Сергей Евгеньевич Вишняков
Звезда паладина, или Седьмой крестовый поход
Роман

* * *

© Вишняков С. Е., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

* * *

Посвящается любимой

Об авторе

Сергей Евгеньевич Вишняков родился в 1983 году в Саранске. Учился на Медицинском факультете Мордовского государственного университета им Н. П. Огарева. Писал стихи, печатавшиеся в коллективных сборниках, играл в рок-группе, где также являлся автором текстов песен. В 2009 году за цикл стихотворений «Последняя песнь паладина» стал лауреатом литературной премии имени поэта А. Н. Терентьева в городе Саранске. С детства увлекался историей и мечтал стать писателем. Особенно интересовался темой Средневековья, что отразилось в долгой и упорной работе над первым романом – «Пятый крестовый поход», посвященный одноименному походу, состоявшемуся в 1217–1221 годах против Египта. С 2011 года живет и работает в Москве, совмещая врачебную деятельность с литературным творчеством.

После первого посещения в 2012 году Италии загорелся темой античности. Рим, Помпеи, Геркуланум – все это явилось неиссякаемыми источниками вдохновения. Несколько раз возвращаясь в Рим, тщательно изучив его исторический центр, наполненный древними руинами, автор пришел к идее создания нескольких произведений на античную тематику. Первым был роман «Тевтобургский лес» про легендарную битву 9 г н. э. в Тевтобургском лесу трех римских легионов против восставших германских племен. За ним последовала повесть «Падение Геркулеса» о заговоре против римского императора Коммода.

В 2019 году в издательстве «Вече» был издан роман «Пятый крестовый поход», а в 2020 году – роман «Тевтобургский лес» в одном томе вместе с повестью «Падение Геркулеса». В 2021 году автором был закончен роман «Преторианцы», являющийся логическим продолжением «Падения Геркулеса», однако история, рассказанная в романе, легко воспринимается как самостоятельная. Роман «Преторианцы» посвящен короткому правлению римского императора Пертинакса в 193 году н. э. и острой политической борьбе за трон.

В январе 2022 года Сергей Вишняков был удостоен премии главы Республики Мордовия за роман «Тевтобургский лес».

В сентябре 2022 в журнале «Литерра Нова» опубликовал рассказ «Только ночь» в жанре ужасов, который частично автобиографичен и также имеет важную отсылку к современным событиям в нашей стране. Тогда же, в 2022 году, автор был принят в члены Союза Писателей России.

В настоящее время Сергеем Вишняковым закончена работа над новым крупным художественным произведением. Это дилогия, которая рассказывает о Седьмом крестовом походе и о знаменитой исторической личности эпохи Средневековья – короле Франции Людовике Святом.

Избранная библиография:

Пятый крестовый поход, 2019

Тевтобургский лес, 2020

Преторианцы, 2022

Звезда паладина, или Седьмой крестовый поход, 2024

Король Людовик Святой, 2024

Часть первая
Во Франции
Лето 1248 г.

Глава первая
Бертран д'Атталь

Волки уходили заболоченным оврагом, рассчитывая скрыться в чаще леса до того, как охотники смогут их окружить. Они уже не раз так спасались, хоть и не все – волчица дважды теряла своих волчат, и теперь они с волком остались вдвоем. Но шевалье Роберт д'Атталь вел погоню грамотно – ему нельзя было подвести своего сюзерена.

Сам шевалье мчался впереди отряда, а рядом с ним скакал на пегой лошадке его десятилетний сын. Остальные охотники немного отстали, давая возможность главному ловчему самому показать молодому Бертрану, как надо загонять волка.

Выбрасывая из-под копыт комья мокрой земли и травы, конь шевалье проскочил в овраг. Бертран замешкался, пропуская собак, и только после них последовал за отцом. Среди густого ивняка послышалась возня.

Собаки, отпущенные с другой стороны оврага, спустились туда спокойно, не подгоняемые охотниками, не горячие, не готовые к встрече с волками. Волк и волчица выбежали им навстречу. Четыре из пяти собак вступили в схватку, но быстро ретировались, а одна сбежала сразу, поджав хвост. Волки атаковали собак, догнали двух и загрызли. Окровавленные, они праздновали победу, но совершенно забыли, что другая партия собак и охотники на лошадях преследуют их сзади.

Шевалье д'Атталь остановил коня в пяти шагах от двух волков, еще не понявших, что они попали в ловушку. Собаки ловчего уже были тут как тут, но по знаку хозяина не бросились сразу на волков, а, подняв лай, ждали команды. Бертран, увлеченный охотой, встал рядом с отцом и с интересом наблюдал за волками. Он впервые видел их так близко – больших, уже распробовавших плоть и знающих, что такое пыл схватки.

Волки собрались уходить, но уже со стороны убежавших собак из-за кустов появились охотники с копьями и за спиной шевалье тоже вырос целый ряд копий. Волки зарычали, обнажая окровавленные клыки, завертелись на месте, ища спасения. Но его не было. Оставалось только вступить в последний бой. Бертран, словно зачарованный, смотрел на волков. Волчица подвела свою голову под шею волка. В расширенных зрачках волка Бертран увидел бесконечную злость и отчаяние, как у осажденных катаров в Каркассоне, о которых ему рассказывал дед.

– Отец, волчица ищет у своего волка спасения? – вымолвил Бертран, пересохшим от волнения ртом.

– Нет, сынок, это она защищает горло своего мужа от наших собак, – глухо ответил шевалье.

И что-то произошло с ловчим в то мгновение. Он словно оцепенел, и взгляд его провалился в пустоту. Охотники говорили шевалье, что надо дать команду собакам, или они сами заколют волков копьями, но Роберт д'Атталь оставался безмолвным и неподвижным. Его просили, напоминали, что барон ждет от него добычу, но шевалье не отвечал. И только когда два охотника решили, что с их хозяином стряслась какая-то беда и он не может выполнить волю барона, и сами двинулись убивать волков, Роберт д'Атталь, словно очнувшись, дал приказ охотникам забирать собак и возвращаться в замок, а волков отпустить.

С тех пор все и изменилось в жизни маленького Бертрана.

– А что случилось с твоим отцом? – спросила Катрин де Фрей, болтая ногами, сидя на мягкой траве на берегу реки Аверон.

– Ну, я рано потерял мать, – отвечал Бертран, с грустью глядя на воду. – Почти ничего о ней не знал. Меня растила кормилица Мадлен. Когда отец так странно повел себя на охоте, за что его потом при всех обругал барон – твой отец, он пил два дня подряд, а на третий протрезвел и рассказал многое. Мама очень любила отца. Знаешь, так любила, что, ну, не знаю, как тебе объяснить, Катрин. Как в балладах поют – дышала моим отцом, ловила каждое его слово, смеялась, когда смеялся он, старалась вообще не разлучаться с ним. Злые люди говорили, что она больна, что так нельзя любить, чуть ли не молясь на обычного человека. А один священник даже угрожал ей, когда она на исповеди сказала, что для нее мой отец почти как бог. И отец мой так же безумно ее любил. И вот плыли они в Прованс на лодке по Роне мимо замка Глан. Владелец замка барон Рожер занимался грабежом путников и торговцев. Он и задумал похитить моих родителей, чтобы потом просить за них выкуп. Обманом их заставили причалить к берегу, якобы помочь раненому. А вслед за резко вскочившим раненым из кустов появился сам Рожер со своими слугами, перебил четверых воинов моего отца и уже собрался вязать родителей, но отец храбро бился, поразив нескольких слуг барона. Мама прыгнула в лодку и с одним из оставшихся в живых воинов ждала отца, когда он отобьется и уплывет с ней. Но отца все-таки скрутили. Он успел ранить Рожера, и барон в ярости хотел убить его, перерезав мечом горло. Но тогда мама стала умолять барона не делать этого и обещала сама пойти в плен, чтобы мужа отпустили и он собрал выкуп. Отец не соглашался, кричал, чтобы она уплывала, пусть умрет он, лишь бы она осталась жива. Но Рожер согласился. Отца отпустили, назначили сумму и срок, когда ее надо принести барону, а мама добровольно ушла в этот проклятый замок.

Бертран умолк, отвернувшись, чтобы Катрин не увидела его выступивших слез.

Катрин все понимала и тактично ждала, когда он продолжит свое повествование.

– Рожер, чтоб ему дьявол кишки каждый день в аду выдирал, запросил очень много денег. Отец вовремя собрать не смог, хоть и занял у многих людей, заложил наш дом. Нужно было еще время. Рожер, ухмыляясь, согласился еще ждать. Отец не знал уж, что и предпринять, хотя мог заявить в суд, позвать своих друзей и силой вызволить маму, но барон пригрозил убить ее при любом постороннем вмешательстве. Но, видимо, чаша Господнего терпения была переполнена, столько зла наделал Рожер в своем замке, стольких людей ограбил и убил, что недобрая слава о нем дошла и до нашего короля. Королевский отряд осадил Глан, Рожер вышел, надеясь договориться, но, слава богу, наш честный и справедливый король даже не захотел о чем-либо говорить с преступником. Суд приговорил Рожера к смерти, замок его разрушили. Но перед этим отец, свидетельствовавший против этого преступника в суде, отыскал в подземелье Глана маму. Сначала барон содержал ее в сносных условиях, но, когда отец попросил отсрочки в выкупе, маму бросили в подвал с крысами. Отец не стал говорить, что с ней сделал бесчестный барон, но его полунамеки были яснее любых слов. Когда отец вынес маму на руках на свет, она еле дышала. Мама обвила его шею, улыбнулась ему, как солнцу, и скончалась.

Катрин прижалась к плечу Бертрана, как бы утешая его.

– Отец воспитывал меня один. Точнее, он просто был рядом, пока я рос сам по себе. Кормилица сказала, что мессир Роберт, потеряв жену, жалел, что я не был похож на нее и ему ничего не осталось в память о Мелисенте – моей маме. Я похож на своего деда, с которым у отца были плохие отношения, наверное, поэтому он… Словом, я видел его ежедневно, но он меня часто просто не замечал. Еще с нами жил мой дед. Но он был калека – еще в молодости ему в бою правую руку отрубили по локоть, он постоянно болел и все время ворчал, с отцом почти не разговаривал, а тот и не набивался в собеседники. Мне кормилица говорила, что дед очень не любил мою мать, из-за нее он окончательно поругался с сыном, и потому не признавал меня. Иногда у деда появлялись какие-то добрые мгновения, когда он гладил меня по голове и рассказывал легенды о рыцарях, но это быстро проходило. Чаще всего он либо ругал меня за что-нибудь, либо просто молчал, когда я находился рядом. Отец не заступался за меня. Муж кормилицы был оруженосцем отца и однажды он сказал ему, что я вырос, а верхом ездить так и не умею, не плаваю, про оружие вообще ничего не знаю. Отец послушал оруженосца и тогда стал со мной заниматься. Тут дед внезапно умер. Правда, он давно говорил про смерть, но со всеми его болячками все жил и жил, и никто на его слова не обращал внимания. А тут пошел спать и не проснулся. А потом эта охота… К барону приехал граф Тулузский, в честь него твой отец, Катрин, и велел изловить волков, на худой конец, привести их мертвыми. Какую-то забаву с ними хотел устроить или что-то такое, я точно не знаю, зачем. Отец тогда, увидев, как волчица закрывает горло своему волку, вспомнил маму, как она спасла его, и велел волков отпустить. Само собой, барон пришел в ярость, ведь граф посмеялся над ним, что его собственный вассал не выполняет приказы. Барон прогнал отца с должности главного ловчего, которую он получил всего только пару месяцев, и вообще велел больше не показываться в замке.

Дувший с реки ветер заставил наконец Катрин поежиться. Попросить юношу, чтобы он обнял ее, было просто неприлично, поэтому Катрина обхватила себя руками. Бертран же ничего не замечал.

– Тем вечером отец все рассказал мне, что случилось с моей мамой, и с того дня отец стал беспробудно пить. Если раньше мы продавали вино со своего виноградника и получали за это неплохие деньги, то теперь отец не разрешал его продавать и пил сам. Пил так, что, казалось, его одолевает адская жажда. Кормилица говорила, что он умом тронулся, да так многие считали, наверное, они оказались правы. После смерти мамы он и не помышлял еще раз жениться и вообще в сторону других женщин не смотрел. А теперь он перестал с кем-либо общаться, кроме кружки вина. На меня не обращал внимания. Ему всего сорок исполнилось, когда он умер. Через полгода после того случая на охоте.

– Что с ним произошло? – спросила Катрин, но тут же поняла, что задала неприличный вопрос, и покраснела.

– Умер. Просто умер. Кто много пьет, быстро умирает, – сухо ответил юноша.

Он не мог рассказать, как пытался поднять отца, ползущего в подвал за очередным кувшином вина и уже начавшего блевать кровью. Как отец, опухший, в полузабытьи не узнавал сына, что-то пытался говорить, но изо рта булькала черная кровь, и Бертран, испачканный в ней, не мог разобрать ни полслова. Изойдя кровью, шевалье Роберт д'Атталь и умер на лестнице в подвал.

– Бедный Бертран, – участливо проговорила Катрин, – ты рос без любви и внимания своих близких, и все-таки ты не озлобился, ты такой добрый и хороший!

Бертран грустно улыбнулся, глядя в кругленькое, очень милое лицо девушки с темно-русыми вьющимися волосами, полными губами и веснушками – легкими солнечными следами, рассыпавшимися по щекам.

Слуга, сопровождавший Катрин, появился за спинами молодых людей и, тактично покашляв, сказал, что надо бы госпоже возвращаться домой, иначе не избежать неудобных вопросов от баронессы. А ему очень не хочется быть наказанным. Катрин пообещала слуге дать ему еще пару денье к тем трем, что он получил за молчание, и попрощалась с Бертраном.

Юноша стоял на берегу, жевал травинку и смотрел на удалявшуюся девушку.

Катрин де Фрей, баронессе Монтефлер, было восемнадцать лет. Она жила в замке со своим отцом и матерью, хотя могла бы давно жить в Бургундии. В десять лет отец просватал дочь богатому бургундскому рыцарю, пока без титула, но зато с хорошими связями при герцогском дворе. Жениху на тот момент стукнуло тридцать семь. Было решено, что после обручения и до шестнадцатилетия Катрин останется жить в Монтефлере, а после выйдет замуж и обоснуется в бургундских краях с мужем. Катрин видела жениха всего один раз. Целый год он слал девочке подарки, а потом погиб на турнире. Молодая баронесса совсем забыла своего неудавшегося жениха. Больше хороших партий барон для дочери пока не нашел, хотя уже и с тревогой подумывал о том, как бы Катрин не засиделась в девушках.

Весной 1248 года Катрин со своей матерью Изабеллой де Фрей возвращалась в экипаже из Тулузы в родной замок. Одно из колес увязло в грязи, а при попытке кучера и слуг, едущих в охране, вытащить его, деревянные спицы сломались, и путники остались в поле, на которое спускался холодный вечер. По счастью, из близлежащего маленького поселения прибежали трое мужчин, один из которых был очень молод, долговяз, жилист, с нечесаными длинными волосами. Одежда парня своим удручающим видом выдавала в нем свинаря. Он нес в котомке инвентарь для починки. Быстро и споро трое мужчин сняли колесо, починили его и поставили обратно. Катрин заметила, что двое старших почтительно говорят с младшим. Когда же работа была окончена и Изабелла де Фрей спросила мастеровых, чьи они люди и сколько просят за оказанную услугу, мать и дочь с удивлением узнали, что этот грязный молодой человек, так лихо знавший столярное дело, был шевалье Бертран д'Атталь. Шевалье ничего не взял в уплату услуги и сказал, что, наоборот, он был рад помочь.

Дома Катрин поведала о случившемся отцу, и барон Тибо де Фрей, задумчиво хмыкнув, немного рассказал о том, кого они тогда повстречали. Шевалье д'Атталь был его вассалом, но таким бедным, что о нем барон никогда не вспоминал, когда надо платить подати или позвать на службу. Катрин подумала, что отец что-то скрывает. Бедность вассала не являлась причиной не платить или не быть должным своему сюзерену, и отец ее не отличался добродушием, чтобы относится к кому-либо снисходительно. Кроме того, она никогда раньше не слышала об Аттале ни слова, хотя вассалов барон всегда обсуждал по тем или иным причинам.

Однако не прошло и недели, как в замке появился тот, кто вызвал в Катрин любопытство. Шевалье Бертран д'Атталь приехал на коне один и попросил стражу на воротах пропустить его, назвав себя и цель визита – подарок барону.

Молодого человека провели в донжон, где он в знак почтения преподнес Тибо де Фрею четыре кувшина вина с запечатанными горлышками. Это было вино десятилетней выдержки с собственного виноградника Атталей. Барон сдержанно встретил вассала, хотя видел его во взрослом возрасте впервые, принял дар и пригласил отобедать вмести с его семьей.

Катрин увидела теперь совершенно другого юношу – длинноносого, с веселыми глазами, вычесанными и вымытыми волосами, улыбчивого, но такого же простоватого, как и при первой встрече. Одет он был скромно, но чисто и смотрел на всех открыто и совсем немного стеснительно.

Один из преподнесённых кувшинов барон предложил распить за обедом, и хоть вино не оказалось изысканным, но его терпкость и насыщенность, приобретенные с годами, создали о виноделах Атталя хорошее впечатление. Предложив гостю лучший кусок козлятины, барон, расспрашивал, как поживает шевалье. Бертран, бесцеремонно глазевший на Катрин, чем заставлял ее опускать глаза и краснеть, отвечал невпопад и какими-то обрывочными фразами. Изабелла де Фрей сразу поняла, что визит этого захудалого шевалье вызван не чем иным, как интересом к ее дочери, что само по себе не несет ничего плохого, ведь Атталь, конечно же, не может ни на что рассчитывать. Как бы ее дочь не проявила к гостю большего внимания, чем того заслуживает, это простая вежливость.

В замке Монтефлер была часовня, в ближайшее воскресенье Бертран появился снова под благовидным предлогом, что узнал о красноречии отца Филиппа и хочет послушать его проповедь. Барон ничего не имел против, тем более что слава о священнике в Монтефлере шла по всей округе и много людей съезжались по воскресеньям, чтобы получить именно от него благословение и толкование Слова Божьего.

За одним воскресеньем последовало другое, а потом еще одно. Бертран д'Атталь, стоя в часовне у боковой стены, откуда все помещение было хорошо видно, неизменно искал глазами Катрин. Девушка, конечно, замечала внимание юноши и воспринимала его благосклонно, регулярно обмениваясь с Бертраном несколькими фразами.

В начале июня Тибо де Фрей отправился в Тулузу к графу Раймонду VII, чтобы обсудить участие в новом крестовом походе, к которому усиленно готовился французский король Людовик. Этим обстоятельством незамедлительно воспользовался Бертран, понимавший, что в присутствии отца он не может чувствовать себя с Катрин более свободно.

Шевалье подкараулил девушку, когда она гуляла верхом в окрестностях Монтефлера в сопровождении лишь двух слуг. Он появился словно бы случайно и, подъехав к Катрин, сидящей в дамском седле, поприветствовал ее. Затем отвлек слуг посторонним коротким разговором и незаметно сунул под хвост лошади юной баронессы заранее сорванную колючку. Лошадь жалобно заржала и понесла. Бертран бросился следом, оставив слуг далеко позади.

Шевалье ловко ездил верхом, и поэтому ему не составило труда быстро нагнать Катрин, которая сильно испугалась и была несказанно рада, что Бертран д'Атталь остановил ее взбесившуюся кобылу. Они ненадолго остались вдвоем, и на слова благодарности девушки шевалье попросил ее встретиться с ним еще раз, ведь он приготовил для нее удивительный подарок!

Узнав, что д'Атталь остановил понесшую лошадь, Изабелла де Фрей позволила дочери встретиться с юношей, позвав его в замок. Ей самой было интересно, какой подарок может преподнести этот бедный шевалье.

Бертран явился, сияющий от счастья, ведь его позвала сама баронесса! Он не смутился того, что при Катрин была ее мать, пятилетний брат Жан, приехавший навестить сестру брат матери – дядя Генрих де Сов – и капеллан Филипп. Юноша, не знавший премудростей этикета, сразу перешел к делу. Он высказал свое восхищение Катрин и вынул из кармана тряпицу, в которую что-то было завернуто.

Прежде чем развернуть тряпицу, Бертран рассказал историю этой вещи. По его словам, два года назад мимо его замка проходил монах, спешащий на поклонение в Сантьяго де Кампостеллу, и остановился на ночлег. Монах был очень богат – не деньгами, конечно, а тем, что намного дороже денег всего мира – святыми реликвиями! Выпив предложенного Бертраном вина, он показал ему целый мешочек, где были: кость с третьего пальца святого Бонифация, волоски с отсеченной головы Иоанна Крестителя, кусочки от платья святой Елены, позвонок святой Екатерины, пяточная кость святого Дионисия Парижского и целый указательный палец святой Женевьевы, римская медная монета с крестом, которую подарил юной Женевьеве святой епископ Герман, во флаконе – вода, которой умыла Женевьева свою ослепшую мать, после чего та прозрела. Бертран рассказал, что был так поражен этими святыми реликвиями, что не мог спать и ему очень захотелось иметь что-то из них. Монах сначала и слышать не хотел о том, чтобы распрощаться хоть с одной из реликвий, но потом спросил Бертрана, есть ли у него деньги? За доброту и предложенный ночлег, священнослужитель так и быть готов был уступить просьбе благочестивого юноши и сделать большую скидку. Он отдал бы ему что-то и бесплатно, но путь до Сантьяго де Кампостеллы требовал расходов, а у монаха не имелось ничего, кроме рясы и заветного мешка. Монах продал Бертрану за горсть серебряных денье (все, что вообще было наличного у шевалье!) самую важную для будущего рыцаря священную вещь – кончик хвоста дракона, которого победил Святой Георгий!

С этими словами, сказанными торжественно, Бертран развернул тряпицу и, опустившись на колено перед Катрин, протянул ей на ладони некий продолговатый серо-коричневый предмет, напоминающий высушенную колбасу, покрытую мелкими волосками. От предмета исходил несильный, но и не очень приятный запах. Катрин отшатнулась. Дядя Генрих де Сов, во время рассказа Бертрана еле сдерживающий смех, теперь громко захохотал. Изабелла де Фрей растерянно смотрела на капеллана Филиппа, не зная, как реагировать на такой подарок. А капеллан, чье спокойное лицо, осененное мудростью и постоянной легкой грустью, на несколько мгновений осветилось улыбкой, поднялся навстречу юноше.

– Что это, отец Филипп, действительно кончик хвоста дракона? – спросила недоверчиво Катрин.

Капеллан взял из дрожащих от волнения рук Бертрана тряпицу с реликвией и поднес ближе к подслеповатым глазам. Опыт не обманул священника. Разные рода реликвии он повидал за свои шестьдесят лет. Сейчас он четко понял, что подаренная шевалье часть хвоста дракона – не что иное, как засушенный и специально чем-то обработанный, для большей сохранности, половой орган какого-то животного. Отец Филипп хотел было возмутиться, но, посмотрев в честные глаза юноши, понял – гость не имел мысли оскорбить Катрин и ее семью, наоборот, его самого ввели в самое жестокое заблуждение. Хотя как можно поверить в то, что перед тобой кончик хвоста дракона, если вещица и без специальных знаний о драконах, которых никто, или почти никто, не видел, выглядит как половой орган? Либо Бертран – глупец, либо совершенно наивный парень, которого легко обмануть, что, в принципе, почти одно и тоже.

Размышления капеллана прервал маленький братец Катрин. Жан, вскочил со своего креслица, выхватил «реликвию» из рук отца Филиппа и принялся бегать с ней по залу. Бертран пришел в ужас от такого кощунства, но не смог вымолвить ни слова против, ведь Жан был братом Катрин. Воспользовавшись этой суетой, капеллан шепнул Изабелле де Фрей, что подарок не реликвия и молодого шевалье просто обманули. Катрин тоже услышала эти слова и с облегчением стала глядеть за проделками Жана. Лишь Бертран не знал, что ему делать, ведь кончик хвоста дракона, убитого Святым Георгием, сейчас оказался довольно метко брошенным в зашедшую в зал кошку. Кошка мяукнула, отпрыгнула, потом схватила «реликвию» зубами, бросила ее и убежала. Жан хохотал, катаясь по полу. Катрин и ее мать тоже улыбались. Отец Филипп, дабы вывести гостя из затруднительного положения, сам подошел и поднял «реликвию», завернул ее в тряпицу и положил в карман.

– Не переживайте, молодой человек! – сказал капеллан. – Здесь не совершалось никакого кощунства. Боюсь, что вас обманули. Тот монах, о котором вы говорили, подсунул вам совсем не драконий хвост.

– Не может быть! – воскликнул уязвленный Бертран. – Как же я так глупо попался! Разве может монах лгать? Он ведь шел в Сантьяго де Кампостеллу – святое место!

– Вы молоды и наивны, шевалье! – произнесла Изабелла де Фрей.

– Тогда что же это? – не унимался гость. – Что же это я вам принес?

– Это хвост, но не дракона, а обычного животного, – уклончиво ответил капеллан.

– Какого? Я знаю, как выглядят хвосты коров, быков, коз, овец, лошадей, волков! Но он совсем на них не похож…

Вопросительные взоры дам обратились на капеллана.

Отец Филипп покраснел, но не растерялся.

– А много ли вы видели животных, юноша? Кроме перечисленных вами Господь создал много живых тварей, и не все они обитают там, где непосредственно живем мы. Много ли вы бывали в других странах или землях?

– Нигде я не был, святой отец, – удрученно ответил Бертран.

– Поэтому ты многого и не знаешь, – наставительно сказал капеллан. – И покончим на этом.

– Но все-таки, чей же это хвост?

Отец Филипп быстро прикинул, какого животного не знает не только шевалье, да и баронесса с дочерью.

– Гипоппотама хвост. Слышал о таком?

– Гипо…? Что? Татама?

– Животное такое. Большое, толстое, с огромной пастью. Почти что дракон. Но не дракон. В Африке живет.

– А где это, в Африке? Далеко от Монтефлера?

– Далеко, сын мой, совсем далеко.

Бертран был сконфужен. Он не знал, что ему теперь делать. Оставаться в Монтефлере после неудавшегося вручения реликвии он не мог, но и уходить совсем не хотел, ведь Катрин находилась рядом и смотрела на него, а Бертран на нее.

И тут на помощь шевалье, сам того не подозревая, пришел Генрих де Сов.

– Уж не то ли это пузатое чудовище с огромной пастью, которое ты мне показывал в подвале часовни?

– Он самый, господин, – услужливо ответил капеллан.

– У вас в часовне водятся гиппопотамы? – удивился Бертран.

– Нет, что ты, Бертран! – воскликнула Катрин. – Просто несколько лет назад в подвале часовни проводили ремонт, боялись, что часовня может завалиться, и осматривали фундамент. Тогда и обнаружились удивительные картинки! Отец Филипп, расскажите, это очень интересно!

– А что тут говорить? Их надо видеть! Баронесса, позволите ли вы показать шевалье подвал часовни?

Изабелла де Фрей не возражала.

Спустившись во двор замка, капеллан, Бертран, Катрин и Генрих де Сов прошли в часовню, где по лестнице спустились под пол. Там в одном углу подвала при свете зажженного отцом Филиппом факела виднелся раскоп – широкая площадка, напоминающая плиту, состоящая из множества цветных камешков, которыми были выложены фигурки зверей и охотящихся на них людей. Удивленный Бертран рассматривал львов, за которыми мчались конные воины с копьями и щитами, из болот взлетали утки, а охотники стреляли в них из луков, из реки выходили гиппопотамы, слоны мирно паслись среди деревьев, а группа людей о чем-то совещалась, указывая на них. Капеллан во время осмотра всё пояснял зрителям.

– Но откуда здесь эта удивительная находка? – спросил восхищенный Бертран.

– Слышали ли вы о римлянах, молодой человек? – спросил отец Филипп.

– Нет.

– Как мне объяснить вам, если вы меня все равно не поймете?

– А я постараюсь, отче, мне очень интересно!

– Ну, хоть о Понтии Пилате знаешь что-нибудь?

– Да, он Господа нашего распял.

– Понтий Пилат был римлянин. В те времена все римляне поклонялись языческим богам, лишь потом они узрели свет истинной веры. Так вот, я уже рассказывал юной баронессе и господину де Сов, что раньше этими землями, как и всей нашей Францией, владели римляне. Предки тех, кто сейчас живет в Италии, где правит папа римский. Они захватили много стран, потому как были очень воинственными. Римляне построили много городов – Париж, Орлеан, Реймс, Вьен, Авиньон, Арль – всё они построили. Да еще много каких! Они жили на этих землях. И так же, как мы сейчас, разводили виноград, делали вино. Мы им обязаны виноградарству! Дома свои они украшали вот такими мозаиками, как эта. Цветные камешки склеивали, создавая целые сцены и даже повествования! Думаю, что здесь, на месте Монтефлера, в римские времена стояла вилла. А что? Место красивое, выгодное – на возвышенности, вся округа видна. Потом, конечно, Римская империя пала, возникли другие государства, такие как наша Франция, старые виллы разрушились от времени или людьми, и постепенно о них все забыли. Потом на этом месте стали снова селиться люди. Появился Монтефлер.

– Наверное, здесь много еще мозаик раскопать можно? – спросила воодушевленно Катрин.

– Можно, дитя мое. Но опасно. Здесь ведь фундамент часовни. А ну как она рухнет, если копать дальше начнем? Но я надеюсь еще хоть немного расширить раскоп, вот сюда, в нашу сторону.

– Откуда вы всё это знаете? – зачарованно глядя на мозаику, спросил Бертран. – Кто вам рассказал об этих римлянах?

– Книги, сын мой.

– Книги… – удрученно вздохнул шевалье. – Как, должно быть, здорово понимать, разбираться, знать. А я и букв никаких не знаю…

– А меня отец Филипп научил читать! – хвастливо заявила Катрин.

– А не могли бы вы и меня поучить, святой отец? – спросил с надеждой Бертран, видя в этом возможность встречаться с Катрин постоянно и открыто.

– Конечно, сын мой! С удовольствием!

– Вот только я не могу вам сейчас заплатить, просто я…

– Не волнуйся, шевалье, мне ничего не нужно. Я служу Богу.

– И тебе бы, шевалье д'Атталь, надо Богу служить, священником стать. Реликвии вон как ты чтишь! – усмехнулся Генрих де Сов. – Рыцарю не пристало за книгами корпеть, меч – наша сила, а не слово.

– А я еще и не рыцарь, господин.

– А это и видно. Был бы ты рыцарем, не имел бы в голове ненужных мыслей. Отец Филипп и так тебе расскажет на проповеди что да как со Святым писанием, да и про животных и другие всякие вещи тоже. Рыцарь сюзерену своему служить должен и Богу. Сейчас все в Святую землю собираются. Не думал ли ты о походе? Всю жизнь хочешь буквы изучать, вместо того чтобы на деле показать, что по крови ты благородным человеком рожден? Рыцарем стать не хочешь?

– Хочу! Конечно, хочу!

– Подумай над моими словами.

Бертран д'Атталь почти сразу же забыл, о чем ему говорил де Сов. По разрешению баронессы Изабеллы он стал регулярно появляться в замке, где капеллан стал учить его чтению. Отец Филипп отметил у парня хорошую память и желание постичь науку, однако с прилежанием появились проблемы. Очень быстро капеллану стала понятна истинная цель Бертрана – приходить в Монтефлер якобы для занятий, а на самом деле чтобы увидеть Катрин. Девушка тоже часто посещала уроки капеллана, а если и не приходила, то Бертран мог увидеть ее во дворе или в каких-нибудь помещениях замка. Шевалье любовался ею, не отваживаясь ни на что большее. Последнее обстоятельство радовало отца Филиппа, ведь он понимал, как ничтожны шансы юноши добиться успеха.

Катрин быстро привыкла к Бертрану, подружилась с ним. Ей стало интересно узнать о молодом человеке побольше. Однажды она сама отважилась пригласить его на прогулку к реке, при этом ничего не сказав матери, заранее зная, что она не одобрит такое поведение.

Пока Катрин не исчезла за горизонтом, Бертран все смотрел ей в след, затем, вздохнув, пошел к себе домой. Он свернул с пыльной дороги и брел среди цветущих полей, поглядывая в небо. Вскоре появились шесть домов его крестьян, стоящие полукругом, а в центре возвышалась небольшая каменная башня – дом Атталей.

Когда-то башня была донжоном замка и рядом находились другие каменные помещения, опоясанные стеной, зиял неглубокий и заболоченный, но ров. Да и домов крестьян стояло больше. Но Аттали прошли через тяжелые времена. Ров давно засыпали, стены разрушили, как и часть зданий замка. Остался только донжон, да и он из крепостной башни превратился просто в трехэтажный, вытянутый вверх, дом с худой крышей, поросшими мхом камнями стен, к которым крестьяне пристроили кухню, курятник, свинарню и конюшню, – и все такое хилое, маленькое – под стать самому имению.

Перед домом Бертрану повстречались несколько ленных крестьян, шедших на работу на свои земельные участки. Крестьяне шумно и радостно приветствовали своего сеньора. В ответ он, улыбнувшись, пожелал им хорошей работы.

Крестьяне любили молодого шевалье. Простоватый и невзыскательный Бертран, без определенных целей в жизни, не драл с работяг три шкуры, практически не вмешивался в их жизнь, что позволяло им скапливать излишки и даже продавать их. Словом, крестьянам жилось хорошо. Кроме ленных были у Бертрана д'Атталя еще пятеро безземельных крестьян с семьями, которые жили в его башне или подсобных помещениях, выполняя работу слуг, свинарей, конюха, кухарок, а также виноградарей. Им тоже жилось неплохо. Молодой хозяин в еде был неприхотлив, к бардаку и грязи относился равнодушно.

При таком подходе у шевалье в хозяйстве и дома все быстро пошло бы прахом, если бы не кормилица Мадлен ле Блан и ее муж Жан ле Блан, служивший Роберту д'Атталю оруженосцем. Дети их все умерли во младенчестве, и они всю жизнь посвятили служению семье Атталей. На этих двух честных людях и держались финансы, да и вся жизнь в имении.

Бертран вошел в башню, хлопнув тяжелой дверью. Это явилось для Мадлен сигналом, что господин в растревоженных чувствах. Кормилица – дородная, но проворная женщина около шестидесяти лет, в белом чепце, безукоризненно белом переднике поверх серого платья, вышла навстречу.

– Что стряслось, Бертран? – спросила она.

– Ах, Мадлен! – только и ответил молодой шевалье, бросившись на лавку, мечтательно запрокинув голову и уставившись в балки под потолком первого этажа.

– Мальчик мой, Катрин де Фрей не для тебя! – усаживаясь рядом, ласково, но в то же время твердо сказала Мадлен. – Она баронесса!

– Откуда ты знаешь, кормилица?

– Да как тут не догадаться? Ты постоянно ездишь в Монтефлер, возвращаешься сам не свой, ничего вокруг не замечешь, ешь плохо, молчишь. Ясно же, что влюбился! Да и пока тебя сейчас не было, приходил человек из Монтефлера, спрашивал не здесь ли молодая госпожа, ее ищет мать.

– Эх, Катрин будут ругать! – воскликнул в отчаянии Бертран, подозревая, что наверняка девушка теперь не сможет встретиться с ним наедине, а может быть, его и не пустят больше в Монтефлер.

– Бертран, тебе бы надо взяться за ум! Ты видишь, наследство твое совсем небогато. Тебе бы больше с моим Жаном бою на мечах тренироваться. Может, на службу поступить к графу Тулузскому, если барон, твой сюзерен, тебя не замечает, или в Париж ехать, судьбу устраивать. Ведь здесь, забавляясь рассказами случайно забредших на ночлег монахов да торговцев, распивая вино с крестьянами, праздно шатаясь, ничего не добиться в жизни. А ведь тебе уже двадцать лет! В твоем возрасте на турнирах побеждают, в походы ходят, а ты хочешь, как твой отец?

– Опять ты за свое, кормилица! Устал я это слушать!

Он уже не раз так отмахивался от наставлений Мадлен, но теперь они уже не казались ему брюзжанием. В словах кормилицы все яснее виделась ему горькая правда, которую раньше он старался не замечать.

Бертран, раздавленный унынием, поднялся по винтовой лестнице в свою комнату. Если раньше он влетал в комнату и плюхался на кровать, то теперь он медленно толкнул дверь и вошел не спеша. Кровать со старым пыльным балдахином, грубо сбитая, помнила еще болезненные вздохи деда Бертрана. Две лавки, пара сундуков по углам, стол с кувшином и свечой – вот и вся обстановка. Серый камень стен, один факел, зажигаемый ночью. Старая шкура волка у подножия кровати.

Впервые он посмотрел на комнату взглядом хозяина, а не ребенка. Он не мог представить здесь Катрин. Бертран подошел к сундуку, открыл его: камизы, котты, штаны, плащ – все такое невзрачное, хоть и чистое, и аккуратно сложенное. Тут же кожаный кошель, из которого на ладонь выпали пять денье. Потертые – имя короля Людовика лишь угадывается, латинские буквы почти сливаются друг с другом, схематическое изображение замка все расплылось, и только крест – суровый, простой, непоколебимо смотрит с другой стороны монеты. Бертран подумал, что и его маленький замок вот так же, как и на монете, постепенно исчезает, расплывается среди крестьянских построек, а его собственный крест – судьба шевалье д'Атталя, незамысловата и незавидна. Впрочем, крест – это ведь не только тяжелые обстоятельства, но это, в первую очередь, христианская вера. Крестовый поход… О нем ведь говорил Генрих де Сов, дядя Катрин. Бертран усмехнулся – какой там поход, он не мог себя представить без своего дома-башни?! Да и доспехи и оружие у него старые, еще дедовские, сложены в соседней комнатушке, куда он давно не заглядывал.

Бертран подошел к дверце за кроватью и, потянув за круглое заржавленное кольцо, вошел в свое детство.

Каморка в пять шагов в длину служила ему спальней много лет. Расположенная между комнатами отца и деда, изначально предназначенная для прислуги, она стала жилищем Бертрана, когда он после смерти матери подрос и уже не нуждался в люльке. Сначала с ним жила кормилица, а когда малыш стал мальчиком, она приходила лишь несколько раз в день. Бертран рос, глядя на пустые стены, на небо и виноградник, открывавшиеся из единственного маленького окна, скорее похожего на бойницу, играя двумя деревянными кониками и двумя деревянными рыцарями, слыша, как за одной стеной что-то бормочет пьяный отец, а за другой кряхтит дед. Оба они заглядывали к Бертрану редко, ограничиваясь встречами за приемом пищи. Иногда он слышал, как дед, заявившись в комнату отца ругает его на чем стоит свет, а тот не остается в долгу и проклинает родителя.

Теперь здесь находилась оружейная – на стене висели два меча, кольчуга, к сундуку прислонены два щита с родовым гербом рода Атталь – на червленом поле, разделенном горизонтальной полосой на равные половины, черная голова коня. В сундуке несколько сюрко с гербом. Бертран взял щит, снял со стены меч, обнаружив ржавчину в основании рукояти. Несколько раз взмахнув мечом, он решил отнести его Жану ле Блану, хоть тот и являлся управляющим имения и по статусу давно не занимался чисткой оружия. Старина Жан любил вспоминать времена, когда он служил у отца Бертрана оруженосцем.

Бертран посмотрел на герб. Ни дед, ни отец никогда не говорили, почему именно такой герб у их рода. Живя во взаимной ненависти и собственных переживаниях, они совсем не занимались своим потомком. Бертран подумал, что раз уж он беден, то, может быть, его род имеет славную историю и это вдруг да как-нибудь поможет ему с Катрин? А кто еще знает про такие дела, как не Жан ле Блан?

Глава вторая
Проповедник

Оставив щит, взяв меч, Бертран спустился вниз на второй этаж башни. Здесь находился рыцарский зал, он же служил залом для обедов. Обычно в это время, ближе к вечеру, Жан ле Блан любил пропустить здесь стаканчик вина, закусывая салатом и ведя беседы с женой, которая, раздав указы кухарке, сидела за большим столом и при свете свечей чинила какую-нибудь одежду. Рыцарским духом зал наполнял лишь большой старый гербовый щит на его северной стене.

Жан ле Блан ковырял вилкой в салате, откусывая крупные куски от свежеиспеченной булки, издающей теплый, приятный аромат. Он молча кивнул шевалье и продолжал есть. Бертран присел рядом и положил на колени меч.

– Дядя Жан, я вот меч принес, немного ржавчина завелась. Знаю, ты любишь с оружием повозиться.

– Хорошо, Бертран, сделаю. Откуси-ка эту восхитительную булку – кухарка сегодня превзошла сама себя!

– Не хочу, спасибо. – Бертран налил из кувшина вина в бокал старому оруженосцу.

– Благодарю, мой мальчик! – ответил Жан ле Блан полным ртом.

– До ужина еще далеко, Бертран, – сказала Мадлен, подняв голову от вышивания, – может, немного салата?

– Нет, я не за этим пришел. Я хотел бы узнать, дядя Жан, о нашем гербе, ты долго служил отцу, а до этого и деду моему… Ты ведь знаешь, они ничего мне не говорили, а я вот подумал – конь что-нибудь да значит… И не было ли в моем роду каких-нибудь героев, кем бы я мог гордиться?

– Бертран, твои предки не отличались любовью к разговорам. Иной раз могли и сутками молчать. Ничего они не рассказывали о вашем роде. Деду твоему я служил мало, всего год, да и то это было спустя много лет после того, как он потерял руку. Знаю, что Гвидо д'Атталь был в Каркассоне, когда туда нагрянули крестоносцы, боровшиеся с ересью катаров. Твой дед был молод и состоял в войске виконта Раймунда Роже Транквеля, владельца Каркассона, и оказался вместе с виконтом в осажденном городе. Виконт, как и его сеньор – герцог Тулузский, спокойно относился и к катарам, и к евреям, и к мусульманам, да вообще к любому верованию. Ну, так говорили люди. Короче говоря, фанатизмом не страдали. Вот это и не простили крестоносцы, охотившиеся за еретиками. Деда твоего ранил арбалетный болт…

– Но дед говорил, что руку потерял в бою, его ему отрубили! – воскликнул удивленный Бертран.

– Ну а что ему еще оставалось рассказывать? Потерять руку в схватке – не то чтобы почетно, ничего здесь героического нет, но все же звучит мужественно. А вот когда ты только на стену поднялся, даже еще оружие не достал из ножен, а тебе в руку болт вонзается – это точно не тема для рассказов за стаканчиком вина о былых временах. Я от твоей бабки слышал, она не скрывала ничего. Говорила, что рука у деда твоего так распухла, что лекарь виконта сразу посоветовал ее отрезать, иначе Гвидо д'Атталь не дожил бы до утра.

– А откуда моя бабка это узнала? Дед ей рассказал?

– Она тоже тогда была в Каркассоне. В отличие от Гвидо, она, так сказать, с сочувствием относилась к этим катарам, или альбигойцам, к еретикам, короче, как ты их ни назови. Она тогда влюбилась в твоего деда, когда ухаживала за ним, раненым. После падения Каркассона, по договору между крестоносцами и виконтом, все жители должны были покинуть город. Твоя бабка почти что на себе вынесла твоего деда в одних портках и сорочке. Поправившись, Гвидо дал две клятвы – мстить крестоносцам и жениться на девушке, которая его спасла. Однако с первой клятвой возникла проблема – правой руки-то он лишился по локоть, теперь уж он не мог мечом владеть. Только недавно его виконт в рыцари посвятил, а тут и крест на всей его рыцарской жизни подоспел. Без руки не повоюешь! Тогда он решил вести тайную войну.

– Это как? – удивился Бертран.

– Укрывал еретиков назло крестоносцам.

– Где? Здесь?

– Да. Вот за этим же столом их и кормил.

– Быть не может! – воскликнул неприятно пораженный Бертран.

– Зачем мне тебя обманывать? Они здесь жили подолгу, отравляли своими бесовскими мыслями головы наших крестьян. Многим в замке это не нравилось. А Гвидо радовался, считая укрытие катаров правым делом, хоть взгляды их и не разделял. Твоего отца, который ребенком был, чуть было к себе эти еретики не переметнули. А потом наш молодой король Людовик заключил с герцогом Тулузским договор, и война закончилась. Правда, герцог потерял почти половину владений. Про то, что Гвидо водился с еретиками, доложили чуть ли не самому королю, ну, это я так говорю, сам точно не знаю. Сюда пришли люди короля и разрушили почти весь замок, только донжон оставили. Да и то последний этаж, в знак унижения, велели снести. Гвидо д'Атталь рвал и метал, а поделать ничего не мог. Двести королевских воинов вместе с королевским сенешалем неделю здесь стояли лагерем. Разрушали замок, устраивали облавы на катаров, повсюду рыскали, насиловали наших женщин, вытоптали половину наших виноградников, разорили погреб, все припасы сожрали. Часть крестьян убежали с катарами, часть погибли, сопротивляясь произволу королевских воинов. Дома этих людей сожгли, и все, что было на их участках, сравняли с землей. Потом сенешаль увел своих людей, а Гвидо со злости и смертельной обиды готов был в петлю лезть. Но удержался. Замкнулся в себе. Жил здесь безвылазно, почти ни с кем не общался. Отец за пару лет до этого уехал искать счастья. Меня он с собой не взял, хоть я был его оруженосцем, и даже чуть ли другом с самого детства. Гвидо жил угрюмо, всех вокруг ненавидя, сын перенял его молчаливость, даже некоторую нелюдимость. Поэтому я мало знал, о чем думает Роберт, чего ему хочется. Когда он уехал один, я даже не удивился. Роберт вернулся как раз под конец того года, когда договор с королем подписали и замок наш разрушили. Вернулся он с твоей мамой, женатым, и с тобой, новорожденным. Мелисента оказалась дочерью одного рыцаря, воевавшего на стороне Симона де Монфора – предводителя крестоносцев. Отец Мелисенты после войны приобрел много новых земель – отнятых у тех сеньоров, кто поддерживал еретиков. Сама Мелисента не рассказывала ни о чем таком, но Гвидо как-то сам все узнал, из какого рода твоя мать. Вот тогда он ее возненавидел, а так как Роберт защищал жену, то и сына проклял – мол, мы, Аттали, от этих крестоносцев, под предлогом войны с еретиками разорявшими наш край, так настрадались, а ты привел в разоренный дом женой дочь грабителя-крестоносца.

Бертран сидел, пораженный. Ему и в голову никогда не приходило, что в его семье могут быть такие истории. Однако того, чем можно бы гордиться, он не услышал. Кое-что из рассказанного Жаном ле Бланом он слышал от своих крестьян, но без какой-то взаимосвязи одних воспоминаний с другими, так, чтобы сложилась целостная картина.

– А что мой дед по маме? Ты знаешь что-нибудь, Жан?

– Ну, по слухам. Вскорости после того, как твоя мама тебя родила, деда твоего убили, все имущество перешло к его двум сыновьям, а тех тоже скоро убили. Какая-то усобица произошла в Провансе. Больше ничего не знаю. Может, и есть кто из родни у тебя по матери, но это надо искать.

– Словом, ничего героического в моем роду нет, – со вздохом промолвил Бертран.

– Тебе судить, Бертран. А что такое – героическое? Жив – и хорошо. Думаешь, геройства много у крестоносцев, разоривших нас? Или у тех, кто на соседа нападает за виноградник или луг?

– Тебе не понять, Жан! – выпалил Бертран, поднимаясь. – Рыцарские дела и их суть понятна только рыцарям!

– А ты рыцарь, Бертран? – спокойно усмехнулся Жан, доедая салат и ничуть не обижаясь на заносчивость молодого сеньора.

– Пока нет, но я рожден рыцарем и обязательно стану им!

– Вот это правильно! – похвалила Мадлен. – Вот это серьезный разговор. А то все с Жако, Люком, Жано и Готье целыми днями на реке, да в полях пропадаешь. Чего с крестьянскими ребятами возиться? Дружить с ними хорошо, да только ты забываешь, что ты – Атталь и что тебе уже почти двадцать!

Вошел слуга и сообщил, что какой-то бродячий монах просит ночлега.

– Повадились эти монахи! – буркнул Жан.

– Будь благочестив! – наставительно произнесла Мадлен. – Все же слуге Божьему негоже отказывать в приюте. Кто знает, может, это сам Господь пришел в его образе?!

– Ну, уж любишь ты, Мадлен, сказать пожалостливее! – проворчал Жан.

– Я пойду и спрошу, что за монах, – сказал Бертран.

– Привечаешь ты, шевалье, всяких бродячих монахов, менестрелей, странствующих рыцарей! – заметил Жан. – Угощенья у нас небогаты, самим бы хватило.

– Не ворчи! – усмехнулся Бертран. – Без них мы здесь со скуки подохли бы!

– Да ведь были б нормальные гости, – продолжал ворчать Жан вслед удаляющемуся Бертрану, – а то, что не монах, так норовит стащить что-нибудь или реликвию какую продать! Менестрели очень уж тощи и прожорливы. Понятно, что кормят их не постоянно и не досыта, так уж если дорвутся до еды, так и самим потом не хватает. А эти рыцари, ищущие истину, счастье и удачу? Тоже жрут будь здоров! А денег у них часто только на одну яичницу да на стакан вина хватает. Пользуются гостеприимством, Бертрану голову дурят росказнями.

– Да хоть бы задурили по-настоящему разок! – возразила Мадлен. – А то он наслушается про драконов, фей, турниры, походы, да вместо того, чтобы самому с места сдвинуться да повзрослеть и жизнь свою устраивать, только в эти истории с дружками крестьянскими в полях играет.

– Всему свое время, жена.

– Да что время? Вчера еще помню горшки за ним выносила, титькой кормила, а он уж вон, вымахал! Годки-то, как недели пролетают.

На пороге башни Бертран увидел лысого монаха в темно-коричневой шерстяной рясе, из-под которой виднелись грязные ноги, обутые в сандалии. Ряса была подпоясана веревкой, с висевшими на ней четками. Молодой шевалье сразу узнал в пришедшем францисканца.

– Добрый человек, позволь мне, скромному слуге Божьему, отдохнуть и попить воды в твоем доме? – сказал монах дребезжащим голосом.

– Конечно, отче, заходите. Откуда держите путь?

– Из Орлеана.

– Что привело вас в наши края, святой отец?

– Сначала позволь спросить, молодой человек, чьи это земли и дом? – Голос монаха был строг.

Бертран догадался, что о графстве Тулузском по-прежнему шла молва как о рассаднике ереси, и францисканец опасался, что мог попасть к тайным катарам или сочувствовавшим им людям. Но разве мог монах знать все фамилии, обвиненные в ереси и наказанные за нее? Бертран усомнился в этом и смело произнес:

– Я шевалье Бертран д'Атталь, владелец этой земли.

– Атталь… Атталь… – как бы стараясь вспомнить, бормотал монах, но, видимо, в его кладовой памяти находились данные лишь о тех, кто был еретиком, а не о тех, кто их укрывал, а может быть, он просто делал вид, ибо не знал ничего.

Францисканец улыбнулся устало и облегченно.

– Атталь – это хорошо. Добрая фамилия, – произнес он, садясь на лавку.

Бертран наклонил голову в знак признательности.

– Эй! – крикнул он. – Кто там есть на кухне? Принесите воды!

Слуга прибежал с кружкой холодной воды. Францисканец пил медленно, наслаждаясь.

– Храни, Господь, дом ваш, добрый шевалье! – сказал монах, отдавая опустевшую кружку.

– Так что привело вас сюда? – спросил Бертран. – Идете по святым местам?

– Святое дело, сын мой! Святое дело! Слышал ли ты о крестовом походе в Святую землю?

– Кое-что недавно слышал, – ответил Бертран, вспоминая слова дяди Катрин, Генриха де Сов.

– Я проповедую святую войну во имя Господа! Хожу по городам и замкам, зову благородных воинов и честных христиан вставать под знамена государя нашего Людовика!

– Пойдем, святой отец, поднимемся в мой рыцарский зал, там ты поешь и отдохнешь, расскажешь мне о крестовой войне.

– Благодарю, сын мой, мне много не надо – хлеба и салата или бобов, мясо я не ем.

– Может быть, стаканчик вина, святой отец? Оно у нас хорошее! Подбодрит после долгой дороги!

– Нет, благодарю, я не пью и вино. Вода, только вода.

– А как же вас звать, святой отец?

– Отец Лотер.

Когда они поднялись в рыцарский зал, Жан ле Блан, узнав о цели прихода францисканца, проворчал, наклонившись к шевалье, чтобы монах не слышал:

– Одни беды от этих крестоносцев. Надо его прогнать.

– Нет, отчего же!

– Я же тебе вот только недавно рассказал, каких бед натворили рыцари с крестом на щитах и одежде!

– Это другое.

– Какая разница? Все одни одним медом…

– Замолчи, Жан, я здесь хозяин, монах – мой гость! – надменно произнес Бертран.

– Ах, вон оно что! – обиделся Жан ле Блан и покинул зал.

Мадлен тем временем распорядилась принести францисканцу салата и целый кувшин воды.

– Ну, что там, святой отец, с этим походом? – расспрашивал Бертран, усаживаясь напротив. – В какие земли, против кого?

– Молод ты, господин! – заметил францисканец и неодобрительно покачал головой. – Неужто ты не знаешь о походах в Святую землю, что вели доблестные рыцари в прошлые времена?

– Слышал кое-что. О них менестрели пели!

– Менестрели! Бражники это и нечестивцы. Никто из них и церковь-то не посещает!

– Так вы мне расскажите, поподробнее.

– Святой град Господень Иерусалим опять в руках собак-сарацин. Мусульмане оскверняют землю, где ступала нога Иисуса Христа.

– Как оскверняют?

– Что значит, как? – неприятно удивился францисканец. – Ненавидят христиан, живущих в Иерусалиме, убивают их, мучают, сжигают на кострах, распинают, вырывают волосы, выкалывают глаза, отбирают все имущество. Так же поступают они и с паломниками, идущими на поклонение святыням Иерусалима. Сарацины потешаются над папой римским и христианскими королями, плюют на крест, колдуют, насылая на наши земли мор и голод. Сарацины – дети сатаны. Пока они живут на свете, нет покоя христианам.

– А как они выглядят, эти сарацины? Если дети сатаны, то черные, как уголь?

– Да, черные, и глаза у них горят адским красным светом, на ручищах когти, в пасти клыки.

– А люди ли это? – ужаснулся Бертран.

– Облик у сарацин человечий, но души у них нет, как у зверья.

– Не слышал я раньше таких подробностей, – засомневался Бертран.

– Это потому, что тех, кто сражался с сарацинами, ты не видел и у них не спрашивал.

– А ты спрашивал, отче? Или, может, сам был в Святой земле и видел этих чудищ?

– Нет, увы, не привел пока меня Господь в землю свою, – скромно потупился монах.

– Так откуда же ты знаешь про клыки, когти и все такое? – не унимался Бертран.

– Настоятель моего монастыря сказывал! – строго заметил монах. – Аббат зря говорить не будет! Ему во сне ангелы являются, поют ему и говорят с ним! Святой человек! Как ему велели люди короля про поход проповедовать, так он послал нас, монахов, во все земли французские, нести Слово Божье, слово святой войны!

– А к нам-то ты чего пожаловал, отче? – спросила Мадлен, внимательно слушавшая францисканца. – Уж не господина ли моего на войну с этими сарацинами дьявольскими сманивать?

– Сказано – каждый, кто грешен, пусть пойдет в поход и ему все простится, а кто добродетелен, тот Бога обретет в Святой земле! – торжественно произнес монах.

– А кем, кем сказано? – допытывался Бертран. – Не святым ли аббатом твоим, что ангелов видит?

– Им и папой, что в Риме, на престоле святого Петра сидит, – благочестиво произнес францисканец и тут же спохватился: – То есть сначала папой, а потом уж моим аббатом.

– А знаешь, отче, ну, сарацины те напоминают мне псоглавца Христофора, который потом святым стал, – выпалил Бертран. – Или я ошибаюсь?

– Псоглавца? – с недоверием посмотрел на молодого шевалье монах.

– Да, именно что псоглавца. У меня здесь тоже один монах останавливался, он в Сантьяго де Компостелла шел. Рассказывал, что Христофор от природы ужасен был лицом, вот его и прозывали так, ведь похож был на собаку.

– Ну, что же, шел в Сантьяго де Компостелла, говоришь… – пробормотал растерянно францисканец. – Ну, псоглавец, да, наверно, да, Христофор…

Бертрану показалось в этой неуверенности монаха, что тот вообще не знает, кто такой этот святой Христофор.

– Но святой не может походить на сарацин! – возвысил голос францисканец, отбросив неловкость. – Святой – это святой, а сарацины – порождения сатаны. Запрещено сравнивать, молодой человек! Грешно это!

– Прости, святой отец, я не сравниваю, – смиренно произнес Бертран. – Просто как-то на ум пришло.

– Это сатанинские происки! – уверенно заявил францисканец. – Лукавый тебя смущает, потому и наводит на такие мысли.

– Каюсь, отче, каюсь! – Шевалье упал на колени.

– Не надо передо мной каяться, я никто, я – червь! – сурово сказал монах. – Кайся перед Господом. Да бери крест и ступай в войско нашего короля, идущего в Иерусалим.

– Я подумаю, отче, подумаю.

– Думай скорее! Враг рода человеческого не перестанет смущать тебя и сбивать с пути истинного! Только в Святой земле, убивая сарацин, ты спасешься.

Едва притронувшись к салату, попив немного воды, отец Лотер попросил накрыть ему солому в конюшне, наотрез отказавшись от удобной кровати, и пошел спать, хотя вечер только начинался, объясняя это тем, что шел целые сутки без отдыха.

Бертран поднялся на крышу, лег и пролежал там до ужина, поворачиваясь то на один бок, то на другой, жмурясь, сквозь щелки глаз глядя, как огненно-рыжее солнце, медленно клонясь к горизонту, плещется среди кустов винограда. Облака неспешно тянули свои нестройные ряды из одного края неба в другой. А крестоносцы обычно шли сомкнутым строем. Так ему рассказывал один заезжий рыцарь. Да что крестоносцы! Бертран отмахнулся от них. Какой прок думать об этом? Катрин! Бесконечно близкая, родная, любимая и такая далекая, манила Бертрана, занимала все его мысли. Что ему сделать, чтобы стать ее супругом? Как разбогатеть? Он этого не знал и даже не мог придумать никакого способа! Допустим, он уедет из родного дома, поступит к кому-нибудь на службу, да хоть к графу Тулузскому, но разве можно разбогатеть быстро? Сколько он видел обедневших рыцарей, и все жаловались на тяготы жизни, на неблагодарность своих сюзеренов. Богатства придется дожидаться годами, а то и десятилетиями, а Катрин? Разве она будет ждать? Бертран не допускал даже мысли, что Катрин может не любить его сейчас или не полюбить в будущем. Он знал, что она предназначена ему Богом. Но пока Бертран ждет своего счастливого часа, отец выдаст дочь за того, кто уже все имеет – и деньги, и славное родовое имя. Как быть тогда? Говорят, рыцари-разбойники живут хорошо, у них золото никогда не переводится. Но Бертран не представлял себя разбойником. Весь его добрый склад характера, чувство чести, обостренное юношеством, гнали от себя такую позорную мысль.

Менестрели пели о верных рыцарях древнего короля Артура, о храбрых сподвижниках Карла Великого – Роланде Неистовом, Ожье Арденнском, Астольфе. Эти паладины в песнях были не столько богаты и знатны, сколько верны своему государю и выбранной даме сердца. Менестрели рассказывали, как в Париже, Орлеане, Тулузе и других крупных городах рыцари посвящают свою жизнь служению какой-либо девушке, любя ее на расстоянии, и готовы отдать жизнь за один ее благосклонный взгляд или улыбку, бьются за ее имя на дуэлях и турнирах. Так ли это на самом деле, Бертран не знал, но верил в красивые песни и сказания. В его скромной деревенской жизни сложно было представить нечто подобное. Но ведь там, за горизонтом, шумят города и люди живут иначе, и, возможно, девушки в этих городах очень красивы, но все равно никогда не сравнятся с Катрин.

Бертран знал, что уже готов стать таким паладином для Катрин, но ему все равно хотелось большего – назвать ее своей женой, взять на руки их детей. Как же поступить? Одно радовало – он не слышал о том, что его возлюбленную барон-отец готов сейчас же выдать замуж, или уже подыскивает ей будущего мужа. Мысль о том, что о таких подробностях он никак не мог узнать, в голову ему не пришла.

За ужином, который Бертран всегда проводил в компании Жана ле Блана и его жены Мадлен, он сказал, что в ближайшие дни намерен поехать к барону де Фрею, который вроде бы уже должен вернуться из Тулузы, и просить его взять к себе в оруженосцы.

Жан ле Блан подтвердил, что родовой меч Атталя будет к тому времени полностью вычищен и готов, но с глубоким вздохом произнес:

– Понимаю тебя, Бертран, ты уже взрослый, вот и Мадлен тебе все время говорит. Да только боюсь я, как бы барон подати не запросил за прошлые годы! Уж столько лет не платим! Он не требует, а вот сейчас возьмет вдруг и потребует, да сразу все? Что делать? После того как крестоносцы все здесь разорили, у твоего деда часть земель отобрали. Если бы потом не добрая воля барона де Фрея, мы умерли бы с голоду. Вроде и дорога близко – можно торговать вином, зерном, оливками, хлебом. А земли мало, считай, только для себя.

– Но ведь не просил же барон подати, с чего ему сейчас это делать? – удивился Бертран. – Я приеду к нему в оруженосцы проситься, а он мне про подати! Я уже и много раз бывал в Монтефлере и на мессе, и у священника грамоте учился – барон ничего мне не говорил про деньги, что я ему должен.

– Мал ты еще, Бертран! Не годами, конечно, а умом. Ты уж прости меня за эти слова.

– Объяснись, пожалуйста.

– Для меня не секрет, что влюбился ты в Катрин, дочку барона. Предположу, что и в Монтефлере, судя по твоему виду, все уж догадались про чувства эти. А было ли когда такое, чтобы барон отдавал дочь за бедного вассала? Вот! Как бы отец не рассердился и, чтобы унизить тебя в глазах Катрин, не потребовал подати!

– Барон Тибо де Фрей – хороший человек! – утвердительно сказал Бертран.

– Хороший-то хороший, да как дело до своего дитя дойдет, все поменяться может. Да и еще одно тревожит меня, мальчик мой…

– Что, Жан?

– Подати действительно могут понадобиться барону… Был я четыре дня назад в Родезе на торговой площади. Там только и разговоров про крестовый поход. Рыцари приехали, закупают провизию для себя, оружие, фураж для лошадей. Видел и проповедников вроде того, что у нас остановился сегодня. Ох, и не понравился мне этот отец Лотер! Предположу, что завтра он как раз в Монтефлер пойдет! Да и вообще слухи о новой войне с сарацинами уж несколько лет ходят, король на войну давно уж церковную десятину собирает, а теперь вот и точно – начинается!

– И что? – недоумевал Бертран.

– Да то, мой дорогой, как бы барон де Фрей в поход не собрался! А для этого денег-то сколько нужно! А с кого их брать, как не с вассалов?!

Бертран задумался. Но не о том, что барон может потребовать не заплаченные многолетние подати, а о том, что если Тибо де Фрей уйдет в крестовый поход, у него появится много возможностей видеться с Катрин, и, может быть, в конце концов она примет его предложение руки и сердца, ведь он мужчина, а кто о ней позаботится в отсутствие отца?

Два дня Бертран собирался с мыслями, обдумывая, как лучше ему явиться в Монтефлер, что говорить, как найти возможность перемолвиться с Катрин. Молчание молодого господина успокоило Жана и Мадлен. Но когда утром он появился нарядно одетый, чисто вымытый и велел седлать себе коня, Мадлен бросилась к нему.

– Одумайся, Бертран, не надо сейчас туда ехать! Подожди! Вот узнаем, что Тибо де Фрей ушел в поход, или наоборот, остался, тогда уж и поедешь!

– Оставь меня, Мадлен, пожалуйста! Я принял решение. Где твой муж? Я жду свой меч.

Голос Бертрана был решителен, тверд и даже немного жесток.

Жан ле Блан не заставил себя ждать. Он вышел в рыцарский зал молча и протянул почищенный меч.

– Ты наш господин, Бертран! – наконец вымолвил он, когда молчание затянулось. – Ты должен устраивать свою жизнь! Удачи! Пусть Пресвятая Дева Мария поможет тебе и нам заодно.

Мадлен по-матерински перекрестила воспитанника.

Бертран сердечно улыбнулся и по очереди обнял стариков.

Глава третья
Влюбленный, оруженосец и ученик

Бертран д'Атталь не спеша ехал к замку Монтефлер. Расстояние в пять миль от его имения до Катрин в былые дни он даже не замечал – так торопился на занятия к капеллану Филиппу, а на самом деле, чтобы увидеть даму сердца. Но сегодня он не спешил, то и дело оглядываясь на свой дом-башню, торчавшую за виноградниками на небольшом холме. Ему почему-то казалось, что сейчас он разрывает связь не только со своим праздным прошлым, но и вообще с родными местами. Бертран вспоминал отца и деда, которых по-своему любил, хоть они были такими чужими ему при своей жизни. Очередной раз силился вспомнить черты матери, но это ему опять не удалось.

Монтефлер появился сначала на горизонте, потом все ближе и ближе. Два барбакана, словно ноги гигантов, возвышались над крепостной стеной и воротами, за ними виднелся последний этаж донжона. Чем ближе приближался шевалье, тем донжон, где жила Катрин де Фрей, рос на глазах и над зубцами барбаканов стали видны стражники, смотрящие вдаль. Сердце Бертрана забилось сильнее, но ходу коню он не прибавил.

Наконец, уже четко видно было знамя с родовым гербом де Фреев – на красном поле шесть золотых львиных голов в щахматном порядке. Барон очень гордился своим гербом. Шесть львиных голов – память о шести сарацинах, бешено сражавшихся на стенах Иерусалима в 1099 году против Гийома де Фрея, отправившегося в Первый крестовый поход вместе с графом Готфридом Бульонским. Всех шестерых, по сохранившемуся в семье преданию, дюжий Гийом де Фрей зарубил поочередно. Потом, уже спустившись со стен в город, он убил еще много сарацин, но эти были первыми и яростно сопротивлявшимся. Тибо де Фрей говорил, что его предок Гильом, когда поход завершился и большинство рыцарей покинули короля Иерусалимского Готфрида Бульонского, долго оставался при короле, хоть и не давал ему присягу. И даже тоскуя по родным местам и семье, он оставался верен долгу. Лишь когда из Европы прибыло подкрепление королю, тогда он посчитал возможным вернуться домой.

Да, такой герб можно нести с гордостью! Так думал Бертран д'Атталь, с грустью вспоминая, что в его роду, по всей видимости, не было ничего примечательного, раз никто ничего не рассказывал.

В воротах стражники подтвердили, что барон в замке и идут приготовления к походу. Один из стражников спросил, уж не вызвал ли барон своего вассала Атталя для участия в походе? Бертран опешил. Наивный и недалекий, он совершенно не подумал, что барон может заставить его ехать с собой. А нужно ли это Бертрану? Далекие, чужие, страшные страны, где всюду смерть. А здесь, рядом, Катрин. Конечно, нужно остаться с Катрин. Бертран горевал об отсутствии у себя славных предков, но сам прославлять свой герб на поле боя был не готов.

Бертран подумал, уже не повернуть ли обратно, домой, пока его на самом деле, чего доброго, барон не поволок за собой в страны сарацин? Однако стражники смотрели с усмешкой на замешательство молодого рыцаря, поколебавшись, он взглянул вверх – окно комнаты донжона, где жила Катрин, оказалось распахнутым, и ему почудился там ее силуэт. Нет, он не мог уехать.

Бертран спешился и пошел в замок.

Слуга сразу же повел его в рыцарский зал. По суете, царящей вокруг, Бертран понял, как торопится барон выступить в поход.

В зале за дубовым столом сидел Тибо де Фрей, одетый ярко: поверх котты с родовым гербом – рыцарский пояс, украшенный драгоценными камнями, на пальцах – несколько перстней с печатками, на ногах – сапоги из цветной кожи. Вокруг него за столом сидели десять рыцарей – его вассалы, отдельно – Генрих де Сов, дядя Катрин, отпустивший длинные усы.

Тибо де Фрей, занятый разговором, не сразу услышал доклад слуги о том, кто пришел, и Бертран, все больше набираясь неловкости, стоял в дверях зала рядом со слугой. Наконец, барон бросил на него недоумевающий взгляд и быстро произнес:

– Чего тебе, Атталь? Я тебя не звал! Если ты к капеллану Филиппу, то иди…

– О, любитель ученостей! – воскликнул де Сов и усмехнулся.

Бертран подумал, а почему бы ему сначала и не сходить якобы к капеллану, а на самом деле к Катрин и уж потом еще раз напомнить о себе барону. Бертран повернулся и хотел выйти. Но барон, успевший на несколько мгновений увидеть, что юный гость одет, как на прием, и немедленно вспомнивший неприятную для него историю встречи этого юнца и Катрин тайком ото всех, сразу почуял неладное. Барон отложил в сторону сметы со списками необходимых вещей для похода и приказал Атталю задержаться. Тибо де Фрей встал из-за стола и сам подошел к Бертрану, подозрительно оглядывая его.

– Что ты хотел, Атталь? Говори!

Бертран взглянул в озабоченное морщинистое лицо барона и выпалил:

– Господин барон, возьмите меня к себе оруженосцем!

– Гм! – Тибо де Фрей слегка усмехнулся и с теплотой посмотрел на Бертрана.

Тут в дверь в противоположном конце зала вошла Катрин. Она была в розовом платье с алым поясом, на голове служанки сделали ей красивую прическу и украсили ее белой розой. Бертрану показалось, что она не вошла, а вплыла в зал. Они увидели друг друга одновременно, хотя широкая спина барона почти скрыла за собой фигуру шевалье.

Бертран понял, что другого шанса может не быть никогда. Он не мог и подумать, что сейчас, возможно, он, наоборот, уничтожает все свои очень скромные шансы. Видя прекрасную Катрин, молчать стало невыносимо.

– И еще, господин барон… – произнес Бертран д'Атталь со всей смелостью и жаром двадцатилетнего юноши.

– Слушаю… – неуверенно ответил барон, догадываясь, что Бертран смотрит на кого-то за его спиной, и скорее всего, это его дочь.

– Я люблю вашу дочь, господин де Фрей. Я небогат, но зато я верен до гроба! Я надеюсь в будущем заслужить возможность просить руки вашей…

– Замолчи! – глухо и увесисто прорычал барон. – Молчи, щенок!

– Но как же?.. Почему вы?.. Что значит, «щенок»?.. – возмутился и одновременно обиделся шевалье.

Тибо де Фрей надеялся, что ни Катрин, никто либо из его вассалов не услышит неуместных слов юнца, но шевалье говорил громко и все всё услышали. Рыцари с интересом обернулись на дерзкого гостя, Генрих де Сов закусил ус и развалился в кресле, ожидая представления. Катрин покраснела, глаза ее заблестели, она быстро подошла к отцу и встала рядом с ним, не сводя взгляда с Бертрана.

Бертран под жестким взглядом барона и ласковым взглядом Катрин растерялся. Этим немедленно воспользовался барон.

– Ты правильно поступил, Атталь, предложив мне свои услуги оруженосца! – ответил, лукаво улыбнувшись, Тибо де Фрей. – Я вместе с графом Тулузским отправляюсь в крестовый поход вслед за королем. Ты будешь сопровождать меня в Святую землю.

– Я? – рассеянно пробормотал Бертран, любуясь Катрин. – В Святую землю?

– Да, да, парень! Станешь настоящим мужчиной, настоящим рыцарем. А вот тогда и поговорим обо всем остальном!

– Обо всем?

– Конечно! Посмотри, как смотрит на тебя Катрин! Как она гордится, что ее друг станет героем. Ведь так, Катрин?

– Отец, я… Конечно, я горжусь тобой и мессиром Атталем, и я буду молиться…

– Вот видишь, парень, когда такая прекрасная девушка, как моя дочь, будет молиться за нас в походе, с нами будет победа!

– Вы будете молиться за меня? – прошептал полностью обезоруженный Бертран.

– Да, буду! – с жаром ответила Катрин.

– Ну, вот и славно! – подытожил барон. – Атталь, сейчас возвращайся к себе и готовься выступить завтра!

– Завтра? – воскликнул Бертран.

– Батюшка, ты же говорил, что через четыре дня! – удивилась Катрин.

– Да, доченька, я выступлю через четыре дня, как только соберу весь отряд и полностью снаряжусь. Но вот твой дядя, Генрих де Сов, желает вступить в орден тамплиеров и, став рыцарем Храма, идти в поход в Святую землю. Дядя едет в Авиньон, чтобы там вступить в орден. Атталь поедет с ним, Генрих де Сов подучит его в пути в рыцарском деле, а потом шевалье встретит меня, и мы вместе присоединимся к армии короля.

– Но я бы хотел поехать вместе с вами через четыре дня, а не завтра! – ответил Бертран, не желающий так внезапно расставаться с возможностью еще несколько раз увидеть Катрин.

– Не надо спорить, Атталь! – властно произнес барон. – Тебе выпадает честь ехать вместе с таким славным рыцарем, как Генрих де Сов, а ты же хочешь терять попусту время. Ты и так его много потерял, парень! Я в твоем возрасте искал места, где проводятся турниры, чтобы испытать себя, ты же, насколько я помню, безвылазно сидишь у себя дома. Может, ты уж раздумал стать моим оруженосцем, идти в Святую землю? Хочешь вернуться к овцам и свиньям, или кого у тебя там разводят?

Бертрану очень хотелось отказаться ехать завтра, но барон так повернул речь, что перед взглядом Катрин он сейчас стал бы последним трусом, если бы продолжал настаивать на отсрочке отъезда. Если бы Катрин подала ему какой-то знак, может, хотя бы одно слово, что она тоже хочет, чтобы он остался подольше, то тогда он будет сопротивляться барону. Но Катрин молчала, и только ее глаза блестели, как весь небесный звездный свод в летнюю ночь.

– У меня не разводят свиней и овец, – медленно ответил Бертран и с вызовом взглянул на барона. – У меня разводят виноград и делают вино, и вы его пробовали.

– Ах да, точно, Бертран! И отличное вино! – добродушно рассмеялся барон. – Но у меня вино не хуже! Катрин, ты хотела мне что-то сказать? Подожди немного в своей комнате, я сейчас приду. А ты, Бертран д'Атталь, пойдем-ка к нашему столу! Здесь общество рыцарей, тебе пора приобщаться к нему! С этими людьми тебе воевать бок о бок!

Тибо де Фрей подвел Бертрана к столу и сам налил ему кубок вина. А потом тихонько сказал Генриху де Сов, чтобы он подпоил паренька и самолично выпроводил из замка, а завтра встретил его у ворот и сразу же отправился с ним в Авиньон.

Де Сов усмехнулся в ответ, смакуя вино.

Бертран и не заметил, как отец увел Катрин, а его уже похлопывали по плечу, ударяли полными кубками об его кубок, обдавая тяжелым винным запахом, и он сам жадно припал к вину. Рыцари за столом рассказывали какие-то истории, в основном похабные, про продажных женщин в притонах, и Бертрану становилось не по себе. Генрих де Сов молчал, потягивая вино, смотря на всю компанию со стороны и не участвуя в общей беседе.

Вот появился за столом Тибо де Фрей, и уже захмелевший Бертран понял, что попойка закончилась и среди всех он единственный, кто плохо держится на ногах и с трудом соображает. Рыцари барона смотрели на него немного презрительно.

– Генрих, прошу тебя, проводи Атталя, он нехорошо себя чувствует, – сказал барон шевалье де Сов.

Бертран, как и любой пьяный человек, сознающий свою храбрость и остро ощущающий несправедливость по отношению к себе, поднялся и отбросил в сторону руку Генриха де Сов, которой он хотел поддержать парня.

– Вы меня здесь напоили! – воскликнул Бертран. – А ведь я не хотел пить!

– Не хотел бы – не пил, – проворчал рыцарь, сидевший рядом.

– Я хотел поговорить с Катрин, прежде чем пойду сражаться с адскими бесами, у которых в пасти клыки, а на руках когти!

– Это кто ж такие? – усмехнулся Тибо де Фрей. – Ты на львиную охоту собрался?

– На сарацин! – уверенно ответил Бертран и покачнулся.

– Кто тебе сказал, что сарацины так выглядят? А? Ха-ха! – рассмеялся Генрих де Сов.

– Францисканский монах, отец Лотер! Вы думаете, это вы, барон, позвали меня с собой в Святую землю? Нет, это отец Лотер пришел ко мне в дом проповедовать святую войну, и я услышал его и сам собирался идти освобождать Гроб Господень!

Дружный хохот барона и его рыцарей многократно отразился от высоких стен рыцарского зала.

– Монах глуп! – заключил де Фрей. – Таких проповедников надо в шею гнать! Что я и сделал вчера! Он пришел в Монтефлер, нес всякую дребедень. Как уж там он говорил? В молочных реках Святой земли можно будет купаться и отмыть все скверны души! Ха-ха! А вот еще – сарацины трусливы и ничтожны, они бегут, как зайцы при одном виде креста.

– А вы сомневаетесь в этом, барон? – возмутился Атталь.

– Парень, ты пьян и просто мало что вообще знаешь в жизни. Такие речи сулят легкую победу, вселяют безрассудство. А его совсем не нужно в святой войне. Сарацины – враг лютый и умелый. Врага надо уважать и знать, что он просто так не сдаст города и не покинет земли, на которых живет уже сотни лет. Было бы все так, как говорит этот глупый францисканец, то мы бы не в поход очередной собирались, а на паломничество в Иерусалим, где все наше – христианское, и вера наша простирается на Востоке далеко за горизонт. А вот нет же, Атталь, трусливые сарацины крепко засели и в Иерусалиме, и в других землях, и только и знают, что теснят наших собратьев.

Бертран не понял, откуда появился капеллан Филипп, возможно, он уже некоторое время вошел в рыцарский зал и наблюдал за молодым шевалье. Капеллан шепнул ему, что хочет поговорить, и Атталь, несмотря на хмель, понимавший, что в рыцарском обществе сейчас он вызывает только смех, проследовал за отцом Филиппом.

Капеллан повел шевалье в свою комнату-келью, находившуюся рядом с часовней. Генрих де Сов предварительно сделал знак капеллану, приложив палец ко рту, и священник понуро кивнул.

Бертран уселся на стул, кивком головы отгоняя подступавший сон. Он огляделся. Все в комнате отца Филиппа ему было хорошо знакомо – стол у окна, пара стульев, кровать, сундук в углу. Здесь он выводил буквы и ерзал, складывая буквы в слоги, а слоги в слова, ни на минуту не забывая, что где-то неподалеку находится Катрин.

Отец Филипп протянул гостю кружку с холодной водой, и Бертран ее жадно выпил.

– Ну что же, сын мой, вот и закончилось твое обучение, хоть ты и остановился только в начале. Мне как твоему учителю очень жаль… Но жизнь такова… Поход! Я понимаю.

– Мне тоже жаль, отче, что я не смогу приходить к вам… Боюсь, забуду буквы…

– А я дам тебе вот этот свиток, на нем буквы написаны, повторяй их, тут и псалмы, я написал их на французском.

– А разве можно на французском? На латыни же положено?!

– Все можно, сын мой, если захотеть. Существующие правила не всегда верны. Ты знай, я бы очень хотел, чтобы ты не уходил на эту войну, да ты и сам не хочешь, я же вижу. Там нет славы, там – только смерть. Не отдадут мусульмане Иерусалим, как бы ни хотел этого папа римский или король Людовик, только зря все крестоносцы погибнут. Да и не хорошо это – убивать людей, хоть и другой веры, не этому учил Господь.

Бертран с отупевшим от вина лицом посмотрел на капеллана.

– Странный вы священник, отец Филипп. Пишите псалмы не по-латыни, крамолу на святую войну говорите, раскапываете в подвале мозаики древние, книги мне показывали каких-то греческих философов, нехристианских, Платона, кажется, и еще кого-то. И в то же время ваши проповеди зажигают сердца!

Добродушное лицо отца Филиппа погрустнело, словно тень пробежала по нему.

– Я не очень-то знаю про этих еретиков-катаров, но мне кажется, вы, отец, не из них, ведь ваши проповеди полностью христианские, а я не верю, что вы можете лгать и претворяться. И все же мне кажется, вы отчего-то скрываетесь в Монтефлере.

– Ты прав, сын мой. Ты только кажешься простоватым, недалеким. Тебе просто не хватает знаний, но ум твой глубок и пытлив. Именно потому мне бы и не хотелось, чтобы ты погиб на войне. Видишь, хоть мы с тобой и недолго знакомы, ты все равно догадался, что я в некотором роде скрываюсь здесь.

– Но отчего или от кого, святой отец? – недоумевал Бертран.

– От людей, от таких вот кликуш, как монах Лотер – невежественных, темных людей, которых натаскали всюду видеть измену христианской вере, отыскивать ересь, там, где есть просто мысль, незатуманенная фанатизмом. А таких соглядатаев много. Особенно после того, как катары здесь, в Лангедоке, проиграли, но не всех перебили, и они затаились. Соглядатаев много стало. А меня, видишь, как легко в чем-то обвинить, если даже ты, человек молодой и бесхитростный, и то углядел мои необычные пристрастия. Кому нужен Платон, Пифагор, Сократ, Демокрит? Может, где-то в другом месте мне бы и слова ни сказали, что я их читаю, но графство Тулузское не самое безопасное место.

– Но вы никуда не уехали, вы живете здесь, в самом сердце графства!

– Лучше укрытия, чем под носом у соглядатаев, и быть не может! К тому же мне совсем не хочется никуда уезжать. Я родился в этих местах, здесь и умру.

– А что такого у этих Платонов и Сократов? Вы говорили, что они жили задолго до Христа, так что хорошего они могут рассказать? Разве в Библии не заключается вся мудрость?

– Вот послушай, Бертран, задолго до рождения Иисуса Христа грек Платон говорил, что тело и душа – разнородные сущности. Тело – смертно, оно разлагается, а душа – вечна! Вред душе наносит порок и нечестие, но даже они не приводят душу к смерти, а просто извращают её и делают её нечестивой. – Отец Филипп раскрыл толстую рукописную книгу, где все было на латыни и, водя пальцем, прочел: «раз что-то не гибнет ни от одного из этих зол – ни от собственного, ни от постороннего, то ясно, что это непременно должно быть чем-то вечно существующим, а раз оно вечно существует, оно бессмертно». Вот видишь, Бертран, люди знали про бессмертие души задолго до Христа! У Платона учились, его книги переписывали из поколения в поколение. Близость учения Платона христианству отмечал еще Святой Августин!

– Так чего же бояться, если этот Платон все правильно угадал? Кто может осудить за такие книги? – удивился Бертран.

– Невежественные люди, сын мой, а их в наш век немало и, мне кажется, становится все больше.

Бертрана удовлетворил этот ответ. Он не знал, что за книгами Платона, Сократа, тщательно хранимыми капелланом и показываемыми тем людям, в которых он был уверен, в частности – семье де Фрей и Атталю, отец Филипп хранил переписанные сочинения и других авторов, например, древнегреческого Лукиана Самосатского, высмеивавшего любых богов и провозглашавшего жизненную идею быть трезвым и никому не верить. Были в его тайной коллекции и «Метафизика» Аристотеля, которую Парижский собор 1210 года запретил читать под угрозой отлучения от Церкви, и размышления Аристарха Самосского, жившего в III веке до н. э. и предположившего, что именно Солнце – главное небесное светило, и Земля вращается вокруг него. Эти сокровища могли быстро погубить капеллана, попади они в руки сведущих людей. Подобных сокровищ древней мысли у него было больше, однако, дважды за свою жизнь случайно чуть было не попавшись в лапы инквизиторов, отец Филипп сжег их.

Не знал ни Бертран, да и никто в Монтефлере, что отец Филипп был сыном священника, перешедшего в веру катаров, за что его схватили и казнили. Сам Филипп, будучи тогда ребенком, спасся, сохранил он и книги, бережно собираемые своим отцом. И хоть он не разделял убеждения катаров, но чтение древних авторов, во многом противоречащих постулатам христианства, не прошло для него даром. Капеллан искренне верил в Христа, но эти книги заставляли его сомневаться во многом. Он боролся с собой, пытался несколько раз уничтожить вредные сочинения, мутившие его душу и разум, но каждый раз останавливался в шаге от непоправимого. Сочиняя собственные пламенные проповеди, он таким образом старался прежде всего укрепить в вере себя, попутно зарабатывая репутацию праведного и глубокомысленного священника, которого нельзя заподозрить в ереси. Но каждый раз, возвращаясь с проповеди в свою комнату-келью, он бросал грустный взгляд на сундук, где под двойным дном хранились «демонические» книги античных мыслителей.

– Так что вы хотели сказать мне, отец Филипп? – устало спросил Бертран, чувствуя головную боль от выпитого вина. – Хотите меня благословить?

– Нет, я хотел бы отговорить тебя идти в Святую землю. Здесь, со мной, ты достиг бы больших успехов и в чтении, и в письме. Ты способный и талантливый, Бертран, тебе просто не хватает знаний и прилежания. Ты мог бы стать священником!

– Это не мое! – махнул рукой Атталь, поднимаясь. – Да, конечно, я не хочу никуда уходить из родных краев, и тем более в далекую Святую землю, отче, но я перед Катрин обещал барону, что пойду с ним в поход. Я не могу отступить.

– Да, Катрин, я понимаю… – Капеллан вспомнил предостерегающий жест Генриха де Сов и замялся: – Ты, Бертран, пойми, я просто одинок и, как любой одинокий человек, – эгоист, и потому, увидев в тебе способности, я подумал, как было бы хорошо нам вместе читать книги, постигать мудрость, потом, может быть, спорить по какому-то вопросу… Но слово рыцаря нерушимо! Ты обещал – значит, должен идти. Наверное, для тебя это будет даже и лучше, если вообще можно назвать лучшим выбор идти на войну…

– Почему лучше? Не понимаю вас, святой отец.

– Со временем ты поймешь, сын мой. На все воля Божья!

– Я пойду, отец Филипп, завтра мы ведь еще увидимся? Я приму обет, и вы меня благословите!

Бертран уже открыл дверь и переступил порог, как капеллан схватил его за руку и остановил.

– Послушай меня, Бертран д'Атталь, я не знаю, что будет завтра – вдруг меня позовут к какому-нибудь умирающему или больному и это не позволит нам свидеться. Я благословляю тебя сейчас! И хочу, чтобы ты, в отличие от меня, никогда не жил в плену собственных страхов. Поверь мне, стоит только один раз поддаться страху, и тогда все – он не отпустит тебя никогда и исподволь, как бы невзначай, будет напоминать о себе в любой ситуации, в любой момент, и будет разрушать не только твою жизнь, но и жизни близких тебе людей. Ты должен жить, Бертран, быть героем или не быть тебе им – это уж дело Божье, но жить – вот, что важно! Наша жизнь скучна и во многом несправедлива, и счастье дается не тем, кто его заслуживает, и любовь, не тем, кто действительно любит. Ты вернись, Бертран, но вернись таким, чтобы исправить все.

– Я снова не понимаю вас, святой отец! Вы что, пили не воду, а, как я, вино?

Капеллан отступил на шаг и дал возможность шевалье уйти.

– Если бы я мог перебороть свой страх и сказать тебе, Бертран, то, что мне запретили говорить, тогда бы ты, конечно же, остался, но помогло бы это? Нет. Тебе было бы очень больно. И ты бы все равно ушел – не в Святую землю, так в другие земли, ты ведь не смог бы смириться.

Бертран спускался по винтовой лестнице донжона медленно, словно с каждым шагом он навсегда терял возможность вернуться сюда, снова пройтись по этим каменным ступеням и снова увидеть Катрин. Новая жизнь уже стояла за его спиной, жизнь, полная опасностей, приключений и смерти. Никогда он и не думал о крестовом походе и вот из-за нескольких неловких слов и обещаний он вынужден оставить все, что дорого его сердцу. В голове еще немного гудело от вина, но Бертран чувствовал – тяжесть проходит.

Вдруг его кто-то схватил за рукав и потянул. Бертран с удивлением увидел Катрин, манящую его в нишу в стене донжона, где обычно стоял дозорный. В нише было высокое окно. Катрин встала с боку от окна, и ветер, и солнце, ворвавшись в каменный проем, преобразили ее прекрасное лицо, оно все светилось, а глаза блестели.

– Ты здесь! – только и смог вымолвить Бертран, задыхаясь от счастья.

– Я… ты… мы можем очень долго не увидеться, Бертран, и я подумала…

– Спасибо тебе, Катрин, что ты… Но ведь завтра…

– Нет никаких «завтра», Бертран, есть только «сейчас». Вот возьми, этот платок я вышивала сама. Здесь мое имя и герб. – Катрин немного покраснела. – А на обратной стороне твое имя. Я ткала два платка, думала подарить родителям. Но вот случилось так, что мой отец отправляется в Святую землю, и ты тоже… Поэтому я добавила сейчас сюда твое имя, извини, пожалуйста, криво получилось – я спешила, боялась, что ты уйдешь и я не успею тебе вручить этот платок…

Бертран взял платок и с жаром поцеловал руку Катрин.

– Он будет всегда со мной!

Атталь знал – это тот самый момент в жизни, который дается только раз и больше никогда не повторяется.

– Я люблю тебя, Катрин, я сказал это твоему отцу, говорю теперь и тебе наедине. Я люблю тебя и вернусь к тебе, клянусь Богом и всеми святыми, клянусь своей душой!

В порыве чувств он обнял девушку, чувствуя, как ее сердце бьется мощным аллюром. Он целовал ее волосы, лоб, стесняясь прикоснуться к заветным губам. Но перед глазами шевалье тут же возникли тучи стрел и тысячи вражеских всадников, и Бертран отбросил всякую неловкость.

Он прильнул к губам Катрин и их ласковое тепло, мягко, но глубоко обожгло его душу.

Он увидел ее распахнутые глаза очень близко, и они были словно окна в другие, неведомые доселе, миры, манящие, далекие, бесконечно прекрасные. Летний ветер трепал завиток волос над виском Катрин, и казалось, что вся жизнь сейчас висит и дрожит на одном этом завитке.

– Бертран, Бертран… – услышал он горячий, задыхающийся голос Катрин.

– Проводи меня завтра, Катрин, когда я прибуду в Монтефлер, чтоб ехать с твоим дядей в Авиньон.

– Я не знаю, смогу ли! Я же говорила – нельзя быть уверенным в «завтра».

– А что такое?

– Что-то готовится. Отец вернулся из Тулузы, и как-то все засуетились. Конечно из-за крестового похода, но я же вижу, что не только из-за него. Отец кого-то ждет, но не говорит, кого.

– Может быть, графа Раймонда Тулузского? – воскликнул удивленный Бертран.

– Не знаю, не уверена, всё в какой-то тайне. Если бы приезжал сам граф, то суеты было бы больше и приготовления грандиозными, а тут как-то не понятно, кого ждут… Отец сказал мне сегодня после вечерней службы остаться в часовне и молиться. Конечно, я должна молиться за его благополучное возвращение из похода, но он хочет, чтобы я провела в часовне всю ночь. Вот это странно, я никогда не замечала за ним такого рвения… Поэтому, я не знаю, вдруг он что-то еще придумает назавтра, ведь он так отнесся к твоим словам…

– О моей любви к тебе! – подсказал Бертран смутившейся Катрин.

– Простите меня, дети мои! – послышался за спиной негромкий голос капеллана. – Простите, что стал невольным свидетелем вашей беседы. Поверьте, я почти ничего и не слышал. Я спускался по лестнице и понял по обрывкам фраз, что здесь вы вдвоем… Я не мог себя обнаружить, это разрушило бы ваш… гм… помешало бы вам…

Катрин и Бертран отступил на шаг друг от друга и смутились.

– Но здесь спускается ваша матушка, Катрин, думаю, ей не стоит видеть вас вдвоем…

– Я ухожу! – провозгласил Бертран и прильнул губами к руке девушки. – Я буду ждать завтра! Катрин, я буду ждать!

Глава четвертая
Прощание

Жан ле Блан и Мадлен ждали молодого шевалье перед их домом-башней, сидя на скамеечке. Оба, грустно задумавшись, молчали. Жан ле Блан посматривал ввысь и назад на камни башни за его спиной. Во многих стыках между камнями уже давно росли трава или лишайники. Быть может, когда Бертран вернется, поросли между камнями станет больше, а если не вернется, то и вообще все равно, что будет с этим домом. Он отойдет барону Монтефлеру, если барон сам вернется, или его маленькому сыну. Мадлен вцепилась в мешок, который сама собирала для своего молодого шевалье, и смотрела невидящим взглядом, как собираются крестьяне провожать сеньора.

– Ну что ты, Мадлен, – проворчал Жан – не надо так давить на мешок, яйца раздавишь, они и протухнут! Да и пироги в труху превратятся! Мадлен!

Жена посмотрела на него, закусила губу и стала разглаживать мешок.

Бертран вышел бодрым шагом из-за башни, держа в руке небольшую кисть винограда.

– Напоследок посмотрел на наши виноградники, – сказал он Жану и Мадлен. – Хороший в этот год будет урожай. Надеюсь, и вино удастся на славу! Когда вернусь, обязательно его попробую в самую первую очередь!

– Ты, главное, возвращайся, Бертран! – сказала Мадлен, поднимаясь со скамьи. – О винограде не думай. Думай, как остаться в живых.

– Да ладно, Мадлен, говорят, у короля большая армия, которую нельзя победить! Через год вернусь, ну, может, через два.

– Это знает только Господь Бог! – удрученно произнесла Мадлен, ласково глядя на шевалье. – Пусть Господь и Дева Мария хранят тебя, Бертран! Вот плащ, я нашила на него крест.

– Я надену его позже. В Авиньоне, наверное, где Генрих де Сов, родственник барона де Фрея, будет вступать в орден тамплиеров. Там и я получу благословение и тогда, став настоящим крестоносцем, облачусь в этот плащ.

– Никогда я не думала, что мы, сами пострадавшие от крестоносцев, будем отправлять в крестовый поход нашего господина…

– На все воля Божья, те крестоносцы, что разоряли Тулузское графство, были другими.

– Да какими другими, Бертран? – проворчал Жан ле Блан. – Те же самые рыцари или их дети пойдут в Святую землю. И, быть может, тот, кто замок твоих предков рушил, с тобой рядом будет биться.

– И прикроет мне спину! – с задором сказал Бертран, глядя, как его старая отцовская кольчуга все еще не потеряла блеска на солнце.

– Не верится, что эти разбойники будут кого-то прикрывать и спасать, кроме самих себя.

– Не ворчи, Жан, а то, ночуя где-то в Палестине, захочу я вспомнить дом, а на ум придет, как ты скрипишь от неудовольствия! Ха-ха!

– Эх, Бертран! – воскликнул Жан ле Блан и обнял шевалье. – Ты ведь мне как сын! Не обижайся на простолюдина.

– Конечно, я не обижаюсь!

– Ты уж не пропади там, прошу тебя. Давай без удальства, без горячности! Да попроси барона, чтоб подучил тебя сражаться до того, как сарацин встретите.

– Обязательно, Жан, не сомневайся!

– А я вот тебе в дорогу собрала, Бертран, – произнесла Мадлен, глотая слезы. – Тут мясо вяленое, яйца, пироги, сыр. Ты ведь утром и не ел почти ничего!

Бертран обнял Мадлен нежно, словно мать, расцеловал ее, взял бережно собранную еду.

– Лучше бы барон де Фрей потребовал от тебя уплату податей, чем забирал тебя на войну, – со вздохом заключила Мадлен. – Как-нибудь мы собрали бы деньги…

– Все случилось так, как должно было случиться, Мадлен! – утешал ее Бертран. – А знаешь, я вернусь и еще сам стану бароном, а Катрин де Фрей – мой женой!

Мадлен грустно улыбнулась броваде воспитанника.

– Храни тебя Бог! – сказал она и снова обняла Бертрана.

– Где мой конь, Жако? – крикнул Бертран.

Долговязый крестьянский парень, ровесник шевалье, подвел коня. Конь был старый – на нем еще отец Бертрана ездил, и, скорее всего, для долгого похода не годился, но другого боевого коня в наличии не имелось. Накануне вечером Бертран позвал ватагу своих дружков, с которыми проводил дни, и выбрал среди них самого смелого и смышленого себе в оруженосцы. Жако Гринель согласился сразу, но вот его родители долго упрашивали шевалье не забирать их единственного сына, тогда Бертран проявил непреклонную твердость сеньора.

Жако попрощался с родителями, сел на ослика, нагрузив на него два мешка разных вещей, которые пригодятся в пути, взял щит Бертрана и его шлем-шапель. Шевалье лихо вскочил на коня. Крестьяне подошли толпой, прощаясь со своим господином, говоря ему на дорогу добрые пожелания. Бертран наклонился в седле, еще раз поцеловал Мадлен, пожал руку Жану ле Блану, окинул слега затуманившимся взором свой дом-башню и поскакал к Монтефлеру. Жако на ослике неуклюже последовал за ним.

Бертран оглядывался. Казалось, все повторяется. Как и вчера, он едет к Монтефлеру, чтобы все поменять в своей жизни. Но теперь он оборачивался и смотрел на свой дом не с чувством грусти, а с легкостью, с уверенностью, что вернется победителем и женится на Катрин. Его признания в любви придали уверенности, силы, твердости духа, дальние страны теперь манили его, поход вселял надежду на подвиги, достойные песен менестрелей. Он попрощался с домом, но не навсегда, а только на время и опасности и невообразимая даль пути нисколько не поколебали его веры в себя, что он обязательно вернется.

Совсем скоро он вновь увидит Катрин, и она благословит его в крестовый поход, может быть, он поцелует ее руку, чтобы тепло любимой согревало его в чужих краях. Жако что-то напевал, вообще ни о чем не заботясь, не сознавая, что может и не вернуться домой к родителям. Деревенскому парню казалось, что Святая земля – это просто где-то за горизонтом, туда на ослике можно за несколько дней доехать, он не знал, что такое море, а река давала представление о море как о более широкой реке – не несколько взмахов веслами на лодке, чтоб на другом берегу оказаться, а может, долго придется на веслах потрудиться. А сколько долго? Пока не устанешь!

Вот впереди и Монтефлер. Бертран пришпорил коня, оставляя Жако далеко позади.

Ворота замка оказались заперты. Дозорные, увидев шевалье д'Атталя, пошли доложить о нем. Бертран спешился, от нетерпения теребя сбрую коня и его гриву, поправляя свои длинные волосы. Вот-вот ворота откроются и появится Катрин. Так он себе представлял их встречу.

Вот уже на ослике доковылял Жако, а ворота еще оставались заперты. Жако зачарованно смотрел на Монтефлер, который видел только издали.

– Как бы я хотел здесь жить! – воскликнул Жако. – Может, меня после похода возьмут сюда, я уже буду опытным воином!

– Ты мне служишь! Я твой господин, а не барон! – с раздражением ответил Бертран. – По возвращении у меня будет много денег, отнятых у сарацин, и я отстрою свой замок. Барон де Фрей еще позавидует мне!

Ворота замка медленно открылись. Сердце Бертрана забилось сильнее. Через распахнутые створки ворот выехал верхом на коне Генрих де Сов в сопровождении двух своих слуг. Де Сов был одет по-походному, однако без кольчуги, которую везли в походном мешке слуги. Один лишь меч да пояс выдавали в нем рыцаря.

– Молодец, Атталь! – сказал де Сов. – Ты вовремя, не заставил себя ждать! Да зачем ты кольчугу сейчас напялил? Жара какая! Сарацин здесь нет или ты разбойников на дороге опасаешься?

Бертран оставил слова шевалье без ответа.

– А, Катрин де Фрей, она где? Я хотел с ней попрощаться! Разве она не выйдет сюда, или, может, я войду в замок…

– Успокойся, Атталь, барон сейчас очень занят, Катрин с ним. Барон передавал тебе привет и сказал, чтобы ты во всем меня слушался. Не будем тратить время – поехали! Сначала заедем в Родез, а потом сразу в Авиньон. Путь неблизкий, надо найти еще где заночевать.

– Подождите, шевалье, так нельзя! Я должен попрощаться, я должен увидеть Катрин! – возмутился Бертран.

Ворота за слугами Генриха де Сов закрылись. Закрылись перед самым носом Бертрана.

– Нет, нет! – закричал Бертран. – Откройте! Катрин, я здесь! Я у ворот! Откройте! Вы не можете так со мной поступить! Я уезжаю и, может, погибну!

Генрих де Сов нагнулся в седле и тихо сказал:

– Перестань, Атталь, это первое испытание, которое посылает тебе судьба. Их еще будет очень много. Успокойся и прими все как есть. Чтобы тебе не было совсем больно, отойди подальше от ворот и взгляни на одно из окон донжона.

Бертран, как безумный, побежал подальше от ворот, зная, куда смотреть и кого он должен увидеть.

Катрин стояла в окне и махала ему платком. Она казалась такой маленькой, такой бесконечно родной! Душа его разрывалась на части. Зачем, зачем он согласился на этот проклятый поход?! Между Святой землей и Гробом Господним и Катрин он выбирает любимую! Но Генрих де Сов уже подвел его коня и положил ему руку на плечо.

– Пора, мой друг, чем дольше ты будешь здесь стоять, тем больше мучаешь себя.

– Я готов так мучиться всю жизнь! – воскликнул Бертран.

– С этим проблем у тебя не возникнет! Крестовый поход воздаст твоим желаниям по полной.

– Зачем? Зачем же я ее оставляю?!

– Будь мужчиной, Атталь! Сопли не достойны дамы твоего сердца!

И еще долго, не замечая ничего вокруг, Бертран д'Атталь ехал рядом с Генрихом де Сов, и полуденное солнце раскалило его кольчугу, пот тек по телу, а он все видел перед собой фигурку в окне и как она вдруг исчезла, но перед этим, он готов был поклясться, Катрин сделала жест, словно дарила ему воздушный поцелуй. Он не знал точно, но верил, что это был именно он. Жако что-то без умолку болтал, веселя двух слуг Генриха де Сов, а сам будущий тамплиер несколько раз протягивал Бертрану мех, чтобы тот попил. Но Атталь все смотрел в одну точку.

– Давай-ка глотни, парень. Хватит уже! Это разбавленное водой вино. Подбодришься.

– Ничего вы не понимаете, – пробормотал Бертран. – У вас нет жены.

– У тебя ее тоже нет.

– Я люблю Катрин.

– Мало ли кто кого любит!

– Я хочу жениться на ней, когда вернусь.

– Ха-ха! Выпей, выпей, скоро будем в Родезе, надо повидаться с епископом, потом поедем, уже не останавливаясь. Кстати, можешь исповедаться епископу де Буайе.

– В чем мне исповедоваться?

– Ну, у каждого есть грехи.

– Господин де Сов, оставьте меня в покое.

– Пока не глотнешь этой приятной водички, не оставлю.

Бертран понял намек, взял мех и хорошенько глотнул из него. По правде говоря, на жаре ему очень хотелось пить. Вино с приправами было смешано с водой, и Бертран неожиданно почувствовал невероятный наплыв какой-то приятной легкости, теплоты и благодушия.

– По лицу вижу – напиток тебе понравился! – усмехнулся де Сов.

– Скажите, шевалье, вот вы издеваетесь надо мной, над моими чувствами к Катрин…

– И вовсе я не издеваюсь! – еще шире улыбнулся Генрих де Сов, видя, как его выпивка развязывает язык Атталю.

– Нет, вы просто не понимаете меня! Я так сильно люблю Катрин, что… Да что мне тут перед вами изъясняться! Вы сами хоть когда-нибудь любили девушку, женщину?

– Все было в молодости, – уклончиво ответил шевалье.

– А чего же вы не женаты?

– Атталь, ты стал слишком любопытен! Ну да ладно, нам вместе предстоит немалый путь, поэтому все равно придется говорить обо всем. Я был женат, давно. Жена умерла при родах, сын тоже. Больше я и не женился.

Ни один мускул не дрогнул на лице шевалье при этих словах, и Бертран понял, что де Сов давно уже пережил свою утрату.

– Почему вы решили пойти в тамплиеры?

– Бог меня призвал.

– Как вы узнали об этом? Бог говорил с вами?

– Однажды утром я проснулся и понял, что хочу быть тамплиером. Это было еще в прошлом году. Перед тем, накануне вечером, я слышал от вернувшегося из Святой земли рыцаря о падении Тивериады, Аскалона, Бельвуара, Фавора. Погибло много христиан, а я живу здесь, в графстве Тулузском, спокойно, сыто, мне сорок лет и мне все опостылело. Я должен быть в Палестине!

– Но почему именно тамплиером, зачем отказываться от всего мирского?

– А ты не такой простофиля, как кажешься, Атталь, о клятвах тамплиеров знаешь!

– Я люблю слушать истории и стараюсь все запоминать.

– Это хорошо. Так вот знай – Великий магистр тамплиеров Гийом де Соннак мой дальний родственник. Я написал ему, и недавно пришел ответ. Я окончательно все решил, он ждет меня в Святой земле. Тамплиеры – братство сильных мужчин, и уверен, что именно среди них мое место.

– Вы не думаете возвращаться домой?

– Вряд ли.

– Удивительно – Великий магистр ваш родственник!

– Да, Бертран. Соннак из наших земель, из графства Руэрг. Он ведь был таким же обычным рыцарем, как я и ты, и таким же небогатым. В молодости вступил в орден и вот спустя много лет безупречной службы в прошлом году избрался Великим магистром. Смекаешь, о чем я?

– Смекаю, но это не мой путь. Я не хочу быть тамплиером, не хочу отказываться от радостей жизни, я хочу жениться на Катрин! Давайте лучше поговорим о вашей племяннице!

– Ты поговори о ней с самим собой, Атталь. Вон, уже шпиль собора в Родезе виден за деревьями, я хочу немного подумать, надо подготовиться к встрече с епископом.

Бертран д'Атталь до этого дня лишь дважды в жизни был в Родезе, несмотря на близость города к его дому. Последний раз пару лет назад. Каково же было удивление юноши, когда при въезде в город он снова увидел отца Лотера, бредущего неспешно, даже с каким-то достоинством, но очень грязного и растрепанного.

Генрих де Сов презрительно посмотрел на него, отвернулся и последовал дальше не задерживаясь. Бертран же слегка наклонил голову в знак приветствия. Францисканец посмотрел на него каменным взглядом и тихо пробормотал что-то про добрый день. Жако на ослике промчался настолько близко к священнику, что обдал его облаком пыли. Проповедник остался безучастен к этому.

Генрих де Сов поехал сразу к собору Нотр-Дам, надеясь там застать епископа, который был к тому же и светским владыкой города. Каменный собор стоял обветшалый и угрюмый. Древность его восходила к временам падения Римской империи и, хотя с тех пор в разные века он частично перестраивался, ему периодически латали стены и внутреннее убранство, как раны бывалому воину, Нотр-Дам дышал на ладан.

Генрих де Сов спешился у врат собора, бросив поводья одному из своих слуг, и велел Бертрану следовать за ним. В этот момент к Нотр-Даму приблизился небольшой кортеж из пяти или шести легко вооруженных воинов, вокруг крытой повозки. Народ, толпившийся рядом с собором – торговцы, нищие, прихожане, стали расступаться.

– Дорогу, дорогу аббату Больё! – строго прикрикивал один из всадников.

Из собора вышел невысокий мужчина в годах, немного полноватый, в фиолетовой сутане, за ним прошествовали священники.

– Ваше преосвященство! – обратился Генрих де Сов и припал на колено.

Бертран д'Атталь, немного растерявшись, поступил так же.

Епископ Везьян де Буайе, сначала лениво взглянувший на приветствовавших его мужчин, быстро узнал, кто перед ним, и на одутловатом лице его появилось нескрываемое раздражение.

– Де Сов, не вы ли это?

– Именно я, ваше преосвященство! – гордо ответил шевалье и поднялся, ибо не собирался целовать протянутую ему руку епископа.

– Что вам нужно, шевалье? – процедил Везьян де Буайе. – Я занят. Я встречаю аббата Больё.

– Я не отниму у вас много времени. Я приехал сказать, что отправляюсь в крестовый поход, и намерен перед этим вступить в орден тамплиеров, куда отойдет все мое имущество. И теперь тот виноградник, что был причиной раздора между вами, ваше преосвященство, и сначала моим отцом, а потом мной, из-за которого вы все-таки проиграли суд, несмотря на все ваше влияние, теперь этот виноградник перейдет в собственность Церкви. И вы уже не сможете возбуждать против меня никаких дел. Виноградник перейдет во владение Господа, но вы к нему не будете иметь никакого отношения. Вероятно, в моем замке разместится капитул тамплиеров.

Везьян де Буайе позеленел, потом побледнел и наконец покраснел. Такая метаморфоза происходила с ним очень часто, когда епископа одолевали разные нехристианские чувства.

– Ну, Бог вам в дорогу, шевалье де Сов! Будьте хоть в Святой земле настоящим христианином, коим вы не являлись здесь, – процедил епископ.

– Я не был настоящим христианином из-за того, что не уступил вам виноградник, принадлежавший моему роду уже лет двести? – усмехнулся де Сов. – А я бы посоветовал вам, епископ, меньше думать о стяжательстве, ведь это, как всем известно, грех, и тоже оставить свое теплое прикормленное место, и отправиться помогать нашим братьям на Востоке.

Аббат Больё приблизился вплотную и уже приветствовал епископа, поэтому Визьян де Буайё состроил елейную физиономию и ответил Генриху де Сов как можно более любезнее:

– Благодарю за совет, шевалье! Пришлите мне весточку из Святой земли, и я сразу же последую за вами.

Генрих де Сов поднялся и, весьма невежливо поклонившись епископу, сел в седло.

– Превосходный день! – сказал шевалье удовлетворённо. – Самое время пообедать! Едем на рыночную площадь. Там набьем брюхо перед дальней дорогой.

Бертран ни о чем не стал расспрашивать будущего тамплиера, во-первых, он все думал о Катрин, а во-вторых, вмешиваться в чужие дела ему совершенно не хотелось, и любопытством он никогда не отличался. Жако радостно воспринял весть об обеде. Парень любил поесть и надеялся, что его хорошо накормят.

На рыночной площади народу было, как всегда, предостаточно – торговцы в лавках, покупатели, харчевни с посетителями, попрошайки, зеваки. Взобравшись на пустой бочонок в центре площади, проповедовал отец Лотер. Бертран его сразу заметил. Генрих де Сов не удостоил его и взгляда, рыская по вывескам харчевен в надежде, что они дадут знания о том, как и что в них готовят. Бертран же, хоть и чувствовал голод, все же хотел послушать речь францисканца.

Но Генрих де Сов уже решил, что они будут обедать в харчевне с вывеской, изображающей уток и гусей, а она находилась как раз напротив того места, где собирал вокруг себя слушателей отец Лотер.

Они сели у окна, чтобы видеть все происходящее на площади. Слуги шевалье с увлечением слушали мальчика, играющего на флейте, и надеялись схватить за задницу симпатичную полноватую дочь владельца харчевни. Жако, внимая ароматам, доносящимся с кухни, млел и почесывал живот. Генрих де Сов медленно потягивал вино, поданное сразу, перед заказом основного блюда. Бертран же прислушивался к шуму на площади.

Гуся принесли довольно быстро. Накладывая салат, овощи, отламывая и лакомясь вкусной половиной грудки гуся, Бертран д'Атталь вдруг услышал про клыкастых сарацин с адским пламенем в глазах. По-видимому, до этого францисканец только разминался в красноречии, теперь же, собрав вокруг себя побольше слушателей, пошел вразнос. Послышались смешки и даже откровенный хохот, но отец Лотер все пуще нагонял надуманных страхов по поводу внешности сарацин, захвативших Иерусалим. Пронзительные призывы к крестовому походу против нечестивцев стали вершиной его проповеди. Де Сов смеялся, жуя мясо, смеялся и Бертран, Жако с увлечением ел, ничего не слушая.

На кого было рассчитано красноречие францисканца, было не понятно – сеньоров на площади не оказалось, а простой люд не собирался ни в какие заморские авантюры. Тем не менее, по-видимому, отец Лотер получил желаемое – несколько медных монет от самых верующих и сострадательных из слушателей, и направился прямо в ту же харчевню, где обедал Бертран с компанией.

Отец Лотер вошел степенно, сурово оглядывая посетителей. Ни у кого он не вызвал особого интереса, никто не попросил францисканца сесть за его стол.

– Край еретиков… – процедил францисканец и тут заметил Бертрана и Генриха де Сов.

Он подошел к ним, изображая подобие улыбки.

– Мир вам, дети мои! – сказал он. – Не поможете ли вы слуге Божьему…

Но Генрих де Сов грубо оборвал францисканца:

– Иди, куда шел, слуга Божий, здесь тебе не рады. Вот, возьми крылышко, хлеба кусок, лук и иди.

Жако растерялся, сразу наивно подумав, что за такое негостеприимство по отношению к священнику сидящих за их столом отлучат от Церкви.

– А что скажете вы, молодой человек, Атталь, кажется? – спросил отец Лотер. – Вы не пригласите меня присесть?

– Ну, Атталь? Твое слово! – сказал де Сов. – Вообще-то, я здесь плачу, и все эти люди со мной, но если Атталь готов посадить тебя, францисканец, рядом с собой, то я возражать не буду.

Бертран растерялся, но, подумав об учтивости, потеснился и пригласил священника сесть между собой и Жако.

– Храни тебя, Господь, Атталь! – поблагодарил отец Лотер, усаживаясь на предложенное место.

Густой, тяжелый запах давно немытого тела распространился за столом, перекрывая аромат остатков гуся и тушеных овощей.

– Мы в поход в Святую землю идем! – проговорил Бертран, чтобы как-то нарушить повисшую неловкую паузу.

– Похвально, похвально, сын мой! – тускло ответил францисканец, взяв самый маленький кусочек от гуся и такой же небольшой кусочек хлеба. – Сарацины – враги всего рода человеческого, прислужники сатаны, поганые выродки… Убивай их, сын мой, во славу Божию!

Слуги шевалье, наевшись, встали из-за стола и пошли к лошадям, Генрих де Сов, тоже закончивший обед, поднялся, с удовольствием припадая к остаткам вина. Демонстративно рыгнув рядом с отцом Лотером, шевалье положил несколько денье на стол, бросил вожделенный взгляд на хозяйскую дочку и вышел из харчевни.

Бертран замялся, не зная, как следует распрощаться с францисканцем.

– Прощайте, святой отец. Мне надо ехать. Пора. Удачи вам в проповедовании!

– Ты один из немногих в этих землях, Атталь, кто отнесся к слуге Божьему по-доброму. Тебе это зачтется! Иди и будь храбрым! И помни – убей побольше сарацин. От каждого крестоносца зависит, сколько этих нехристей еще останется на земле.

– Я понял, святой отец, понял! А что, кто-то сделал вам плохо?

– Край здесь уж больно богохульный. Графство Тулузское хоть и замирилось с королем, да ересь не вывелась из умов и душ людских. Утром, еще заря только забрезжила, на меня напали, мешок накинули на голову и побили ногами и палкой. Еле вырвался я! Да и вижу я, как тут люди на меня смотрят. Не все конечно, но многие! Вот как спутник твой.

– Простите его, святой отец!

– Пусть Бог простит. А тебе спасибо, что не отказал мне, путнику, ни тогда, в своем доме, ни сейчас, за столом.

Бертран распрощался, а Жако упал на колени, прося благословения у францисканца.

– Почему вы так с отцом Лотером? – спросил Бертран Генриха де Сов, уже сидящего в седле.

– Я хоть и собираюсь стать тамплиером, но всю жизнь буду помнить, как такие вот проповедники, как этот францисканец, а может, и он тоже, двадцать лет назад своими подозрениями в ереси свели в могилу моего отца.

Глава пятая
Король Людовик и королева Маргарита

Король сладко потянулся на ложе, глядя на лилии, которыми вышит был шатер. Его крепкое, еще молодое тело не желало подниматься, чувствуя приятную усталость после долгой ночи любви. Королева Маргарита лежала рядом, полуприкрытая одеялом, оставлявшим на виду в легком полумраке шатра красивые груди. Людовик поцеловал ее плечо и ключицу, погладил грудь. Жена улыбнулась во сне, но не проснулась. Король вновь почувствовал острое желание прильнуть к ее телу, но не стал тревожить сон бесконечно любимой Маргариты. Он не хотел ни о чем думать – только об этой бархатистой, словно персик, коже, гладкой, нежной, без единой морщинки, об этих красивых полноватых грудях, словно и не вскормивших пятерых детей. Как же Маргарите удавалось так хорошо выглядеть и в двадцать семь лет не уступать самым ярким красоткам Франции, а многих и превосходить? Людовик был уверен – это Божья благодать, а еще, конечно, многочисленные красные, желтые, белые, оранжевые, фиолетовые баночки, флакончики с кремами, мазями, духами, отварами и еще бог знает какими жидкостями и порошками, во множестве используемыми королевой. Они и сейчас стояли на маленьком столике со стороны спящей Маргариты. Как только она проснется, еще не крикнув служанку, сама начнет прихорашиваться. Людовик любил наблюдать, как его жена ухаживает за собой, медленно, маняще, втирая растекающиеся крема в кожу. Часто во время этих процедур он становился перед ней на колени и целовал ее лоно, бедра и живот. В свои тридцать четыре он не знал другой женщины, кроме жены, да и никогда не хотел знать. Страсть к Маргарите пылала в нем многие годы, не утихая, и жена отвечала такой же взаимностью.

Людовик ощущал необыкновенное спокойствие и счастье. Наконец-то его мечта сбывается, и они теперь все время вдвоем с Маргаритой, и осуществляют их общую мечту вместе! Он поднялся, стараясь не разбудить жену, немного помахал руками, разминая свою высокую стройную фигуру, надел тунику, штаны, помолился перед серебряным распятием у изголовья ложа. Умылся в серебряном тазу, налил себе в кувшин вина и потянулся за кувшином с водой, так как никогда не пил вино неразбавленным. Вода оказалась теплой, простоявшей в шатре всю ночь и утро. Людовику же хотелось освежиться. Налив вино в кубок из золота тончайшей ковки с изображением древних французских королей и французских святых среди природного орнамента, он вышел из шатра на палубу, еще раз бросив влюбленный взгляд на спящую жену.

Слаженные действия гребцов, тихое течение Соны позволяли передвигаться по палубе без намека даже на легкую качку. Глядя на бургундские виноградники, уже отяжелевшие под гроздьями зреющей ягоды, король Людовик слегка пригубил неразбавленное бургундское вино. Зеленые холмы по обеим берегам Соны, над которыми то тут, то там виднелись зубцы серых стен замков из крупных валунов и башни с черепичными крышами, лодки рыбаков, застывавшие на месте при виде целой флотилии галер, птицы в высоком голубом небе, негромкие разговоры моряков, плеск весел – все настраивало на умиротворение и размышление. Именно это любил король, в такие минуты ощущая небывалое единение с Богом.

Слуги, подбежавшие к государю, получили легкий выговор за то, что не принесли из трюма холодной воды. Капитан галеры – сухощавый седой мужчина, стоявший под мачтой, услышав, что король проснулся и вышел на палубу, подошел, поклонившись.

– Ваше величество, скоро мы покинем бургундские земли. За ночь не было никаких происшествий. Где-то с час назад я видел на правом берегу колонну всадников – человек двести – один из наших отрядов, что опередили нас вчера.

– Хвала Господу и спасибо тебе, Юбер, – откликнулся король. – Вон тот бочонок с водой, из которого гребцы пьют, давно принесли из трюма?

– Да вот только что! – ответил капитан.

– Прошу, Юбер, принеси мне половинку черпака, я разбавлю вино.

– Это превосходное бургундское с дивным запахом? – удивился моряк.

– Да, я не пью вино в чистом виде.

– Так эту воду ведь гребцы пьют, ваше величество! Как я могу предложить вам такую воду? К ней уже прикасались их рты!

– Не скупись, капитан, – слегка усмехнулся король, – гребцам воды хватит, мне всего-то глоток нужен!

– О, мой король! Конечно! Вы не подумайте чего… Просто как может король пить вместе с простолюдинами?!

– Эти люди идут со мной в Святую землю, они разделят все тяготы пути со мной, а я с ними, и цель у нас одна – освободить Иерусалим! Так почему я побрезгую одной с ними водой? Вспомни, Юбер, чему нас учил Господь, который сам не гнушался ни трапезой с другими людьми в Кане Галилейской, ни трапезой с учениками, ни колодезной водой от самаритянки!

– Ваше величество мудры! – промолвил капитан. – А я вот, с вашего позволения, тоже хлебну вина, у меня тут мех припасен, но терпкого вина – взбодрюсь, а то почти целую ночь не спал!

– Пей, конечно, Юбер, но помни, однако, ты капитан, на тебе корабль, и много вина – вредно!

Получив поучения от короля, капитан, поклонившись, ушел, а Людовик с удовольствием выпил разбавленное холодной свежей водой бургундское, не отрываясь глядя на земли этого герцогства, уходившие вдаль.

Ощущение полной свободы наполняло его душу ликованием.

Все осталось позади – в душном Париже. И в первую очередь мать – Бланка Кастильская. Сейчас созерцая реку, берега, корабли, король с удивлением думал, неужели все это было в его жизни – неловкие встречи с собственной женой в каком-нибудь уголке Лувра, за занавесками, под крышей, чтобы только не заметила его мать, и ее вечно недовольный голос, разыскивающий сына, чтобы помешать ему находиться наедине с Маргаритой? Как все было глупо и пошло!

Людовик любил и почитал мать, а она любила его больше всех на свете – больше всех своих семерых детей и уж точно больше своего мужа Людовика VIII, а также воздыхателя и тайного любовника Тибо Шампанского. Властная, волевая Бланка все и всех желала контролировать и крепко держать власть в своих руках. Людовик знал – мама хотела, чтобы он правил самым могущественным королевством в Европе. Каждая мать заботится о своем ребенке, но почему-то забота Бланки сильно отдавала ревностью. Пылавший страстью Тибо граф Шампани, получивший прозвище «король трубадуров», неустанно сочинял все новые и новые любовные баллады о рыцарях и прекрасных дамах и посвящал их королеве Бланке. Ходили слухи, что Тибо отравил Людовика VIII, чтобы забраться в постель к королеве. Впрочем, Бланка Кастильская уверенно отговорила своего старшего сына мстить за отца, вызвав графа Шампанского на дуэль. Когда же Людовик женился на молоденькой Маргарите Прованской, приехавшей в скучный серый Париж из цветущего, свободолюбивого юга Франции в компании множества веселых дам и рыцарей-трубадуров, известных своими вольными стихами и еще более вольными повадками, похождениями, Бланка Кастильская сразу невзлюбила невестку и всю ее компанию. Тибо Шампанский очень любил лирику Прованса и в своем творчестве, безусловно, пользовался теми же мотивами, что и молодой двор молодой принцессы, однако что было позволено воздыхателю королевы, порицалось ею в отношении невестки и ее вассалов.

Людовик и Маргарита, оба еще очень молодые, сразу влюбились друг в друга отчаянно и навсегда и, конечно, они хотели объятий, поцелуев и зов расцветающей юности влек их к постоянному уединению. Но Бланка считала, что ее любимый сын должен быть всегда при ней и думать о государственных делах вместе с ней, а жена призвана только продолжить королевский род, для чего нескольких ночей может оказаться вполне достаточно.

Разглядывая капли вина на дне опустевшего кубка, король с легкой горечью усмехался, вспоминая, как мать гневно следовала за ним по всем коридорам и закоулкам замка Лувр, пытаясь помешать ему лишний раз обнять любимую жену. Даже если они разговаривали о чем-то своем на виду у других придворных, но тихо, чтобы никто их не слышал, королева-мать, заметив это воркование, сразу же вмешивалась, отправляя молодого короля изучать какие-нибудь документы, подписывать приказы или велела развеяться на охоте. Мать постоянно наговаривала сыну на слишком вольные взгляды и поведение жены, а в особенности ее фрейлин, которых открыто называла шлюхами, а провансальских рыцарей-трубадуров – развратниками. Вот молиться вместе Богу – единственное, что поощряла Бланка по отношению к сыну и невестке. Однако и после молитвы Бланка, неусыпно следившая за молодыми, часто просто оттаскивала Маргариту от Людовика, крепко сжав руку принцессы, так что у девушки появлялись синяки.

Король любил свою мать и почитал, и ему было больно, что она не любит невестку, больно, что он был вынужден подчиняться матери, следуя сыновьему долгу, в ущерб собственной жене. Он старался больше молиться, чтобы Господь не позволил его душе озлобиться на родную мать, и Господь ему помогал. Но вот произошел случай, который впервые навел короля на мысль о том, чтобы стать свободным.

Маргарита заболела, а Бланка Кастильская запретила сыну навещать жену. Людовик, естественно, нарушил материнский запрет, проник в спальню жены, сел в изголовье кровати, взял горячие от лихорадки руки Маргариты в свои, нежно гладил их и еще более нежно шептал жене о своей любви. Тогда-то и вошла королева-мать, моментально превратившаяся в тигрицу от увиденного. Она выволокла сына из спальни больной жены. Маргарита тогда от переживания упала в обморок. Людовик понял, что нормальной жизни ему не видать, если под одной крышей Лувра он будет жить с Маргаритой и матерью.

Крестовый поход – вот, что стало занимать мысли молодого короля. Святое дело, продолжение пути его предков – Людовика VII и Филиппа Августа. Тем более что лучшие бароны французского королевства в то время уже отправились в Палестину воевать с сарацинами – граф Шампани и король Наварры Тибо, любимец его матери, Гуго IV граф Бургундский, Амори де Монфор, Генрих де Бар, Пьер де Куртене, Луи де Сансер, бывший враг короля граф Бретонский Пьер Моклерк, Ги де Форе, Гийом де Жуаньи, Жан де Брен… Все они шли, как и их отцы или другие предки, по пути крестоносца. Они стали героями, о них все говорили. Правда, Людовик понимал, что говорили об этих баронах-крестоносцах с грустью и печалью, ведь их отряды сарацины разбили и горе-бароны либо попали в плен, либо погибли. Тем не менее нельзя было оставаться в стороне, когда Господь на небесах плачет из-за того, что Иерусалим в руках врага. А Людовик твердо был уверен в печали Господа, ведь и папа римский и все священники говорили о бедах христиан в Святой земле. И пленных баронов следовало спасти!

Эх, бароны, бароны! Людовик посмотрел назад, за корму, где длинной вереницей за королевской галерой шли суда французской знати, пестревшие могучими и гордыми гербами. Где-то там галера Гуго X Лузиньяна графа де Ла Марша, сейчас ее не видно. Строптивый граф, находящийся в полной власти у своей жены – Изабеллы, бывшей вдовы английского короля Иоанна Безземельного, не раз поднимался против короля Франции и его матери. Теперь-то он усмирен и как честный христианин принял крест и следует за своим сюзереном, но Людовик хорошо помнил шесть горизонтальных синих линий на белом поле с тремя геральдическими красными львами – герб Гуго де Лузиньяна на флагах и щитах его рыцарей, гордо выстроившихся против его армии. Накануне того дня четыре тысячи королевских рыцарей и двадцать тысяч верных французских пехотинцев разгромили армию англичан под командованием своего короля Генриха III, пришедшего на французскую землю, чтобы оспорить часть владений Людовика и помочь своему союзнику Гуго Лузиньяну графу де Ла Марш. Как любил вспоминать Людовик тот день! Он сам, как истинный король-рыцарь, возглавил армию и добился убедительной победы над англичанами. Так наносили поражение англичанам его отец и дед, которыми молодой король бесконечно гордился! И вот остатки разбитых англичан соединились с рыцарями графа де Ла Марша для нового боя… А потом эти гордые красные львы на синих полосах герба глотали грязь и пыль, повергнутые на землю, а другие красные львы, с английского герба, уносили ноги на свой туманный остров. Гуго Лузиньян вместе со своей надменной женой Изабеллой и двумя сыновьями пали к ногам победителя в надежде, что им оставят жизнь и владения.

Та победа над мятежными баронами и английским королем вселила в сердце Людовика уверенность в своей звезде, в благоволении Господа, и укрепила в мечте отправиться в Иерусалим.

Есть ли что-то более неотвратимое, чем болезнь и смерть? Они непрерывно сопровождают человеческую жизнь и подчас направляют ее. Наверное, нет таких людей, которые бы радовались болезни, возможно, только святые и праведники. Болезнь дается людям как испытание веры и духа, но ему, Людовику Французскому, болезнь дала возможность осуществить мечту!

Людовик улыбнулся. Тот случай был самым важным в его жизни и показательным для всех, кто нетвердо стоял в христианской вере или все воспринимал со скептицизмом.

После победы над мятежниками король заболел. Лихорадка изнуряла его, пот лился ручьем, дыхание становилось тяжелым. Тогда он понял, что стоит на пороге смерти, лучшие лекари королевства беспомощно разводили руками и призывали весь народ молиться за короля, ибо никакие медицинские средства не помогали. Несколько дней во всех городах Франции стоял колокольный звон – народ молился о выздоровлении Людовика. Но молитвы народа не помогли. Прежде чем окончательно впасть в забытье и умереть, Людовик попросил положить его на смертный одр, сказав своей зареванной жене, лекарям и нескольким придворным, не отходившим от него, что клянется отправиться в крестовый поход, если Бог дарует ему выздоровление. Но много кто давал клятвы и обещания щедрых пожертвований церкви, а все равно состояние короля становилось угрожающим. Бланка Кастильская, жена Маргарита, братья, другие родственники, друзья и придворные стояли кто у его одра, а кто за дверями и ждали конца. Плач и гнетущее молчание наполняли Лувр.

Людовик не помнил, как потерял сознание. Но на всю жизнь запомнил свет, который наполнил все вокруг после непродолжительного падения во тьму. Свет был ослепительным, он словно пронизал короля насквозь, поднимал его, кружил, опускал и снова поднимал, свет дышал за него, увлекал его за собой в невообразимые дали. Свет жил. Свет говорил. Свет был Богом. И вдруг этот ослепительный белый свет превратился в тусклый свет десятков свечей, когда король открыл глаза. Потом ему рассказали, что его бездыханное тело накрыли простыней, и епископ со священниками приготовился отпевать новопреставленного, но вдруг услышали тихий стон. Как же ликовал Лувр, как радовался Париж, как цвела улыбками вся Франция, когда стало понятно, что опасность миновала и Людовик останется жив!

Но ни народное счастье, хоть оно и было для короля таким важным, почти благоговейным, ни безумная радость любимой Маргариты и матери не могли сравниться с тем, что он увидел, находясь при смерти. Ничто не могло сравниться с Богом. Людовик не просто не сомневался, он знал, что тогда ему явился Бог в потоке света и Бог говорил с ним, но вот что Он говорил, оказалось невозможно запомнить. Быть может, святые могут внимать словам Господа, а потом записывать их и передавать пастве, но Людовик был просто человек, и услышанное божественное слово ему не дано передать другим. Возможно, так специально задумано Всевышним, дабы король не впал в грех гордыни. Бог спас его. Все молитвы дошли до небес. Бог явил чудо, вызволив из лап смерти обреченного, и сделал это при стольких свидетелях!

С тех пор Людовик постоянно ощущал присутствие Бога рядом с собой и знал, что должен оплатить долг – выполнить обещание отправиться в крестовый поход! Это он помнил твердо. Еще бы ему не помнить! Когда уже сознание начинало изменять королю, лихорадка била его крупной дрожью, и он понимал, что конец не так далек, что еще он мог пообещать Богу, о чем еще было просить, как не о том, о чем мечтал с детства? А возможно, Бог сам говорил ему о крестовом походе, который необходимо совершить, и именно для этого он и оставил Людовика на земле, не забрав к себе на небеса. Король много думал об этом и пришел к выводу, что так оно и есть. Бог велел ему стать крестоносцем.

Людовик присел на борт корабля и задумчиво смотрел, как струятся мимо галеры воды реки, вспоминая трудный разговор с матерью. Теперь он в прошлом. Но как же тяжело его воспоминать! Когда он заявил о своей клятве Богу на смертном одре, которую надо обязательно исполнить в благодарность за спасение собственной жизни, Бланка пришла в ужас. Ее бывший воздыхатель Тибо Шампанский с трудом вернулся обратно из своей провальной экспедиции в Святую землю, потеряв там многих французских баронов. Бланка Кастильская была не только мать-наседка, стремившаяся огородить любимого сына от беды, но и мудрый, опытный политик, она понимала, все эти походы в Святую землю – только бесплодные и чрезвычайно дорогостоящие попытки вернуть то, что просто невозможно будет потом удержать, и только безумцы могут отправляться в такие рискованные походы. И про клятву короля она ничего не хотела слышать! Не в силах убедить сына, она надоумила парижского епископа Гийома Овернского поговорить с королем. Епископ – духовник короля, умный, свободномыслящий богослов и философ, любитель Аристотеля, сам присутствовал при той клятве, данной в полузабытьи. Как же разочаровался в нем Людовик, когда услышал от духовника и епископа, что ему необходимо забыть о своей клятве, ведь она дана под действием сильной лихорадки, когда невозможно владеть собой! Такое обещание, мол, ни к чему не обязывает! Как мог священник сказать такое?! Людовик озлобился еще больше. Вот, значит, как близкие ему люди веруют в Бога! Но вслед за злостью пришло понимание и смирение – ведь ни мать, ни епископ не видели этот удивительный свет, Бог не явился им, значит, они просто заблуждаются и малодушничают.

Людовик остался непреклонен. Жажда приключений, исполнения собственной мечты подкрепилась неоспоримым фактом клятвы Богу.

И тут, как нельзя кстати, бежавший из Рима Папа Иннокентий IV созвал в Лионе Вселенский собор, чтобы отлучить от Церкви германского императора Фридриха. Людовик приехал в Лион, переговорил с папой. Великий понтифик был несказанно рад предложению объявить крестовый поход, таким образом цель Собора становилась более благородной и богоугодной, нежели просто личная месть императору. И пусть никто из христианских государей так и не поддержал Людовика и не отправился в поход, но его устремления поддержал папа римский, а что может быть важнее этого? Теперь уже никакие мольбы матери и увещевания Гийома Овернского не возымели бы действия.

– Что вы здесь делаете? Вы отвратительно проводите свое время! – Король услышал за своей спиной комически измененный голос, произносивший такие знакомые ему слова – слова его матери.

Людовик усмехнулся, повернулся и заключил в объятия королеву Маргариту.

Жена улыбалась ему, голубые глаза под длинными черными ресницами игриво блестели, тонкий нос чуть вздернулся, а губы сложились в бутон, ожидая поцелуя.

Не обращая внимание на моряков, склонившихся в поклоне, король поцеловал жену.

– Вы должны видеть жену только в апартаментах, а все остальные свидания нежелательны и грехоподобны! – продолжала изображать Бланку Кастильскую Маргарита.

– Намекаешь на то, чтобы нам снова уединиться в шатре? – задорно проговорил король, сжимая узкие ладони супруги.

– Намекаю на то, что ты, Луи, наверняка опять вспоминал свою мать…

– Да, Марго, вспоминал… Как же не вспомнить! Она осталась с нашими детьми одна управлять всем королевством! Чтобы я без нее делал! Матушка сейчас…

– Нет, Луи, я пошутила, – быстро пролепетала Маргарита, опасаясь, как бы опять не начался разговор о нелюбимой свекрови, – я именно на это и намекала – может мы опять останемся вдвоем, что хорошего торчать на этой палубе?

– Но ведь мы даже не позавтракали, – улыбнулся король.

– Ты так голоден, что променяешь на омлет или бульон свою жену?

– Тебя я не готов променять ни на одно государство в мире, не говоря уже о завтраке!

Они снова лежали, тесно прижавшись, голые и счастливые, тяжело дыша, покрывая друг друга мелкими нежными поцелуями. Маргарита протянула руку и взяла со столика кубок с вином, пригубила его и поставила обратно.

– Ты пахнешь бургундским, любовью и запахами цветов со всего света! – прошептал Людовик, не в силах отвести взгляд от жены. – Что это за духи, они такие стойкие?! Кто тебе их продал?

Маргарита игриво показала мужу кончик языка.

– Не стоит вникать в женские секреты. Занимайся войной и политикой.

– А сначала войной или политикой, что ты мне посоветуешь, любимая? Ха-ха-ха!

– Конечно, войной, политика пойдет потом.

– Аминь! Так и поступим! Я положу к твоим хорошеньким ступням все крепости и города сарацин и только Иерусалим оставлю Господу! – Король тихо рассмеялся, покрывая жену поцелуями.

Людовику казалось, что он держит в руках и прижимает к себе самое великое сокровище в мире, и если сейчас он отпустит Маргариту из объятий, то исчезнет абсолютно все вокруг и в бескрайней пустоте он останется один, не будет даже Бога.

– Мне кажется, я снова беременна, Луи! – произнесла нежно королева.

– У тебя давно не было этих дней?

– Нет, просто за последние недели мы почти не выходим из объятий друг друга, наша постель всегда горяча. Обычно это у нас приводило к зачатию ребенка.

– И слава богу, любимая! – обрадованно произнес король, прижавшись губами к животу жены. – Наш маленький несчастный Жан у престола Господа упросил Его дать нам новое дитя!

– Как наш первенец – малютка Бланка, своей чистой душой ушедшая на небеса, – грустно промолвила Маргарита.

– Она со своим младшим братом сейчас с Христом и молятся за других своих братьев и сестер, и за нас, родителей. Их души защищают нас здесь, на земле, любимая!

– Такое счастье – рожать тебе детей, Луи! – Маргарита погладила белокурые волосы мужа. – Вдруг наш сын или дочь родятся в освобожденном Иерусалиме? Как это было бы прекрасно!

– А может, и в походной палатке под свист сарацинских стрел, – задумчиво ответил король. – Главное – чтобы я был рядом с тобой.

– Я скучаю по Изабелле, Людовику, Филиппу! Как они без нас? Мы можем отсутствовать год, а то и больше. Не представляю, как я смогу без своих детей! И мне не хотелось бы, чтобы твоя мать, Бланка, как-то настраивала их против меня, пока мы в походе.

– Она не будет ничего такого делать, уверяю тебя, Марго! Мама правит королевством вместо меня, у нее другие заботы, и, кроме того, она мне обещала, я уже тебе говорил.

– Говорил, Луи, говорил, но мне все равно не спокойно. Не понимаю, за что она меня не любит?

– Она просто любил власть, Марго, и хочет быть единственной королевой, пока жива.

– Поэтому-то Бланка так обрадовалась, когда я сказала о своем намерении сопровождать тебя в Святую землю!

– Да, поэтому. А ты, ты ведь не раздумала идти вместе со мной в поход? Может, тебе сойти на берег и вернуться, ведь ты предполагаешь, что забеременела, и к тому же скучаешь по нашим детям? Я пойму, любимая, и ни на мгновение не осужу!

– О чем это ты говоришь, Луи? Дурачок! Я отправилась с тобой, потому что не мыслю своей жизни без тебя! Ты весь мой воздух! Ты – мой король, а я твоя королева. Где бы мы ни были, мы всегда должны быть вместе – на троне или в походе, в веселье и в горести. И если мы умрем на этой войне – значит так тому и быть. Как бы я ни относилась к Бланке, я знаю – она позаботится о наших детях и о престолонаследии. Франция остается в сильных руках. А я в первую очередь королева, и лишь потом – мать. Поэтому я никуда не сойду ни с этого корабля, ни с того, что понесет нас в Святую землю. Мы – вместе, а значит – непобедимы!

И Людовик, и Маргарита в порыве страсти снова припали друг к другу.

А потом они вышли на палубу завтракать, хотя завтрак уже больше походил по времени на обед. Слуги накрыли стол, но Маргарите было скучно есть под звуки корабельных команд, ворчание гребцов, скрип такелажа и плеск весел. Ей хотелось музыки и шуток, веселых разговоров в большой компании. Для этого с французской королевой в поход отправились ее любимые провансальские рыцари-трубадуры и провансальские девицы – фрейлины, с которыми она когда-то приехала в Париж. Чтобы не отвлекать короля и королеву от занятия любовью, провансальцев отправили на отдельную галеру, следовавшую за королевской, дабы они всегда были наготове. Вот и теперь капитан Юбер просигналил галере с провансальцами, обе галеры несколько замедлили ход, и к королевской галере поплыли две лодки, полностью заполненные галантными рыцарями и фрейлинами.

К королевскому столу подставили еще один стол, но его не хватило на всю большую компанию, поэтому матросы притащили бочки, фрейлины разместились на лавках за столом, рыцари на бочках позади. Провансальцы лихо настроили лютни, флейты подхватили общую мелодию, и обладатели наиболее красивых голосов завели песни о любви, подвигах и приключениях. Бургундское вино быстро осушалось в кубках.

Людовик, обнимая жену, сидел счастливый, довольный жизнью и уверенный в грядущей победе. За ним плыл целый флот, а часть грозной французской армии – многочисленной и опытной – шла по берегу. С королем отправились в поход его верные братья, рядом была Маргарита – нежный и пылкий ангел-хранитель. С небес взирали его предки – французские короли, чьи усыпальницы в аббатстве Сен-Дени Людовик посетил перед тем, как покинул Париж, и взял в руки Орифламму, и предки были с ним, особенно крестоносцы – Людовик VII и Филипп Август, чье дело он должен был закончить. И, самое главное, – Людовик это знал – с ним был Бог, а значит, ничто и никто не мог сокрушить святое воинство.

Так начался крестовый поход.

Глава шестая
В Авиньоне

Они ехали на юго-восток, торопясь, останавливаясь только на ночлег и принятие пищи. Генрих де Сов, прощаясь с мирской жизнью, старался везде сытно поесть, ни в чем себе не отказывая. И, конечно же, угощал своих спутников. Все этим с удовольствием пользовались. Правда, Бертран старался еще принимать пищу, данную ему в дорогу Мадлен, но так как постоянно был сыт, яства кормилицы убавлялись мало. К концу второго дня Бертран понял, что пирожки Мадлен испортились на летней жаре, но перед этим он их все-таки немного поел.

Ему стало плохо – знобило и постоянно хотелось облегчиться. Но Генрих де Сов не желал задерживаться и пригрозил, что бросит Атталя, если тот не научится сдерживаться. Строгий шевалье поучал Бертрана терпеть, ведь в пустынных землях сарацин люди постоянно терпят лишения, особенно во время войны.

Бертран так исстрадался, что уже и сам хотел, чтобы де Сов бросил его где-нибудь на постоялом дворе – так будет честная возможность вернуться назад и не участвовать в походе. Никто его не упрекнет. К тому времени как Бертран поправится, барон де Фрей уже сядет на корабль. Он хотел уже осуществить свой план, но, на свою беду, согласился через силу поесть вместе со всеми. В харчевне Генрих де Сов заказал кабанчика. Жирное мясо вкупе с вином, съеденное хоть и в небольшом количестве, подействовало на больной живот Атталя просто катастрофически.

Всю ночь из него выходили и слегка покусанный кабанчик, и еще какая-то память о пирожках Мадлен, а наутро, промаявшись без сна, Бертран, в сильном ознобе, потерял сознание.

Он периодически возвращался в мир из объятия тошнотворного серого тумана и видел, как его везут, то положив между седел в люльке, сооруженной из рыцарского плаща, то он лежит на лугу и его обтирают холодной водой, то впереди маячат мощные зубчатые стены и ворота города.

Бертран очнулся в какой-то темной комнате. Неподалеку звонили купола церкви. Кто-то поднялся рядом с ним, и тут же в комнату заструился свет из открытых ставень окна.

– Мой господин, вы очнулись! – услышал Бертран голос Жако.

– Пить… – простонал он.

Жако поднес кружку с водой, и Бертран большими глотками осушил ее и опросил еще. Жако налил, а потом еще раз. Когда жажда была удовлетворена и сухие, потрескавшиеся губы стали влажными, мягкими, Бертран спросил:

– Где я? Сколько я проболел?

– Вы в Авиньоне, господин! Рядом церковь Святого Агриколы, слышите, вот только что перестали звонить?! Вы два дня в беспамятстве здесь лежали. А до этого шевалье де Сов, его люди и я еле вас довезли сюда. Все думали, вы Богу душу еще в дороге отдадите! Ну и отравились же вы! Честно говоря, у меня тоже того, ну, с животом проблемы были, но не так, как у вас, конечно.

– А почему у меня затылок болит?

– Когда по мосту в Авиньон мы ехали, вас так затрясло в лихорадке, что вы упали прямо на камень. Голова у вас крепкая! У другого бы, как орешек, раскололась, а у вас ничего, только шишка! Кровь, правда, еще была, да вроде де Сов сам ее остановил быстро. Мы въехали в город и сразу сюда – вроде как у шевалье тут какая-то договоренность была, что этот дом он снимет. Господин де Сов сразу, как вас сюда принесли и на постель уложили, послал своих слуг, одного в церковь Святого Агриколы за священником, чтобы он вас к небесам подготовил, а другого за лекарем. Сначала священник пришел – церковь-то рядом. Он внимательный попался, по-видимому, не только с молитвами к вам подступил, а с опытным взглядом сведущего в болезнях всяких. Тут как раз лекарь пришел и сразу хотел вам кровь пустить – мол, кровь гнилая, надо тело ваше освободить от скверны. А священник не позволил, прогнал лекаря и сам вас осмотрел, узнал от шевалье, что да как случилось, и дал совет по лечению, сказал, где и какие порошки, травки там, купить в городе. Меня шевалье погнал к этим торговцам снадобьями, а я что, я первый раз здесь, вообще впервые в жизни из деревни своей выехал. Я откуда что знаю? Потерялся. Потом уж шевалье сказал, что, пока меня ждали, вы чуть не умерли. Простите меня, господин! Слуги шевалье меня кое-как отыскали в соседнем квартале. Меня и ограбили к тому времени, и избили. Ой, господи! Пришлось снадобья еще раз покупать. А на следующий день Генрих де Сов ушел в капитул орденский и там был посвящен в тамплиеры.

– А ты был, что ли?

– Откуда?! Я все с вами тут. И горшки выношу и порошки эти с отварами даю, и обтирал вас холодной водой. Да туда и не пускают никого, на церемонию-то! Шевалье так и сказал.

– Спасибо, Жако! Мой добрый друг! – улыбнулся Бертран и погладил по волосам грязную копну волос Жако.

– Вы, наверно, есть хотите, да вот по этому делу мне никто указаний не давал, не знаю, можно ли вам сейчас кушать. Шевалье со слугами давно ушел, никто не ждал, что вы очнетесь, мне и не сказали про еду.

– Ты мне попить лучше дай, есть пока не хочется.

В этот день они так и остались одни в нанятом Генрихом де Сов доме, сам шевалье не прислал о себе даже весточки. Бертран медленно передвигался по комнате, чувствуя сильнейшую слабость, спал, пил воду, немного поел какой-то кашицы, приготовленной Жако. За окном на улице он слышал какой-то шум, люди толпами спешили по улице, но выходить и узнавать, в чем дело, совершенно не хотелось. И желания думать о том, что будет дальше, не возникало. Бертран слушал болтовню Жако, быстро уставал от этого, прогонял его и ложился спать, прижимая к губам платок, подаренный Катрин.

Следующим утром явился Генрих де Сов в белом сюрко тамплиера с красным крестом. Шевалье был сосредоточен, немногословен, однако с радостью откликнулся на слова Жако, что Бертран д'Атталь пошел на поправку.

Генрих де Сов обнял поднявшегося самостоятельно на постели Атталя.

– Ты почти в здравии, хвала Иисус Христу! Собирайся, друг мой. Сегодня нам надо покинуть Авиньон.

– Подождите, шевалье, разрешите поздравить вас с вступлением в орден!

– Благодарю.

– А к чему спешка? Я еще не вполне здоров. Нельзя ли повременить?

– Из этого дома хороший вид на улицу. Жако сказал, ты вчера уже смог подняться. Неужели не слышал? Полгорода, если не больше, высыпало, чтобы посмотреть на крестоносцев!

– Крестоносцев? – удивился Бертран.

– Король Людовик с рыцарями вчера проплыл мимо Авиньона. Сколько кораблей! Вся Рона исчезла за парусами!

– Неужели? – Бертран раскрыл рот, жалея, что у него вчера не было ни сил, ни желания посмотреть во двор и узнать, что происходит.

– Да, его величество не медлит, в отличие от нас. Часть войска идет по берегу, но она уже впереди, так как вышла раньше. Так говорят. Поэтому и нам следует поторопиться.

– Но куда? А как же барон де Фрей?

– Король следует в порт Эг-Морт, там будут ждать морские суда, которые отвезут армию в Святую землю. В порт прибудет и граф Раймунд Тулузский, а с ним и барон де Фрей.

– А, значит все было продумано с самого начала! Почему же вы мне ничего не сказали?

– Потому что ты разболелся. Тебе бы до кустов успеть добежать, а не в седле обделаться! Какие уж тут объяснения!

– Я вот все хотел спросить – отчего же вы меня где-нибудь на постоялом дворе не оставили, а такого, обгаженного, с собой возили?

– Я похож на человека, который других бросает в беде? – строго проговорил де Сов, показывая всем видом, что оскорбился этим вопросом.

– Простите, шевалье. Я просто подумал, что вы бы быстрее успели за армией без меня. Но вот еще мне интересно – барон говорил, чтобы я ехал с вами, якобы вы будете меня обучать военному искусству. А когда это возможно? Мы все время на бегу. Не думаю, что, если бы я не разболелся, мы бы ехали медленно и у вас появилось время и желание меня чему-то научить.

– Тут ты прав, Бертран! Времени мало. Учиться будешь в бою. Большинство именно так и постигают необходимые знания.

– Тогда зачем барон так спешил меня отправить с вами? Почему я не мог ехать с ним? И, как я понимаю, с ним и в свите графа Тулузского? Может, я тогда бы не отравился?

– Вот встретишься с бароном в Эг-Морте, там и спросишь.

– Но я хотел бы принять обет, отправляясь в поход. Я ведь его так и не дал. Отец Филипп не появился в день нашего отъезда. Я думал, в капитуле тамплиеров принять обет или хотя бы здесь, в церкви Святого Агриколы, или в соборе – есть ведь в Авиньоне собор?

– Собор, конечно, есть, неподалеку отсюда. Да времени на мессу нет. В капитуле мне сказали, что с королем плывет много священников. В Эг-Морте будет время принять обет, это я тебе гарантирую. Да и еще в присутствие епископов, а то и самого короля!

– Но как же мы поспешим в этот Эг-Морт, шевалье? – спросил Бертран. – У Жако только ослик, он за лошадьми не угонится.

– Да, это проблема, – проговорил новоявленный тамплиер. – Придется тебе купить своему слуге лошадь.

– Но у меня нет денег на лошадь! Я не богат, в отличие от вас.

– А я дал обет бедности, Атталь. У тамплиера ничего нет своего. Если ты не можешь купить лошадь, то отправь слугу домой на этом дрянном осле.

– Как это – отправь? А с кем останусь я? Вы и барон вырвали меня из моей привычной жизни, заставили пообещать ехать с вами в поход, а сами не хотите ничем обеспечить! Разве сеньор не должен кормить вассала в походе, платить ему и так далее? – возмутился Бертран.

– Не кричи. Я не твой сеньор. Спросишь с барона, когда с ним встретишься.

– Я не поеду никуда, если со мной не будет Жако!

– Тогда сажай его позади себя на своего коня!

Жако, карауливший за дверью и все слышавший, вошел в комнату и жалобно заскулил:

– Не бросайте меня, господин Атталь!

– Я и не собираюсь.

– Да конь ваш стар, боюсь, он нас двоих не выдержит, если еще и мчаться придется!

– Значит, шевалье де Сов, или мне лучше называть теперь вас брат Генрих? Я считаю себя не вправе продолжать дальнейший путь. Я лучше вернусь к Катрин. Да, бесславно, но это как-нибудь да забудется со временем. Я ведь обет крестоносца так и не дал – кому я должен? Барон де Фрей не обеспечил меня ничем, хотя знал, что я беден и в походе мне самому не справиться с трудностями.

Генрих де Сов молчаливо кусал ус, пристально глядя на Бертрана и о чем-то размышляя. Наконец он усмехнулся.

– Ладно, Атталь, я просто проверял тебя. Ты хорошо заботишься о своем слуге, о своем ближнем! И в походе не бросай Жако – он парень услужливый, добрый. Я помогу тебе вместо барона, а потом мы с ним сочтемся!

– Что это значит? – Бертран уже придумал для себя причину вернуться и смаковал ее, надеясь осуществить.

– Я куплю твоему Жако какую-нибудь лошадку. Не боевого коня, конечно. Но ехать сможет.

– Так у вас же нет денег, вы все ордену отдали!

– Ну, ордену я подписал свои земли. А мешочек с деньгами остался при мне – на дорожные расходы. Они, конечно, тоже ордену принадлежат, как и моя жизнь. Но ради доброго дела можно и потратиться.

– О, благодарю вас, господин де Сов! – бухнулся Жако в ноги шевалье.

Бертран с досадой отвернулся, чуя, что неспроста тамплиер так расщедрился.

Тут появились слуги Генриха де Сов в коричневых сюрко с маленькими крестами. Они тоже решили служить в ордене. Но так как были людьми простого происхождения, могли выполнять роль сержантов – пехоты и одновременно оруженосцев и слуг рыцарей-тамплиеров. Они принесли весть, что командор ордена в Авиньоне просил Генриха де Сов задержаться и отправиться на юг следующим утром, так как к нему присоединятся еще трое рыцарей, посвященных в тамплиеры и желающих служить в Святой земле. Они все вместе повезут небольшую казну, собранную пожертвованиями прихожан церквей Авиньона для нужд крестового похода. Казну следует передать лично маршалу ордена Рено де Вишье. Вечером командор призывал Генриха прийти на мессу в собор.

Генрих де Сов почесал голову.

– Ну, значит, так распорядился Господь. Как ты и хотел, Атталь, мы задерживаемся. Но завтра нам предстоит скакать вдвое быстрее, чем я предполагал! Жако, готовь горячую воду, кадку неси, она под лестницей стоит. Помоемся перед мессой и дорогой. Сегодня, Атталь, в соборе принесешь обет, а то я, смотрю, ты уж торговаться стал, тем, что обет не принес, значит, никому ничего не должен.

– А как же лошадь для меня, господин? – взмолился Жако.

– Будет тебе коняга, будет! Хозяин этого дома, что я снял, живет неподалеку. Он довольно богат. После помывки пойду к нему, осла твоего предложу и несколько денье сверху, не посмеет он отказать воину Господа в лошади, а если попытается отказать, то ему не поздоровится.

Вечером, перед мессой, у Жако уже был конь – старый, не очень красивый, но все равно скачущий быстрее осла. Безмерно счастливый парень обнимал животное, гладил, говорил ему ласковые слова – ведь конь у него появился впервые в жизни! Жако, не в силах расстаться со своим новым другом, не пошел на мессу, громко прося Господа простить его за такое неуважение.

Генрих де Сов и Бертран д'Атталь отправились в собор Нотр-Дам-де-Дом вдвоем. Воздух, хоть и не совсем свежий на узких улочках, Бертрану, засидевшемуся в затхлой комнатенке, пошел на пользу. Настроение его улучшилось. Бертран с удовольствием смотрел снизу вверх на красные черепичные крыши домов, облитые лучами заходящего солнца, из окон сквозь открытые ставни на улицу смотрели люди, местами люди из домов, друг напротив друга, переговаривались между собой о житейских буднях, торговцы предлагали идущим на мессу прихожанам свой товар из еще открытых лавок. Над домами возвышались крепкие крепостные стены Авиньона, а впереди маячил массивный собор из светлого камня.

Они вошли в собор, когда народ уже наполовину заполнил его. Генрих де Сов сказал, что надо пробираться вперед, ибо священника предупредили о крестоносцах, жаждущих дать обет, и о тамплиерах. Бертран, как и все, искренне верующий в Господа, заранее настраивал себя на мессу, обдумывал, что сказать священнику, что попросить у Бога, а о мирских вещах старался забыть и сосредоточиться на службе. В Нотр-Дам-де-Дом среди царящего полумрака под высокими стенами вытянутого в длину храма, в свете свечей за фигурами прихожан он увидел фрески. На цветных фресках Смерть в виде скелета ведет к могиле людей разных сословий, разных возрастов и полов. Бертран содрогнулся. Он никогда не видел подобных фресок, лишь слышал, что кто-то говорил о них. Ему стало не по себе. Смерть заберет всех – праведных и грешников, крестоносцев и тех, кто остался дома, любимых и близких. Она уже забрала мать и отца. Кто же его самые близкие люди – Мадлен ле Блан и Жан ле Блан? Катрин де Фрей? Конечно она, бесконечно любимая и нестерпимо желанная. Неужели и она ляжет в землю и тело ее… Нет, Бертран отбросил эти нехорошие образы покачиванием головы. И тем не менее она тоже умрет, но вопрос как – в объятиях Бертрана или кого-то другого?

Генрих де Сов прервал его мысли резким пожатием руки, говорящим о том, что следует опуститься на колени. Священник читал молитвы на латыни, прихожане, склонив головы, внимали непонятным словам. Бертран никак не мог сосредоточиться на службе. Мысли о Боге не шли, зато переживания о том, что он попросту может погибнуть в походе и никогда больше не увидеть Катрин, одолевали. Былой уверенности в благополучном возвращении и лихой бравады как не бывало. И это при том, что он еще находился во Франции и не видел сарацин.

Бертран заметил, что рядом с ними находятся еще три рыцаря-тамплиера и один молодой человек, приблизительно одних с ним лет, в кольчуге и белом сюрко, кудрявый, длинноволосый и очень худой. Он предположил, что это тоже крестоносец, пришедший принять обет.

В конце мессы священник спросил, есть ли среди прихожан крестоносцы, которые хотели бы дать обет перед походом. Бертран поднялся и назвал себя. Второй парень назвался Жаном д'Анжольра, он передал святому отцу свое деревянное распятие, украшенное несколькими драгоценными камнями по краям перекладин. Бертран передал свой плащ, на который Мадлен нашила крест, и свое нательное распятие. Священник отнес их на алтарь и прочел молитву, после чего вернул вещи своим владельцам. По очереди Бертран д'Атталь и Жан д'Анжольра поклялись перед большим распятием, которое держал перед ними святой отец, сражаться с врагами христианской веры и пожертвовать своей жизнью, если она понадобится Господу.

После мессы Генрих де Сов вышел вместе с другими тамплиерами, расспрашивая их, кто они, из каких краев, как они повезут пожертвования – разделят между собой для безопасности или отдадут кому-то одному. Жан д'Анжольра протиснулся среди толпы прихожан и первым выскочил из собора, Бертран хотел предложить ему поехать вместе с ним, но не успел и оглянуться, как того и след простыл. Атталь бросился его искать, глядя по сторонам и машинально давая мелкие монетки нищим, просящим на паперти и обещающим молиться за молодого крестоносца. Он увидел, что Анжольра идет в сады на холме рядом с собором. За деревьями виднелась мельница.

Бертран не знал, следовать ли за ним или пойти обратно. Он сам еще не оправился после болезни, чувствовал слабость и понимал всю глупость затеянного. Анжольра наверняка даже и не обратил внимание на Атталя, спешил, значит, у него есть дела. Зачем Бертрану вмешиваться? Просто у него возникла острая потребность в дружбе с ровесником, который тоже уходит в поход, оставляя родной дом.

Бертран остановился и огляделся. Густая зеленая листва окружила его. Шевалье дотронулся до веток, листьев – упругих и сочных, где-то неподалеку пролетала поздняя пчела, в поисках цветов. Бертран посмотрел вверх – сквозь зеленый шатер проглядывали лоскутки вечернего синего неба, отпустившего отдыхать закат. Он двинулся дальше, оставив сад позади. Река Рона, медленно катящая волны, мост, домики на противоположном берегу, на зубце городской стены дозорный с копьем. С холма открывался красивый умиротворяющий вид на город и реку. Дозорный прислонился к стене, позевывал, почесывал бок, выглядывая на небе появляющиеся первые звезды. Две лодки под парусами плыли по реке. Позади черепичные крыши Авиньона, поглотив последние сполохи заката, темнели, грустнели, казалось, становились меньше. И лишь колокольни и шпили церквей неутомимо тянулись к Богу.

Бертран подумал: неужели где-то сейчас идет война или она вот-вот разразится и люди к ней готовятся? Неужели и он уже завтра покинет этот милый город, и эти звезды уже не будут разгораться для него, как сейчас? Дозорный будет все так же зевать и смотреть на них, почесываясь, а он, Бертран д'Атталь, станет внимать совсем другим, чужим, холодным и злым, звездам, на далекой вражеской земле. Но какая же она вражеская? Там родился Господь, там светила Вифлеемская звезда, там вся земля священна! И только сарацины оскверняют ее своим присутствием.

И тут он услышал голоса и повернулся. Жан д'Анжольра медленно шел под деревьями с девушкой, обнимая ее за талию. Бертран смутился – не стал ли он невольным свидетелем, и хотел было уйти, но промедлил, любуясь этой парой. Как бы он хотел быть на месте Анжольра и вот так же обнимать под загорающимися звездами Катрин!

Анжольра страстно поцеловал девушку и пошел прочь, не оглядываясь, а она осталась стоять на месте и плакала. Бертран последовал за Анжольра и на склоне холма, напротив собора, поравнялся с ним.

– Зачем вы следите за мной? – взволнованно спросил, даже не повернув голову в его сторону, Анжольра.

– Простите меня, я не хотел, чтобы вы думали, что я слежу. Я вообще не имею привычки лезть в чужие дела и тем более следить, – оправдывался Бертран, сам стыдясь своего нелепого оправдания. – Я просто хотел предложить вам, господин д'Анжольра…

– Что же вы хотели мне предложить? – Молодой крестоносец резко обернулся и почти нос к носу встал с Бертраном.

– Вы принесли клятву вместе со мной, здесь, в соборе, не долее как час назад, помните?

– И что?

– Ну, я тоже иду в поход в Святую землю и подумал, мы с вами, наверное, одного возраста, вместе путешествовать было бы интереснее и безопаснее. К тому же я еду не один, а с тамплиерами, а они не такая уж и сердечная компания…

– А! – разочарованно промолвил Анжольра. – Понятно! Хорошо, поеду с вами, только я тоже не весельчак, лучше вам от меня не станет. Как уж вас зовут?

– Бертран д'Атталь. Я так понял, что вы ждали от меня каких-то других предложений, а не компании в походе?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.