался?

Вопрос.

– Думаю, это самоочевидного рода вещь. Это разница между общими налоговыми поступлениями, которые по закону должны быть уплачены в министерство финансов за данный год, и общими поступлениями, которые Служба собирает фактически в этот год. Об этом редко говорят открыто, в основном [неразборчиво]. Это сейчас ненавистного рода вещь для Службы. Но не тогда. В докладе Спэкмана рассчитывалось, что от шести до семи миллиардов долларов, которые в 1968 году по закону должны быть уплачены в минфин США, не ремитированы. По эконометрическому прогнозу Спэкмана, разрыв 1980 года приближался к двадцати семи миллиардам, что на момент воскрешения доклада показалось избыточно оптимистичным. На самом деле, исключая апелляции и тяжбы, зарегистрированный налоговый разрыв 1980 года превысил тридцать один миллиард с половиной долларов. Примечательно то, что объем разрыва не особенно комментировался и не стал объектом серьезного внимания. Уверен, что поэтому о нем редко говорят открыто – об институциональной глупости, такого рода вещах. Или что поэтому доклад Спэкмана никогда не привлекал серьезного внимания, хотя, как я сказал, Системы генерируют такие программные документы постоянно. Институты могут быть намного глупее людей, из которых они состоят. Такого рода вещи. Еще тот факт, что Служба хочет, чтобы налогоплательщики видели в ней только совершенно эффективный и всезнающий инструмент сбора налогов: налогообложение и готовность общественности подчиняться налоговому законодательству основаны на запутанной психодинамике. Например, слишком высокую эффективность могут превратно принять за враждебность, избыточно агрессивного рода вещь, а это повышает враждебность НП и может даже негативно сказаться на подчинении общественности и мандате, и бюджете Службы, такого рода вещи. То есть все это запутанного рода вопрос, а психодинамика – не в нашей юрисдикции, и понимание у меня довольно расплывчатого и обобщенного рода, хотя мы знаем, что для Трех Шестерок это объект значительного интереса и исследований. Отчет Спэкмана – подраздел этого их интереса – воскресил какой-то человек или люди, близкие к Трехликому Богу. Ходят противоречащие версии, к кому именно. Такого рода вещи. Я говорю о периоде приблизительно два с половиной года назад.

Вопрос.

– В корне, согласно программному документу, разрыв – это вопрос подчинения. Такого рода. Это очевидно, если разрыв – это процент неподчинения. Но представляющий интерес подраздел доклада касался конкретно тех аспектов налогового разрыва, которые может прибыльно решить сама Служба. Снизить, сгладить. Такого рода. То есть повысить количество поступлений. Определенная часть ежегодного налогового разрыва вызвана теневыми наличными платежами, бартерными механизмами и натуральным обменом, незаконным доходом и некоторыми очень сложными механизмами уклонения от уплаты налогов у богачей, этого всего в краткосрочной перспективе не решишь. Но анализ доклада Спэкмана доказывал, что значительная часть разрыва – результат исправимой ошибочной отчетности, в том числе в декларациях 1040 физических лиц, и это, доказывал он, вполне можно решить и сгладить в краткосрочной перспективе. Краткосрочная перспектива, по понятным причинам, интересовала нынешнюю администрацию особенно остро. Отсюда пересечение технических решений и политики – вот так перемены происходят на национальном уровне, а потом просачиваются к нам на передовую, через реорганизации и изменения в критериях аттестации персонала, такого рода вещи, раз 1040-е находятся в ведении Рутинных инспекций. Мне объяснить разные области и роды инспекций, которыми мы занимаемся?

Вопрос.

– Вовсе нет. На основном уровне записка Спэкмана раскладывала исправимые составляющие налогового разрыва, связанные с 1040-ми, на три общие области, категории, такого рода вещи – это неподача, занижение и недоплата. Неподача в большинстве случаев – в ведении ОУР. Уголовных Расследований. Недоплату улаживает Отдел сборов – совсем другое ведомство, по философии и методологии, в сравнении с тем, чем занимаемся мы в Инспекции, такого рода, хотя именно два наших отдела, Инспекции и Сборы – вместе, понятно, с Аудитами, – образуют авангард Инициативы. А также, с организационной точки зрения, Управление комплаенса. В корне, мы, как инспекторы, работаем с занижениями сведений. Такого рода вещами. Сокрытый доход, неправильные расчеты, преувеличенные расходы, незаслуженные налоговые льготы. Такого рода нестыко…

Вопрос.

– На коренном уровне довод Инициативы Спэкмана, как ее тут стали называть, как по философии, так и по организации заключается в том, что эти три элемента налогового разрыва можно сгладить, повысив эффективность Налоговой в комплаенсе. Немудрено, что это зацепило глаз политической администрации как потенциальный третий вариант – способ решить все более неприемлемую проблему выпадения доходов, не повышая ставку и не снижая расходы. Такого рода вещь. Само собой, это все очень упрощенно. Я пытаюсь объяснить, как мы на региональном уровне прочувствовали масштабные изменения в структуре и процедурах Службы. Это был, мягко говоря, необычно оживленный год. И коренная причина оптимизма – но и некоторых споров, – Инициатива Спэкмана. Так ее стали называть. Масштабная, далеко идущая переориентация институционального представления Службы о себе и о своей роли в политике. Такого рода вещь. Слушайте – с вами все хорошо?

Вопрос. [Пауза, помехи.]

– …рода вещи, что в Трех Шестерках считают преимуществом, заявляя, что при определенных технических условиях каждый дополнительный доллар в годовом бюджете Службы может принести больше шестнадцати долларов дополнительных доходов в казну. Немалая часть корпуса этого довода посвящена уникальному статусу и функциям Налоговой как федерального органа. Федеральный орган по определению является институтом. Бюрократией. Но при этом Служба – единственный орган в федеральном аппарате, чья функция – приносить прибыль. Доход. То есть чей мандат – максимизировать законный возврат на каждый доллар, вложенный в ее годовой бюджет. Такого рода вещи. Значит, в первую очередь, согласно воскрешенному Спэкману, есть убедительная причина рассматривать, формировать и вести Налоговую как бизнес – такого рода действующий коммерческий концерн, – а не как институциональную бюрократию. Доклад Спэкмана в корне антибюрократический. Его модель – скорее, классически свободно-рыночная. Можно понять ее привлекательность для консервативных сторонников свободного рынка в нынешней администрации. Мы же, в конце концов, живем в эпоху дерегуляции бизнеса. Как лучше и как широко в каком-то смысле дерегулировать Налоговую – которая, конечно же, будучи федеральным органом, задумана и работает как набор правовых норм и механизмов для обеспечения соблюдения законодательства, – вот в чем был каверзного и все еще развивающегося рода вопрос такого рода. Кое-кто считал Спэкмана идеологом. Воскрешены не все предложения первоначального доклада – не все вошло в Инициативу. Но как минимум для коренной сути предложения Спэкмана настал правильный момент, политически говоря, такого рода вещи. Трудно переоценить последствия этого сдвига философии и мандата для нас, на передовой. Инициатива. Например, интенсивное пополнение штата и почти 20-процентный прирост персонала Службы – первый прирост со времен TRA [61] 1978 года. Также я имею в виду масштабную и как будто бесконечную реструктуризацию Управления комплаенса Службы, где для нас наиболее релевантно [неразборчиво] то, что семь региональных комиссаров получили больше автономии и власти в рамках более де-децентрализованной операционной философии Инициативы Спэкмана.

Вопрос.

– А это другой сложный вопрос, касающийся глубоких познаний налогового законодательства США и истории Службы как части исполнительной ветви, в то же время поднадзорной Конгрессу. Критический момент того, что теперь известно как Инициатива Спэкмана, касался поиска эффективной золотой середины между двумя противоположными тенденциями, десятилетиями мешавшими работе Службы: одна – это децентрализация по решению комиссии Кинга в Конгрессе 1952 года, а вторая – крайне бюрократический и политический центризм национальной администрации в Трех Шестерках. Можно сказать, шестидесятые – это эпоха, если говорить о рамках институциональной истории Службы, когда доминировали окружные подразделения. Восьмидесятые обещают стать эпохой регионов. Такого рода. Организационным посредником между множеством округов и единой администрацией в Трех Шестерках. Теперь административные, структурные, логистические и процедурные решения все чаще находятся в руках региональных комиссаров и их заместителей, которые, в свою очередь, делегируют ответственность согласно гибкого, но согласованного рода операционным инструкциям, что и приводит к коренной автономии центров.

Вопрос.

– В каждом регионе есть один Сервисный центр и – с одним текущим исключением – один Инспекционный центр. Мне объяснить исключение?

Вопрос.

– В корне, в рамках Инициативы региональным Сервисным и Инспекционным центрам дается значительно больше свободы в структуре, кадрах, системах и операционных протоколах, повышая авторитет и ответственность их директоров. Руководящая идея – освободить эти крупные центральные обрабатывающие ведомства от гнетущих или косных регуляций, затрудняющих эффективные действия. Такого рода. В то же время осуществляется огромное давление с одной-единственной первичной стратегической целью: результат. Рост прибыли. Снижение неподчинения. Сокращение разрыва. Конечно, не совсем квоты – ни в коем случае, конечно же, из-за честного подхода и общественного восприятия, – но почти. Мы все смотрели новости – и вы, и я, – и да, не обходится и без более агрессивного аудита. Такого рода. Но сдвиги и акценты в Отделах аудита – это в основном вопрос степени, количественного рода вещи, – в том числе введение автоматизированных почтовых аудитов, что, опять же, вне нашей квалификации здесь. Зато у нас, в Инспекциях, произошел радикальный качественный сдвиг в операционной философии и протоколах. Его прочувствовали и последние GS-9 за своими клавиатурами. Если Аудиты – оружие Инициативы, такого рода вещь, то мы в Инспекции – дальномерщики, и нам поручено определять, куда это оружие лучше направить. Теперь, после дерегуляции, остался лишь один главенствующий операционный вопрос: аудит каких деклараций принесет больше прибыли и как эти декларации эффективнее всего находить?

947676541

– У меня необычно высокий болевой порог.

928514387

– Ну, мой папа любил косить газон по квадратам и полосам. Пройдет восточный угол переднего двора, потом вернется ненадолго домой, потом – юго-западную полосу задней лужайки и квадратик у южного забора, вернется, и вот в таком духе. У него хватало мелких ритуалов, такой он был человек. Понимаете? Я не сразу понял, что он так косит, потому что ему нравится ощущение законченности. Ощущение задачи и ощущение, что он ее выполнил и закончил. Это такое основательное ощущение: будто ты машина и знаешь, что работаешь хорошо и делаешь то, для чего создан. Понимаете? Поделив газон на семнадцать отдельных сегментов, что нашей маме, как обычно, казалось безумием, он мог ощутить ощущение законченной работы не один раз, а семнадцать. Как бы: «Я закончил. Опять закончил. И опять – вы только гляньте – закончил».

Ну, здесь что-то в этом духе. В Рутинных. Мне нравится. На среднюю 1040-ю уходит где-то двадцать две минуты – чтобы прочитать, проинспектировать и составить записку. Может, чуть дольше, в зависимости от критериев – у некоторых команд свои критерии. Ну понимаете. Но точно не больше получаса. И после каждой приходит это основательное ощущение.

А главное, декларации никогда не кончаются. Всегда ждет следующая. Никогда не заканчиваешь по-настоящему. Но, с другой стороны, и с газоном точно так же, понимаете? По крайней мере, после хорошего такого дождя.

Когда он доходил до последнего размеченного участка, уже можно было опять косить первый. Он любил подстриженный аккуратный газон. Много времени там проводил, если подумать. Очень много.

951876833

– Слушайте, то ли в «Сумеречной зоне», то ли в «За гранью возможного» – где-то там. Клаустрофобу становится хуже и хуже, пока он не становится настолько клаустрофобом, что орет и психует, и его упекают в психиатрическую лечебницу, а в лечебнице сажают в смирительной рубашке в маленькую каморку со стоком в полу, размером с чулан, то есть понятно, что для клаустрофоба хуже не придумаешь, но ему через щелку двери объясняют, что таковы правила и процедуры, что если кто-то орет, то его сажают в одиночку. Следовательно, мужик обречен, он там пожизненно – ведь сколько он кричит и бьется головой об стенку, чтобы потерять сознание, столько его будут держать в этой каморке, а сколько он в этой комнатушке, столько он будет кричать, потому что вся проблема в его клаустрофобии. Живой пример того, что в правилах и процедурах должны быть какие-то свобода и послабления для определенных случаев, а то случись какой нелепый косяк – и кто-то попадет в ад. Серия даже называлась «Правила и процедуры», и ее здесь помнят наизусть все.

987613397

– Я думаю, что все есть в кодексе или Руководстве, мне сказать нечего.

943756788

– Мать называла это «впериться». Это она так про отца, была у него такая привычка, причем почти в любой ситуации. Он был добрым человеком, бухгалтером школьного округа. Впериться – это когда неотрывно и без выражения смотришь на что-нибудь длительный период времени. Это бывает, когда недоспишь, или переспишь, или переешь, или нервничаешь, или просто замечтался. Только это не то же самое, что замечтаться, так как надо на что-то смотреть. Впериться. Обычно на что-то перед собой – полку в шкафу, вазу на столе в столовой, твою дочку или ребенка. Но когда вперяешься, ты на самом деле не вперяешься в то, во что вроде бы вперяешься, даже не замечаешь, – однако при этом и не думаешь о чем-то другом. На самом деле ты не делаешь ничего, в ментальном смысле, но делаешь это с видом полной сосредоточенности. Как будто твоя сосредоточенность буксует на месте, как буксуют колеса автомобиля в снегу, быстро вращаются, но вперед не сдвигаются, хотя выглядит это как полная сосредоточенность. И теперь у меня такое тоже есть. Ловлю себя на этом. Не сказать, что неприятно, но странно. Из тебя что-то выходит – чувствуешь, как лицо просто обмякает, без мышц или выражения. Это пугает моих детей, я знаю. Как будто лицо, как и внимание, теперь принадлежит кому-то другому. Иногда я прихожу в себя перед зеркалом, в ванной, и вижу, как вперяюсь, без всякого узнавания. Он скончался уже двенадцать лет назад.

Здесь с этим новая сложность. Со стороны нет гарантии, что ты отличишь инспектора за усердной работой от того, что она называла «впериться», когда только вперяешься в декларации, но не читаешь, не обращаешь внимания по-настоящему. И если обрабатываешь нужное число деклараций каждый день, никто не узнает. Я-то, конечно, так не поступаю, мои вперяния начинаются после дня здесь – или до, когда я собираюсь. Но я знаю, что они волнуются: кто здесь хороший инспектор, а кто их дурит, весь день сидит, вперившись, или думает о чем-то своем. Так бывает. Но теперь, в этом году, они могут узнать, знают, кто делает работу. Она потом выходит на свет, разница. Потому что теперь регистрируют не пропускную способность, а итоговый доход от аудита деклараций. Это для нас перемена. Теперь проще, мы ищем то, что принесет ИД, а не просто прогоняем столько деклараций, сколько можем. Это помогает обращать внимание.

984057863

– Мы жили за городом, рядом с асфальтовым проселком. У нас был здоровенный такой пес, папа держал его на цепи во дворе. Здоровенная помесь немецкой овчарки. Я эту цепь ненавидел, но забора у нас не было, мы жили прямо у дороги. Пес эту цепь ненавидел. Но при этом хранил чувство собственного достоинства. Он что делал: никогда не пытался уйти дальше, чем позволяла цепь. Никогда даже не натягивал ее. Даже если подъезжал почтальон или там продавец. Из чувства собственного достоинства пес делал вид, будто сам выбрал это место, просто оно так совпало с радиусом цепи. А за ее пределами мол, ничего не привлекает его внимания. Ноль внимания. То есть он просто не замечал цепь. Не стал ее ненавидеть. Цепь. Просто взял и сделал ее неважной. А может, он и не притворялся – может, он правда взял и выбрал жить в этом маленьком кружке. Чувствовалась в нем сила. Всю жизнь на цепи. Как же я обожал эту псину.

§ 15

Малоизвестный, но истинный факт из мира паранормального: бывают экстрасенсы фактов. Иногда их еще называют в литературе мистиками данных, а сам синдром – ИСФ (= интуиция случайных фактов). Внезапные проблески знания или ощущения у этих субъектов структурно напоминают (но обычно скучнее и обыденнее, чем) драматически актуальные предвидения, которые мы обычно считаем ЭСВ (экстрасенсорным восприятием) или прекогницией. Поэтому, в свою очередь, феномен так мало исследуется или популяризуется, и поэтому обладающие ИСФ почти повсеместно называют ее проблемой или болезнью. Тем не менее немногие выходившие уважаемые исследования и монографии изобилуют примерами; собственно, изобилие вкупе с неуместностью и прерыванием обычного мышления и внимания и составляет суть феномена ИСФ. Второе имя детского друга незнакомца, прошедшего мимо в коридоре. То, что человек, с которым сидишь в кинотеатре, когда-то стоял в шестнадцати машинах от тебя на шоссе I-5 рядом с Маккиттриком, штат Калифорния, в теплый дождливый день октября 1971 года. Факты сваливаются как снег на голову – невовремя, они смущают, как и любые экстрасенсорные вспышки. Просто эти вдобавок эфемерны, бесполезны, недраматичны, только отвлекают. Каким был на вкус «Куантро» для человека с легкой простудой на эспланаде Венской государственной оперы 2 октября 1874 года. Сколько человек стояло лицом на юго-восток на повешении Гая Фокса в 1606-м. Общее число кадров в «На последнем дыхании». То, что Гран-при 1959 года выиграл некий то ли Фанхи, то ли Фанхио [62]. У какого процента египетских божеств звериные, а не человеческие лица. Длина и средний радиус тонкой кишки министра обороны Каспара Уайнбергера. Точная (не приблизительная) высота горы Эребус – но не что это такое и где.

В случае экстрасенса фактов GS-9 Клода Сильваншайна скажем, 12 июля 1981 года – точный метрический вес и скорость поезда, следующего на юго-запад через Прешов в Чехословакии ровно в тот момент, когда Сильваншайну надо сверить чеки 1099-INT с налоговой декларацией Эдмунда и Виллы Кошице, на доме которых в 1978 году сменял оконные ставни тот, чья жена однажды выиграла три раунда бинго подряд в церкви Святой Бригитты в Трое, штат Мичиган, хотя домашний адрес Кошице – Урбандейл, штат Айова, – причины этой ИСФ-нестыковки Сильваншайну неизвестны, для него такие фактики лишь очередная помеха в шуме и в целом панической низкой морали филадельфийского РИЦа. Затем – тольтекский бог кукурузы, но тольтекскими глифами, так что Сильваншайн видит просто абстрактный рисунок неизвестного происхождения. Обладатель Нобелевской премии 1950 года по физиологии или медицине.

Факт: как минимум треть ясновидящих и колдунов на службе древних правителей сожгли или казнили в начале их работы, когда выяснилось, что большая часть того, что они предвидят или чувствуют, нерелевантна. Правильна, но просто нерелевантна, бессмысленна. Истинное предназначение человеческого аппендикса. Прозвище маленького кожаного мячика, который был единственным другом Норберта Винера, когда тот рос болезненным ребенком. Число травинок на газоне у твоего почтальона. Они вторгаются, вваливаются, шумят. Одна из причин, почему у Сильваншайна всегда такой пристальный и смущающий взгляд, – он пытается фильтровать всяческие экстрасенсорно почувствованные и вторгающиеся факты. Объем паренхимы одного папоротника в приемной стоматолога в Атенсе, штат Джорджия, хотя он понятия не имеет (причем никогда), что такое паренхима. Что у чемпиона WBA 1938 года в легком весе был слабо выраженный сколиоз в области 10 и 12 позвонков. И он их теперь никогда не проверяет – такие ниточки не разматываешь; они как приманки, которые ведут в никуда. Это он узнал на горьком опыте. Скорость в астрономических единицах, с которой система ML435 удаляется от Млечного Пути. Он никому не рассказывает об этих приходах. Некоторые связаны между собой, но редко имеют то, что человек с настоящим ЭСВ назвал бы смыслом. Метрический вес всех катышков во всех карманах всех людей в обсерватории Форт-Дэвиса, штат Техас, в день 1974 года, когда запланированное солнечное затмение скрыли облака. Возможно, четыре тысячи фактов, и выпадает один релевантный или полезный. В основном, процесс больше напоминает как будто тебе поют на ухо «Звездно-полосатый стяг», пока ты пытаешься зачитать стихотворение на конкурсе. Клод Сильваншайн ничего не может с этим поделать. Что скончавшуюся в 1844 году от коклюша нянечку прапрабабушки у прохожего на улице звали Хеспер. Стоимость с поправкой на инфляцию того скрытого солнечного затмения; номер лицензии на право вещания христианской радиостанции, которую слушал директор обсерватории в машине по дороге домой, где застал жену неглиже и шляпу молочника на кухонной стойке. Форма облаков в тот день, когда два человека, которых он никогда не встречал, зачали ребенка, ставшего выкидышем через шесть недель. Что изобретатель пассажирских чемоданов на колесиках когда-то был женат на стюардессе авиалинии «Пипл Экспресс» и больше полутора лет чуть ли не доводил себя до ручки, изучая технические условия производства и рассматриваемые патентные заявки, потому что у него в голове не укладывалось, почему еще никому не пришло в голову запустить такой чемодан в массовое производство. Регистрационный патентный номер прибора, пришившего бумажную тулью шляпы того молочника. Средняя молекулярная масса торфа. Болезнь, скрывавшаяся ото всех и везде, начиная с четвертого класса, когда Сильваншайн узнал кличку кота из детства первой любви мужа его классной руководительницы, оставшегося без усов из-за инцидента с угольной плитой в Эштабуле, штат Огайо, подтвержденную только после того, как он сделал маленький иллюстрированный буклет и тот самый муж увидел кличку и рисунок Скрэппера без усиков, побелел как мел и потом в тайне ото всех три ночи подряд видел красочные сны.

Экстрасенс фактов полжизни барахтается в разрозненных кишащих пустяках, которые никто не знает и знать бы не хотел, даже если бы представилась такая возможность. Численность населения Брунея. Разница между слизью и мокротой. Когда была прилеплена жвачка под четвертым креслом слева в третьем ряду кинотеатра «Вирджиния» в Крэнстоне, штат Род-Айленд, но не кто ее туда приклеил и зачем. Постоянные головные боли. Иногда эти данные визуальны и странно подсвеченны – словно бесконечно ярким светом с бесконечного расстояния. Масса непереваренного красного мяса в кишечнике среднестатистического сорокатрехлетнего взрослого жителя Гента, Бельгия, в граммах. Курс турецкой лиры к югославскому динару. Год смерти подводного исследователя Уильяма Биба.

Пробует капкейк «Хостесс». Клод знает, где его испекли; знает, кто стоял за станком, полившим капкейк тонким слоем шоколадной глазури; знает его вес, размер обуви, средний результат в боулинге, средний показатель отбивания в лиге «Американского Легиона»; знает размеры комнаты, где прямо сейчас находится этот человек. Это давит.

§ 16

Лейн Дин – младший и двое старших инспекторов из другого отсека стоят на улице перед одним из выходов без сигнализации между отсеками, на окруженной ухоженным газоном гексаграмме цемента, наблюдают за солнцем над полями под паром к югу от РИЦа. Никто не курит; просто вышли ненадолго. Лейн Дин – не с ними; просто так совпало, что он в то же время пошел подышать свежим воздухом на перерыве. Он все еще в поисках действительно хорошего, разгружающего местечка для перерывов; это очень важно. Двое других знакомы или работают в одной команде; они-то вышли вместе; чувствуется, что им привычно стоять подолгу.

Один несколько искусственно зевает и потягивается.

– Да уж, – говорит он. – Короче, мы с Мидж ездили в субботу к Боднарам. Знаешь Хэнка Боднара, из команды К в Инспекциях Уставного Капитала, в очках с линзами, которые сами темнеют от солнца, как они там называются?

Он сложил руки за спиной и покачивается на пятках, будто ждет автобус.

– Ага.

Второй – пожалуй, лет на пять моложе того, кто ездил к Боднарам, – разглядывает какую-то доброкачественную кисту или опухоль у себя на внутренней стороне запястья. Накапливается утренняя жара, нарастает и опадает электрический шум саранчи в тех полях, куда падают лучи солнца. Ни тот ни другой не представились Лейну Дину, а тот стоит от них дальше, чем они друг от друга, хотя и не настолько, чтобы считаться полностью обособленным от беседы. Может, они его не трогают, потому что видят: он новенький, все еще свыкается с невероятной нудностью работы инспектора. Может, стесняются и не знают, как представиться. Лейну Дину, чьи брюки застряли между ягодиц так, что пришлось сходить в кабинку мужского туалета, чтобы их извлечь, хочется выбежать в поля на жару, носиться и размахивать руками.

– Мы думали съездить в прошлые выходные – это когда, седьмого, получается, – говорит первый, глядя на виды, где особо не на что смотреть, – но у нашей младшей началась температура и подкашливание, Мидж не хотела бросать ее такую температурную с нянечкой. Поэтому она позвонила и договорилась с Элис Боднар просто перенести на недельку, ровно на семь дней, чтобы проще было запомнить. Сам знаешь медведиц, когда заболеют медвежата.

– Да уж не говорите, – вставляет Лейн Дин в паре метров от них, посмеиваясь чересчур добродушно. Одна его туфля – в тени козырька, вторая – на утреннем солнце. Теперь Лейн Дин впадает в отчаяние из-за того, что пятнадцать минут перерыва неизбежно подходят к концу и ему придется вернуться и инспектировать декларации еще два часа до следующего перерыва. В пепельнице маленькой урны, стоящей в нише, на боку лежит пустой одноразовый стаканчик. В разговоре время идет по-другому; непонятно, лучше или хуже. Второй все еще разглядывает что-то у себя на запястье, подняв руку, как хирург после раковины. Если считать, что саранча на самом деле кричит, то становится как-то еще жутче. Обычный протокол – вообще не слушать; через какое-то время и замечать перестаешь.

– Ну и короче, – говорит первый инспектор. – Мы приезжаем, выпиваем. Мидж и Элис Боднар заводят разговор о каких-то там новых занавесках для гостиной, все говорят и говорят. Скукота, бабские интересы. Ну и мы с Хэнком уходим в его кабинет, потому что Хэнк – он монеты собирает: серьезно, он серьезный коллекционер, как я посмотрел, ладно там картонные альбомы с круглыми дырочками – он и правда разбирается. И он хотел показать картинку монеты, которую подумывает приобрести, в коллекцию.

Второй мужчина впервые по-настоящему поднял глаза, только когда рассказчик упомянул нумизматику – это хобби всегда казалось Лейну Дину, христианину, низменным и неправильным во множестве отношений.

– Кажется, пятицентовик, – говорит первый. То и дело кажется, что он разговаривает сам с собой, а второй время от времени разглядывает нарост. Чувствуется, что эти двое ведут такие беседы на перерывах уже много-много лет – привычка, которую уже даже не замечаешь. – Не с профилем индейца, но тоже какой-то пятицентовик с другой обратной стороной, очень известный; я в монетах мало что понимаю, но и то слышал, значит, он очень известный. Но правильного названия не помню, – он почти болезненно посмеивается. – Вылетело из головы. Забыл напрочь.

– Элис Боднар хорошо готовит, – говорит второй. На воротнике его рубашки проглядывают пластмассовые прищепки пристежного галстука. Узел галстука тугой, как сжатый кулак; такой не ослабишь. Лейну Дину с его места лучше видно именно этого второго инспектора. Нарост на его запястье размером с детский нос, и состоит как будто из роговой или твердой, внешней ткани, и выглядит красноватым и слегка воспаленным, хотя, может, и просто оттого, что инспектор его то и дело ковыряет. А как тут удержаться? Лейн Дин знает, что если бы они работали на смежных тинглах в одном отсеке, то его бы нарост тошнотворно заворожил – он пытался бы посмотреть на него, но так, чтобы никто не заметил, зарекался бы смотреть и так далее. Его слегка пугает, что он почти завидует тому, кто работает с ним по соседству; представляет покрасневшую кисту и ее карьеру как способ отвлечься, то, что можно накапливать, как ворона накапливает бесполезные блестяшки, даже кусочки алюминиевой фольги или звенья порванной цепочки медальона. Лейн Дин испытывает странное желание спросить о наросте – что за дела, давно ли появилось и так далее. Уже началось то, о чем ему и говорили: больше в перерывах Лейну Дину не приходится смотреть на часы. Осталось шесть минут.

– Да уж, и, короче, у нас был целый план сварить филе лосося и есть на веранде лосося в такой специальной обвалке из шалфея, которую хотели сделать Мидж и Элис, и с картофельным гратеном – кажется, это называется гратен; наверное, можно сказать просто в «панировке». И много салата – так много, что миску даже по кругу не передашь; пришлось ставить на отдельный стол.

Теперь второй аккуратно спускает рукав и застегивает на запястье с той штуковиной, хотя, готов спорить Дин, когда он сидит за декларациями и рукав слегка оттягивается, край красной пенумбры кисты по-прежнему проглядывает и отчасти из-за движения ткани по наросту во время рабочего дня она и выглядит такой красной и натертой – может, даже болит такой вот ноющей мерзкой болью каждый раз, когда рукав елозит вперед-назад по роговому наросту.

– Но погода выдалась чертовски хорошей. Мы с Хэнком были в кабинете, где такие большие окна, выходят на газон и улицу; там по улице гоняли на великах соседские детишки, вопили и просто чертовски наслаждались жизнью. Мы решили – Хэнк решил – чего уж там, раз погода шепчет, спросим девчонок, вдруг они не против барбекю. И тогда мы выставили гриль Хэнка – большой «Вебер» с колесиками, который можно катить, если наклонить; три ножки, но только две – с колесиками; ну ты меня понял.

Второй наклоняется и аккуратно сплевывает между зубов в траву на краю гексаграммы. Ему где-то под сорок, на затылке под солнцем – серебристые волосы, видит Лейн Дин. Перед его мысленным взором встает картина, как он носится по полю огромными кругами и машет руками, как Родди Макдауэлл.

– Ну и выкатили, – говорит первый. – И пожарили лосося вместо того, чтобы варить, хотя больше ничего не меняли, и Мидж с Элис рассказывали, где купили салатницу – у нее там по краю вырезано там всякое, штуковина под два килограмма весом. Хэнк жарил на патио, а ели мы на веранде из-за мошкары.

– В каком смысле? – спрашивает Лейн Дин, замечая в своем голосе истерическую нотку.

– Ну, в каком, – говорит первый, грузный, – солнце уже садилось. Гнус летит с гольф-корта у Фэйрхэвена. Мы же не собирались сидеть в патио, чтобы нас сожрали заживо. Об этом даже говорить не пришлось.

Он видит, что Лейн Дин все еще смотрит на него, склонив голову набок с наигранным любопытством, которого ни капли не чувствовал.

– Ну, это веранда с сеткой от мошкары, – второй смотрит на Лейна Дина с видом, мол, это вообще кто?

Тот, кто ужинал в гостях, смеется.

– Лучшее от обоих миров. Веранда с сеткой.

– Это если дождь не пойдет, – говорит второй. Оба горько посмеиваются.

§ 17

– Я всегда – наверное, с раннего детства – почему-то представлял себе налоговиков как таких государственных героев, бюрократических героев с маленькой буквы, – как и полицейских, пожарных, соцработников, Красный Крест и VISTA [63], тех, кто ведет архивы в Службе соцобеспечения, даже всяких религиозных волонтеров: все они пытаются залатать или починить дыры, которые вечно пробивают в обществе эгоистичные, пафосные, равнодушные, самовлюбленные люди. То есть скорее как полицейских, пожарных и духовенство, чем как тех, кого все знают и о ком пишут в газетах. Я не о тех героях, которые «рискуют жизнью». Я, наверное, так пытаюсь сказать, что есть разные виды героев. И сам хотел быть таким же. Героем, который выглядит еще героичнее, потому что его никто не хвалит и даже не вспоминает, а если и вспоминает, то обычно как врага. То есть человеком, который состоит в Комитете субботников, а не выступает с группой на танцах или танцует с королевой выпускного бала, если понимаете. Таким, как бы, незаметным, который подчищает за другими и делает грязную работу. Ну вы поняли.

§ 18

– И вернулись столовые имена. Тоже плюс при Гленденнинге. Ничего не имею против Бледного короля, но все считают, что мистер Гленденнинг больше заботится о морали агентов, и столовые имена – только один из примеров.

[Реплика из-за кадра.]

– Ну, как называется, то и есть. Вместо настоящего имени. На твоем столе стоит табличка со столовым именем. Как говорится, псевдоаноним. Больше не надо волноваться, что какой-нибудь бюргер, которого ты, например, слишком пилил, знает твое настоящее имя, а то и найдет, где ты с семьей живешь, – вы не думайте, будто агенты об этом не волнуются.

[Реплика из-за кадра.]

– Хотя не то чтобы такого не было до Бледного короля. Просто тогда переборщили, спору нет. Теперь больше нет очевидно стебных столовых имен. Которые, прямо скажем, всех быстро задолбали, по ним не скучают; никому не хочется, чтобы налогоплательщик считал тебя дурачком. Мы тут не в игрушки играем. Больше никаких «Фил Майпокетс», «Майк Хант» или «Сеймур Бути» [64]. Хотя никто, и меньше всех мистер Гленденнинг, не говорит, что нельзя пользоваться столовым именем как инструментом. В великой битве за сердца и умы. Если мозгов хватает, то для тебя это инструмент. Мы ротируемся; таблички выбирают по старшинству. В этом квартале мое столовое имя Eugene Fusz – вон, там, на табличке. Они у нас теперь красивые. Один вариант инструмента – это столовое имя, которое подопытный не знает, как произносить. «Фьюз», «Фусс» или «Фузз»? Обидеть-то бюргеру тебя не хочется. Другие хорошие – Fuchs, Traut, Wiener, Ojerkis, Büger, Tünivich, Schoewder, Wënkopf. В наличии более сорока трех табличек. La Bialle, Bouhel. С умляутами никогда не прогадаешь; умляуты их особенно ошарашивают. Просто – тоже тактика. Плюс смешно – пустячок, а приятно и так далее и тому подобное. Хэнрэтти просит себе на третий квартал «Пиниса» – мистер Роузберри сказал, это пока на рассмотрении. Все-таки есть какие-то границы, при Гленденнинге. Мы генерируем доходы. А не комнатой смеха заправляем.

§ 19

– В гражданских правах и эгоизме есть что-то очень интересное, а мы, господа, стоим на самом их стыке. Здесь, в США, мы предполагаем, что нашей совестью будут правительство и закон. Наше супер-эго, можно сказать. Тут не обошлось и без либерального индивидуализма, и без капитализма, но я слабо понимаю теоретический аспект – просто что вижу, о том и пою. Американцы в каком-то смысле сумасшедшие. Мы сами себя инфантилизируем. Мы не считаем себя гражданами – то есть частью чего-то большего, перед чем мы несем серьезную ответственность. Мы считаем себя гражданами, только когда речь идет о наших правах и привилегиях, а не об ответственности. От гражданской ответственности мы отрекаемся в пользу правительства и ждем, что правительство будет, по сути, законодательно регулировать мораль. Это я в основном говорю об экономике и бизнесе, все-таки это моя сфера.

– И что нам делать, чтобы остановить упадок?

– Понятия не имею, что делать. Мы как граждане уступаем все больше и больше своей независимости, но если мы как правительство отнимем у граждан свободу уступать свою независимость, то уже отнимем их независимость. Парадокс. Граждане по конституции имеют право промолчать и предоставить все решать за них корпорациям и правительству, которые должны их контролировать. Корпорации все лучше и лучше учатся соблазнять нас думать так же, как они, – видеть прибыль как телос, а ответственность – как что-то такое, что нужно обожествлять как символ, но в реальности – избегать. Хитрость вместо мудрости. «Хотеть» и «иметь» вместо «думать» и «делать». Мы не можем этому помешать. Я лично подозреваю, что в конце концов наступит какая-нибудь катастрофа – депрессия, гиперинфляция, – и вот тогда будет момент истины: либо мы очнемся и вернем свою свободу, либо развалимся окончательно. Как Рим – завоеватель собственного народа.

– Я понимаю, почему налогоплательщики не хотят расставаться со своими деньгами. Совершенно естественное человеческое желание. Мне тоже не нравилось попадать под налоговую проверку. Но, блин, есть же элементарные факты: мы сами за этих людей голосовали, мы сами решили здесь жить, мы сами хотим хорошие дороги и чтобы нас защищала хорошая армия. Вот и вкладывайтесь.

– Это ты уже малость упрощаешь.

– Это как… вот, допустим, ты в шлюпке с другими людьми, и припасы не бесконечны, и приходится делиться. Припасы не бесконечны, надо распределять, а кушать всем хочется. Ты, конечно, хочешь все припасы себе – ты же помираешь с голоду. Но не ты один. Если сожрешь все в одно рыло, сам потом не сможешь с собой жить.

– Да и другие тебя убьют.

– Но я больше о психологии. Конечно, ты хочешь все и сразу, ты хочешь оставить себе все, что заработал, до последнего гроша. Но нет, ты вкладываешься, потому что куда ты денешься со шлюпки. У тебя как бы долг перед остальными в шлюпке. Долг перед собой – долг не быть тем, кто дожидается, пока все уснут, а потом жрет все в одно рыло.

– Прям урок граждановедения.

– Которого у тебя-то наверняка не было. Тебе сколько, двадцать восемь? У вас в школе было граждановедение? Ты хоть знаешь, что это такое?

– Это вводили в школах из-за холодной войны. Билль о правах, Конституция, Клятва преданности, важность голосования.

– Граждановедение – это раздел политологии, который, цитата, исследует гражданский статус, права и долг американских граждан.

– «Долг» – это как-то сильно сказано. Я не говорю, что платить налоги – это их долг. Просто говорю, что нет смысла не платить. И плюс мы тогда тебя посадим.

– Вряд ли вам правда хочется об этом говорить, но если правда интересно мое мнение, то я скажу.

– Валяй.

– По-моему, совсем неслучайно, что в школах больше не преподают граждановедение или что молодые люди вроде тебя спотыкаются о слово «долг».

– Хочешь сказать, размякли мы.

– Я хочу сказать, что шестидесятые – которые, благослови их Господи, раскрыли людям глаза на множество сфер, включая расу и феминизм…

– Не говоря уж о Вьетнаме.

– Да вот нет, еще как говоря, потому что мы имеем целое поколение, когда большинство впервые усомнилось во власти и сказало, что их личные моральные убеждения насчет войны перевешивают их долг воевать, когда так велят законно избранные представители.

– Другими словами, их высший истинный долг был перед самими собой.

– Ну, перед собой как кем?

– Слушайте, вы что-то сильно упрощаете. Не то чтобы все, кто протестовал, протестовали из чувства долга. Протестовать против войны стало модно.

– А тут свою роль играют и элемент высшего долга перед собой, и элемент моды.

– Хочешь сказать, протесты против Вьетнама в конце концов привели к уклонению от налогов?

– Нет, он говорит, они привели к эгоизму, из-за которого мы все хотим сожрать припасы на шлюпке.

– Нет, но я думаю, то, что привело к протестам против войны из-за моды, раскрыло двери и для того, что губит нашу страну. Для конца демократического эксперимента.

– Я тебе уже говорил, что он консерватор?

– Но это просто ярлык. Консерваторы бывают разные, смотря что они хотят сохранить.

– В шестидесятых начался упадок Америки к декадансу и эгоистичному индивидуализму – поколению «Я» [65].

– Вот только в двадцатых декаданса было как-то больше, чем в шестидесятых.

– А знаете, что я думаю? Я думаю, что Конституция и «Записки федералиста» нашей страны – невероятное моральное и творческое достижение. Потому что впервые власти современной страны создали систему, где власть граждан над собственным правительством реальная, а не просто символическая. Это совершенно бесценно и войдет в историю наравне с Афинами и Великой хартией вольностей. Из-за того, что в итоге получилась утопия и еще двести лет реально работала, это уже не просто бесценно – это буквально чудо. И – и теперь я говорю о Джефферсоне, Мэдисоне, Адамсе, Франклине, настоящих отцах церкви, – этот американский эксперимент вышел за пределы воображения и почти что сработал не благодаря интеллекту этих людей, а благодаря их глубокому моральному просвещению – их гражданскому чувству. Тому, что они больше переживали за страну и граждан, чем за себя. А могли бы просто сделать из Америки олигархию, где всю власть держат могущественные восточные промышленники с южными землевладельцами и правят железной рукой в перчатке либеральной риторики. Надо ли тут говорить о Робеспьере, или большевиках, или аятолле? Эти Отцы-Основатели – гении гражданской добродетели. Герои. Их основные усилия пошли на ограничение власти правительства.

– Сдержки и противовесы.

– Власть Народу.

– Они знали о том, что власть может развращать…

– Джефферсон вроде бы дрючил своих рабынь и народил целую толпу мулатов.

– Они считали, что централизация власти в виде ее распределения среди сознательного образованного электората с активной гражданской позицией не даст Америке скатиться и стать очередной страной знати и черни, правителей и прислуги.

– Образованного электората белых мужчин-землевладельцев, не будем забывать.

– И это один из парадоксов двадцатого века с пиком в шестидесятых. Хорошо ли привнести справедливость и разрешить голосовать всем гражданам? Да, хорошо, это очевидно. В теории. И все же очень легко судить предков через линзы современности, а не смотреть на мир так, как его видели они. Отцы-Основатели предоставили права только зажиточным образованным мужчинам с землями, чтобы дать власть тем, кто больше похож на них…

– Что-то мне это не кажется чем-то особо новым или экспериментальным, мистер Гленденнинг.

– Они верили в рацио – они верили, что люди с привилегиями, начитанностью, образованием и высокой моралью смогут подражать им, принимать взвешенные и дисциплинированные решения во благо страны, а не просто ради собственных интересов.

– Как минимум это очень творческое и изобретательное оправдание расизма и мужского шовинизма, да уж.

– Они были героями и, как все истинные герои, были скромны и не считали себя столь уж исключительными. Они полагали, их потомки будут похожи на них – станут рациональными, благородными, гражданственными. По меньшей мере, стремящимися к личной выгоде настолько же, насколько и к общему благу.

– А как мы вообще дошли до этой темы от шестидесятых?

– И взамен мы получили бесхребетных или продажных лидеров, каких имеем сегодня.

– Мы избираем тех, кого заслужили.

– Но это что-то очень странное. Что они были такими проницательными и дальновидными, создавая систему сдержек против накопления власти любой ветвью правительства, в здоровом страхе перед централизованным правительством, и все же наивно верили в гражданскую ответственность обычных людей.

– Наши лидеры, наше правительство – это мы, все мы, и они корыстны и слабы только потому, что мы корыстны и слабы.

– Вот ненавижу, когда ты резюмируешь то, что я пытаюсь объяснить, и все перевираешь, но я и сам не знаю, что сказать. Потому что дело в чем-то сильнее. Я не думаю, что проблема в лидерах. Я голосовал за Форда и, скорее всего, проголосую за Буша или, может, Рейгана, и буду уверен в своем выборе. Но мы наблюдаем ситуацию здесь, с нашими НП. Мы – правительство, его худшая ипостась – хищный кредитор, строгий родитель.

– Они нас ненавидят.

– Они ненавидят правительство – а мы просто самое удобное воплощение того, что они ненавидят. Но есть в этой ненависти что-то очень любопытное. Правительство – это, если отбросить всякие усложнения, и есть народ, но мы его все же от себя отделяем и делаем вид, будто это не мы; делаем вид, будто это какой-то зловещий Другой, только и мечтающий отобрать наши свободы, отнять наши деньги и перераспределить, зарегулировать нашу мораль в связи с наркотиками, абортами, экологией – Большой брат, Истеблишмент…

– Деспоты.

– И любопытно здесь то, что мы ненавидим правительство за узурпацию тех самых гражданских функций, которые сами ему и уступили.

– Перевернув изобретение Отцов-Основателей, передавших политическую власть народу, а не правительству.

– Согласие управляемых.[66]

– Но и это зашло дальше, и тут не обошлось без шестидесятнической идеи о личной свободе, аппетите и моральных правах, но, хоть убей, тут я ничего не понимаю. Только то, что в этой стране творится что-то странное с гражданскими правами и эгоизмом, а мы в Службе видим одно из самых ярких проявлений этого. Теперь мы – как граждане, предприниматели, потребители и все такое, – мы ожидаем, что правительство и закон будут нашей совестью.

– Разве не для этого нужны законы?

– То есть нашим супер-эго? In loco parentis? [67]

– Тут не обошлось и без либерального индивидуализма, и без завышенной оценки человеческого характера в Конституции, и без потребительского капитализма…

– Как-то очень расплывчато.

– Ну, расплывчато и есть. Я же не политолог. Зато последствия нисколько не расплывчатые; конкретная реальность последствий – и есть наша работа.

– Но Служба существовала и задолго до декадентских шестидесятых.

– Дай ему договорить.

– По-моему, американцы восьмидесятых – сумасшедшие. Сошли с ума. Каким-то образом регрессировали.

– То есть, цитата, отсутствие дисциплины и уважение к власти из декадентских семидесятых.

– Если не заткнешься, посажу тебя на крышу этого лифта и там и оставлю.

– Наверное, звучит реакционно, знаю. Но мы же все это чувствуем. Мы изменили свое отношение к себе как к гражданам. Мы перестали считать себя гражданами в старом смысле слова, то есть винтиками в чем-то большем и бесконечно более важном, перед чем мы все несем серьезную ответственность. Зато по-прежнему считаем себя гражданами в смысле благополучателей – мы как американские граждане отлично знаем о своих правах и об ответственности страны перед нами, и о своей гарантированной доле американского пирога. Теперь мы считаем себя едоками пирога, а не пекарями. Так кто печет пирог?

– Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя…[68]

– Теперь пирог пекут корпорации. Они пекут, а мы – едим.

– Наверное, отчасти из-за своей наивности я не хочу говорить об этом в политических категориях, хотя это, наверное, неизбежно политическая тема. Просто произошло что-то важное, когда мы, каждый для себя, решили, что можно спокойно отречься от индивидуальной ответственности перед общим благом, чтобы об общем благе болела голова у правительства, пока мы занимаемся своими индивидуальными своекорыстными делами и удовлетворяем свои разные аппетиты.

– В этом явно можно отчасти винить корпорации и рекламу.

– Вот только я не считаю корпорации гражданами. Корпорации – это машины по производству прибыли, для того они и создаются. Глупо приписывать корпорациям гражданские обязанности и моральную ответственность.

– Но весь темный гений корпораций в том, что они разрешают индивидуальное вознаграждение без индивидуальных обязанностей. У рабочих есть обязанности перед начальством, у начальства – перед гендиректором, у гендиректора – перед советом директоров, у совета директоров – перед акционерами, то есть теми же покупателями, кого корпорация кинет при первой же возможности ради прибыли, а прибыль распределяется в виде дивидендов между теми самыми акционерами/покупателями, которых они нагибают ради себя. Какой-то прямо ураган перекладывания ответственности.

– Ты забываешь профсоюзы, отстаивающие труд и взаимофонды, и влияние Комиссии по ценным бумагам на надбавку биржевого курса акций к базисному.

– Ты истинный гений нерелевантности, Икс. Мы тут не на семинаре. Девитт пытается подойти к какой-то сути.

– Корпорации – это не граждане, не соседи и не родители. Они не могут голосовать или служить в армии. Они не заучивают Клятву верности. У них нет души. Это машины прибыли. Меня это не смущает. Но, по-моему, абсурдно возлагать на них моральные или гражданские обязанности. Их единственная обязанность – стратегическая, и, хоть они бывают очень сложными, по своей сути это не гражданские лица. Меня не смущает, когда правительство исполняет функцию совести для корпораций, обеспечивает соблюдение законов и норм. Смущает меня, что теперь будто бы и мы как отдельные граждане переняли этот подход корпораций. Что наше главное обязательство – перед самим собой. Что если что-то законно и не имеет непосредственных практических последствий для нас, то пожалуйста, делай что угодно.

– Я жалею об этом разговоре все больше и больше. Это просто… вы любите кино?

– А то.

– Шутишь, что ли?

– Ничто не скрашивает дождливый вечер так, как «Бетамакс» и хороший фильмец.

– Допустим, выявлено, что рост насилия в американском кино коррелирует с повышением уровня насильственных преступлений. Я имею в виду, допустим, статистика не просто намекает, а убедительно демонстрирует, что растущее число жестоких фильмов вроде «Заводного апельсина», «Крестного отца» или «Экзорциста» имеет причинно-следственную связь с ростом беспредела в реальном мире.

– Не будем забывать «Дикую банду». К тому же «Заводной апельсин» – британский.

– Заткнись.

– Но только дай определение «жестоких». Ведь каждый понимает это совсем по-своему?

– Сейчас выкину тебя из этого лифта, Икс, я тебе богом клянусь.

– Чего бы мы тогда ожидали от голливудских корпораций, которые снимают фильмы? Мы бы правда ожидали, что их будет волновать влияние фильмов на насилие в культуре? Может, мы бы вставали в красивые позы и слали ругательные письма. Но корпорации, несмотря на всю пиар-брехню, ответят, что у них бизнес, они зарабатывают деньги для акционеров, им плевать с высокой колокольни на то, что какие-то там статистики говорят об их продукте, если только правительство не вынудит их снизить уровень насилия.

– А это упрется в Первую поправку, и нешуточно.

– Не думаю, что голливудские студии принадлежат акционерам; думаю, большая часть принадлежит родительским компаниям.

– Или если только – что? Если обычные кинозрители перестанут ходить толпами на ультражестокие фильмы. Киношники скажут, что делают то, для чего и придуманы корпорации: отвечают на спрос и зарабатывают, сколько разрешает закон.

– Прям очень скучный разговор.

– А иногда самое важное скучно. Иногда это работа. Иногда самое важное – не произведения искусства для твоего развлечения, Икс.

– Я хочу сказать вот что. И прости, Икс: если бы я знал, о чем говорю, сказал бы быстрее, но я не привык об этом говорить и никогда не умел даже переложить смысл в слова хотя бы в мало-мальском порядке – это все обычно скорее как торнадо у меня в голове, пока я еду утром и думаю о рабочих задачах на день. Примером с кино я хотел сказать только одно: снизит ли статистика желание людей ходить толпами на ультражестокие фильмы? Не снизит. И вот в чем безумие; вот что я имею в виду. Что бы мы делали? Мы бы ныли из-за проклятых бездушных корпораций, которым плевать на состояние нации, лишь бы подзаработать. Кто-нибудь написал бы редакторскую колонку в «Джорнал Стар» или даже письмо своему конгрессмену. Мол, придумайте закон. Регулируйте такие вещи, сказали бы мы. Но вот вечер субботы – и люди все равно пойдут на любой чертов жестокий фильм, который им хочется посмотреть со своей миссис.

– Они как будто ждут, что правительство будет родителем и отнимет опасную игрушку, а до тех пор будут с ней спокойно играться. Причем с игрушкой, опасной для других.

– Они не считают ответственными себя.

– По-моему, изменилось то, что люди не видят личную ответственность. Не считают, что это их личная, индивидуальная покупка билета на «Экзорциста» и повышает тот спрос, из-за которого корпоративные машины снимают все более и более жестокие фильмы, чтобы этот спрос удовлетворить.

– Они ожидают, что правительство что-нибудь сделает.

– Или что корпорации вдруг отрастят душу.

– Это очень хороший и понятный пример, мистер Гленденнинг, – сказал я.

– Не уверен, что «Экзорцист» тут правда подходит. «Экзорцист» не такой уж жестокий, скорее противный. Вот «Крестный отец» – жестокий.

– Так и не посмотрел «Экзорциста» – миссис Джи сказала, пусть ей лучше отрежут пальцы на руках и ногах тупыми ножницами, чем она станет терпеть этот мусор. Но судя по тому, что я читал и слышал, он чертовски жестокий.

– По-моему, это скорее неголосовательный синдром – «я-такой-маленький-а-масса-людей-такая-большая-что-я-могу-изменить», вот и остаются сидеть дома и смотрят «Ангелов Чарли» вместо того, чтобы голосовать.

– А потом ноют из-за избранных лидеров.

– Тогда, может, это ощущение не столько того, что отдельный гражданин не несет ответственность, сколько того, что они маленькие, а правительство и вся страна – большие, у них нет и шанса на что-то реально повлиять, вот и остается просто заботиться о себе, как получится.

– Не говоря уже о том, насколько корпорации действительно большие; как непокупка билета на «Крестного отца» одним человеком повлияет на «Парамаунт Пикчерз»? Хотя это все равно бред; оправдания за свою безответственность и отказ от крошечных усилий в решении о том, куда движется страна.

– По-моему, все это играет свою роль. И трудно определить, в чем конкретно разница. И я не хочу показаться старпером и заявлять, будто люди уже не такие ответственные, как в былые времена, страна скатилась. Но у меня и вправду такое ощущение, будто граждане – возьми хоть налоги, хоть мусор на улицах, что угодно, – раньше чувствовали себя частью Всего, что огромное «Все Остальные», определяющее политику, вкусы и общее благо, на самом деле состоит из целой толпы индивидов вроде них самих, что они часть Всего, что они должны исполнять свою роль, вносить вклад и верить, что так же, как Все Остальные, влияют, останется ли страна и дальше хорошим местом для жизни или нет.

– Сейчас граждане чувствуют себя отчужденными. Как бы «я против всех».

– «Отчуждение» – тоже словечко из шестидесятых.

– Но почему эту отчужденную мелкую эгоистичную невлиятельную тему породили именно шестидесятые, ведь если они и показали что-то хорошее, так это то, что граждане-единомышленники могут думать самостоятельно, а не просто хавать все, что говорит Истеблишмент, и могут сплотиться, выйти на улицы, требовать перемен – и реальные перемены будут; мы уходим из Вьетнама, мы получаем социальную защиту, Закон о гражданских правах и движение за равноправие женщин.

– Потому что в игру вступили корпорации и превратили все искренние принципы, устремления и идеологию в моду и позы – сделали из Бунта моду, а не порыв души.

– Демонизировать корпорации слишком уж легко, Икс.

– Разве слово «корпорация» не происходит от слова «тело», как бы «объединение в тело»? Так и создали искусственных людей. Какая там, Четырнадцатая поправка наделила корпорации всеми правами и обязанностями граждан?

– Нет, Четырнадцатую поправку ввели в рамках Реконструкции, чтобы дать полные гражданские права освобожденным рабам, а уже потом пронырливый юрист какой-то корпорации убедил Верховный суд, будто под ее критерии подходят и корпорации.

– Это мы сейчас про S-корпорации, да?

– Потому что и впрямь непонятно, ты, когда ты говоришь «корпорации», имеешь в виду отдельное или совместное налогообложение, ООО, ассоциации с правами юридического лица, плюс еще есть закрытые и открытые АО, плюс ширмы, которые на самом деле ограниченные партнерства, нагруженные безоборотными кредитами, чтобы генерировать убытки на бумаге, то есть просто паразиты налоговой системы.

– Плюс корпорации с отдельным налогообложением вносят свой вклад в виде двойного налога, поэтому трудно сказать, будто от них нет пользы в налоговой сфере.

– Икс, ты не видишь, но я сейчас смотрю на тебя с насмешкой и презрением; мы тут чем, по-твоему, занимаемся?

– Не говоря уже о фидуциарных инструментах, функционирующих практически идентично корпорациям. Плюс франшизы, прозрачные трасты, некоммерческие фонды, учрежденные как корпоративные инструменты.

– Это все не важно. И я даже не совсем о том, чем мы тут занимаемся – если только в том смысле, что из-за этого мы видим гражданские настроения вплотную, ведь нет ничего конкретнее, чем налоговый платеж: все-таки это – твои деньги, а обязательства и прогнозируемая прибыль на вклад – абстракция, такая же абстракция, как и вся страна с ее правительством и всеобщим процветанием, поэтому отношение к налогам и кажется тем местом, где гражданская ответственность человека обнажается в самом ярком виде.

– А разве черные и корпорации воспользовались не Тринадцатой поправкой [69]?

– Разрешите его выкинуть, мистер Джи, я вас умоляю.

– Вот что стоит выкинуть. В 1830-х и 40-х штаты впервые стали наделять статусом корпораций большие и регулируемые компании. И в 1840-м или 41-м де Токвиль выпустил свою книжку об американцах и где-то в ней написал, что среди прочего демократии и присущий им индивидуализм по самой своей природе разъедают у гражданина чувство истинной общности – чувство, что есть настоящие живые сограждане, что их интересы и тревоги похожи на твои. Довольно кладбищенская ирония, если задуматься: форма правления, созданная ради равенства, делает граждан такими самозацикленными индивидуалистами, что они в итоге становятся солипсистами, нарциссами.

– А еще де Токвиль говорит о капитализме и рынках, которые, по сути, идут под ручку с демократией.

– Я просто не думаю, что сейчас говорю именно об этом. Винить корпорации легко. Девитт же говорит, если ты считаешь корпорации злом, а работой правительства – учить их морали, то ты уже перекладываешь свою гражданскую ответственность. Считаешь правительство своим большим братом, а корпорацию – большим хулиганом, от которого большой брат должен защищать на переменке.

– Тезис де Токвиля в том, что гражданин демократии по своей натуре – листок, который не верит в дерево, на котором растет.

– Что интересно в печальном смысле, так это негласное лицемерие: я, гражданин, буду и дальше покупать жрущие бензин машины, которые губят деревья, и билеты на «Экзорциста», пока правительство не примет закон, но, когда правительство этот закон все-таки принимает, я ною из-за Большого Брата и о том, как правительство нас замучило.

– Смотрите, к примеру, уровень налогового мошенничества и процент апелляций после аудита.

– Скорее я как бы хочу закон, чтобы ты не мог покупать жрущие бензин машины и билеты на «Дикую банду», а я-то еще как мог.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Балансовое уравнение: Активы (assets) = Обязательства (liabilities) + Акционерный капитал (stockholders’ equity). (Здесь и далее примечания переводчика отмечены отдельно, в отличие от примечаний автора.)

Вернуться

2

СРА (Certified Public Accountant) – сертифицированный аудитор (прим. пер.).

Вернуться

3

GS (General Schedule) – основная тарифная сетка для госслужбы в США (прим. пер.).

Вернуться

4

Налоговый комплаенс – соблюдение требований налогового законодательства и предупреждение его нарушений (прим. пер.).

Вернуться

5

На столе президента Трумэна стояла табличка с надписью «The buck stops here» («Фишка останавливается здесь»), подразумевая его высшую ответственность. Buck – фишка дилера в покере, из-за которой возникла идиома pass the buck – «перекладывать ответственность» (прим. пер.).

Вернуться

6

Произнесенное по буквам, слово attic («чердак») напоминает фразу «я вижу сиськи»; детский розыгрыш. Упоминалось в «Бесконечной шутке» (прим. пер.).

Вернуться

7

Фиббер Макги – ставший нарицательным персонаж комедийного радиошоу «Фиббер Макги и Молли» (Fibber McGee and Molly, 1940–1959), у которого всегда вываливалась гора вещей из чулана (прим. пер.).

Вернуться

8

AGI (Adjusted Gross Income) – скорректированный валовой доход (прим. пер.).

Вернуться

9

SSI (Supplemental Security Income) – дополнительный гарантированный доход (по социальному обеспечению), может облагаться налогом. Здесь имеются в виду налоги, которые должен удерживать из зарплаты работника работодатель и передавать в Налоговую службу (прим. пер.),

Вернуться

10

EST (Estimated tax) – расчетный налог (прим. пер.).

Вернуться

11

DIF (Discriminant Function System) – система дискриминантной функции, здесь и далее – налоговая шкала для оценки изменений на основе прошлогодних деклараций (прим. пер.).

Вернуться

12

«Пасхальные печати» (Easter Seals, ныне Easterseals; 1919) – американская некоммерческая организация, поддерживающая ветеранов и их семьи (прим. пер.).

Вернуться

13

«Новые квартеты» (фр).

Вернуться

14

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) – американский натуралист, среди прочего составивший известный труд «Птицы Америки» с иллюстрациями его авторства (прим. пер.).

Вернуться

15

Отсылка к идиоме «Дитя – отец человека», произошедшей от строчки стихотворения Уильяма Вордсворта «Ликует сердце» (My Heart Leaps Up, 1807) (прим. пер).

Вернуться

16

Странная (исп.).

Вернуться

17

LEER – название бренда жилых модулей; букв. перевод – «пялиться» (прим. пер.).

Вернуться

18

Малоизвестный факт: только те граждане США, чьи номера социальной страховки начинаются с цифры 9, работают – или когда-то работали – по договору о найме в Налоговой службе. Благодаря налаженным отношениям с Управлением социального обеспечения Налоговая в день начала договора выдает вам новый номер СС. То есть, поступая в Службу, вы будто заново рождаетесь, по документам. Об этом известно очень немногим обычным гражданам. Да и с чего бы. Но вспомните свой номер социальной страховки или номер тех, кто настолько близок, что вам его доверил. Есть только одна цифра, с которой номера СС не начинаются никогда. Это цифра 9. 9 зарезервирована за Службой. И если вам такой номер выдали, он ваш уже до конца жизни, даже если вы давно ушли из Налоговой. Вас как бы клеймят. Каждый апрель – и, конечно, каждый квартал для самозанятых, выплачивающих ежеквартальный EST, – декларации и EST, где номера соцстраховки подателей начинаются с 9, автоматически направляются на особую программу инспекции в Мартинсбергском компьютерном центре. Ваш статус в системе меняется навечно. Служба знает своих – всегда.

Вернуться

19

Это юридический термин; на самом деле я имею в виду, что все вокруг этого предисловия – правда. Сейчас предисловие перенесли на 92 страницу от начала из-за очередного перестраховочного припадка издателя, о чем см. ниже.

Вернуться

20

По совету своего штатного юриста издательство отказалось от того, чтобы его название прозвучало в данном авторском предисловии, несмотря на то, что любой, кто посмотрит на корешок или титульную страницу, тут же его узнает. То есть мера совершенно иррациональная; ну да бог с ним. Как заметил мой юрист, советникам корпораций платят не за абсолютную рациональность, а за абсолютную осторожность. И вполне понятно, почему зарегистрированная в США корпорация вроде издательства этой книги осторожничает даже из-за небольшой вероятности, что ее заподозрят в насмешке над Налоговой службой (цитата из первых истерических писем какого-то штатного юриста) или в «соучастии» нарушения автором договора о неразглашении, который обязаны подписывать все сотрудники министерства финансов. При этом – как мы с моим адвокатом 105 раз сказали перед тем, как до юриста компании наконец дошло, – версия договора о неразглашении, обязательная для всех сотрудников министерства финансов, а не только агентов Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия и Секретной службы, принята в 1987 году, то есть в том же году, когда для инспектирования почти всех личных налоговых деклараций, в США впервые применили компьютеры и высокомощную статистическую формулу, известную как ANADA (т. е. «дискриминантный алгоритм „Аудит / Не аудит“»). Знаю, что для всего лишь какого-то предисловия вываливаю на вас довольно сложную и путаную кучу данных, но главное тут – что Службу волнует защита ANADA(а) и составляющих этой формулы по определению, аудит каких налоговых деклараций вероятнее всего принесет дополнительную прибыль, поэтому-то в 1987-м договор о неразглашении неожиданно коснулся и сотрудников Налоговой. Но меня-то в 1987-м там уже не было. Некоторые личные неприятности наконец остались позади, я смог перевестись в другой колледж, и к осени 1986 года вернулся на Восточное побережье и снова работал в частном секторе – хотя и, конечно, все еще с новеньким номером СС. Вся моя карьера в Налоговой продлилась с мая 1985-го по июнь 1986-го. Поэтому я освобожден от договора. Не говоря уже о том, что я едва ли был в состоянии узнать что-нибудь чувствительное или конкретное об ANADA. Моя должность в Службе ограничивалась низшим уровнем и пределами региона. По большей части я был инспектором рутинных деклараций – он же «букашка» в номенклатуре Службы. Мой зарплатный грейд по договору – GS-9, на тот момент – самый низкий при полной занятости; даже некоторые секретари и уборщики зарабатывали больше. И назначили меня в Пеорию, штат Иллинойс, то есть настолько далеко от Трех Шестерок и Мартинсбергского центра, насколько можно представить. Признаться, в то же время – и вот что особенно беспокоило юриста издательства – Пеория являлась РИЦем, то есть одним из семи узлов Отдела инспекций Налоговой – того самого отдела, который закрыли, или, если точнее (хотя тут можно поспорить), передали из ведения Управления комплаенса расширенному Техническому управлению после появления ANADA и цифровой сети «Форникс». Эти факты о Службе явно более эзотерические и бесконтекстные, чем я вправе просить запомнить вот так сходу, и уверяю, все это еще будет объясняться и/или разворачиваться с бо`льшим изяществом и драматургией в самих мемуарах, когда они, собственно, начнутся. А пока, чтобы вы не одурели и не заскучали окончательно, достаточно просто сказать, что Инспекции – это такой отдел Налоговой службы, в чьи задачи входит прочесывать и отсеивать декларации разных типов, идущих на аудит в подразделение разных типов, чтобы помечать некоторые из них как «20-е» – это сокращение для деклараций, идущих на аудит в подразделение соответствующего округа. Самими аудитами уже занимаются агенты из Отдела аудита, обычно – GS-9 или -11. Трудно подать все это легко или изящно – и, пожалуйста, знайте, в этой абстрактной информации нет ничего такого уж важного для задачи данного предисловия. Так что спокойно пропускайте или читайте наискосок, если хотите. И только не подумайте, будто вся книжка такая, потому что она не такая. Впрочем, если у вас вдруг проснулся жгучий интерес, каждая декларация, отобранная по какой(им) – либо причине(ам) (как по обоснованным и дальновидным, так и, если честно, причудливым и оккультным, в зависимости от букашки) линейным инспектором и направленная на аудит, обязана сопровождаться служебной запиской серии 20 Налоговой службы, откуда и взялось название «20-е». Как и у большинства обособленных и (будем откровенны) презираемых государственных органов, у Службы полно особого жаргона и кодов, в которых сперва вроде бы тонешь, но потом они запоминаются так быстро и применяются так часто, что чуть ли не входят в привычку. Мне и сейчас иногда снятся сны на службоязе. Впрочем, если вернуться к сути, Инспекция и Аудиты – два главных отдела Управления комплаенса Налоговой, и штатного юриста издательской компании заботило, что юристы Налоговой, если достаточно обидятся и захотят придраться к вопросу с договором о неразглашении, могут заявить, будто я и несколько моих коллег и администраторов Поста-047 РИЦа, присутствующих в сюжете, подпадаем-де под действие договора задним числом, потому что не только подчинялись Управлению комплаенса, но и работали в том самом РИЦе, который в итоге сыграл такую важную роль в преддверии того, что стали называть «Новой Налоговой службой», «Инициативой Спэкмана» или просто «Инициативой», якобы введенной лишь в Законе о реформе налоговой системы 1986 года, но на самом деле ставшей результатом затяжного и очень сложной бюрократической грызни между Юридическим и Техническим управлениями из-за Инспекций и функций инспекторов в процедурах Налоговой. Конец инфодампа. Если еще читаете, надеюсь, вы хотя бы разобрались, почему вопрос, называть или не называть издательство, – не из тех, на споры из-за которых мне хотелось бы тратить время и редакторское расположение. В документальной прозе часто приходится идти на компромиссы. (а) Кстати, формула правда так называется, это не шутка. Понимали ли статистики из Технического управления, что дают алгоритму такой мрачный, почти танатоидный акроним?* Очень сомневаюсь. Как теперь знает слишком много американцев, компьютерные программы совершенно и раздражающе буквальны и неконнотативны; как и, собственно, работники Технического управления.

* Прим. пер.: Nada (исп.) – «ничто».

Вернуться

21

(кроме, конечно же, положения «Все права защищены».)

Вернуться

22

Последнее – хороший пример того, что ввергает юридический отдел издательства в омут дотошности и перестраховок. Люди часто недооценивают, как серьезно большие американские корпорации относятся к малейшей угрозе иска. Как я в конце концов понял, дело даже не в том, проиграет или выиграет издательство в суде; их больше беспокоят судебные издержки и влияние этих издержек на рост стоимости страхования ответственности – и без того крупной статьи текущих расходов. Тяжба, другими словами, – дело недешевое, и уж лучше редактору или штатному юристу, которые подвергнут издательство возможной юридической ответственности, суметь показать финдиректору, что к рукописи отнеслись со всеми возможными осторожностью и юридической экспертизой, иначе надеть ему, как выражались мы в Инспекциях, «коричневый шлем». В то же время несправедливо винить во всех тактических маневрах и уклонениях одного издателя. Я (т. е., еще раз, настоящий человек Дэвид Уоллес) тоже боюсь исков. Как и на многих американцев, на меня подавали в суд – даже два раза, хотя оба иска признали несостоятельными и один отклонили как недобросовестный раньше, чем меня вызвали давать показания под присягой, – поэтому я знаю то, что знают столь многие из нас: тяжба – это не прикольно, и лучше по возможности потратить время и силы, чтобы ее избежать. Плюс, конечно, надо всем процессом одобрения-и-юридической-экспертизы «Бледного короля» нависала тень Службы, которую никто в здравом уме не помыслит злить – или даже привлекать ее внимание – без нужды, ведь Служба, как и гражданские иски, могут попортить вам кровь, даже не добившись от вас ни гроша.

Вернуться

23

Например, один сейчас – помощник регионального комиссара по помощи налогоплательщикам в офисе западного регионального комиссара в Окснарде, штат Калифорния.

Вернуться

24

Подписанный и нотариально заверенный запрос в соответствии с Законом о свободе информации (FOIA) 2002 года на получение копий этих видеозаписей находится в архиве Отдела общественной информации Налоговой службы по адресу Вашингтон, Индепенденс-авеню, 666… И да: номер здания головного офиса Службы – правда «666». Насколько я знаю, это не более чем прискорбная случайность при распределении офисного пространства министерством финансов после ратификации Шестнадцатой поправки в 1913 году. На региональном уровне работники Службы зовут головной офис Три Шестерки – смысл прозвища очевиден, хотя вроде бы никто, с кем мне удалось поговорить, не знает, когда именно оно вошло в обиход.

Вернуться

25

Этот ненаучный термин должен означать драматическую реконструкцию эмпирически реального происшествия. Это распространенный и со всех сторон уважаемый современный прием, им пользуются как в кино (например, «Границы дозволенного», «Форрест Гамп», «Джон Ф. Кеннеди: Выстрелы в Далласе»), так и в литературе (например, «Хладнокровное убийство» Капоте, «Бунт на „Кайне“» Вука, «Зомби» Джойс Кэрол Оутс, «Алый знак доблести» Крейна, «Нужная вещь» Вулфа и т. д. и т. п.).

Вернуться

26

Основной способ увидеть это отличие – наша реакция на разрыв договора. Чувство предательства или неверности, когда выясняется, что в якобы документальном тексте есть выдумки (как открылось в некоторых недавних литературных скандалах, например с «Раскрашенной птицей» Косинского или с той печально известной книгой Каркатерры), возникает из-за нарушения условий договора нон-фикшена. Конечно, и в художке есть свои способы, так сказать, обмануть читателя, но они, как правило, скорее технические, то есть обусловлены формальнами самой истории (см. пример с рассказчиком от первого лица в детективе, который не сознается до последней страницы, что он и есть убийца, хотя, очевидно, знает это с самого начала и скрывает, просто чтобы поиздеваться), и читатель, как правило, чувствует скорее эстетическое разочарование, чем обман.

Вернуться

27

Извиняюсь за предыдущее предложение – это результат торгов и компромиссов с юротделом издательства.

Вернуться

28

(если вы не знали, на тот момент формально не существовало или почти не существовало таких курсов)

Вернуться

29

(как оказалось, оправданно)

Вернуться

30

Третий курс, кстати, – это время, когда многие из более привилегированных студентов колледжа, включая и нескольких моих клиентов, наслаждались традиционным «семестром за границей» в таких местах, как Кембридж и Сорбонна. Это просто к слову. Не жду, что вы будете заламывать руки из-за каких-нибудь там лицемерия и несправедливости. Это предисловие – ни в коем случае не попытка выдавить слезу. Плюс, очевидно, это все дела давно минувших дней.

Вернуться

31

Имеется в виду традиция называть студенческие братства греческими буквами (прим. пер.).

Вернуться

32

(но крайне маловероятной, учитывая внимание колледжа к своим репутации и пиару)

Вернуться

33

Простите за это текстовое предложение. Признаться, я до сих пор завожусь из-за этой ситуации с картотекой-братства-и-потребностью-в-козле-отпущения-из-за-последовавшего-скандала, в эмоциональном смысле. Стойкость этих чувств проясняют два факта: а) из пяти других студентов, обвиненных коллегией либо в покупке диссертации, либо в плагиате у тех, кто ее купил, двое закончили с отличием, и б) третий сейчас состоит в совете попечителей колледжа. Просто оставлю это как голые факты и предоставлю вам самим делать выводы об этом паршивом случае. Mendacem memorem esse oportet.*

Прим. пер.: Лживому надобно памятну быть (лат.).

Вернуться

34

И прошу простить эту уловку. Учитывая описанные ниже семейно-юридические ограничения, подобное антиобъяснение – единственный доступный мне способ не оставить свое присутствие на Посту-047 огромным, необъяснимым и немотивированным пробелом, что в некоторых видах художественной литературы, может, и ничего (формально), но в мемуарах представляет собой тяжелое и критическое нарушение договора.

Вернуться

35

(не родителя)

Вернуться

36

Без последствий (лат., юридический принцип).

Вернуться

37

См. сноску 2 выше.

Вернуться

38

Слово «бюрократия» здесь важно, поскольку в преддверии «Новой Налоговой» играл роль растущий анти- или постбюрократический настрой как Трех Шестерок, так и регионов. См. как краткий пример следующий отрывок из интервью с мистером Дональдом Джонсом, GS-13, руководителем команды Толстых в РИЦе Среднего Запада в 1984-1990-х годах:

«Наверное, не помешает дать определение „бюрократии“. Термину. О чем мы говорим. Они скажут, достаточно посмотреть в словаре. Образ администрирования, характеризующийся размыванием власти и приверженностью негибким правилам, конец цитаты. Негибие правила. Административ ная система, в которой потребность или желание соблюдать сложные процедуры препятствует эффективным действиям, конец цитаты. На собраниях они проецируют на стену слайды с этим определением. Говорят, он их всех заставляет это повторять, будто катехизис какой».

То есть в дискурсивном плане, в пору тех лет одну из самых крупных бюрократий в мире хорошенько тряхнуло, пока она пыталась переосмыслить себя как не- или даже антибюрократию, что сперва может показаться не больше чем забавным бюрократическим капризом. На самом деле это было страшно – словно наблюдать, как огромная машина обретает сознание и пытается мыслить и чувствовать, будто живой человек. Хоррорность фильмов того времени вроде «Терминатора» и «Бегущего по лезвию» стоит на том же самом допущении… но, конечно, в случае Службы и встряска, и ее последствия, хоть и более размытые и недраматичные, имели реальные последствия для простых американцев.

Примечание. «Они» у мистера Джонса – это некоторые высокопоставленные персоналии, поддерживавшие так называемую «Инициативу», чье абстрактное объяснение здесь приводить совершенно непрактично (впрочем, см. § 14 – интервью, представляющее собой затянутую и, пожалуй, не самую идеально сфокусированную версию такого объяснения от мистера Кеннета [ «Такого Рода»] Хиндла, одного из старожилов группы Рутинных, куда я в итоге попал [после немалых первоначальных путаницы и ошибочных назначений]), разве что скажу, что единственная такая персоналия, кого видел воочию кто угодно из нашего низшего уровня, – это М. Э. Лерль из Технического управления и его странная команда интуитов и оккультных эфебов, кому (как выяснилось) поручалось внедрение Инициативы в той части, где она касалась Инспекций. Если вы пока что ничего не понимаете, пожалуйста, не переживайте. Я сам помучился над вопросом, что объяснить здесь, а что развернуть более органично и драматично в самих мемуарах. И наконец решил дать пару кратких и потенциально путаных объяснений, поставив на то, что если они и выйдут слишком заумными или барочными, то вы не станете особенно забивать ими голову – и еще раз спешу уверить, это совершенно нормально.

Вернуться

39

Если интересно, это сокращение, обозначающее невозмещаемый аванс вместо прогнозируемых роялти (в пределах 7½%—15 %) от продаж книги. Поскольку сами фактические продажи предугадать трудно, в финансовых интересах писателя получить как можно более крупный аванс, хоть единовременный платеж и может вызвать налоговые проблемы в год получения (в основном из-за исключения усреднения дохода в Законе о реформе налоговой системы 1986 года). И, опять же, раз гадания о фактических продажах – наука неточная, размер авторского аванса, который готова выплатить компания за права на книгу, – это лучший измеряемый показатель готовности издателя эту книгу «поддерживать», где последний термин включает все от размера тиража до маркетингового бюджета. А эта поддержка – практически единственный способ привлечь внимание массовой аудитории к книге и добиться значительных продаж – как ни крути, а таковы нынешние коммерческие реалии.

Вернуться

40

К сорока годам, художник ты или нет, а только неблагоразумный балбес не удосужится начать копить и инвестировать на время неизбежной пенсии, особенно в наш век индивидуальных и корпоративных пенсионных планов с отложенным налоговым платежом и с щедрыми ежегодными рамками освобождения от налога – и сверхособенно, если можешь оформиться как S-корпорация, чтобы уже корпорация вносила по договору дополнительную ежегодную сумму сверх пенсионного плана в качестве «вознаграждения работникам», исключая из своей налоговой базы и эту сумму. Налоговые законы сейчас практически на коленях, так и просят американцев с высоким уровнем дохода пользоваться этим пунктом в свое удовольствие. Фокус, конечно, в том, чтобы сперва заработать и считаться американцем с высоким уровнем дохода – Deos fortioribus adesse.*

Прим. пер.: Боги помогают сильным (лат.).

Вернуться

41

(Несмотря на его внезапную славу и везение, я до сих пор – почти четыре года спустя – жду основную сумму долга от этого неназванного писателя, о чем упоминаю не из-за мелочности или мстительности, а всего лишь как об очередном финансовом обстоятельстве qua мотивации.)

Вернуться

42

(что означает, довольно парадоксально, «классически либеральные»)

Вернуться

43

(не то чтобы безосновательные настроения, учитывая враждебность НП к Службе, привычку политиков песочить ее ради популистской славы и т. д.)

Вернуться

44

Вполне уверен, что я – единственный живой американец, который правда прочитал все эти архивы от начала до конца. Вряд ли смогу объяснить, как у меня получилось. Мистер Крис Эквистипейс, GS-11, один из лидеров звена в нашей группе Рутинных и человек немалых проницательности и чуткости, провел аналогию между публичной информацией об Инициативе и огромными Буддами из чистого золота, украшавшими некоторые храмы в древней Кхмерской империи. Этим бесценным статуям, хоть их никогда не охраняли и не прятали, кража не грозила не вопреки, а как раз благодаря их ценности – слишком большие и тяжелые, чтобы утащить. Что-то в этой мысли меня и поддерживало.

Вернуться

45

(а это, в конце концов, задача мемуаров)

Вернуться

46

(осознаем мы это или нет)

Вернуться

47

(опять же – осознаем мы это или нет)

Вернуться

48

AMA – Американская медицинская ассоциация. DSM(II) (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) – Руководство по диагностике и статистике психических расстройств, вторая редакция (прим. пер.)

Вернуться

49

EAP (Employee Assistance Program) – программа психологической поддержки сотрудников (прим. пер.).

Вернуться

50

С точки зрения психодинамики он как субъект запоздало и оттого травматически начал осознавать себя как объект, тело среди тел, то, что может видеть – и быть увиденным. Это двойственное представление о себе многие дети обретают уже в пятилетнем возрасте, часто благодаря случайной встрече с зеркалом, лужей, витриной или фотографией в правильном свете. Впрочем, хотя мальчику была доступна среднестатистическая доля отражающих предметов, эта стадия развития у него каким-то образом замедлилась. Его понимание себя как объекта-в-глазах-других отсрочилось до самого взрослого возраста – и, как большинство вытесняемых истин, наконец прорвавшись, предстало чем-то непосильным и ужасным – крылатой штуковиной с огнем из пасти.

Вернуться

51

Если говорить в медицинских категориях, он пытался вновь вытеснить истину, и так вытеснявшуюся уже слишком долго, благодаря чему она окрепла, чтобы, когда она (так сказать) прорвалась через зеркало, выдавить ее из сознания одной только силой воли. Просто сознание так не работает.

Вернуться

52

Вообще ничего не происходило, когда он сидел один в ванной на втором этаже, стараясь вызвать приступ, чтобы исследовать его эффект в зеркале и увидеть объективно, насколько все плохо и очевидно с разных углов, с какого расстояния заметно. Он надеялся – и где-то в глубине души верил, – что, может, все не так уж очевидно или странно, как он всегда опасался во время самого приступа, но подтвердить не мог, потому что настоящие приступы не происходили, когда хотелось – только когда совершенно, совершенно не хотелось.

Вернуться

53

Из-за фамилии этого мальчика, Каск*, при распределении мест он попал на первый ряд этих классов.

Прим. пер.: С (Cusk) – третья буква английского алфавита.

Вернуться

54

В любом уважаемом психоаналитическом толковании луч прожектора – несомненный символ человеческого внимания. Впрочем, на уровне латентного содержания повторяющийся кошмар можно истолковать как символизирующий что угодно от, например, вытесненного нарциссического позыва привлечь к себе чужое внимание до подсознательного узнавания приблизительной причины страданий в избыточном увлечении собой. В клинических условиях встали бы вопросы об источнике света прожектора из сна, о статусе фигуры учителя как либо имаго, либо архетипа (или, возможно, спроецированного образа «я», раз стресс как аффект экстернализирован именно в этой фигуре) и о собственных ассоциациях субъекта в связи с такими словами, как «гадкий», «приступ» и «сокрушительный».

Вернуться

55

Неформальный танец школ и колледжей, где девушки приглашают мужчин, назван в честь персонажа комикса Li’l Abner, в котором был придуман день, когда незамужние женщины играют в догонялки с холостяками и женятся на них. Такие танцы проводятся с 1937 года (прим. пер.).

Вернуться

56

Впрочем, бывают тайны внутри тайн – всегда.

Вернуться

57

Из многих – единое (лат.).

Вернуться

58

Кто-то должен это делать (лат.).

Вернуться

59

Имеется в виду известная английская поговорка «Неизбежны только смерть и налоги» (прим. пер.).

Вернуться

60

Великое общество – внутренние предложения и программы администрации Линдона Джонсона, запущенные в 1964-65-х для создания общества без бедности (прим. пер.).

Вернуться

61

TRA (Tax Revenue Act) – закон о налоговых поступлениях (прим. пер.).

Вернуться

62

Хуан Мануэль Фанхио – пятикратный чемпион «Формулы-1», но в 1959 году он не участвовал в соревнованиях (прим. пер.).

Вернуться

63

VISTA – американская волонтерская программа помощи неимущим слоям населения (прим. пер.).

Вернуться

64

Имена-каламбуры: «Phil Mypockets» – «Наполни мои карманы», «Mike Hunt» – «Моя манда», «Seymour Booty» – «Скажи „Больше задниц“» (прим. пер.).

Вернуться

65

Поколение «Я» («Me» generation) – название поколения бумеров (1946–1964), связанное с ростом его эгоизма (прим. пер.).

Вернуться

66

Согласие управляемых (Consent of the governed) – термин политической философии, описывающий идею, что правительство легитимно и имеет нравственное право на власть только с согласия общества (прим. пер.).

Вернуться

67

Вместо родителей? (Лат.)

Вернуться

68

Ставшая крылатой цитата президента Джона Кеннеди из инаугурационной речи 1961 года: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя. Спроси себя, что ты можешь сделать для нее» (прим. пер.).

Вернуться

69

На самом деле все-таки Четырнадцатой, гарантирующей равные права и должный процесс всем гражданам США; Тринадцатая запрещает рабство (прим. пер.).

Вернуться