Борис Поплавский
В смирительной рубашке: Стихи первых парижских лет

Авторские версии 1922–1924 годов с 20 иллюстрациями и фотопортретом автора

Составление, подготовка текстов, комментарии и примечания Сергея Кудрявцева

Фронтиспис: фотопортрет Бориса Поплавского. Берлин. 1922.

Собрание С.А. Карлинского, США

© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2024

От составителя

Алмазами тяжёлых глаз
Сияет жизнь и шепчет нега
И я живу таясь средь вас
Расту как хлеб растёт под снегом.

Борис Поплавский, 1924

Согласно дневнику Поплавского, его пароход из Константинополя прибыл в порт Марселя 7 июня 1921 года, а на следующий день он и его отец поездом добрались до Парижа[1]. Правда, в одном из рапортов, вошедших в полицейское досье отца, названа другая дата их появления в столице – 14 июня[2], но это несоответствие, скорее всего, связано с более поздним оформлением въездных документов. С этого момента началась их многолетняя жизнь в стране, в которую один за другим переберутся и остальные члены семьи. А в ближайшие недели и месяцы вчерашний бойскаут и участник беженских благотворительных вечеров начнёт знакомиться с передовыми художественными и литературными кругами Парижа. Нина Берберова потом напишет: «В самом начале 20-х годов Поплавский в Париже уже “гремел”»[3].

Спустя почти десятилетие Поплавский кратко скажет об этом времени в известном письме Юрию Иваску: «Приехав в Париж, занялся сперва живописью, затем, разочаровавшись, стал писать стихи…»[4] О его работе над рисунками, этюдами, картинами, о регулярных занятиях в художественной академии, наконец, о его постоянных хождениях по выставкам и музеям можно узнать из того же дневника 1921–1922 годов. Вскоре после приезда Поплавский уже показывал свои композиции мастерам дореволюционного авангарда Виктору Барту и Михаилу Ларионову. Довольно рано он познакомился с художественным критиком и будущим издателем журнала современного искусства «Удар» Сергеем Ромовым, с которым впоследствии возникнет неудачная история сотрудничества. В первый же месяц завязалась его дружба с Константином Терешковичем, художником, как позднее отметит Поплавский, «крайне далёким от духа русской живописи, духа конструкции разложения действительности»[5]. Они будут вместе заниматься этюдами, спорить об искусстве, бегать наперегонки по улицам, а весной 1922 года отправятся писать пейзажи на север от Парижа – в места, где свои последние дни провёл Ван Гог. В своих воспоминаниях 1960-х годов Терешкович заметит: «Я находил даже самые ранние стихи Поплавского гораздо интереснее его живописи и был, вероятно, виновником того, что [он] живопись бросил и занялся литературой»[6].

Среди новых знакомых и собеседников Поплавского – живописцы, скульпторы, графики разных, в основном авангардных или модернистских школ и направлений. Это и давно переселившиеся во Францию Наум Аронсон, Исаак Добринский, Пинхус Кремень, Жан Лебедев, Оскар Мещанинов, Сергей Шаршун, и те, кто выехал из России в годы Гражданской войны, – Лазарь Воловик (если они не встречались до этого в Константинополе), Наум Грановский, Сергей Карский, Андрей Ланской, Мане-Кац, Исаак Пайлес, Сергей Судейкин, Ицхак Френкель, Якуб Цитринович.

Я так подробно фиксирую взгляд на всех этих именах, чтобы яснее обрисовать ту очень особенную атмосферу, которой восемнадцатилетний иммигрант окружил себя почти мгновенно, только начав обживаться в столице новейших искусств. Его ближайшим товарищем тогда же стал поэт Александр Гингер, и уже в конце июня 1921 года они выступили соучредителями «Гатарапака», литературно-художественного объединения, в которое из числа поэтов вошли Борис Божнев, Георгий Евангулов, Довид Кнут, Валентин Парнах, Владимир Познер, Владимир Свешников, Марк Талов, Анатолий Юлиус. В ноябре того же года в Париж переехал один из основателей заумного «41°» Илья Зданевич (будущий Ильязд), и Поплавский стал слушателем его теоретических докладов, полноправным членом сформированного им в 1923 году вместе с Бартом и Ромовым объединения «Через», близким его коллегой и, как он себя позднее назовёт, учеником. Сохранилась короткая запись Поплавского о тех временах: «Знаменитое ощущение 1923–1924 и 1925 Зданевич – Гингер»[7]. Нельзя исключать, что он вёл дискуссии и обсуждал планы на сотрудничество с кем-либо из поэтов-дадаистов, участвовавших вместе с ним в вечере Шаршуна, устроенном объединением «Палата поэтов» в конце 1921-го, или в вечере Божнева, организованном «Через» весной 1923-го, – Ауи Арагоном, Селин Арно, Антоненом Арто, Андре Бретоном, Полем Дерме, Пьером Реверди, Жоржем Рибмон-Дессенем, Жаком Риго, Филиппом Супо, Теодором Френкелем, Тристаном Тцара, Висенте Уидобро или Полем Элюаром[8].

Тетрадь 1921 г. с поэмой «Бог погребённых».

Внизу – запись К. Терешковича

По крайней мере, с Тцара поэт познакомил Бронислава Сосинского, когда тот приехал в Париж в 1924 году[9]. В одном из архивов с бумагами Поплавского хранится рисованный портрет Уидобро, сделанный или на заседании «Гатарапака», или на вечере «Через».

В том же дневнике нередко отмечены публичные чтения Поплавским старых произведений и создание новых. Из написанного им в первые парижские месяцы действительно известно немногое, только четыре стихотворения – если не считать поэму «Бог погребённых», полный текст которой у меня, по моему же упущению, отсутствует и сейчас вряд ли может быть легко обнаружен. Эти довольно длинные постфутуристические сочинения, добавленные в машинописную тетрадь «Пропажа», состоящую из стихов прошлых лет, – именно исходя из особенностей их поэтики – вернее было бы охарактеризовать как некое завершение предыдущего периода. По этой причине они были включены мною в недавний сборник Поплавского, охватывающий годы его странствий[10]. Но как раз в следующие несколько лет из-под его пера выйдет большой цикл совсем других вещей, с которого он, собственно, и начнёт отсчёт своей поэтической биографии.

В проекте собрания своих сочинений, задуманном под конец жизни, «первыми стихами» (словно не было ни московских, ни других тетрадей) Поплавский назовёт парижские и берлинские стихотворения 1922–1924 годов, а в отдельно составленном содержании «первой книги» он обозначит её будущее заглавие – «В венке из воска». Сохранился и рукописный титульный лист запланированного тома. Смысл заглавия отчасти раскрывается в предсмертном романе Поплавского «Домой с небес»:

…так и сейчас чувствовал он снова в себе некую давнюю снежную душу, еле живую, сумеречно цепенеющую в венке из воска при приближении первого горестного столкновения с жизнью, душу, которой вовсе уже не уместиться, не отразиться в новой его тяжёлой, пьяной от скопления крови физиологии […] В венке из воска и мокрыми ногами только что обошедшая всех своих приятелей-презрителей, поднявшаяся на четыре лестницы и никого не заставшая дома. Душа, которой некуда, совершенно некуда деться…[11]

Возможно, впервые это заглавие здесь и возникло – и заметим, что через десяток страниц романа поэт будто спохватится и запишет, как в дневнике: «…разобрать стихи 1924 года»[12]. Правда, в этих цитатах легко ощутить потусторонний холод последних вещей (в частности, «пятой книги стихов» «Снежный день», или «Снежный час», как её переименовал издатель), тогда как общая тональность ранних парижских текстов, хоть они и наполнены всегдашними темами одиночества, отчаяния, смерти, всё же остаётся тёплой, земной, с просветами счастья.

Это время адаптаций к новой, послевоенной жизни, наделившей Поплавского сравнительно безмятежным, хотя всё тем же полунищим существованием, стало, как мы можем судить по дошедшим до нас автографам, и временем относительного «смирения» его поэзии. Я имею в виду, главным образом, укрощение футуристской и «имажионистической» экспансивности, характерной для его крымско-турецкого периода, и сжатие стихосложения до более традиционных форм. Но не думаю, что такие перемены были вызваны желанием совпасть со вкусами культурных элит, как это случится у него ближе к тридцатым, – средой обитания поэта стал особый эмигрантский анклав, чьё отношение к «классическому» футуризму и к родственным ему течениям вовсе не было враждебным. К тому же вскоре его поэзия вернёт себе эмоциональную взвинченность и былое пренебрежение к условностям, распахнувшись целой серией текстов «русского дада». Собственно говоря, этот поворот к «мирному» стихостроительству обозначился у Поплавского ещё в последние константинопольские месяцы, когда он увлёкся написанием сонетов, – живописная повседневность умирающего «города городов» почти не оставляет в них места истерикам беженских лет.

В парижских кругах «царевич Монпарнаса», как его прозвали Вадим Андреев и Бронислав Сосинский[13], появлялся отнюдь не кротким московским юношей или ревнителем каких-либо норм и канонов. Если верить мемуарным свидетельствам и признаниям самого Поплавского, он принципиально не хотел работать, был драчлив и любвеобилен, непредсказуем в поступках, отличался чрезвычайной щедростью как на дары, так и на оскорбления, и нередко высказывал противоречащие друг другу или малопонятные окружающим суждения. В этих чертах поведения обнаруживаются очевидные аналогии с авангардной, прежде всего дадаистской манерой самовыражения, хотя у него они, несомненно, имели мало общего с наигранной авангардистской позой. При этом крайняя религиозность Поплавского проявлялась в своего рода раннехристианском мировосприятии и в не замутнённом позднейшими интерпретациями понимании святости. Здесь стоит привести замечательные слова из романа «Аполлон Безобразов», отсылающие и к его личному образу существования, и к особенному характеру его верования: «Разве Христос, если бы он родился в наши дни, разве не ходил бы он без перчаток, в стоптанных ботинках и с полумёртвою шляпой на голове? Не ясно ли вам, что Христа, несомненно, во многие места не пускали бы, что он был бы лысоват, и что под ногтями у него были бы чёрные каёмки?»[14] На сродство учения киников, античного христианства и дадаизма обратил внимание философ Михаил Лифшиц, усмотревший в этих разновременных доктринах общие принципы «блаженной бессмысленности» и «эпатирования буржуа»[15]. В этой связи как раз уместно вспомнить о «божественной невнятице» Поплавского и о его неизменных попытках «задирать буржуев»[16].

Живой и, кажется, правдивый портрет «неомарксиста» Поплавского удалось отыскать в абсолютно забытом романе Михаила Туган-Барановского «За чертой», вышедшем в СССР в 1928 году и описывающем парижские события середины двадцатых, его фрагменты добавлены к нашей книге в качестве одного из приложений. А вот слова самого поэта – в них он являет себя подлинным «дадаистом жизни»:

Ниспровержение всего, утверждение чего попало, великолепное презрение к последовательности и стихи из всех карманов… В сортире в «Ротонде» сочинительство карандашом на двери, пальцем на зеркале, на почте – на телеграфном бланке и с невозмутимым видом на улице – на корешке газеты, и вечное злое остервенение, полёт, парение зловещего юмора, усталость с утра, нечистоплотная еда, стоя или на ходу, прямо руками…[17]

Процитировав эти строки из «Домой с небес», маститый газетно-журнальный критик и литературовед-достоевист вынес такое суждение о романе:

В нём как бы в сгущённом виде дан «монпарнасский» Бор. Поплавский, непрояснённый, несдержанный в слове, целиком ещё погружённый в мутное подсознание. Точно ему хотелось в этой торопливой, целомудренной исповеди стряхнуть с себя всю грязь и мерзость, которая облепила его[18].

Современники поэта обращали внимание на «одурманивающую музыкальность» и на «музыкальное очарование» его стихов[19]. В то же время некоторые критики сделали акцент на другой их особенности, едва ли не более важной в контексте различения фаз его стихотворчества. Глеб Струве, в целом нелестно отозвавшийся о его поэзии, высказал мысль о том, что «…сюрреалистический мир Поплавского создан “незаконными” средствами, заимствованными у “чужого” искусства, у живописи…»[20] Будучи более ровными и формально более строгими, чем прежние, «первые стихи» сохраняют ту живописную выразительность, которая присуща всей его поэзии – прошлой и будущей, бытовой или фантастической, иррациональной или натуралистической. Нос ними художник работал, безусловно, более мягкой и более сдержанной палитрой, нежели это можно увидеть в кричащих, порой плакатных константинопольских полотнах или, например, в пёстрых, почти что лубочных картинках «адских» поэм.

Очень любопытное соображение Струве делает закономерной постановку вопроса о взаимном влиянии различных видов искусства в творческом процессе Поплавского, и в частности, о литературности (или музыкальности) его изобразительных работ. Но сведений о художнической деятельности поэта, кроме тех, что попадаются в его дневниках, у нас крайне мало. В основном мы знаем лишь множество всяческих зарисовок, раскиданных по рукописным и машинописным страницам, а также карандашные автопортреты и портреты его возлюбленных и знакомых. При этом произведения, выполненные маслом, темперой, гуашью, акварелью, среди которых были «супрематические» и кубистические, то ли не сохранились, то ли до сих пор скрыты в личных собраниях. О многом, однако, – в том числе о том, что Поплавский вовсе не бросил заниматься живописью, – говорит его участие в выставках (последняя из них, персональная, прошла в 1935 году)[21], а также тот факт, что он был одним из оформителей балов, организованных Союзом русских художников в середине 1920-х.

Рисунок Поплавского в тетради 1921 г.

Кроме того, он постоянно пребывал в мире чужих художественных открытий, будучи не только посетителем вернисажей и студий своих друзей, но и рецензентом творчества Гончаровой, Ларионова, Минчина, Терешковича, Шагала, Шаршуна и многих других. О существовании его живописного наследия в середине тридцатых свидетельствует и информация о посмертном аукционе, на который в составе собранной им коллекции были выставлены и его изобразительные работы[22]. Кстати говоря, именно художником Поплавский назван в одном из полицейских донесений 1929 года, хранящихся в досье его сестры Наталии Поплавской[23]. А годом раньше он написал прозаический автопортрет, в котором есть такие слова: «…к поэзии я способен на уровне великих поэтов, к живописи – несомненно. Кроме того, необычайно музыкален»[24].

Надо упомянуть и о таком ускользающем от нас эпизоде его тогдашней жизни, как поездка в Берлин, разобрав по необходимости некоторые известные подробности. В очерке Юлиана Поплавского, кратко пересказавшего биографию сына, читаем:

…в 1922 году он прожил несколько месяцев в Берлине. Вращаясь в кругу авангардной литературной молодёжи, Б. П. нередко выступал в Берлине на литературных собраниях и художественных вечерах и завёл там интересные писательские знакомства[25].

В какие месяцы Поплавский жил в столице Германии, точно не установлено. По мнению Элен Менегальдо, он отправился туда в конце 1922 года, а вернулся в Париж в начале 1923-го[26]. Составители хронологии парижско-берлинских событий 1920-х сдвигают дату его приезда на полгода раньше – на конец марта или на начало апреля 1922-го, а возвращение датируют декабрём этого года или же январём следующего[27]. Первая точка зрения, конечно, ближе к истине – хотя бы потому, что известный нам парижский дневник Поплавского («Дневник В») заканчивается не раньше июня 1922 года. При этом единственный его текст, обозначенный как берлинский («Какой-то рок играет с нами…»), помечен декабрём 1922 года, тогда как в апреле 1923-го поэт уже выступал с чтением стихов на вечере Бориса Божнева в Париже, – всё это задаёт максимальные границы искомого временного диапазона. Явную путаницу в этот вопрос вносит публикация подписного листа банкета, устроенного Зданевичем и Ромовым 24 ноября в Париже в честь приехавшего туда Маяковского[28]. В перепечатанном публикатором перечне среди прочих указана подпись Поплавского, из чего, конечно, должно следовать, что он в эти дни всё ещё был в Париже. Между тем в оригинале документа, как удалось убедиться, его подпись отсутствует, за неё был ошибочно принят автограф художника Сергея Карского[29]. Из этого можно сделать обратный вывод: факт, что поэт не появился на торжественной встрече московского гостя, на которой присутствовали самые разные его друзья и знакомые, скорее, говорит о том, что в конце ноября он уже находился в Берлине.

Исследователи, впрочем, единодушны во мнении, что Поплавский отправился в путешествие не один, а с Терешковичем, но подтверждений этому никто из них не приводит. Терешкович, разумеется, был в Берлине и в 1922-м, и в следующем году – если следовать опубликованной хронологии, первая его персональная выставка открылась там 2 октября 1922 года, а вторая такая экспозиция состоялась в апреле 1923-го[30]. Но вернулся художник, видимо, не вместе с Поплавским, как об этом сказано в том же издании, а значительно позднее, – по крайней мере, встречу с ним в Берлине 2 июля 1923 года зафиксировал Владислав Ходасевич[31].

Из берлинских знакомств поэта уверенно можно назвать Пастернака и Шкловского, упоминаемых самим Поплавским[32], Вадима Андреева, дружба с которым продолжится в Париже, и поэтессу Татиду, с которой у него в одном из кафе случился неприятный инцидент[33]. Он наверняка повстречался и с поэтом Семёном Либерманом – строки этого будущего соучредителя литературной группы «4 + 1», куда входил и Андреев, взяты для эпиграфа к тому самому берлинскому стихотворению. Вадим Андреев оставил короткое воспоминание о своём друге в мемуарной повести «Возвращение в жизнь»:

Здесь же, в кафе на Ноллендорфплац, познакомился я с Борисом Поплавским, ненадолго приезжавшим из Парижа в Берлин. В то время он увлекался точностью, ясностью и простотой. Помню, как поразил он В. Шкловского, сказав, что больше всех современных поэтов любит В. Ходасевича. Тогда я ещё не знал, что Борис, не изменяя себе, оставаясь искренним, может защищать совершенно противоположные точки зрения. Он как бы не осознавал противоречивости своих слов: с одного литературного берега к другому он легко перекидывал невидимый для других мостик. От Поплавского я впервые услышал имена А. Гингера, Б. Божнева, Ильязда (Илья Зданевич), о том, что в Париже, кроме Бунина, Мережковского и Гиппиус, есть «молодые», не только в своих литературных стремлениях, но и политически расходящиеся со «стариками»[34].

Под «кафе на Ноллендорфплац» имеется в виду кафе “Leon” на углу Бюловштрассе, в котором с осени 1922 года регулярно проходили собрания русского объединения «Дом искусств», устраивались чтения докладов и диспуты. Именно там выступали Андрей Белый, Алексей Толстой, Владислав Ходасевич, Илья Эренбург, художник Иван Пуни, молодые поэты Георгий Венус и Анна Присманова, фольклорист Пётр Богатырёв, те же Пастернак и Шкловский, наконец, посетившие город с ознакомительными и пропагандистскими целями Зданевич и Маяковский[35]. В двух изданиях утверждается, что в Берлине Поплавский появлялся на выступлениях будущего лидера Лефа или даже с ним встречался[36]. Но никаких прямо указывающих на это данных не сообщается – скорее всего, единственным источником для таких заключений послужил рисунок Поплавского в его тетради 1922 года. Это изображение головы мужчины средних лет в кепке было впервые опубликовано как предполагаемый портрет Маяковского (при этом вся тетрадь была отнесена к Берлину), а позднее оно уже со всей определённостью было представлено как его берлинский портрет[37]. Я не берусь здесь оспаривать или подтверждать сходство изображения с реальным Маяковским, но обратившись к самой тетради, мы не увидим в ней никаких отсылок к Берлину и вообще к Германии. Наоборот, всё говорит о том, что она имеет парижское происхождение (в частности, свои стихи в неё вписали Божнев и Гингер, продолжавшие жить во Франции). Что же касается этого человека, то там же есть ещё одна его зарисовка, и она впервые воспроизводится в настоящем издании (см. с. 130).

В завершение разговора о берлинском эпизоде Поплавского необходимо исправить одно явное недоразумение, прочно укоренившееся в исследовательской традиции. Имя поэта принято ассоциировать с детальным критическим разбором «Первой выставки русского искусства» – масштабной экспозиции русских новейших течений, которая открылась в галерее Ван Димена 15 октября 1922 года и проработала до конца декабря. В 1969 году американский славист Саймон Карлинский нашёл среди бумаг поэта в Париже тетрадь с рисунками Терешковича и неоконченным текстом рецензии, а пять лет спустя совместно с Жаном-Клодом Маркаде опубликовал рукопись, указав её автором Поплавского[38]. Впоследствии эта статья, сам раздражённый тон которой мог бы вызвать сомнения в достоверности атрибуции, была перепечатана под тем же именем в двух российских изданиях[39]. Благодаря литературоведу Андрею Устинову мне удалось изучить тетрадь и обнаружить, что на её форзаце стоит подпись Терешковича, а почерк автора рецензии не только не совпадает с почерком Поплавского (к тому же текст написан в дореформенной орфографии, которой тот давно не пользовался), но идентичен почерку художника[40]. Материал мог готовиться Терешковичем для журнала «Уцар», сотрудником которого он состоял, однако единственной публикацией журнала о выставке стала помещённая в ноябрьском номере короткая и малосодержательная заметка Сергея Ромова.

Тетрадь К. Терешковича с рецензией на «Первую выставку русского искусства» в Берлине. 1922

Попытка напечатать хотя бы часть «первых стихов» предпринималась ещё в 1927 году, когда Ромов взялся за подготовку «Дирижабля неизвестного направления». По вёрстке этого неосуществлённого проекта можно определить, что треть сборника – а это двадцать стихотворений – была отдана произведениям 1923–1924 годов. Но ещё раньше какие-то вещи, очевидно, должны были войти в книгу, оформление, а может быть, и издание которой задумывал Илья Зданевич. В его архиве сохранились эскизы обложки и титульного листа сборника Поплавского «Граммофон на Северном полюсе», запланированного на 1925 год[41]. В 1928–1931 годах некоторое количество «первых стихов» было разбросано по выпускам пражского журнала «Воля России» и вошло в прижизненную книгу Поплавского «Флаги». Наконец, в 1938 году вышел его посмертный сборник с названием «В венке из воска», но издатель, не сообразуясь с планами автора, включил туда совсем небольшую часть раннего цикла. В целом же до настоящего времени была напечатана примерно половина из дошедших до нас текстов той поры, причём не всегда это авторские варианты стихотворений.

Существует несколько довольно разных по объёму и во многом не совпадающих списков стихов первых парижских лет. Изучив их подробно, можно сделать неутешительное заключение, что на сегодняшний момент мы недосчитываемся ста с лишним текстов. Поэтому говорить об итоговом характере представленной здесь коллекции стихотворений с моей стороны было бы крайне опрометчиво. К счастью, известны почти все оригиналы из «оглавления» «первой книги» – этот основной для автора перечень и очертил приблизительные границы первого раздела нашего издания. В тот же раздел добавлено небольшое количество сочинений, которые находятся вне этого списка, но также могут быть отнесены к «первой книге», – на отдельных автографах стоит авторская помета «В венке из воска», а часть рукописей хранится в архивной папке с тем же названием. Остальные законченные стихотворения вынесены во второй раздел. В последний раздел отобрана лишь часть незавершённых вещей – в неё, например, не вошла автобиографическая поэма 1922 года «Именины», содержащая множество крупных лакун.

От души благодарю своих коллег, которые помогли мне сформировать состав книги и дополнить её ценными материалами. В сборнике «Дирижабль осатанел» я уже выражал свою признательность Андрею Устинову за рукописи Поплавского из архива С. Карлинского, но сейчас делаю это с новым воодушевлением, поскольку неизвестные стихи из этого практически недоступного собрания составили более трети публикуемых текстов. Издание получилось бы куда менее полным, если бы не инициатива Константина Львова, который познакомил меня с авторскими тетрадями из архива И МАИ, в частности, с ранее не исследованным оригиналом «Дневника В». Очень своевременным дополнением стали найденные Александром Умняшовым в архиве ГАМ воспоминания П. Богатырёва о Берлине 1922 года. Мои добрые друзья Мария Аепилова, Константин Бурмистров и Режис Гейро не пожалели ни времени, ни сил на работу с самыми объёмными приложениями, и не высказать им здесь слова своего искреннего уважения было бы непростительной ошибкой.

Сергей Кудрявцев

«Первые стихи»
1922–1924

1

Над бедностью земли расшитое узором
Повисло небо блеск его камней
Смущает нас когда усталым взором
Мы смотрим вдаль меж быстринами дней

И так всю жизнь павлином из павлинов
Сопровождает нас небесный свод
Что так сиял над каждым властелином
И каждый на смерть провожал народ

Торжественно обожествлён когда-то
Вещал ему через своих жрецов
И уходили на войну солдаты
В песках теряясь на глазах отцов

Но конь летит могучий конь столетий
И варвары спокойною рукой
Разрушили сооруженья эти
Что миру угрожали над рекой

И новый день увиден на вершинах
Людьми и сталью покорённых гор
Обсерватории спокойные машины
Глядящие на небеса в упор

Где медленно считая превращенья
Как чудища играющие праздно
Вращаются огромные каменья
Мучительно и холодно-напрасно

2

Поверь душа всему придёт предел
Проснётся снег и лес покроет чалый
Где ты скучала от бесславных дел
И всех людей которых ты встречала

Спеши к глухой прислушавшись судьбе
Протанцевать свой танец нелюдимый
Как жар гудящий в дымовой трубе
Мгновенен суд и тщетен подсудимый

Борясь со сном я имена шепчу
Но всё слышней шуршание метели
Не беспокойтесь о своём наделе
Есть срок звезде как и её лучу

1922–1934

3

Не Лоэнгрин и не король Артур
Не знаю трудности я более сонета
Но золотая вертится монета
Что обещает мне последний тур

Средь шахматных коней и равнодушных тур
Стоят цари на них прочат тенета
И кружится тяжёлая планета
Под колоссами их архитектур

О власть она для молодого мужа
Прекрасное и крепкое к тому же
Вино мечты великое вино

И возмущая сон влечёт оно
Правителя от шахматной доски
В объятия народов и тоски

1923 июнь-май

Программа вечера Б. Божнева 29 апреля 1923 г. с карандашным рисунком Поплавского

4

Овал стекла томит вино
По жёлобу оно бежало
А нам в сём мире суждено
Тропа по лезвию кинжала

Рука пронзившая обвал
Земли росток да звёзд теченье
Рассыпанный по морю вал
О береге без попеченья

Морей державное родство
Родства земного ложь и тленье
Как праздно в доме мёртвой лени
Поэты ваше волшебство

Вино по жёлобу небес
Течёт через теснины ада
Прими оно Твоя награда
Стакана дорогого вес

Июнь-июль 1923. Париж

5

На выступе юлит дождя игла,
Один другого усекает выступ.
Здесь обессиленно душа легла,
Отбившая последний приступ.

   Отчаянье, как океан, росло,
   То отступало, обнажая скалы,
   Входили реки вновь в своё русло.
   Земля дышала и цвести искала.

Так жизнь прошла, упорная волне,
Как камень скал, но сей, увы, бесплоден.
Враждебен ветру вешнему вполне,
Что не уверен и бесплотен.

   На Ахиллеса иногда похожа,
   Но на неверного Улисса чаще.
   К морской волне, к людской опасной чаще
   Она пришла, как смерть и как прохожий.

И здесь изнемогла, где усекает выступ
Один другого под юлой дождя
Изображением неложного вождя,
Отбившего последний приступ.

6

Мы вышли. Но весы невольно опускались.
О, сумерек холодные весы.
Хватали и влекли сердец власы,
Ветров ужи, что издали пускались.

На острове не двигались дома,
И холод плыл торжественно над валом.
Была зима. Неверящий Фома
Персты держал в её закате алом.

Вы на снегу следы от каблука
Проткнули зонтиком, как лезвием кинжала.
Моя ж лиловая и твёрдая рука,
Как каменная, на скамье лежала.

Зима плыла над городом туда,
Где мы её, увы, ещё не ждали,
Как небо, многие вмещая города,
Неудержимо далее и дале.

7

Я прохожу. Тщеславен я и сир,
Как нищие на набережной с чашкой.
Стоит городовой, как кирасир,
Что норовит врага ударить шашкой.

И я хотел спросить его: «Увы,
Что сделал я на небольшом пути?»
Но, снявши шляпу скромно с головы,
Сказал я: «Как мне до дворца пройти?»

И он, взмахнув по воздуху плащом,
Так поднимает поп епитрахиль,
Сказал: «Направо и чрез мост потом».
Как будто отпустил мои грехи.

И стало мне легко от этих слов,
И понял я: городовой, дитя,
Не знает, нет моста к созданью снов,
Поэту достижимому хотя.

8

У оптика я покупал монокль
Но озад[ач]ен странною ценой
Ему не мог я возразить что Гоголь
Всегда носил его передо мной

Что бесполезны все его машинки
Примерные для Страшного суда
Что больше может нежности слюда
Чем этих стёкол выпуклые льдинки

И что единственный в его окне прибор
Способствующий страсти и печали
Не мог купить я уходя как вор
Что узнан в предприятия начале

Париж ноябрь-декабрь 1923

9

Евгении Петерсон

Я помню лаковые крылья экипажа,
Молчание и ложь. Лети, закат, лети.
Так Христофор Колумб скрывал от экипажа
Величину пройдённого пути.

Была кривая кучера спина
Окружена оранжевою славой.
Вилась под твёрдой шляпой седина,
А сзади мы, как бы орёл двуглавый.

Смотрю, глаза от солнца увернув;
Оно в них всё ж ещё летает, множась.
Напудренный и равнодушный клюв
Грозит прохожим, что моргают, ёжась.

Ты мне грозила восемнадцать дней,
На девятнадцатый смягчилась и поблёкла.
Закат оставил, наигравшись, стёкла,
И стало вдруг заметно холодней.

Осенний дым взошёл над экипажем,
Где наше счастье медлило сойти,
Но капитан скрывал от экипажа
Величину пройдённого пути.

1923

Начало списка стихотворений в Серой тетради

10

Душа в приюте для глухонемых
Воспитывалась, но порок излечен.
Она идёт, прощаясь с каждым встречным,
Среди больничных корпусов прямых.

Сурово к незнакомому ребёнку
Мать повернула чёрные глаза,
Когда, усевшись на углу на конку,
Они поехали с вещами на вокзал.

И сколько раз она с тех пор хотела
Вновь онеметь или оглохнуть вновь,
Когда стрела смертельная летела
Ей слишком хорошо понятных слов.

Или хотя бы поступить на службу
В сей вышеупомянутый приют,
Чтоб слов не слышать непристойных дружбы
И слов любви, столь говорливой тут.

11

Друзья мои природа хочет
Нас не касаясь жить и цвесть
Сияет гром раскат грохочет
Он не угроза и не весть

Сам по себе цветёт терновник
На недоступных высотах
Всему причина и виновник
Бесчувственная[42] красота

Белеет парус на просторе
А в гавани зажгли огни
Но на любой земле над морем
С Тобой подруга мы одни

В ночном покое летней дружбы
В горах над миром дальних мук
Сплети венок из тёплых рук
Природе безупречно чуждой.

1923–1934

12

Утром город труба разбудила,
Полилась на замёрзший лиман.
Кавалерия уходила
В разлетающийся туман.

Собирался за всадником всадник,
И здоровались на холоду.
Выбегали бабы в палисадник,
Поправляя платки на ходу.

Грохотали обозы по городу,
Догоняя зарядные ящики.
И невольно смеялись в бороду
Коммерсанты и их приказчики.

Утром город труба разбудила,
Полилась на замёрзший лиман.
Кавалерия уходила
В разлетающийся туман.

1924

13

«Как холодны общественные воды», —
Сказали Вы и посмотрели вниз
Летел туман за каменный карниз
Где грохотали мёрзлые подводы

Над городом синел четвёртый час
Спустились мы по мостовой морены
Казалось мне заплачу я сейчас
Как плачут пароходные сирены

Но дальше шёл и веселил Тебя
Так осуждённые шутили с палачами
И замолкал спокойно за плечами
Трамвая конь что подлетал трубя

Мы расставались ведь не вечно нам
Стыдиться близости уже давно прошедшей
Как осени по набережной шедшей
Не возвратиться по своим следам

14

Тебя уносит автобус судьбы
Но ты смеёшься и рукой махаешь
А мне ещё осталось дней ходьбы
До остановки и не сосчитаешь

Поют машин железные носы
С попутчиками хорошо в тепле
На деревянном пролетать седле
Через бульваров и мостов весы

О сколько раз он подходил и ждал
Меня стуча раскрашенный на холоде
Но я лишь надписи на нём читал
Боясь войти я испугался смолоду

Ах красные деревья и холмы
Летящий в них я не забыт на небе
Тот автобус что пропустили мы
Метавшийся на перекрёстке жребий

15

Над жёлтой речкой с мостом направо
Где пили кони блестя боками
Щурилось солнце за облаками
Полк собирался у переправы

До наших линий не долетая
В прозрачном небе рвался и таял
И повторялся дымок шрапнели
Солдаты сняли свои шинели

Но вот орудия на обрыв
Вползли за нами и встали рядом
И нам казалось что над отрядом
Большие хлопают ковры

Когда летели в прозрачных высях
И где-то рвались снаряды кратко
Туда где[43] сердце сжимая сладко
Труба трубила повзводно шагом

весна 1924

Париж

16

Весенний дождь, усилившись вдвойне,
По тонкой крыше барабанил мерно.
Мы за вином мечтали о войне
И пели песни голосом неверным.

Белёсый долго колебался день,
Огни горели на соседней даче,
И, прерывая нашу дребедень,
Тряслись под гору легковые клячи.

Увы! никто не ведал за столом,
Как близок берег легковой охоты
От тех, кто глупо пели о былом
И о сраженьях с озорной охотой,

Что сменит летом смертоносный гром
Грозы весенней непорочный голос
И у певцов над молодым челом
Не побелеет кучерявый волос.

И уж летящая издалека
Их поцелует смерть среди поляны,
И выронит ослабшая рука
Тяжёлое оружие улана.

1924

17

Оне сидели на блестящих стульях,
А я за ними наблюдал в окне.
Ведь я живу [среди][44] рабочих в улье,
Где лестницы и нужники одне.

И попивая ароматный чай
(Так там дымится жёлтая моча),
Они слова бросали невзначай,
Я даже выругался сгоряча.

И ухожу, бросая взгляд косой,
И вдруг заметил, от меня в углу
Сидит скелет с блестящею косой
И разливает кофе по столу.

И вдруг, заметивши меня в окне,
Как будто поздоровался со мною.
Но замечали ли его оне,
Болтая за зеркальною стеною.

1924

«Оне сидели на блестящих стульях…»

18

Планеты в необъятном доме
Летят живым наперекор
А проводник таясь как вор
Грустит в Гоморре иль в Содоме

Иль как церковные часы
Что вертятся во мгле бессменно
Иль милая Твои власы
Когда Ты будешь в гробе тленном

Алмазами тяжёлых глаз
Сияет жизнь и шепчет нега
И я живу таясь средь вас
Расту как хлеб растёт под снегом

Мой час ещё настать не мог
Водой весны не полон жёлоб
И над землёю одинок
Нахохленный и мокрый голубь

1924

19

Померкнет день устанет ветр реветь
Нагое сердце перестанет верить
Река начнёт у берегов мелеть
Я стану жизнь рассчитывать и мерить

Они прошли безумные года
Как отошла весенняя вода
В которой отражалось поднебесье
Ах отошёл и уничтожен весь я

Свистит над домом остроносый дрозд
Чернило пахнет вишнями и морем
Души въезжает шарабан на мост
Ах мы ль себе раскаяться позволим

Себя ли позовём из темноты
Себя ль разыщем фонарём махая
Себе ль подарим на реке цветы
Себе ли улыбнёмся исчезая

Устал и воздух надо мной синеть
Я защищаюсь руку поднимаю
Но не успев на небе погреметь
Нас валит смех как молния прямая

1924

20

Сабля смерти шипит во мгле,
Рубит головы наши и души,
Рубит пар на зеркальном стекле,
Наше прошлое и наше грядущее.

И едят копошащийся мозг
Воробьи озорных сновидений,
А от солнечного привидения
Он стекает на землю, как воск.

Кровью чёрной и кровию белой
Истекает ущербный сосуд,
И на двух колесницах везут
Половины неравные тела.

И, на кладбищах двух погребён,
Ухожу я под землю и в небо,
И свершают две разные требы
Две колдуньи, в кого я влюблён.

21

Мы бережём свой ласковый досуг
И от надежды прячемся бесспорно.
Поют, поют деревия в лесу,
И город, как огромная валторна.

Как сладостно шутить перед концом.
Об этом знает первый и последний.
Ведь исчезает человек бесследней,
Чем лицедей с божественным лицом.

Прозрачный ветер неумело вторит
Словам твоим. А вот и снег. Умри.
Кто смеет с вечером бесславным спорить,
Остерегать безмолвие зари.

Кружит октябрь как белёсый ястреб.
На небе перья серые его.
Но высеченная из алебастра
Овца души не видит ничего.

Холодный праздник убывает вяло.
Туман идёт на гору и с горы.
Я помню, смерть мне в младости певала:
«Не дожидайся роковой поры».

22
В смирительной рубашке

Томление увы который раз
Я это слово повторяю с пеньем
В нерадостном молитвенном успенье
И в тёмном слове сердца без прикрас

Раздавлен мир безмолвием и сном
Сутулые к земле свисают плечи
Дыба надежды крючит и калечит
Расплющивает жизнь казённый дом

В стеснении немыслимом душа
Не издаёт по месяцам ни звука
Проходят годы тяжело дыша
Иная нам иная мёртвым мука

Как тяжело писать иль говорить
Мрачны и вечно заспанны поэты[45]
Под серым небом где в тисках орбит
Влачатся звёзды и ползут планеты.

1924

«В смирительной рубашке»

23

Сила горя и сила стыда
Не затронет уж спящего сердца
Даже смутная радость труда
Даже женщины жёсткие перси

Оглядит мой недрогнувший глаз
Этот мир что уж я не приемлю
Синих вод переливный атлас
Ярко-жёлтую осенью землю

И спокойно туда воспарит
Где сестёр я не встречу ни братьев
Разомкнётся тяжёлое платье
Человек упадёт и сгорит

И лишь несколько юношей важных
Сядет рядом со мной на скамью
И прочту я в глазах не влажных:
«Мы забыли про нашу семью»

Но не знаю не брошусь ли я
Покидая и солнце и славу
В эту пропасть где дыма змея
Неподвижно останется плавать.

1924?

24

Китайский зонт над золочёной рамой,
Где зеркало тускнеет день за днём,
Нас покрывает. Так сидим с утра мы
До вечера и потом с огнём.

В провал двора спускается сочельник,
Шурша о стёкла синей бородой.
Без зова март приходит, как отшельник,
За негой кот, собака за едой.

И Вы пришли, как инвалид музейный
За запоздалым зрителем, сердясь.
Ложились лужи беззаботно в грязь,
Пузырились, как фартук бумазейный.

И вдоль пожарных лестниц на чердак
Бельё летит, махая рукавами.
Вы всё журите, я молчу, простак,
И зонтик счастья приоткрыт над нами.

25

Гостит душа в ей непокорном теле
И смотрит вяло чрез очей стекло
Как бедный путешественник в отеле
Где днём темно и ночью не светло

Там в городе его друзья живут
Он знает их случайно и недолго
И здесь хозяин не потерпит долга
И уговаривать его напрасный труд

Я знаю завтра не войду домой
Но спать пойду на улицу и в рощу
Оставив здесь свой чемоданчик тощий
И платье мне необходимое зимой

И ан меня как ангел беспристрастен
Окликнет на скамье городовой
И поведёт туда где мрак и вой
Но кров и хлеб для бедного бесплатен

26

Как розовое молоко
Свет фонарей стекает долу
Прижавшийся к домов подолу
Я каждый вечер жду его

Нас кормит город грудью жёсткой
Кто бросит первый камень в мать
Привык я с младости дремать
В руках из жести и извёстки

Вдоль улиц сны стекают в явь
Огни всплывают из пучины
И я судьбу свою прияв
Иду стараясь быть мужчиной

Я говорю себе молчи
Пускай печаль растёт жирея
На ложных свояков мечи
Необходимы у вереи.

1924

«Как розовое молоко…» с поздней авторской правкой

27

Небытие чудесная страна
Чьих нет границ на атласах бесплодных
К тебе плыву я по реке вина
Средь собеседников своих бесплотных

Река течёт сквозь чёрные дома
Сквозь улицы и дымные трактиры
Куда бездомных загнала зима
Сквозь все углы и все чертоги мира

Смежаются усталые глаза
Горячее покоя ищет тело
Смеркаются людские голоса
И руки сонно падают без дела

Что там за жизнью в сумраке блестящем?
Но почему так сладко отступая
Закрыть глаза. Как хорошеет спящий
И от него стихает боль тупая

1924

28

Стояли мы, как в сажени дрова,
Готовые сгореть в огне печали.
Мы высохли и вновь сыреть почали:
То были наши старые права.

Была ты, осень, медля, не права.
Нам небеса сияньем отвечали,
Как в лета безыскусственном начале,
Когда растёт бездумье как трава.

Но медленно отверстие печи,
Являя огневые кирпичи,
Пред нами отворилось и закрылось.

Раздался голос: «Топливо мечи!»
К нам руки протянулись, как мечи,
Мы прокляли тогда свою бескрылость.

29

Вскипает в полдень молоко небес,
Сползает пенка облачная, ёжась.
Готов обед мечтательных повес:
Как римляне, они вкушают лёжа.

Как хорошо у окружных дорог
Дремать, задравши голову и ноги.
Как вкусен непитательный пирог
Далёких крыш и чёрный хлеб дороги.

Как невесомо сердце бедняка,
Его вздымает незаметный воздух,
До странного доводит столбняка
Богатыми неоценённый отдых.

Коль нет своей, чужая жизнь мила,
Как ревность, зависть родственна любови.
Ещё сочится со бревна смола,
Из мертвеца же не исторгнешь крови.

Так беззаботно размышляю я,
Разнежившись в божественной молочной.
Как жаль, что в мать, а не в горшок цветочный
Сошёл я жить. Но прихоть в том Твоя.

«Вскипает в полдень молоко небес…»

Вёрстка с правкой Н.Д. Татищева

30

Как замутняет воду молоко
Печаль любовь тотчас же изменяет
Как мы ушли с тобою далеко
От тех часов когда не изменяют

Туман растёкся в воздухе пустом
Бессилен гнев как отсыревший порох
Мы это море переплыли скоро
Душа лежит на гравии пластом

Приехал к великанам Гулливер
И вот пред ним огромный вечер вырос
Непобедимый и немой как сырость
Печальный как закрытый на ночь сквер

И вновь луна как неживой пастух
Пасёт стада над побеждённым миром
И я иду судьбой отпущен с миром
Её оставив на своём посту

1924

31

Как сумасшедший часовщик
Моя душа в любви гнездится
Небесный свод колёс звездится
Блистает крышки гладкий щит

Маячит анкер вверх и вниз
Как острый нож двурогий гений
Упорствует пружины фриз
Зловещий что круги в геенне

Станина тяжкая висит
Отточенным блестящим краем
Доскою где растут весы
Железным деревом над раем

И сложный шум журчит сверля
Своей рукою многоперстой
Над полостию мной отверстой
Где жизнь однажды умерла

И вновь свербит легко во тьме
Под крышкою теперь закрытой
Самостоятельный предмет
В земле груди у нас зарытый.

1924

32
Оно

За денным и вечерним пределом
Возникает иная страна

Гингер

Посвящается А. Гингеру

Спокойный сон неверие моё
Непротивленье счастию дремоты
В сём Ваше обнаженье самоё
Поэзии блистательные моты

Необорима ласковая порча
Она свербит она молчит и ждёт
Она вина картофельного горче
И слаще чем нерукотворный мёд

Приятно лжёт обакула любви
И счастья лал что мягко греет очи
И дальних путешествий паровик
Услышав коий Ты забыл о прочем

Приятно пишет Александр Гингер
Достоин лучших чем теперь времён
И Свешников[46] нежнейший миннезингер
И Божнев Божий с неба обронён

Но жизнь друзей от нас навеки скрыта
Как дальних звёзд столь равнодушный свет
Они быть может временем убиты
И то что зрю того давно уж нет

Всё нарастает неживая леность
На веки сыпля золотой песок
Уж стёрлась берегов определенность
Корабль в водах полуночи высок

На смутный шум воды нерукотворной
Ответит голос тихий и чужой
Так мимо глаз утопшего проворный
Акулы бег иль киль судна большой

Ах звали это мы небытиём
Не разумея, это плавно дышит
Мы так не плачем здесь и не поём
Как се молчит сна пред рассветом тише

Прекрасный чад блистательная гиль
Благословенна неживая одурь
О Спарта Спарт[47] где гении илоты
Свободы семивёрстны сапоги

Париж 14 октября

11–12 часов ночи на улице

33

И стану я не думая о прочем

Кемецкий

Никогда поэты не поймут
Этих дней совсем обыкновенных
Ясности мучительная муть
Вечности ущербная мгновенность

Скудность очертания в воде
Роковой и неживой скалы
Моря след на меловой гряде
Смерти исторгающей хвалы

Возникает этот чадный час
Как внезапный страх на толстом льду
Иль как град что падает мечась
Иль как крик и разговор в бреду

Он родился он летит впотьмах
Он в ущербе он едва вздыхает
Преет в заколоченных домах
В ясном небе как снежинка тает

Мягки руки безрассветной ночи
Сонное пришествие его
Стерегу я позабыв о прочем
Ах с меня довольно и сего

Париж 18–21? 11–12 часов ночи около [нрзб.]

34

Любимое моё отдохновенье —
Несложная словесная игра.
Ах, проигрыш в неё – одно мгновенье,
Ах, выигрыш, ах, страсти до утра.

На гладкой карте не узнаю ль даму,
А вот четыре короля вокруг,
Спокойные, как сыновья Адама
Средь царственных своих сестёр-подруг.

Но этот гордый и безвольный род
Тузов бессмертных окружает лето,
Толпятся унижённые валеты
И прочих карт безымянный народ.

Кто будут козырьми? Чья злая власть
Превозмогает двойкою фигуру,
Но что должны неумолимо пасть,
Когда, приблизясь ко второму туру,

Их соберут рукой неторопливой
В бесцветный и возвышенный квадрат,
Что совмещает королей счастливых,
Что не хотят во тьму, и тех, кто рад.

Париж 924 октябрь

«Любимое моё отдохновенье…»

35

На кожу рук, на кожуру перчаток
Слеза стекает, как прозрачный пот.
Зелёный снег и месяца начаток.
Вот Цезарь, Форум, клык Тарпейский вот.

Противиться немыслимо, не мыслю.
Стою молчу, иду молчу, молчу.
Три чашки на железном коромысле:
Декабрь и сон любовь ли вздымет чуть.

Как неразумно мы щадили нежность.
Ослушался зазнавшийся слуга,
Что был до смеха раболепен прежде.
Ах, в расточенье множатся блага.

Ах, ах да ах, разахался я что-то.
Не привыкать к безведрию судьбы,
Печаль неудержима как икота.
Спиной, но в спину как бревно дыбы.

Сон укорочен, ты взываешь глухо:
«Пойдёмте, холодно, уж поздний час».
Но я как веко закрываю ухо,
Так в декабре случается подчас.

1924

36

Илье Зданевичу

Венок сонетов мне поможет жить.
Тотчас пишу. Но не верна подмога.
Как быстро оползает берег лога!
От локтя дрожь на писчий лист бежит.

Пуста души медвежая берлога.
Бутылка в ней, газетный лист лежит.
В зверинце городском, как Вечный жид,
Хозяин ходит у прутов острога.

Так наша жизнь, на потешенье века,
Могуществом превыше человека
Погружена в узилище судьбы.

Лишь пять шагов оставлено для бега,
Пять ямбов, слов томительная нега.
Не забывал свободу зверь дабы.

37

Не забывал свободу зверь дабы,
Летает дождь перед его глазами.
Он встрепенулся, но отстал и замер.
Увы, в безделье счастливы рабы.

По нас: судьбу на двор вози возами.
По-Божьему: щепоткою судьбы.
Промеж сердцами сотни вёрст ходьбы,
И се в верхах, а мы идём низами.

Не покладаем утренний покос
Бесславной жизни лицевых волос
Под бритвою, направленной до казни.

Так сон и смерть, не причиняя боль,
Всечасно укорачивают голь
Земную, что не ведает боязни.

1924

38

Как в ветер рвётся шляпа с головы,
Махая невидимыми крылами,
Так люди, перешедшие на Вы,
Стремятся разойтись к своим делам.

Как башмаки похожи на котурны,
Когда сквозь них виднеются персты.
Доходит жизнь до неурочной урны,
И станет тень твоя, чем не был ты.

Как любим мы потёртые пальто,
Что пулями пробитые мундиры.
Нам этой жизни тление свято
И безразличны неземные клиры.

И как лоснятся старые штаны
Подобно очень дорогому шёлку,
Докучливые козни Сатаны
Вместим в стихи, не пропадут без толку.

Прекрасен наш случайный гардероб,
Взошлём хвалы небесному портному.
Как деревянный фрак скроит он гроб,
Чтоб у него мы не смущались дома.

1924

39

Я так привык не замечать опасности.
Со всяческим смирением смотрю:
Сгорбилась ты, дела приведши в ясность.
Сгорбилась ты, похожая на труп.

Мы вместе ждём пришествия судьбы.
Вот дверь стучит: она идёт по лестнице.
Мы вместе ждём. Быть может, час ходьбы,
Быть может, месяц. Сердцу месяц лестней.

Но, ох, стучат! Мы смотрим друг на друга.
Молчание… Но, ох, стучат опять.
Быть может, от ужасного досуга
Не сможем дверь отверзть, отнять от полу пят.

Но ты встаёшь. И шасть идёшь не к двери,
К окну. В окно, над крышами кружа.
И я, едва освобожденью веря,
Берусь за ключ, действительно дрожа.

40

Над статуей ружьё наперевес
Держал закат; я наблюдал с бульвара.
Навстречу шла, раскланиваясь, пара:
Душа поэта и, должно быть, бес.

Они втекли через окно в кафе.
Луна за ними и расселась рядом.
На острове, как гласные в строфе,
Толпились люди, увлекшись парадом.

Луна присела, как солдат в нужде,
Но ан заречье уж поднялось к небу.
И, радуясь, как и всегда, беде,
Сейсмографы уже решили ребус.

Переломился, как пирог, бульвар.
Назад! на запад, конница небес!
Но полно, дети, это просто пар,
Чей легче воздуха удельный вес.

«Над статуей ружьё наперевес…»

Черновик

41

Александру Гингеру

Бело напудрив красные глаза,
Спустилась ты в назначенное время.
На чьих глазах к окну ползёт лоза?
Но результаты очевидны всеми.

Нас учит холод голубой, внемли,
Ах, педагоги эти: лето, осень;
Окончили на небесах мы восемь
И в первый класс возвращены Земли.

Рогатой лошади близки ли лоси?
Олень в сродстве, но, ах, олень не то,
Мы носим холодом подбитое пальто,
Но харч точим, они же, блея, просят.

Непредставимо! Представляюсь вам,
Но ударяет вдруг огромный воздух.
Писать кончаю! Твари нужен отдых,
Он нужен Богу или даже львам.

1924

42

Твоя душа как здание сената,
Нас устрашает с возвышенья, но
Для веселящегося мецената
Оно забавно и едва важно.

Над входом лань, над входом страшный лев;
Но нам известно, под зверинцем этим
Печаль и слабость поздних королев;
Мы льву улыбкою едва ответим.

Как тёплый дождь паду на вымпел твой,
И он намокнет и в тоске поникнет.
И угрожающе напрасно крикнет
Мне у ворот солдат сторожевой.

Твоя душа как здание сената,
Нас устрашает с возвышенья, ах!
Для веселящегося мецената
Оно ещё прекрасней в ста шагах.

43

Разбухает печалью душа,
Как дубовая пробка в бочонке.
Молоток иль эфес бердыша
Здесь подстать, а не зонтик девчонки.

Чёрный сок покрепчает от лет,
Для болезного сердца отрава.
Опьянеет и выронит славу
В малом цирке неловкий атлет.

В малом цирке, где лошади белые
По арене пригоже кружат
И где смотрят поэты, дрожа,
То, что люди бестрепетно делают.

Где под куполом лампы и тросы
И качели для храбрецов,
Где сидим мы, как дети матросов,
Провожающие отцов.

44

В зерцале дых ещё живёт, живёт,
Ещё гордится конькобежец павший.
Ещё вода видна, видна сквозь лёд.
Ещё храпит в депо вагон уставший.

Напрасно небо жидкое течёт,
И снег чудак сравниться хочет с камнем.
Напрасно ливень головы сечёт,
Ведь не ответит искренно дока мне.

И не протянет древо ветвь к земле,
Чтоб раздавить мизинцем злую скуку.
И не раздастся бытия вовне
Зов синих звёзд, что писк богатых кукол.

Безмолвно чары чалят с высоты
Знакомою дорогой без сомненья,
Как корабли большие на ученье
Большой, но неприятной красоты.

45

Неудачи за неудачами
В сентябре непогоде чета
Мы идём под забитыми дачами
Где сидит на верандах тщета

Искривлённые вейники веток
Подметают пустырь небес
Смерть сквозь солнце зовёт однолеток
И качает блестящий лес

Друг природы, больной соглядатай
Сердце сковано хладной неволей
Там где голых[48]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. Приложение 1, с. 166, 167. В предисл. к кн. Поплавского «Дирижабль осатанел» 2023 г. я допустил ту же ошибку, которую делали и др. исследователи, указав, что Поплавский прибыл в Париж в мае. Только начав подробно разбирать и комментировать его дневник, я заметил, что все даты 1921 г. указаны в нём по ст. ст. летоисчисления, т. е. с отставанием на 13 дней от н. ст.

Вернуться

2

См. Приложение 5, с. 332.

Вернуться

3

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников / Сост. Л. Аллена, О. Гриз, предисл. Л. Аллена. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 149.

Вернуться

4

См.: Поплавский Б. Собр. соч.: В Зт. / Сост., вступ. ст., коммент. Е. Менегальдо; подг. текста А.Н. Богословского, Е. Менегальдо. Т. 3. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 480.

Вернуться

5

См.: Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма / Сост. и коммент. А. Богословского, Е. Менегальдо. М.: Христианское изд-во, 1996. С. 309.

Вернуться

6

См.: Бингер А.С. Стихотворительное одержанье: Стихи, проза, статьи, письма: В 2 т. / Сост., подг. текста, вступ. статья и коммент. В. Хазана. Т. II. М.: Водолей, 2013. С. 372.

Вернуться

7

См.: Поплавский Б. Дирижабль осатанел: Русский дада и «адские» поэмы / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2023. С. 414.

Вернуться

8

См.: Ливак Л., Устинов А. Лит. авангард рус. Парижа: История. Хронология. Антология. Документы. М.: ОГИ, 2014. С. 209.

Вернуться

9

См.: Сосинский В. Конурка (Об Алексее Ремизове, Александре Алёхине, братьях Модильяни и других) / Вступ. зам. и публ. С. Сосинского-Семихата // Вопр. лит-ры. 1991. № 6. С. 176. Среди тех, с кем его познакомил Поплавский, Сосинский называет также М. Ларионова, Мане-Каца, А. Минчина, X. Сутина, Ц. Фудзиту.

Вернуться

10

См.: Поплавский Б. Истерика истерик: Стихи времён революции и Гражданской войны / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2024. С. 189–200.

Вернуться

11

См.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 2. М.: Согласие, 2000. С. 331, 332.

Вернуться

12

См.: Там же. С. 343. Стихи 1924 г. составляют большинство из известных нам текстов периода «первой книги».

Вернуться

13

См. машинописный ориг. одной из глав мемуаров Б. Сосинского: Сосинский В.Б. Парижские поэты 20—30-х годов. Воспоминания. Москва. 1978–1979. Часть мемуаров «Конурка» // ГЛМ. Ф. 570. Оп. 1. Ед. хр. И. Л. 34. Благодарю А. Умняшова за предоставление мне копии текста.

Вернуться

14

См.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 2. С. 11

Вернуться

15

См.: Лифшиц МА. Лекции по теории искусства. ИФЛИ. 1940 / Публ. В. М. Герман, А.М. Пичикян, В.Г. Арсланова. М.: Grundrisse, 2015. C. 83,152.

Вернуться

16

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 31; Поплавский Б. Неизданное. С. 84.

Вернуться

17

См.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 2. С. 334.

Вернуться

18

См.: Бем А. Письма о литературе: Порочный круг («Круг». Альманах. Книга вторая. Берлин. «Парабола». 1937. Стр. 176) // Меч. Варшава. 1938. № 2 (188). 16 янв. С. 6.

Вернуться

19

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 15, 28, 65.

Вернуться

20

См.: Там же. С. 91. На живописную сторону стихов Поплавского обратила внимание Н. Берберова, сравнившая их с работами А. Минчина, см.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 150.

Вернуться

21

См.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 1. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 25–26.

Вернуться

22

См.: Поплавский Б. Неизданное. С. 417.

Вернуться

23

См. Приложение 5, с. 349.

Вернуться

24

См.: Поплавский Б. Неизданное. С. 68.

Вернуться

25

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 79.

Вернуться

26

См.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 3. С. 512; Т. 1. С. 26.

Вернуться

27

См.: Ливак Л., Устинов А. Указ. соч. С. 179, 198.

Вернуться

28

См.: Терёхина В.Н. Гончарова, Ларионов, Маяковский: Париж, 1922 год // Н. Гончарова, М. Ларионов: Исслед. и публ. М.: Наука, 2001. С. 224.

Вернуться

29

См.: РГАЛИ. Ф. 336. Оп. 5. Ед. хр. 20. Благодарю А. Умняшова за помощь с получением копии этого документа.

Вернуться

30

См.: Ливак Л., Устинов А. Указ. соч. С. 191, 208.

Вернуться

31

См.: Ходасевич В. Камер-фурьерский журнал / Вступ. ст., подг. текста, указ. О.Р. Демидовой. М.: Эллис Лак 2000, 2002. С. 46. Эта встреча отмечена и в кн.: Ливак Л., Устинов А. Указ. соч. С. 211.

Вернуться

32

См.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 3. С. 480.

Вернуться

33

См.: Гулъ Р.Б. Я унёс Россию: Апология рус. эмиграции: В Зт. Т. II. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2019. С. 142–143.

Вернуться

34

См.: Андреев В. История одного путешествия: Повести. М.: Сов. писатель, 1974. С. 304.

Вернуться

35

О поездках Зданевича и Маяковского в Берлин в 1922 г. и об их встречах там подр. см. Приложение 2.

Вернуться

36

См.: Ливак Л., Устинов А. Указ. соч. С. 66, 191; Поплавский Б. Собр. соч. Т. 1. С. 24.

Вернуться

37

См.: Поплавский Б. Неизданное. С. 319; Ливак Л., Устинов А. Указ, соч. С. 67.

Вернуться

38

См.: Poplavsky В. Unpublished Notes / Introd, by S. Karlinsky, annot. by J.-C. Marcade I/ Art International. The Lugano review. Vol. XVIII. 1974. No. 5. P. 62–65. В ст. о собрании Карлинского, в котором сейчас хранится тетрадь, А. Устинов приводит отрывки из письма учёного к Р. Гулю от 15 дек. 1969 г.: «В архиве Татищева я обнаружил раннюю статью Поплавского, интервью с художником Натаном Альтманом о большой выставке передового русского искусства в Берлине в 1922 г. Написана она задорно и пристрастно (Поплавскому было 19 лет). Мой парижский приятель, профессор Жан-Клод (Иван Райнерович) Маркадэ, знаток русских модернистов в живописи, считает эту статью исторически интересным документом – выставка 1922 г. знаменита среди искусствоведов, а конкретных сведений о ней опубликовано мало» (см.: Поплавский Б. Дирижабль осатанел. С. 406).

Вернуться

39

См.: Поплавский Б. Берлинская выставка 1922 года / Публ. Е. Менегальдо и Ж.-К. Маркадэ // Диаспора. Новые материалы. Т. VII. СПб.: Феникс; Athenaeum, 2005. С. 553–570; Поплавский Б. Собр. соч. Т. 3. С. 10–18.

Вернуться

40

В этом убеждает знакомство с одним из писем художника к Д. Бурлюку, копию которого мне любезно предоставил искусствовед Владимир Поляков.

Вернуться

41

Один из таких эскизов воспроизведён в изд.: Поплавский Б. Покушение с негодными средствами: Неизвестные стихотворения, письма к И.М. Зданевичу / Сост. и предисл. Р. Гейро; подг. текста и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева; общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1997. С. 15.

Вернуться

42

Вариант: Бессмысленная.

Вернуться

43

В ориг.: что.

Вернуться

44

Вместо зачёркн. «среди» вписано нрзб. слово.

Вернуться

45

Вариант: Всё заспано всё щурится от света.

Вернуться

46

Вариант: Кемецкий.

Вернуться

47

Вариант: Царство Царств.

Вернуться

48

Вариант: жёлтых.

Вернуться