Бибхутибхушон Бондопаддхай
Однажды в лесу

роман

ad marginem

Перевод

Ева Лекарева

Однажды в лесу / Бибхутибхушон Бондопаддхай; пер. с бенг. – Москва: Ад Маргинем Пресс, 2025

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Пролог

После целого дня рабочей беготни я отдыхал в парке Майда́н, раскинувшемся у Форт-Уильяма. Некоторое время я сидел неподвижно у растущего неподалеку миндального дерева, а затем бросил взгляд на извилистый крепостной ров перед ним – и вдруг мне показалось, будто наступил вечер и я сижу на берегу озера Сара́свати на севере округа Лобту́лия. Но уже в следующее мгновение гудки машин по дороге к воротам Пле́сси развеяли чары этого воспоминания.

Несмотря на то что минуло уже много лет, кажется, словно всё произошло только вчера. В каждодневной сутолоке Калькутты, когда я вспоминаю Лобтулию, Бойха́р или Аджмаба́д – эти лесные края, их лунный свет, тихие темные ночи, островки зарослей тамариска и сахарного тростника, гряды серых холмистых цепей, сливающихся с горизонтом, быстрый топот лесных антилоп-нильгау глубокими ночами, стада изнуренных жаждой диких буйволов на берегу озера Сарасвати в палящий полуденный зной, красоту разноцветных лесных цветов в уединенной холмистой обители, густые заросли цветущего пламени дерева дхак, – весь этот исполненный красоты мир кажется мне чудесным сном, привидевшимся на исходе праздничного дня когда-то давно, и нигде на земле больше не сыскать такого места.

Мне довелось узнать не только лес, но и столько самых разных людей.

Дорогая Кунта́… Думая о ней, я словно и сейчас вижу, как эта бедная женщина, постоянно погруженная в ежедневные домашние хлопоты, вместе с детьми собирает дикие плоды в бескрайних лесах Шу́нтхии и Бойхара. Или как холодной лунной ночью она стоит у колодца в уголке двора моей конторы в Аджмабаде в надежде забрать остатки вареного риса после моего ужина.

Порой я вспоминаю Дхату́рию… замечательного мальчика-танцора Дхатурию! Из-за неурожая на юге, в районе Дхоромпу́ра, Дхатурия перебрался в практически заброшенные лесные деревушки Лобтулии в надежде пением и танцами заработать себе хоть немного средств к существованию. Какая счастливая улыбка расцветала на его лице, когда ему удавалось полакомиться жареными зернами проса и тростниковой патокой! Дхатурия был красивым мальчиком лет тринадцати-четырнадцати – вьющиеся волосы, большие глаза, немного девичьи повадки. Матери и отца у него не было, и не осталось никого, кто мог бы присмотреть за ним, поэтому эти заботы легли на его плечи… И куда его унесло течение жизни?..

Не забываю я и добродушного Дхаота́ла Ша́ху, местного ростовщика. Как он сидел, бывало, в углу моей соломенной хижины и колол крупные бетелевые орехи.

Помню бедняка-брахмана Ра́джу Па́нде. Он будто и сейчас сидит недалеко от своей маленькой хижины в лесной гуще и пасет трех буйволов, напевая что-то под нос.

Весна пришла в холмистые края Мохаликхару́па и опустилась на лесные просторы у подножия гор; желтая россыпь цветов дерева голголи́ покрыла все уголки Лобтулии и Бойхара; в полдень багрово-медный горизонт подернут дымкой из-за песчаной бури; ночью холмы Мохаликхарупа охвачены гирляндами пламени – то горят заросли дерева сал. Сколько разных судеб довелось мне узнать: живущих в крайней нужде мальчиков и девочек, мужчин и женщин, своенравных ростовщиков, певцов, лесорубов и нищих. Сколько причудливых историй от лесных охотников я слушал, сидя поздно вечером перед своей соломенной хижиной: как они отправились глубокой ночью в заповедный лес Мохонпу́ра, чтобы поохотиться на диких буйволов, и увидели там на краю ямы, засыпанной ветками, огромное лесное божество – покровителя буйволов.

Я поведаю вам обо всех них. Во мне и сегодня живы воспоминания о многих причудливых течениях жизни, с мягким журчанием струящихся по незнакомым каменистым тропинкам, на которые редко ступает нога городского человека. Но это совсем не радостные воспоминания. Я своими руками разрушил эту нетронутую обитель природы, и лесные божества никогда не простят мне этого. Я слышал, что, если самому признаться в совершенном преступлении, это немного облегчит его тяжесть. Поэтому такова моя явка с повинной.

Глава 1

1

Это было лет пятнадцать-шестнадцать назад. Я тогда получил степень магистра наук и жил в Калькутте. Какие только пороги я ни обил, но найти работу так и не смог.

Был день Сарасвати-пуджи. Я уже давно жил в общежитии, поэтому управляющий выгонять-то меня не выгонял, но неустанно засыпал напоминаниями об оплате аренды. Проснувшись, я увидел, что в общежитии с размахом отмечают пуджу, и понял: сегодня всё закрыто и бесполезно идти в ту пару контор, на которые я немного надеялся, – будет лучше просто погулять по городу и полюбоваться изваяниями богини Сарасвати.

В это время ко мне подошел один из слуг, Джогонна́тх, и вручил небольшой листок бумаги – очередное напоминание от управляющего. В нем говорилось, что сегодня в общежитии устраивают праздничный обед по случаю Сарасвати-пуджи; я задолжал аренду уже за два месяца – если я сейчас же не передам со слугой по меньшей мере десять рупий, с завтрашнего дня мне придется есть в другом месте.

Это было совершенно справедливое требование, но в моих карманах, за исключением пары рупий и нескольких анн[1], не было больше ни гроша. Я ничего не ответил и вышел на улицу. Там из самых разных уголков доносились звуки музыки, в улочках резвились дети, привлекали взгляд разложенные на блюдах разнообразные сладкие угощения из лавки Обхо́я, по ту сторону дороги, у ворот в студенческое общежитие, играли на инструментах музыканты. Люди группками возвращались с рынка, закупив цветочные гирлянды и всё необходимое для пуджи.

Я раздумывал над тем, куда пойти. Прошел уже год с небольшим, с тех пор как я уволился из школы в Джораса́нко и сидел без дела – ну как сидел, я обошел раз десять различные торговые конторы, школы, газетные издательства, дома состоятельных людей, – и везде получал один ответ: свободных мест нет.

Вдруг я увидел, что навстречу мне идет Шоти́ш. Какое-то время мы жили с ним вместе в индуистском общежитии при колледже[2]. Сейчас Шотиш работает адвокатом в Алипу́рском суде. Не похоже, что он получает там много, но где-то по ту сторону Балинго́нджа у него есть ученик, с которым он занимается, и именно этот побочный заработок, словно плот, удерживает его семью на плаву в этом неспокойном океане жизни. У меня не то что плота, даже обломка мачты не было, и я изо всех сил барахтался, чтобы не пойти ко дну. Увидев Шотиша, я отвлекся от этих мыслей, потому что он сказал: «Куда идешь, Шотточо́рон? Пойдем посмотрим на изваяние богини в общежитии, навестим старое жилище. Еще будет музыкальный вечер, приходи. Помнишь Обинаша из шестого квартала, сына какого-то землевладельца-заминдара из Майменсинха? Он теперь известный певец, будет сегодня выступать. Даже прислал мне приглашение: иногда я делаю для их поместья кое-какие дела. Приходи, он будет рад тебя увидеть».

Лет пять-шесть назад, еще когда я учился в колледже, развлечения и веселье были пределом моих желаний; впрочем, и сейчас ничего не изменилось. Когда мы пришли в общежитие, я тут же получил приглашение пообедать – местные ребята, многие из которых были знакомыми из моей деревни, ни за что не хотели меня отпустить, и как я ни объяснял им, что, мол, концерт только вечером, что я успею поесть у себя и вернуться, они и ухом не повели.

А если бы повели, то этот праздничный день в честь богини Сарасвати я провел бы, соблюдая строгий пост, – после такого резкого письма управляющего поесть в своем общежитии жареных лепешек-лу́чи со сгущенным молоком едва ли удалось бы, особенно учитывая, что я не дал на них ни рупии, поэтому любезное предложение ребят было как нельзя кстати. Наевшись досыта, я наслаждался теперь музыкальным вечером и будто снова окунулся в беззаботные радости студенческой жизни, доступные мне еще три года назад. Разве станет кто-нибудь думать в такие минуты, получится ли у него найти работу, поджидает ли его угрюмый управляющий? Погрузившись в океан сладкозвучных тхумри[3] и киртанов[4], я забыл о том, что, если не погашу долг, с утра завтрашнего дня буду питаться воздухом. Музыкальный вечер закончился в одиннадцать часов. После мы разговорились с Обинашем. В студенчестве мы с ним возглавляли дискуссионный клуб и однажды даже пригласили Сэра Гуруда́ша Бондопаддха́я[5] председательствовать. Тема заседания была следующая: «Необходимость введения обязательного религиозного образования в школах и колледжах». Обинаш выступал за, а я был его противником. В результате горячих споров председатель принял мою сторону. С тех пор мы с Обинашем хорошие друзья, хотя это и была наша первая встреча после выпуска.

– Пойдем, я тебя подвезу. Ты где живешь? – спросил Обинаш. И, высаживая меня у ворот общежития, добавил: – Слушай, а приходи ко мне завтра в четыре выпить чаю. Я живу на Харингтон-стрит, 33/2. Смотри не забудь, запиши в блокнот.

На следующий день я отправился на поиски Харингтон-стрит и вскоре отыскал дом своего друга. Это было небольшое здание, окруженное садом. Ворота, охраняемые сторожем-непальцем, обвивали глицинии, на них висела табличка с именем Обинаша. Усыпанная битым красным кирпичом тропинка вилась к дому, по одну ее сторону зеленел газон, по другую – росли белые олеандры и манговое дерево. Под навесом стояла большая машина. Глядя на всё это, невозможно было усомниться в том, что дом принадлежит состоятельному человеку. Меня провели вверх по лестнице в гостиную. Обинаш приветливо встретил меня, и почти сразу же мы пустились в воспоминания о старых добрых днях. Отец Обинаша – зажиточный заминдар из Майменси́нха, но сейчас никого из домочадцев нет – еще в прошлом месяце все уехали в деревню на свадьбу его двоюродной сестры и до сих пор не вернулись.

Слово за слово, Обинаш спросил меня: «Ты-то сейчас чем занимаешься, Шо́тто?» Я рассказал, что раньше работал учителем в школе в Джорасанко, а теперь пока без дела, но, думаю, что к преподаванию больше не вернусь. Может быть, подамся в какую-нибудь другую сферу – как раз есть пара мест на примете.

На самом деле ничего у меня на примете не было, но мне не хотелось, чтобы Обинаш – сын состоятельного человека, семья которого владеет обширными землями, – подумал, будто я выпрашиваю у них работу, поэтому так сказал.

– Такому толковому человеку, как ты, конечно, долго искать работу не придется, – ответил он, немного подумав. – У меня есть одно предложение. Ты ведь изучал право в колледже, да?

– Да, даже сдавал экзамен, но к адвокатской практике душа не лежит.

– У нас есть лесные угодья в округе Пу́рния, около двадцати-тридцати тысяч би́гхов[6] земли. Там есть, конечно, сборщик ренты, но доверить ему управление такой большой территорией мы не можем, поэтому ищем надежного человека. Ты не возьмешься?

Знаю, что слух часто подводит нас, поэтому даже не сразу понял, что сказал Обинаш. Неужели работа, в поисках которой я уже год обивал различные пороги Калькутты, вот так, сама собой, нашлась в одно мгновение за чашкой чая?

Но сейчас главное – не потерять лицо. С невероятным усилием подавив чувство радости, я ответил ему с напускным безразличием: «О, вот как! Хорошо, я подумаю и позже отвечу. Ты завтра будешь дома?»

Обинаш был человеком простым и прямолинейным. «Оставь эти раздумья. Я сегодня же напишу отцу. Нам нужен надежный человек, а эти искусные управленцы – всё равно что воры. Нам бы вот такого, как ты, – образованного и толкового. Тридцать тысяч бигхов леса, да еще и живущие там люди! Разве такую работу поручишь кому попало? Мы с тобой не первый день знакомы, я тебя как облупленного знаю. Соглашайся, и я прямо сейчас напишу отцу и скажу подготовить тебе письмо о назначении».

2

Нет нужды подробно описывать, как я получил работу. Потому что цель этого рассказа совершенно другая. Если вкратце, то через две недели после нашей с Обинашем встречи я со своим багажом сошел на небольшой железнодорожной станции «Би Эн Дабл ю».

Зимний день клонился к вечеру. Всё вокруг устлала густая тень, на видневшиеся вдалеке ряды леса опустилась легкая завеса тумана. По обеим сторонам железной дороги раскинулись гороховые поля. Вдыхая их приятный, свежий аромат, доносимый прохладным вечерним ветерком, я подумал, что жизнь, которую я собираюсь начать в этом месте, будет совсем одинокой – такой же одинокой, как этот зимний вечер, эти бескрайние земли и виднеющиеся вдалеке синеватые полосы леса.

За всю ночь я проехал в буйволиной повозке больше тридцати миль и, даже когда взошло солнце, всё еще был в пути. Привезенные из Калькутты одеяла и прочее тряпье намокли под соломенным навесом повозки – кто же знал, что тут такой страшный холод! Тем временем виды вокруг полностью изменились, природа словно приняла иной облик: исчезли поля и зернохранилища, лишь изредка встречались небольшие поселения – вокруг один только лес, то густой, то редкий, а иногда невозделанная пустошь.

Когда я добрался до своей конторы, было уже десять часов утра. На расчищенном от леса участке земли примерно в десять-пятнадцать бигхов красуются новые хижины из дерева, бамбука и соломы. Стены хижин сделаны из сухой травы и тонких стволов деревьев, а сверху облеплены глиной. Едва я вошел в контору, как сразу же почувствовал запах свежей соломы, полусухой травы и бамбука. Местные рассказали, что раньше контора располагалась где-то по ту сторону леса, но зимой там было практически не найти воды, поэтому новую контору построили здесь – неподалеку от водопада, так что недостатка воды быть не должно.

3

Большую часть жизни я провел в Калькутте. Встречи с друзьями, занятия в библиотеке, походы в театр, кино, на песенные вечера – я даже представить не мог другую жизнь, равно как и то, что существуют на свете безлюдные и одинокие края, подобные тем, в которые я отправился, подталкиваемый нуждой. Дни сменяли друг друга, и, глядя на то, как утром над вершинами гор и лесными грядами всходило солнце и вечером скрывалось за горизонтом, окрашивая в багровые цвета верхушки деревьев, а зимние дни, длившиеся одиннадцать часов, словно звенели пустотой, я не знал, чем могу их наполнить, – первое время это было моей главной заботой. Конечно, можно было с головой уйти в работу, но я был новым человеком в этих краях и плохо понимал местный язык, а отдавать какие-либо распоряжения не решался. Поэтому я сидел у себя и читал те несколько книг, что привез с собой из Калькутты, и так проводил свои дни. Люди, работавшие в моей конторе, были словно какие-то варвары – ни я не понимал их языка, ни они не понимали моего. Первые пару недель были для меня пыткой! Снова и снова я признавал, что мне не нужна такая работа, что полуголодная жизнь в Калькутте неизмеримо лучше, чем быть задушенным этим существованием здесь. Я понял, какую ошибку совершил, приняв предложение Обинаша и приехав сюда, – эта жизнь не для меня.

Я сидел у себя, погруженный во все эти ночные думы, когда отворилась дверь и в мою комнату вошел Го́штхо Чокробо́рти, пожилой служащий конторы. Это был единственный человек, с которым я мог говорить по-бенгальски. Он жил здесь по меньшей мере лет семнадцать-восемнадцать и был родом из какой-то деревни неподалеку от станции Бонпа́ш в округе Бурдва́н.

– Садитесь, Гоштхо-бабу[7], – обратился я к нему.

– Пришел вам сказать кое-что без свидетелей, – начал он, сев на стул. – Не доверяйте тут никому, это вам не Бенгалия, люди тут все плохие.

– Но ведь и в Бенгалии тоже далеко не все хорошие, Гоштхо-бабу.

– Кому как не мне это знать, господин управляющий. Из-за этой напасти, да спасаясь от малярии, я в первый раз сюда и приехал. Когда только приехал, было очень тяжко, душа задыхалась в этом лесу, а сейчас вон как получилось: не то что домой, даже в Пурнию или Па́тну поехать по делам больше, чем на пару дней, не могу.

– Неужели, Гоштхо-бабу? – спросил я удивленно. – Почему же? Тоскуете по лесу?

– Именно так, господин управляющий, – ответил он, слегка улыбнувшись. – Вы тоже скоро это поймете. Только переехали из Калькутты, душой всё еще там, да и молоды пока. Поживите здесь немного, и сами всё увидите.

– Что увижу?

– Лес возьмет над вами верх. Постепенно вам разонравятся шумные места и толпы людей. Со мной именно так и произошло, господин. Вот, к примеру, в прошлом месяце ездил в Му́нгер по судебным делам и только об одном и думал, как поскорее уехать оттуда.

«Упаси меня Господь от этой участи. Я раньше брошу эту работу и вернусь в Калькутту!» – отметил я про себя.

– Ночью держите пистолет у изголовья. Место неспокойное. Однажды контору ограбили, но сейчас мы уже не храним тут деньги. Такие дела, – предупредил Гоштхо-бабу.

– Как давно случилось ограбление? – поинтересовался я.

– Лет восемь-девять назад, не больше. Поживете еще немного и сами поймете, что это опасное место. Прибьют вот так грабители в этом густом безлюдном лесу, а никто и не узнает.

Когда Гоштхо-бабу ушел, я поднялся и встал у окна. Вдалеке над верхушками леса поднималась луна, подсвечивая изогнутые ветви деревьев, – передо мной словно ожила картина японского художника Хокусая.

Ну и нашел я себе место для работы! Если бы знал, насколько оно опасно, ни за что бы не согласился на предложение Обинаша.

Но, несмотря на мрачные мысли, я не мог не очароваться красотой этой восходящей луны.

4

Неподалеку от моей конторы на небольшом холме росло древнее и могучее баньяновое дерево. Его называли «Баньян Грэнт сахиба[8]» – почему именно так, я, как ни старался, узнать не смог. Гуляя как-то раз в тихий послеобеденный час, я поднялся на холм, чтобы полюбоваться красотой заходящего солнца.

Какая обширная панорама открылась моему взору, пока я стоял в густой тени сумерек, уже совсем близко подобравшихся к подножию баньянового дерева, растущего на самой вершине холма, – общежитие на Колу́тола стрит, клуб близ моста в Копали́толе, скамейка в парке Голди́гхи, на которой я любил каждый день отдыхать в этот час, наблюдая за нескончаемыми потоками людей, машин и автобусов на Колледж-стрит. Мое сердце вдруг содрогнулось – где это я? Ведь всё это осталось там, в далекой Калькутте! А я здесь, прозябаю в соломенной лачуге в этой безлюдной лесной глуши, в которую приехал ради работы! Разве можно жить в таком месте? Вокруг ни единой души, совершенное одиночество, даже слово сказать некому. Люди тут глупы и невежественны, говори с ними, не говори, они всё равно ничего не поймут – неужели в их окружении день за днем должна будет проходить моя жизнь?

Сумерки медленно опускались на безлюдную землю, скрывая горизонт, и, стоя в этой темноте, я ощутил, как тоска и, может, даже страх сжали мое сердце. Я решил, что остаток этого и весь следующий месяц как-нибудь проживу, а после напишу Обинашу длинное письмо с просьбой освободить меня от этой работы, вернусь в Калькутту и вновь стану наслаждаться интеллигентным обществом друзей и приятелей, есть вкусную еду, слушать утонченную музыку, вращаться среди людей и наслаждаться радостными звуками человеческой жизни.

Раньше я даже не задумывался о том, как важно жить среди людей, как я люблю этих самых людей. Пусть и не всегда могу исполнять свой долг перед ними, но всё же люблю их. Иначе стал бы так тосковать, лишившись их общества?

Даже старик-мусульманин, державший у ворот Президентского колледжа лавку с подержанными книгами и журналами – я всегда подолгу их просматривал, но никогда не покупал, хотя, вероятно, стоило бы, – и тот был для меня в эту минуту словно старый дорогой друг, которого я давно не видел.

Я вернулся в контору, прошел к себе, включил настольную лампу и принялся было за чтение книги, как тут вошел сипа́й[9] Муне́шшор Сингх и поприветствовал меня.

– Что такое, Мунешшор? – спросил я. К этому времени я уже немного говорил на местном диалекте хинди.

– Господин, дайте, пожалуйста, распоряжение Гоштхо-бабу купить мне железный котелок.

– А зачем он тебе?

– Если бы у меня был хотя бы один железный котелок, господин, как бы это облегчило мою жизнь. – Глаза Мунешшора загорелись надеждой. – Я бы его возил с собой везде, готовил в нем рис, хранил вещи, ел из него – такой точно не сломается. Я давно уже мечтаю о котелке, но он стоит шесть анн, а я беден, господин, откуда мне взять столько денег? Вот и подумал, что обращусь к вам, расскажу о своем давнем желании, и если вы сможете распорядиться…

И подумать не мог, что какой-то железный котелок может быть настолько полезным и желанным, что будет сниться во сне; что человек может быть настолько бедным, что для него получить котелок за шесть анн – подарок судьбы. Я, конечно, слышал, что люди тут бедны, но не представлял, что до такой степени. Мне стало жаль этого человека.

На следующий день с помощью небольшого листка бумаги с моей подписью у Мунешшора Сингха появился железный котелок пятого размера – он принес мне его с базара в Ноуго́ччхие, чтобы похвастаться.

– Вот, господин, благодаря вам у меня теперь есть горшочек, – обратился он ко мне на хинди, ставя его на пол в моей комнате.

Глядя на его светящееся счастьем лицо, я впервые за целый месяц жизни здесь подумал, какие же хорошие тут люди и какие непростые у них судьбы.

Глава 2

1

Несмотря ни на что, я никак не мог заставить себя смириться со здешней жизнью. Для меня, только недавно приехавшего из Бенгалии, столько времени прожившего в Калькутте, одиночество и безлюдность этого лесного края тяжелым камнем лежали на груди.

Иногда, ближе к вечеру, я выбирался на прогулку и забредал далеко от дома. Поблизости от нашей конторы всегда были слышны голоса людей, но стоило только немного отойти – так, чтобы все постройки скрылись за длинной вереницей тамариска и сахарного тростника, – появлялось ощущение, будто я один на всей земле. А дальше, куда бы ни вели ноги, раскидывались бесконечные густые ряды деревьев и кустарников: саловое дерево, акация, дикий колючий бамбук и ротанговые заросли. Заходящее солнце окрашивало их верхушки киноварью, вечерний воздух наполнялся благоуханием лесных цветов и трав, из кустарников доносилось воркование птиц, в том числе и гималайского попугая, тянулись глубоко вдаль зеленые поля и синеватые лесные гряды.

В эти мгновения мне казалось, что я нигде и никогда не видел красоты природы, открывающейся мне здесь. Словно куда ни кинь взор, всё здесь мое, я тут один, и никто не в силах нарушить мое уединение. Словно мои мысль и воображение способны охватить даже самые далекие уголки горизонта, расположившегося под куполом вечернего неба.

Примерно в трех километрах от моей конторы находилась низина, изрезанная мелкими горными ручьями, берега которых утопали в зарослях водной лилии (в Калькуттском ботаническом саду их называют паучьими лилиями). Никогда раньше я не видел дикие паучьи лилии и даже представить не мог, какой красотой они могут наполнять усыпанные мелкой галькой берега одиноких ручьев и каким нежным благоуханием разливаться при дуновении ветра. Я часто приходил сюда и подолгу сидел, наслаждаясь вечерним небом, сумерками и одиночеством.

Иногда я катался на лошади. Поначалу у меня плохо получалось, но вскоре я понял, что в жизни нет ничего прекраснее верховой езды. Тому, кто никогда не пускал лошадь галопом вдоль стремящихся к горизонту лесных просторов, никогда не понять этой радости. Милях в десяти-пятнадцати от моей конторы работала топографическая группа, поэтому частенько утром я выпивал чашку чая, седлал лошадь и отправлялся в путь. Иногда я возвращался после обеда, иногда глубоким вечером, когда над лесом уже сверкали звезды. Лунный свет смешивался с цветочным ароматом, не умолкая стрекотали сверчки, а шакалы возвещали воем о наступлении ночи.

2

Работа, ради которой я сюда приехал, требовала от меня больших усилий – а как же, не так-то просто управлять территорией в несколько тысяч бигхов! Было еще кое-что, о чем я узнал только после приезда. Тридцать лет назад в результате разлива Ганги эти земли ушли под воду, и прежние арендаторы, целыми поколениями жившие здесь, были вынуждены переселиться в другие места. Спустя десять лет вода отступила, и они вернулись в родные края, но помещик-заминдар уже не желал предоставлять им землю в аренду. Им овладела жажда обогащения, а эти лишившиеся домов, нищие, неприкаянные люди едва осилили бы возросшие налоги и иные чрезмерные выплаты, а потому, несмотря на многочисленные просьбы, ходатайства и слезы, в восстановлении их законных прав на землю им было отказано.

Многие из них приходили и ко мне. Я видел, в каком они положении, и мне становилось горько, но приказ заминдара был нерушимым – никому из прежних арендаторов землю не сдавать. Если дать слабину, то они смогут оспорить по закону свое право на землю. Дубинки у заминдара отменные, а что люди? За двадцать лет скитаний в поисках случайного заработка кто занялся сельским хозяйством, кто умер, оставив маленьких и беззащитных детей, так что, если вздумают пойти против него, их смоет, словно щепки.

Да и откуда взяться новым арендаторам? Все те, кто приходит из близлежащих округов – Му́нгера, Пурнии, Бхагалпу́ра, Чха́пры, – услышав стоимость аренды, тут же уходят. Но несколько человек всё же согласились. Если такими темпами дело пойдет и дальше, то эти десять тысяч бигхов леса обзаведутся своими арендаторами только лет через двадцать-двадцать пять.

Во вверенных мне землях – тоже в глубокой лесной чаще, в девятнадцати милях отсюда – имелось несколько поселений с конторой сборщика налогов. Эта местность называлась Лобтулия, и необходимость держать там отдельную контору объяснялась тем, что каждый год этот лес сдавался в аренду пастухам для выпаса буйволов и коров. Помимо этого, имелся также участок в две-три сотни бигхов, предназначенный для разведения лаковых червецов. Для сбора этих средств тут и держали небольшую контору со сборщиком налогов с ежемесячным жалованием в десять рупий.

Подошло время сдачи этих участков в аренду, поэтому я верхом на лошади отправился в Лобтулию. Мой путь пролегал через Пху́лкию-Бойхар – небольшую полосу немного приподнятых красноземов длиной примерно в семь-восемь миль, изобилующую разнообразными деревьями и кустарниками. Местами лес был настолько густой, что ветви касались боков моей лошади. Там, где холмы Пхулкии-Бойхар спускались к равнине, протекала, приятно журча по мелким камням, горная речка под названием Ча́нон. В сезон дождей ее русло полноводно, а зимой воды практически нет.

Это была моя первая поездка в Лобтулию. Мне подготовили крохотную хижину с соломенной крышей, земляным полом и стенами, сложенными из сухих веток и тростника. Я добрался туда незадолго до наступления сумерек, но всё равно успел замерзнуть – там, где я жил, не так холодно.

Сипаи набрали веток и развели огонь, я расположился на складном стуле, а все остальные расселись вокруг костра. Сборщик налогов притащил откуда-то огромного пятикилограммового карпа, и встал вопрос, кто его будет готовить. Я не взял с собой повара и сам готовить не умею. В итоге было решено назначить ответственным за приготовление пищи брахмана из Митхилы[10] по имени Ко́нту Ми́сро, который, как и другие несколько человек, пришел сюда для встречи со мной.

– Все эти люди собираются брать землю в аренду? – спросил я сборщика налогов.

– Нет, господин. Они пришли сюда ради еды. Услышали о вашем приезде и уже как пару дней тут. Такие у местных повадки. Завтра, наверное, еще многие придут.

Для меня это было в новинку.

– Это как же так? Я ведь их не звал!

– Они бедны, господин. Даже рис себе не могут позволить, круглый год питаются гороховой и кукурузной мукой. Для них поесть риса – всё равно что праздник. Вы приехали, а значит, будет рис, вот они и пришли. Сами увидите, сколько еще придет.

В отличие от них, люди в Бенгалии строго блюдут правила хорошего тона, но, сам не знаю почему, тем вечером эти простые, изголодавшиеся по нормальной еде люди казались мне такими замечательными! Рассевшись вокруг костра, они разговаривали между собой, а я слушал. Поначалу они не решались сесть возле меня и держались на почтительном расстоянии, но после моего приглашения всё же пододвинулись. Рядом Конту Мишро жарил рыбу на сухих ветках дерева а́cан, из дыма поднимался приятный аромат, напоминающий запах жженой смолы. Если немного отойти от костра, казалось, будто идет снег, до того было холодно.

Когда мы покончили с едой – а поели все, кто пришел, – была уже глубокая ночь. После вновь расселись у огня: то ли оттого, что место открытое, то ли из-за близости Гималаев, но холод стоял такой, что казалось, будто кровь в жилах стынет.

Нас было человек семь-восемь у костра. Впереди виднелись очертания двух крохотных хижин с соломенной крышей. В одной расположусь я, во второй – все остальные. Вокруг – темный лес, а над головой – усыпанная звездами бескрайняя гладь ночного неба. Мне вдруг почудилось, будто этот старый хорошо знакомый мир остался далеко позади, и я оказался на другой планете и пытаюсь постичь тайны ее другой, неведомой мне жизни.

Из всех гревшихся у огня мужчина лет тридцати-тридцати двух особенно привлек мое внимание. Его звали Гоно́ри Тева́ри. Смуглый крепкий юноша с длинными волосами, его лоб украшали две длинные тилаки[11]. Несмотря на холод, на нем была только толстая шаль, даже традиционного для жителей этих краев жилета, и того не оказалось. Немного понаблюдав за ним, я заметил, что он держится не очень уверенно, никому не возражает, но и не сказать, что сидит молча. Что бы я ни говорил, от него слышалось только: «Да, господин». Люди тут, внимая словам какого-нибудь уважаемого и влиятельного человека, в знак согласия лишь немного склоняют голову и почтительно произносят: «Да, господин».

– Ты откуда родом, Тевари-джи?[12] – спросил я.

По его удивленному взгляду было понятно, что он совершенно не ожидал, что я обращусь к нему напрямую, удостоив его такой чести. «Из Бхимда́штолы, господин», – ответил Тевари.

И вот так, вопрос за вопросом, он рассказал мне историю своей жизни. Его отца не стало, когда ему было двенадцать. Мальчика взяла на попечение пожилая тетка, сестра отца, но и она спустя лет пять после его смерти преставилась, и Гонори отправился скитаться по миру в поисках лучшей доли. Правда, мир его был маленьким – ограничивался на востоке городом Пурния, на западе окрестностями округа Бхагалпур, на юге безлюдными лесами Пхулкии-Бойхар, а на севере рекой Ко́ши. Странствуя из деревни в деревню, он случайным трудом зарабатывает себе на шарики из гороховой или чечевичной муки: то кому-нибудь домашнюю пуджу проведет, то в деревенской школе детей поучит, а иногда и просто руками поработает. Уже месяца два как совсем без работы: школа в деревне Порбота́ закрылась, а в бескрайних лесах Пхулкии-Бойхар никаких поселений нет, вот он и скитается от одного пастбища к другому и просит немного еды у пасущих в этих краях своих буйволов пастухов. А сегодня услышал, что должен приехать управляющий, и, как многие, тоже поспешил сюда. Почему пришел, еще более удивительно:

– Тивари-джи, почему сегодня здесь так много людей?

– Так все говорят, господин, что в контору в Пхулкии приезжает управляющий – а значит, можно будет поесть рис, вот они и пришли, и я вместе с ними.

– Местные совсем не едят рис?

– Откуда им его взять, господин? Мева́рцы[13] из Ноугоччхии каждый день едят рис, я, наверное, месяца три назад в последний раз ел. В конце месяца бха́дро[14] в доме раджпу́та[15] Рашбиха́ри Си́нгха было гулянье, он человек богатый, может позволить себе накормить всех рисом. После этого больше не ел.

Холод стоял страшный, но ни у кого из собравшихся не было теплой одежды. Ночь они проведут, греясь у костра, а когда под утро холод станет совсем невыносимым и сна не будет ни в одном глазу, сядут совсем близко к огню и будут ждать рассвет.

Не знаю почему, но той ночью эти простые, бедные люди, отчаянно борющиеся за жизнь, показались мне такими замечательными. Этот сумрачный лес и суровое зимнее небо не дают им беззаботно шагать по устланной нежными цветами дороге жизни, но именно они сделали из них настоящих людей. Их способность так сильно радоваться паре горстей риса, ради которых они пешком прошли девять миль из Бхимдаштолы и Порботы и пришли сюда без приглашения, поразила меня.

Глубокой ночью меня разбудил какой-то непонятный звук. В холод лишний раз показываться на улице совсем не хочется, а к такому холоду я и вовсе не был готов, а потому не привез с собой теплую одежду и постель. Одеяло, которым я обычно накрывался в Калькутте, здесь ближе к утру становилось ледяным. Бок, на котором я лежал, еще хоть немного сохранял тепло моего тела, но стоило только перевернуться на другой бок, как мне показалось, будто моя постель скрипит от холода, а сам я погружаюсь в ледяное озеро в морозную ночь месяца поуш[16]. Совсем рядом, из леса, доносились звуки какого-то топота и тяжелое дыхание, словно кто-то бежал, с треском ломая ветки.

Так и не поняв, в чем дело, я позвал сипая Бишнура́ма Па́нде и школьного учителя Гонори Тевари. Они сели на пол, сонливо потирая глаза, и в тусклом свете догорающего очага, который развели в конторе на ночь, на их лицах читалась причудливая смесь почтения, сонности и лености. Гонори Тевари прислушался и заверил: «Ничего страшного, господин. Это бегает по лесу стадо антилоп-нильгау».

Он собрался уже повернуться на бок и лечь спать, как я вновь спросил:

– Почему они вдруг так всполошились посреди ночи?

– Наверное, их преследует какое-то животное, господин. Отчего же еще? – успокоил меня Бишнурам Панде.

– Какое животное?

– Лесное, господин. Какое же еще? Может, тигр или медведь.

Я бросил взгляд на неприметную тростниковую ширму, прикрывающую вход в мою хижину. Она была настолько хлипкой, что, если снаружи собака толкнет ее, она свалится внутрь комнаты. Не стоит и говорить, что новость о каком-то тигре или медведе, которые этой тихой глубокой ночью гоняют стадо диких нильгау прямо перед моей хижиной, меня совсем не утешила.

Вскоре наступил рассвет.

3

Проходили дни, и лесная чаща всё больше очаровывала меня. Было что-то такое в ее уединенности и окрашенных киноварью макушках деревьев на закате дня, что неведомым образом влекло меня к себе, и я постепенно начал осознавать, что не смогу покинуть эти безбрежные, тянущиеся к горизонту лесные края и выжженные солнцем земли, источающие свежий аромат, и был уже не в силах просто так отказаться от этого ощущения свободы и приволья и вернуться в сутолоку Калькутты.

Это чувство не возникло неожиданно. Сколько нарядов и форм сменила эта лесная чаровница, всякий раз представая перед моим зачарованным взором в новом обличье и еще больше пленяя меня. То являлась вечерами, увенчав голову диадемой из невиданных багровых облаков, то приходила в жаркий полуденный зной, приняв облик сводящей с ума Бхайра́ви[17], то, обратившись небесной а́псарой[18], накидывала на плечи сотканную из лунного света вуаль, умащала тело ароматом свежих лесных цветов, украшала грудь гирляндой из звезд и посещала меня глубокими ночами, а иногда становилась грозной Ка́ли[19] и разрубала ночную тьму мечом яркого света созвездия Ориона.

4

Одну историю я не забуду никогда. Как сейчас помню, был праздник Холи[20]. Сипаи из нашей конторы отпросились на гулянья и целый день веселились на празднике, отбивая ритмы на барабанах-дхол. День уже клонился к вечеру, а звуки музыки и танцев всё не утихали, поэтому я зажег настольную лампу и сел писать письма в главное управление. К тому моменту, как я закончил, на часах было около часа ночи. Я почти околел от холода и решил выкурить сигарету. Подойдя к окну, я мельком взглянул в него, и то, что увидел там, заставило меня застыть в восхищении – полная луна, рассеивая темноту ночи, заливала всё вокруг своим мягким светом.

Прошло уже немало времени, с тех пор как я приехал сюда, но из-за холода или, может быть, по какой-либо другой причине, я еще ни разу не бывал на улице ночью, поэтому красота лунной ночи лесного края Пхулкии-Бойхар открылась мне тогда впервые.

Я отворил дверь и вышел на улицу. Вокруг ни души, сипаи, вдоволь нагулявшись на празднике, крепко спали. Безмолвный лес, тихая, одинокая ночь. Эту ясную лунную ночь не описать словами. Никогда раньше не доводилось мне видеть ничего подобного: деревьев практически нет, только небольшие кусты и заросли сахарного тростника, даже тени притаиться негде. Струясь сквозь полузасохшие на зимнем солнце стебли сахарного тростника, лунный свет мягко укрывал своим сиянием покрытую белоснежным песком землю, и, глядя на эту неземную красоту, становилось даже немного страшно – словно в моей душе поселилась какая-то беспредельная, равнодушная пустота. Стоя под куполом лунного неба той тихой глубокой ночью, я оглядывался по сторонам, и мне казалось, будто я оказался в чужой, неведомой стране, в которой человеческие законы теряли свою силу, словно глубокими ночами этот одинокий край, освещаемый лунным светом, превращался в царство волшебных существ, и мое незаконное вторжение в их владения им совсем не по душе.

После этого я еще много раз любовался лунными ночами в Пхулкии-Бойхар – например, в середине месяца пхалгу́н[21], когда всё вокруг словно укрыто цветистым ковром из цветов дудхли, доносимый ночным ветерком нежный аромат которых я жадно вдыхал, – и всякий раз меня неизменно удивляло то, как необыкновенно прекрасен может быть лунный свет и какое чувство смятения он может порождать в душе. И как я только не замечал всего этого, когда жил в Калькутте! Не стану описывать те лунные ночи, что мне довелось увидеть в Пхулкии-Бойхар, мне это не под силу: тому, кто не созерцал такого рода красоту своими глазами, будет недостаточного простого рассказа или описания, чтобы почувствовать ее, – это бескрайнее небо, это безмолвие, это одиночество, эти устремляющиеся к горизонту леса. Хотя бы раз в жизни стоит полюбоваться красотой такой ночи, а тот, кому не удалось этого сделать, всё равно что навсегда лишился возможности познакомиться с одним из невиданных и чудесных творений Бога.

5

Однажды под вечер, возвращаясь из разведывательного лагеря в Аджмабаде, я сбился с пути и заблудился в лесу. Земля здесь не была равнинной: высокие, поросшие деревьями и кустарниками песчаные холмы сменялись небольшими ущельями, всюду росла зелень. Я взобрался на один из холмов и осмотрелся вокруг в надежде разглядеть яркий флаг Ханумана, что красовался на крыше нашей конторы, но его не было видно, лишь только волнистые холмы перемежались с зарослями тамариска и сахарного тростника да изредка можно было увидеть рощи из дерева сал и аcан. После двух часов бесплодных блужданий, так и не выйдя на нужную дорогу, я вдруг подумал, почему бы не попробовать идти по звездам. Было лето, Орион висел практически над головой, но я так и не понял, откуда пришел. Большую Медведицу отыскать мне также не удалось, поэтому, оставив попытки ориентироваться по звездам, я просто отпустил поводья и позволил лошади идти, куда ей захочется. Мили через две в глубине лесной чащи показался свет, я поехал на него и вскоре оказался на небольшой расчищенной от леса площадке примерно в двадцать квадратных футов, на которой расположилась низенькая соломенная хижина. Несмотря на то, что было лето, перед хижиной горел костер, немного поодаль от него сидел какой-то мужчина и был чем-то занят.

Топот копыт моей лошади напугал его, и, вскочив со своего места, он спросил: «Кто там?» Поняв, кто перед ним, мужчина тут же подошел ко мне и с большим почтением помог спешиться.

К этому моменту я уже очень устал, потому что почти шесть часов провел верхом на лошади, сначала следуя по пятам управляющего разведывательным лагерем, а затем бесцельно блуждая по лесу, сбившись с пути. Я опустился на соломенную циновку, которую дал мужчина, и спросил его:

– Как тебя зовут?

– Го́ну Маха́то из касты ганго́та[22].

Я знал, что в этом регионе люди из касты гангота добывают себе средства к существованию земледелием и выпасом скота, но что мог делать этот человек совершенно один в этой глубокой лесной чаще?

– Чем ты тут занимаешься? Где твой дом? – спросил я.

– Пасу буйволов, господин. Мой дом в Лочхо́мниятоле, в округе Дхоромпур, примерно в двадцати милях отсюда.

– Свои буйволы? Сколько?

– Целых пять, господин, – с гордостью ответил Гону.

Целых пять… Я был удивлен, услышав, что ради выпаса всего лишь пяти буйволов он оставил свою деревню в двадцати милях отсюда и поселился в безлюдном лесу, коротая в одиночестве день за днем, месяц за месяцем в крохотной собственноручно построенной хижине. Мне как человеку, только недавно приехавшему из Калькутты и взращенному городской культурой театров и кино, было это совершенно не понятно. Но немного ближе узнав жизнь этого края, я понял, что единственной причиной, почему Гону Махато жил именно так, а не иначе, был уклад его жизни: раз у него есть пять буйволов – значит, нужно их пасти, а раз нужно пасти – значит, не остается ничего другого, кроме как поселиться в лесу и жить там одному в хижине. Это простая проза жизни, и в ней нет ничего, достойного удивления.

Гону Махато сделал длинную самокрутку из молодых листьев дерева сал и почтительно протянул мне. Я рассматривал в свете огня его лицо: широкий лоб, длинный нос, смуглая кожа, спокойный взгляд и простое, безмятежное выражение лица. Должно быть, ему было уже далеко за шестьдесят, на голове не осталось ни единой черной пряди. Но его тело было таким жилистым и хорошо сложенным, что, казалось, можно было сосчитать каждую мышцу.

Он подкинул еще несколько дров в костер и тоже закурил. В свете огня в глубине его хижины поблескивала металлическая посуда. За пределами этого круга света – густая тьма и непроходимый лес. Я спросил его:

– Гону, ты не боишься жить тут один? В лесу много диких животных.

– Разве мне можно бояться, господин, если это мой заработок? Недавно вот ночью сзади хижины бродил тигр. Положил глаз на двух буйволят. Я едва заслышал шорох, тут же вскочил, стал бить в жестяную посуду, зажег факел и начал громко кричать. Больше я той ночью так и не заснул, господин. Зимой тут ночами напролет завывают шакалы.

– А чем ты тут питаешься? Базара и лавок-то нет, где берешь продукты? Рис, чечевицу…

– Откуда же у меня деньги на товары из лавки, господин? Вы думаете, что я, как какой-нибудь богатый бенгальский бабу, могу позволить себе есть рис? За этим лесом у меня есть участок в два бигха земли, на которой я выращиваю куриное просо. Варю его и листья батхуа[23], немного солю и ем. В месяц пхалгун в лесу созревает горькое яблоко[24], оно похоже на ползучее растение, а плоды напоминают дыню. Я люблю есть их сырыми с солью. В этот месяц все бедняки округи питаются горьким яблоком, парни и девушки приходят в лес группками, чтобы собрать плоды.

– Тебе не надоедает каждый день есть только вареные просо и батхуа? – поинтересовался я.

– А что мне еще остается, господин? Я же не богатый бенгальский бабу, чтобы позволить себе рис. В наших краях его едят дважды в день только Рашбихари Сингх и Нондола́л Па́нде. Я весь день, как бхут[25], всюду следую по пятам за своими буйволами и, когда вечером возвращаюсь домой, настолько голоден, что рад любой пище.

– Ты был когда-нибудь в Калькутте, Гону?

– Нет, господин. Но я слышал о ней. Как-то раз был в Бхагалпуре – красивый город. Видел там машину, вот ведь причудливая штука, господин! Ни лошади, ничего нет, сама по дороге едет.

То, что он сохранил такое хорошее здоровье в этом возрасте, удивило меня, как и то, что в нем и теперь била ключом энергия.

Единственный источник средств к существованию для Гону – несколько его буйволов. Конечно, в этой лесной чаще покупать у него буйволиное молоко некому, поэтому он взбивал из него топленое масло-гхи и раз в два-три месяца относил на рынок в Дхоромпуре в девяти милях отсюда и продавал там торговцам-меварцам. Питался он тем, что ему давало его поле, то есть вареным просом, которое было основной крупой практически для всех бедных людей тут. Той ночью Гону довел меня до моей конторы, но мне настолько понравился этот человек, что я не один вечер потом просиживал у костра перед его хижиной, беседуя с ним о всяком. То, как Гону рассказывал мне разнообразные истории об их крае, не мог рассказывать никто другой.

Сколько причудливых историй я услышал от него: о летающих змеях, о живых камнях, о младенцах, разгуливающих по улице, и многие-многие другие. Все они, рассказываемые Гону прямо посреди густой лесной чащи, казались мне такими захватывающими и таинственными. Конечно, если бы я услышал их где-нибудь в Калькутте, то точно посчитал бы выдумкой и нелепицей. Для каждого рассказа нужна своя атмосфера, его абы где не поведаешь, и лишь настоящие ценители историй знают, насколько прелесть истории зависит от того, где ее рассказывают. Больше всего меня поразил его рассказ о лесном божестве – покровителе буйволов Танро́баро.

Но поскольку у этой истории несколько удивительное завершение, я не стану рассказывать ее сейчас, а поведаю тогда, когда для нее наступит подходящее время. Скажу только, что все рассказанные Гону истории не были сказками, а действительно произошли с ним самим. Гону смотрел на жизнь иначе, чем все остальные люди. Проведя всю свою жизнь в тесном соседстве с лесом, он стал его самым лучшим знатоком. Его истории нельзя воспринимать как нечто малозначащее, и мне никогда не казалось, что все они являются плодом его воображения.

Глава 3

1

С наступлением лета с холмов Пи́рпойнти переселилась в наши края стая цапель и обосновалась на вершине баньяна Грэнт сахиба – если смотреть издалека, казалось, что макушка дерева вся покрылась белыми пышными соцветиями.

Как-то раз я сидел за работой, расположившись неподалеку от зарослей полувысохшего тростника, в это время ко мне подошел сипай Мунешшор Сингх и сказал: «Господин, лавочник Нондолал О́джха хочет вас видеть».

Вскоре передо мной оказался мужчина лет пятидесяти. Вежливо поприветствовав меня, он сел на указанный мною табурет около моего стола, вытащил из своей шерстяной сумки небольшой орехокол и два бетелевых ореха и сразу же принялся их колоть, а очищенные орехи аккуратно сложил передо мной и обратился ко мне на хинди: «Угощайтесь, пожалуйста, господин».

Хотя я и не привык есть бетелевый орех таким образом, всё же из вежливости принял его угощение и спросил, откуда он пришел и по какому вопросу.

Он рассказал, что его зовут Нондолал Оджха, что он брахман-митхилец. Живет в Шунтхия́дияре, примерно в одиннадцати милях к северо-востоку отсюда. Его семья занимается земледелием и немного ростовщичеством. Он пришел узнать, смеет ли надеяться, что я окажу ему милость и почту его дом своим визитом в день следующего полнолуния.

У меня не было никакого желания преодолевать одиннадцать миль в жаркий полуденный зной, чтобы ответить на его приглашение, но Нондолал Оджха так настойчиво просил меня, что я был вынужден согласиться – к тому же мне было сложно устоять перед желанием узнать побольше, как и чем живут люди этого региона.

В день полнолуния после полудня из-за высоких зарослей сахарного тростника показался чей-то слон. Подведя животное к нашей конторе, погонщик сообщил, что это личный слон Нондолала Оджха, которого он прислал за мной, чтобы я мог добраться до его поместья. Признаться честно, в этом не было никакой нужды – я гораздо быстрее доехал бы на своей лошади.

Делать было нечего, поэтому я взобрался на слона и отправился в дом Нондолала Оджха. Под моими ногами словно ковром расстилались зеленые верхушки деревьев, голова будто касалась неба, а где-то далеко-далеко за горизонтом, окружив лесную чащу, обрамленную гирляндой из синих гор, раскинулась волшебная страна, и я был ее жителем – божеством далекой чудесной обители богов, незримо для всех облетающим свои зеленые лесные владения, рассекая усыпанную облаками небесную синеву.

По дороге нам встретился пруд Чамта́, в котором, несмотря на конец зимы, было полно серогрудых пастушков и красноносок. Едва станет немного теплее, как все они улетят. Изредка попадались небольшие захудалые деревушки и маленькие соломенные лачуги в табачных полях, окаймленных зарослями опунции.

Когда слон вошел в деревню Шунтхия, я увидел, что по обеим сторонам дороги столпились люди, чтобы поприветствовать меня. Проехав еще немного, я оказался перед домом Нондолала.

Его поместье располагалось на большом участке земли, на котором здесь и там были раскиданы с десяток хижин с соломенной крышей и глиняными стенами. Не успел я даже заехать во двор, как послышались два пистолетных выстрела – я уже было опешил, но тут ко мне с улыбкой на лице вышел Нондолал Оджха. Поприветствовав, он проводил меня на веранду какого-то большого дома и усадил на стул из местного красного ши́шома[26], вырезанный, вероятно, деревенскими плотниками. Затем ко мне подошла девочка лет десяти-одиннадцати и поднесла блюдо, на котором лежали немного листьев бетеля и бетелевых орехов, маленькая чаша с розовым маслом и несколько фиников. Я не знал, что со всем этим делать, поэтому неловко улыбнулся, коснулся кончиком пальца чаши с розовым маслом и ласково поблагодарил девочку. Она поставила блюдо передо мной и ушла.

Пришло время обеда. И подумать не мог, что Нондолал устроит такой пышный прием: меня усадили на широкий низкий табурет и поставили передо мной большой металлический поднос, на котором мы в Бенгалии обычно подносим угощения богине Дурге в ее праздник. На подносе лежали лепешки-пу́ри размером со слоновье ухо, жареный шпинат, огуречная ра́йта, овощное рагу со свежим тамариндом, йогурт из буйволиного молока и сладкие молочные шарики пе́да. Я никогда еще не видел такого причудливого набора блюд. Двор Нондолала кишел людьми, которые пришли посмотреть на меня, словно я какое-то невиданное существо. Слышал, что все они арендовали у него землю.

Когда я начал собираться домой, чтобы вернуться до наступления сумерек, Нондолал, прощаясь, вложил в мою руку маленький мешочек со словами: «Небольшая благодарность для господина». Заглянув в него, я застыл в изумлении: внутри лежали по меньшей мере пятьдесят рупий – обычно никто никого так щедро не «благодарит», к тому же он не мой арендатор. Но и не принять эту благодарность – значит оскорбить его как домохозяина, поэтому я вытащил одну рупию и протянул ему мешочек обратно: «Купишь детям сладостей». Он попытался было настоять на своем, но, не слушая его, я взобрался на слона и отправился к себе.

На следующий день Нондолал Оджха пришел в мою контору вместе со своим старшим сыном. Я принял их со всеми почестями, но выпить со мной чай они отказались – я слышал, что брахманы-митхильцы не едят еду, приготовленную другими брахманами. После продолжительных разговоров вокруг да около Нондолал, улучив минуту, когда никто не мог нас услышать, обратился ко мне с просьбой назначить его старшего сына сборщиком налогов в Пхулкию-Бойхар.

– Но там уже есть сборщик налогов, эта должность занята, – удивленно ответил я.

– Ведь вы же тут главный, господин. Если вы сочтете нужным, разве это невозможно? – заметил Нондолал, подмигнув мне.

– Это что за вздор! Сборщик налогов в Пхулкии-Бойхар прекрасно выполняет свою работу, за что мне его увольнять? – еще больше удивился я.

– Скажите, сколько нужно дать господину на покупку бетеля? Я сегодня же до вечера всё принесу. Но господин непременно должен назначить моего сына сборщиком налогов. Господин, скажите, сколько потребуется? Пять сотен?

К этому моменту я понял истинную цель моего вчерашнего визита в его поместье. Если бы я знал, что люди здесь такие вероломные, ни за что бы туда не поехал. Вот уж попал так попал!

Я прямо сказал Нондолалу, что это невозможно, и попрощался. Но было видно, что он не оставит своих попыток.

В другой раз вижу, Нондолал стоит у входа в лесную чащу и поджидает меня.

И зачем я только принял его приглашение! Знал бы я только, что сначала он накормит меня двумя лепешками, а потом будет так изводить, держался бы от него подальше.

– Здравствуйте, господин, – обратился ко мне Нондолал, обходительно улыбаясь.

– Ты здесь какими судьбами?

– Господин и сам знает. Я дам вам тысячу двести рупий, назначьте моего сына сборщиком налогов.

– Ты в своем уме, Нондолал? Я не вправе это сделать. Обратись к заминдару. К тому же за что я должен уволить нынешнего сборщика? – ответил я и пустил коня рысью, не желая дальше продолжать этот разговор.

Впоследствии из-за моего резкого поведения Нондолал стал моим заклятым врагом, но тогда я еще не понимал, что он опасный человек и что мне придется пожинать плоды своего поступка.

2

В девятнадцати милях от нашей конторы находилось отделение почты, и получение корреспонденции было ответственным мероприятием в этих краях. Каждый день в такую даль не находишься – мы отправляли человека на почту забрать письма два раза в неделю. Наверное, знаменитый путешественник Свен Геди́н с таким же нетерпением ожидал письма, сидя в своей палатке посреди безжизненной и непроходимой пустыни Та́кла-Мака́н в Восточной Азии. Для меня, вот уже восемь или девять месяцев коротающего день за днем и ночь за ночью в этом одиноком лесном крае, наблюдая за его закатами, россыпями звезд, восходами луны, разливающей повсюду свой чарующий свет, и ночными забегами антилоп-нильгау, эти несколько писем с почты были единственной связующей нитью с тем внешним миром, с которым я потерял какие-либо связи.

В условленный день Джовахирла́л Сингх отправился на почту и должен был вернуться сегодня после полудня. Вместе с Гоштхо-бабу мы постоянно поглядывали на убегающую в густую лесную чащу тропинку. Милях в полутора от нашей конторы она поднималась на высокий холм, и когда Джовахирла́л Сингх покажется на нем, мы сможем его разглядеть.

Перевалило за полдень, а его всё не было видно. Я то и дело выходил на улицу, хотя работы в конторе было невпроворот: нужно было просмотреть отчеты разных управляющих и землемеров, подписать ежедневные кассовые книги, ответить на административные письма, проверить расчеты сборщиков налогов и арендной платы, рассмотреть различные прошения, прочитать и ответить на судебные отчеты адвокатов и судебных служащих о разбирательствах в судах Пурнии, Мунгера, Бхагалпура и т. д. – если не выполнять ежедневно все эти и многие другие большие и мелкие дела, то за пару дней они настолько накопятся, что до конца жизни всех их не переделаешь. Письма с почты также добавляли мне работы: поезжай туда-то, встреться с тем-то, договорись об аренде такого-то участка и прочее.

Около трех часов дня белый тюрбан Джовахирлала показался на вершине холма, сверкая в ярких лучах палящего солнца. Джоштхо-бабу позвал меня: «Господин управляющий, идите сюда, почту принесли».

Я вышел на улицу. К этому моменту Джовахирлал уже спустился с холма и скрылся в лесу. «И правда, идет», – радовался я, глядя в бинокль, как он пробирается через высокие заросли травы и кустарников. Я и думать забыл, что у меня в конторе остались какие-то дела. Как мучительно чувство ожидания! Чем более труднодостижима вещь, тем выше ее ценность в наших глазах. Правду говорят, что истинная ценность или бесполезность желаемой вещи не имеет ничего общего с нашими надуманными представлениями о ней, но мы привыкли оценивать большую часть того, что нас окружает, именно исходя из этого искусственного мерила.

Джовахирлал показался на той стороне узкой и песчанистой низины, раскинувшейся прямо перед нашей конторой. Я поднялся со стула, а Гоштхо-бабу пошел ему навстречу. Поравнявшись с ним, Джовахирлал поприветствовал нас и протянул мужчине стопку писем.

Была среди них и парочка личных писем, написанных знакомой рукой. Читая их, я посмотрел на окружавший меня со всех сторон лес и удивился: куда меня только занесло? Представить не мог, что буду здесь жить, коротая день за днем вдали от привычной жизни Калькутты. Я начал выписывать один иностранный журнал и сегодня получил его выпуск. На обложке было написано: «На гребне популярности: о летающих аппаратах». Разве понял бы я научную значимость этого открытия двадцатого века, читая о нем в самом сердце многолюдной Калькутты? Этот одинокий лесной край располагал к тому, чтобы думать и удивляться, – даже окружающая обстановка тут навевала это ощущение.

Признаться, именно здесь я научился созерцать жизнь. Столько разных мыслей родилось в голове, столько всего вспомнилось – еще никогда это не приносило мне такого удовольствия. Несмотря на сотни неудобств, которые я претерпевал здесь, эта радость, словно крепкий напиток, день ото дня пьянила меня.

Вместе с тем нельзя сказать, что я был одиноким узником какого-нибудь необитаемого острова посреди Тихого океана. Милях в тридцати-тридцати двух отсюда была железнодорожная станция. От нее примерно за час можно было доехать до Пурнии и за три часа до Мунгера. Но начнем с того, что добраться до станции – целое испытание, и я бы мог пройти через него, будь в Пурнии или Мунгере что-то стоящее этого. Однако ни я там никого не знал, ни кто-то – меня. Тогда к чему ехать?

Покинув Калькутту, я так остро нуждался здесь в чтении книг и беседах с друзьями, что не раз задумывался о том, что такое существование для меня невыносимо. Вся моя жизнь осталась в Калькутте, а в Пурнии или Мунгере у меня никого не было, чтобы туда поехать. Но и вернуться в Калькутту без разрешения сверху я не мог, к тому же поездка туда даже на несколько дней обошлась бы слишком дорого.

3

После нескольких месяцев жизни тут, за которые я успел пережить и хорошее, и плохое, в конце месяца чойтро[27] случилось злоключение, которое на моем опыте было впервые. В месяц поуш выпало немного дождей, а после не пролилось ни капли ни в магх[28], ни в пхалгун, ни в чойтро, ни в бойшакх[29]. И чем нестерпимее становилась жара, тем сильнее ощущалась нехватка воды.

Такими простыми словами, как «жара» и «нехватка воды», не описать всего ужаса этого устрашающего природного бедствия. Во всех уголках наших угодий – начиная с Аджмабада на севере и Кишонпу́ра на юге, Пхулкии-Бойхар и Лобтулии на востоке и вплоть до границ округа Мунгер на западе – не осталось ни одного источника воды, все каналы, пруды и озера пересохли. Конечно, можно было вырыть колодец, но из него едва ли удалось бы добыть хоть немного воды – хотя из песчаной почвы била тонкая струйка, требовалось больше часа, чтобы набрать маленькое ведерко. Повсюду царила разруха. Нашей единственной надеждой была река Коши милях в семи-восьми от наших самых восточных границ, по другую сторону знаменитого заповедного леса Мохонпура. Между нашими владениями и заповедником протекала небольшая горная речушка, берущая начало в тераях Непала, но сейчас от нее осталась только полоска из гальки в песчаном русле. Толпы девушек приходят каждый день из самых далеких деревень в надежде набрать хоть немного воды из вырытого колодца и, часами процеживая грязь и песок, возвращаются домой с половиной кувшина мутной жидкости.

Но от этой горной реки – местные называли ее «Мичхи́» – толку для нас было мало, потому что текла она слишком далеко от наших земель. На участке, где располагалась наша контора, тоже не было хорошего колодца. Из того небольшого, что имелся, едва ли можно было набрать хоть немного воды: на то, чтобы наполнить три ведра, уходило полдня.

После обеда я вышел на улицу и ужаснулся, глядя на отливающее медью огненное небо и полузасохшие заросли кустарников и высокой травы, – всё вокруг словно было охвачено огнем, с треском пожирающим свою добычу; иногда при дуновении ветра горячий воздух, словно языки пламени, обжигал кожу – мне еще никогда не доводилось видеть этот суровый и устрашающий лик полуденного солнца. Порой с запада налетали песчаные бури – в этих краях в чойтро и бойшакх часто дуют западные ветры, – и всю округу накрывало плотное покрывало из песка и пыли.

Большую часть дней сторож Рамдхония приходил и докладывал мне, что в колодце воды нет. Но иногда он приносил и ставил передо мной полведерка грязной жидкости, которую в течение часа, если не больше, процеживал от песка, чтобы я мог помыться. В то страшное лето даже она была на вес золота.

Однажды, после полудня, я стоял в тени дерева миробалан и, оглядывая всё вокруг, подумал, что никогда раньше не видел такой полуденной природы. И, уехав отсюда, наверняка не увижу больше нигде. За всю свою жизнь мне довелось не раз видеть полуденную Бенгалию – например, в палящем зное в месяц джойштхо[30], – но она никогда не принимала такой неистовый облик. Эта ужасная и устрашающая красота очаровала меня. Я посмотрел на солнце, которое, как огромный огненный шар, висело на небе – горящая смесь из кальция, водорода, железа, никеля, кобальта и еще сотни других известных и не известных мне газов и металлов, их соединений, смешавшись друг с другом, пылали в яркой огромной печи диаметром в десять миллионов. Огненные волны, вырывавшиеся из нее, с треском прорывались через бескрайние пустоты эфира, обрушивались нескончаемыми потоками на зеленые поля Пхулкии-Бойхар и Лодха́итолы, иссушая без остатка каждую жилку и прожилку и, опалив всё вокруг огнем, вновь пускались в свой неистовый танец разрушения. Я огляделся по сторонам – далеко впереди воздух подрагивал от жары, а горизонт был подернут едва различимой дымкой. В этих краях летом небо никогда не было голубым – медным, желтовато-коричневатым и совершенно пустынным, – даже одного коршуна или падальщика, и того не было видно, наверное, все птицы улетели в другие места, спасаясь от жары. До чего же причудлива красота этого полуденного зноя! Я еще долго простоял под деревом миробалана, не обращая внимания на палящее солнце. Мне не довелось увидеть ни Сахару, ни Гоби, ни знаменитую Такла-Макан Свена Гедина, но эта неистовая полуденная жара навевала мне их смутные образы.

В трех милях от нашей конторы, посреди леса, расположился небольшой пруд, в котором в прошлый сезон дождей народилось, как говорили, много рыбы. Из-за того что он был глубоким, этим летом он не пересох, даже несмотря на засуху. Но от воды из пруда пользы было мало: во-первых, пруд находился слишком далеко и поблизости не было ни одного поселения, во-вторых, и сам пруд, и его берега заросли толстым слоем ила – порой он доходил до пояса, – поэтому не оставалось практически никакой надежды выбраться на берег, после того как наберешь кувшин воды. Еще одна причина заключалась в том, что вода в этом пруду была совершенно непригодна ни для питья, ни для омовения; не знаю, было ли в нее что-то добавлено, но от нее исходил неприятный запах железа.

Однажды вечером, когда жара спала и с запада подул ветерок, я оседлал коня и отправился к этому пруду по лесной тропинке, пролегающей через заросли кустарников и песчаные холмы. Солнце медленно садилось, скрываясь за оставшимся позади меня баньяном Грэнт сахиба. Я подумал, почему бы не дать лошади напиться из пруда, чтобы сберечь последние остатки воды в конторе. Как бы ни был глубок ил, лошадь точно сможет из него выбраться. Когда я выехал из леса к берегу, моим глазам открылась удивительная картина. По одну сторону пруда, прямо на иле, тут и там лежал с десяток змей разного размера, а по другую сторону от них пили воду три крупных буйвола. Все змеи были ядовитыми – кобры и крайты, которых часто можно увидеть в этих краях.

Что касается буйволов, то мне никогда раньше не доводилось видеть таких – большие крупные рога, длинная шерсть, массивное туловище. Рядом не было никаких поселений или пастбищ, и мне сложно было поверить, что они забрели сюда откуда-то. Подумал, наверное, кто-то тайком живет где-нибудь в глубине леса и пасет своих буйволов, чтобы не платить налоги. Когда я вернулся в контору, мне встретился Мунешшор Сингх. Не успел я рассказать ему эту историю, как он воскликнул с удивлением: «О, вот проклятье! Что вы такое говорите, господин! Вас сегодня сам Хануман спас. То были не домашние, а дикие буйволы, пришли из лесов Мохонпура напиться воды. Там-то нигде нет воды, вот и мучаются от жажды».

Новость о приключившейся со мной истории вскоре облетела всё наше поселение. Все в один голос твердили: «Как же повезло нашему господину! Попади вы в лапы тигру, была бы еще какая-то надежда на спасение, но вот от диких буйволов не убежать. Начни они вас гнать по безлюдному лесу тем вечером, ваша лошадь не увезла бы вас оттуда».

С тех пор этот спрятанный в глубине леса пруд стал известен как прибежище диких животных, к которому они приходили, мучимые жаждой. По мере того как засуха усиливалась, а солнце всё беспощаднее выжигало всё вокруг своими лучами, до нас стали доходить новости о том, что люди видели у того озера то тигров, то диких буйволов, то стаи оленей, то антилоп-нильгау и диких кабанов – последних двух в лесу водилось особенно много, – приходивших к озеру напиться. Однажды я и сам вновь ездил верхом на лошади к тому пруду на охоту в сопровождении нескольких вооруженных сипаев. Вид, открывшийся мне той ночью, я не забуду никогда. Достаточно нарисовать перед своим внутренним взором картину одинокой лунной ночи и бескрайнего леса, окутанного вуалью загадочной тишины, хотя, конечно, если никогда не видел ее, сделать это будет едва ли возможно.

Летний воздух был пропитан ароматом полузасохших стеблей сахарного тростника. Мы забрели далеко от поселений, и вскоре я перестал понимать, где нахожусь.

С одного края пруда практически беззвучно лакали воду две антилопы-нильгау, с другого края – две гиены. Обе стороны обменялись взглядами – между ними резвился двух- или трехмесячный детеныш нильгау. Глядя на эту трогательную картину, я совсем не хотел, чтобы жизнь этих невинных, мучимых жаждой животных оборвала неожиданная пуля.

Между тем подошел к концу бойшакх, а с неба по-прежнему не пролилось ни капли. В это время дала о себе знать еще одна беда. Люди здесь и раньше часто сбивались с пути, пытаясь пройти через бескрайнюю лесную чащу, но теперь все эти потерявшиеся путники рисковали умереть от жажды, поскольку от Пхулкии-Бойхар вплоть до баньяна Грэнт сахиба нигде не было ни одного источника воды. В лесу оставались один или два почти пересохших пруда, но заблудившиеся люди, не подозревающие об их существовании, едва ли могли их найти. Вот что произошло однажды.

4

В тот день, часа в четыре вечера, когда я сидел у себя в конторе и, кажется, читал какую-то книгу – из-за невыносимой жары работать было совершенно невозможно, – пришел Рамбири́дж Сингх и доложил, что на высоком холме к западу от нашей конторы стоит, размахивая руками и ногами, какой-то сумасшедший человек и как будто что-то говорит. Я вышел на улицу и увидел, что с холма правда кто-то спускается и, шатаясь словно пьяный, направляется в нашу сторону. Заметив, что вокруг собирается толпа зевак, я послал двух сипаев привести этого человека.

Когда его подвели ко мне, я увидел, что на нем нет ничего, кроме простого дхоти[31]. Это был светлокожий мужчина приятной наружности, лицо которого искажала страшная гримаса, из уголков рта шла пена, глаза покраснели, как цветы гибискуса, и взгляд их был помрачен. На крыльце моей хижины стояло ведро с водой, заметив его, мужчина, словно обезумевший, бросился в ту сторону. Мунешшор Сингх, поняв, что тот собирается сделать, быстро отодвинул ведро. Мы усадили его на стул, открыли его рот и, увидев распухший язык, поняли, что дела совсем плохи. С усилием отодвинув язык, в течение получаса мы понемногу вливали ему в рот воду, пока он не почувствовал себя немного лучше. В конторе был лимон, поэтому мы добавили ему в воду лимонного сока, и спустя час он уже совсем пришел в себя. Мужчина рассказал, что он из Патны, сюда приехал для разведения лаковых червецов и два дня назад отправился из Пурнии на поиски участка. Позавчера после обеда он добрался до вверенных мне земель, но почти сразу сбился с пути – заблудиться в этих лесах, где все деревья будто одинаковые, дело совсем нехитрое, особенно для человека не местного. Вчера он полдня бродил по страшному солнцепеку, но не нашел ни капли воды, ни живой души. Ночь он провел, уснув в изнеможении под каким-то деревом, а этим утром вновь пустился на поиски пути. Возможно, если бы он поразмыслил на ясную голову, ему не составило бы большого труда отыскать дорогу, ориентируясь по солнцу, – по крайней мере, он смог бы вернуться обратно в Пурнию, но, мучимый страхом, он только и мог, что полдня метаться из стороны в сторону, громко крича в надежде встретить кого-нибудь из людей. Только откуда им здесь взяться? От лесных участков Пхулкии-Бойхар и вплоть до Лобтулии тянулись на десять-двенадцать квадратных миль густые, непроходимые леса, поэтому совсем не удивительно, что его никто не услышал. Боялся он и того, что в лесу им овладеют джины и преты[32] и замучают до смерти. На нем была рубашка, но сегодня в обед, мучимый жаждой и солнечными ожогами по всему телу, он сбросил ее и оставил где-то. И вот в таком состоянии он, по счастливой случайности, заметил вдалеке красный флаг Ханумана, развевающийся на крыше нашей конторы, и это спасло его от неизбежной смерти.

В другой такой же жаркий и засушливый день мне доложили после обеда, что примерно в миле от нас к юго-западу страшно полыхает лес и огонь стремительно движется в нашу сторону. Мы быстро выбежали на улицу и увидели, как красные языки пламени, извиваясь и смешиваясь с клубами дыма, поднимаются высоко в небо. В эти дни дул западный ветер, и стоило только вспыхнуть где-нибудь хотя бы одной маленькой искре, как высушенные солнцем заросли кустарников и высокой травы загорелись бы, словно порох. Между тем вся та сторона, насколько ее можно было окинуть взглядом, была охвачена огнем, валили синие клубы дыма. Из-за того, что направление ветра переменилось, языки пламени теперь, словно почтовый состав, быстро неслись прямиком на наши соломенные хижины. Мы испуганно переглянулись – если продолжить мешкать, точно сгорим в этой огненной клетке. Лесной пожар движется прямо на нас!

Времени на раздумья не оставалось. Нужно было спасти документацию, собранные налоги, административные бумаги, карты, помимо этого, у каждого ведь имелись личные вещи – и всё это вот-вот поглотит огонь! «Господин, огонь уже совсем близко!» – испуганно кричали мне растерянные сипаи. «Выносите всё из хижин, только сначала документы и деньги», – велел им я.

Несколько человек принялись расчищать небольшой перелесок, отделявший нашу контору от надвигающегося огня. Из леса прибежали на помощь с десяток пастухов – со своих пастбищ они увидели, что ветер подгоняет огонь в нашу сторону, и поняли, что мы в беде.

Какое это было жуткое зрелище! Сметая всё на своем пути, пытались спастись из леса стаи антилоп-нильгау, шакалов, зайцев, в страхе поднявших уши, стадо кабанов вместе с детенышами неслось куда глаза глядят прямо через наш двор, лишь бы уйти от огня. Пробегали мимо выпущенные на волю домашние буйволы, над нашими головами стремительно пролетали стаи птиц: лесные попугаи, красноноски, затем опять попугаи и несколько уток. Рамбиридж Сингх удивленно заметил: «Нигде же и капли воды не сохранилось». «Как думаешь, откуда летят эти красноноски, Рамлогон?» – обратился я к нему, но тут Гоштхо-бабу раздраженно прервал меня: «Будет вам, сейчас совсем не время гадать, откуда они прилетели, надо спасать свои жизни».

В течение двадцати минут пожар добрался до нашего поселения. Около десяти или пятнадцати наших ребят целый час, а может, даже и больше, отчаянно боролись с огнем – нигде не осталось ни капли воды, поэтому единственным их оружием были песок и зеленые ветки деревьев. Из-за жара пламени и солнечного зноя их лица покраснели, глаза налились кровью, как у демонов-дайтьев, тела покрылись пеплом, грязью и волдырями, вены на руках вздулись. Зато нам удалось вынести все вещи, ящики, циновки, столы, шкафы, и они теперь были разбросаны по двору. Разве тут уследишь, где какая вещь! Поэтому я сказал Гоштхо-бабу, чтобы он оставил пока у себя ящики с документами и деньги.

Натолкнувшись на препятствие в виде расчищенной земли нашего двора, поток огня в мгновение ока изменил свое направление и хлынул на восток. На этот раз каким-то чудом нам удалось уберечь поселение. Мы вновь занесли вещи в хижины и еще долго наблюдали, как пылающие языки пламени, окрашивая небо в багровые цвета, всю ночь полыхали на востоке, пока не добрались к утру до границ заповедного леса Мохонпура.

Спустя пару дней мы узнали, что в иловых отложениях и грязи по берегам рек Каро и Коши нашли обгорелые тела около десяти лесных буйволов, двух леопардов и нескольких антилоп-нильгау. Спасаясь от огня, они бежали из лесов Мохонпура к берегам Каро и Коши, расположенным почти в восьми-девяти милях от заповедника, и зарывались там в грязь и ил в надежде укрыться от пожара.

Глава 4

1

Вслед за бойшакхом и джойштхо наступил ашарх[33]. Это был мой первый праздник по случаю начала нового арендного года в этих краях. Я тут практически никого не знал, и мне хотелось пригласить всех на празднество и накормить обедом. Поскольку поблизости не было ни одной деревни, мы отправили Гонори Тевари объездить округу и позвать людей на гуляния. Накануне небо заволокло тучами и начал накрапывать дождь, а в сам день празднества полило как из ведра. Между тем к обеду у конторы постепенно стали собираться люди, которые пришли в надежде вкусно и плотно поесть, и дождь стеной их совсем не пугал. Спустя какое-то время им уже негде было сесть. Среди присутствующих было много женщин с детьми, я рассадил их в конторе, мужчины же расположились снаружи, где пришлось.

В этих краях пышные гуляния не устраивают; я и представить не мог, что где-то может существовать настолько бедное место. Как бы ни были бедны люди в моей родной Бенгалии, по сравнению с жителями этого края они почти богачи. И вот сейчас, несмотря на проливной дождь, люди пришли, чтобы поесть немного проса, кислого йогурта-да́хи, патоки и сладких шариков-ладду́, считавшихся здесь традиционным угощением на праздниках.

Какой-то незнакомый мне мальчик лет десяти-двенадцати с самого утра помогал нам с организацией празднества. Звали его Би́шуа, он был из бедной семьи и, вероятно, пришел сюда издалека. Около десяти часов утра он попросил немного еды и воды. За еду отвечал сборщик налогов из Лобтулии, он дал мальчику горсть проса и немного соли.

Я стоял неподалеку и наблюдал за ним – смугленький, с красивыми чертами лица, он был словно каменное изваяние Кришны. Когда он торопливо развязал край своего грязного хлопкового дхоти длиной около метра и принял это скромное лакомство, на его лице расцвела такая счастливая улыбка! Могу вас заверить, что ни один, даже самый бедный, бенгальский мальчишка ни за что не станет есть просо, не говоря о том, чтобы так радоваться этому угощению. Я и сам как-то раз из любопытства попробовал его и пришел к выводу, что язык не повернется назвать это лакомством.

Вскоре праздник подошел к концу. После обеда я заметил, что во дворе уже долгое время сидят под проливным дождем три женщины с двумя детьми. На тарелках из листьев перед ними лежало просо, но ни йогурта-дахи, ни патоки не было, и они, раскрыв рты, неотрывно смотрели в сторону конторы. Я спросил у сборщика налогов:

– Тевари, кто дал этим женщинам еду? Почему они во дворе? И кто посадил их тут мокнуть под дождем?

– Господин, они из касты до́шад[34]. Если пустить их на порог дома, всё будет осквернено. И после этого ни один брахман, кшатрий или гангота не прикоснется к еде. Да и где в доме найти для них место?

Едва я вышел под дождь и встал перед этими несчастными женщинами, как все вокруг тут же засуетились и принесли им еды. Если бы я не видел это своими глазами, то ни за что не поверил бы, что можно съесть столько проса, патоки и разбавленного кислого дахи. Глядя на то, с каким наслаждением они едят эту незатейливую еду, я решил, что нужно как-нибудь непременно позвать их еще и накормить как следует нормальной едой. Где-то через неделю после этого я пригласил через Тевари этих женщин из касты дошад вместе с детьми на обед и угостил жареными лепешками-лучи, рыбой, мясом, сгущенным молоком, дахи, пудингом фи́рни, соусом ча́тни. Они, наверное, и представить не могли, что когда-нибудь в жизни им посчастливится попробовать такие богатые угощения. Их удивленные и радостные улыбки и счастливые лица я не забуду никогда. Тот мальчик из касты гангота Бишуа тоже был тогда на обеде.

2

Однажды я возвращался верхом на лошади из разведывательного лагеря и вдруг увидел, как прямо в лесу у зарослей сахарного тростника сидит какой-то человек и ест кашицу из гороховой муки, разведенной с водой. Поскольку у него не было посуды, он размешивал кашицу прямо на своем грязном хлопковом джоти, отогнув немного его край. Ее было настолько много, что у меня в голове не укладывалось, как один человек, пусть даже индиец, может столько съесть. Заметив меня, мужчина тут же прекратил есть, поднялся и почтительно поприветствовал меня: «Господин управляющий! Я тут перекусывал, прошу прощения».

Я никак не мог понять, за что должен простить человека, который сидел в одиночестве и спокойно ел. «Ешь-ешь, совсем не нужно подниматься. Как тебя зовут?» – обратился к нему я.

«Вашего покорного слугу зовут Дхаотал Шаху, господин», – вежливо ответил он, но так и не сел.

На вид ему можно было дать лет шестьдесят с небольшим. Это был высокий, подтянутый, смуглый мужчина, одетый в грязное дхоти и жилет, босой.

То была моя первая встреча с Дхаоталом Шаху.

Вернувшись в контору, я спросил у сборщика налогов Рамджо́та:

– Ты знаешь Дхаотала Шаху?

– Конечно, господин. Кто же в этих краях не знает Дхаотала Шаху? Он богатый ростовщик, состоятельный человек, тут все его должники. Он живет в Ноугочххии.

Слова Рамджота удивили меня. Чтобы богатый человек вот так сидел посреди леса и ел прямо из грязного края дхоти кашицу из гороховой муки? Сложно представить, что какой-нибудь состоятельный бенгалец мог сделать так же, поэтому я подумал, что Рамджота преувеличивает, но кого бы в конторе я ни спросил, все отвечали ровно то же самое: «Дхаотал Шаху? Да у него денег куры не клюют».

Впоследствии Дхаотал Шаху не раз приходил в мою контору по работе, и чем больше мы общались, тем сильнее я убеждался, что познакомился с удивительным человеком, и если бы не знал его лично, ни за что бы не поверил, что такие люди могут существовать в двадцатом веке.

Как я и предполагал, Дхаоталу Шаху было около шестидесяти трех-шестидесяти четырех лет. Он жил в деревне Ноугоччхия в двенадцати-тринадцати милях к юго-востоку от наших земель. Практически все местные арендаторы, фермеры, заминдары и торговцы были его должниками. Но его беда заключалась в том, что он совершенно не умел требовать данные в долг деньги обратно. Сколько людей так и не вернули ему ни анны! Такому скромному, добродушному человеку не стоило идти в ростовщичество, но ему сложно было отказать людям. Он полагал, что раз уж ему предлагают большие проценты, надо точно давать взаймы. Однажды Дхаотал пришел со мной повидаться. Развязав узел на накидке, он вытащил оттуда старые бумаги и протянул мне их со словами: «Господин, не могли бы вы быть любезны и посмотреть мои документы?»

Я проверил бумаги и обнаружил, что Дхаотал Шаху вовремя не уведомил о необходимости погасить долг, и из-за того, что срок действия договора истек, он потерял около восьми-десяти тысяч рупий.

Дхаотал развязал еще один узел на накидке и выудил оттуда кипу ветхих документов: «Господин, и вот это посмотрите, пожалуйста! Я думаю, может, съездить в город и показать их адвокату, никогда не вел судебных тяжб, да и нет желания. Я отправляю напоминания о погашении долга, но от многих так и не получаю ни анны».

Все эти документы на сумму порядка четырех-пяти тысяч рупий также уже не имели никакой силы. Все обманывают этого простодушного человека.

– Шаху-джи, ростовщичество – это не твое. В этих краях таким делом могут заниматься только жесткие и беспринципные люди вроде Рашбихари Сингха, у которых всегда наготове отряд громил с дубинками, способных в любой момент наведаться к должнику и отобрать у него урожай, чтобы погасить долг и проценты. А такому добряку, как ты, никто не станет выплачивать долг. Не давай больше никому взаймы.

Но убедить Дхаотала я не смог. Он ответил: «Далеко не все обманывают, господин. Солнце и луна по-прежнему восходят на небе, и там, наверху, есть тот, кто заведует всем в этом мире. Разве можно оставлять деньги лежать без дела? Нет, так не пойдет, их нужно пускать в оборот и увеличивать проценты. Это мой источник заработка».

Сложно было понять ход его мыслей: пускать на ветер живые деньги в погоне за процентами казалось мне плохим источником заработка. Прямо у меня на глазах Дхаотал Шаху без тени сожаления разорвал в клочья расписки на пятнадцать-шестнадцать тысяч рупий, словно это была стопка ненужных бумаг, хотя к этому моменту они и правда в нее превратились. Ни его рука, ни голос даже не дрогнули. Он добавил: «Господин, я нажил себе состояние, продавая семена горчицы и клещевины. От родителей мне не осталось ни гроша. Сам всё заработал, сам и растрачиваю. Когда ведешь свое дело, оно всегда так, господин, – деньги приходят и уходят».

Я прекрасно это понимал, но всё равно недоумевал, многие ли смогли бы вот так спокойно стерпеть большой ущерб. У Дхаотала Шаху было лишь одно пристрастие: время от времени он вытаскивал из мешочка из красной материи небольшой орехокол и бетелевый орех, раскалывал его и клал в рот. Однажды он сказал мне, улыбнувшись: «Я каждый день ем бетелевые орехи, господин. Столько денег на них трачу». Будь равнодушие к деньгам и способность с пренебрежением относиться к большим потерям каким-нибудь философским учением, я не знал бы более совершенного философа, чем Дхаотал Шаху.

3

Всякий раз направляясь куда-то через Пхулкию Бойхар, я проезжал мимо небольшой хижины с крышей из кукурузных листьев, принадлежавшей Джойпа́лу Кума́ру. Только он был не из тех Кумаров, что из касты гончаров, а безземельным брахманом.

Дом Джойпала Кумара располагался под раскидистым многолетним баньяновым деревом. У него не осталось никого, кто мог бы позаботиться о нем; уже далеко не молод, высокого роста, худощавого телосложения, с длинными седыми волосами. Всякий раз, когда я проезжал мимо, он молча сидел на пороге своей хижины. Никогда не видел, чтобы он курил, или занимался каким-либо делом, или напевал какую-нибудь песню. Для меня оставалось загадкой, как может человек просто так молча сидеть и ничего не делать. Это пробуждало во мне любопытство и интерес, и каждый раз, оказываясь у его дома, я не мог удержаться от того, чтобы не остановить лошадь и не перекинуться с ним парой слов.

Как-то я спросил его:

– Джойпал, чем ты тут, сидя на пороге, занимаешься?

– Да как чем, вот сижу, господин.

– Сколько тебе уже лет?

– Не считал, но, когда построили мост через реку Коши, я еще мог пасти буйволов.

– Ты был женат? У тебя дети есть?

– Жена уже лет двадцать-двадцать пять как умерла. Были две дочери, тех тоже уже нет лет тринадцать-четырнадцать. Остался я один.

– Тебе не наскучило вот так, одному, здесь сидеть? Ни с кем не говоришь, никуда не ходишь, ничего не делаешь.

– А почему должно наскучить, господин? Хорошо себе живу, всё нравится, – он удивленно посмотрел на меня.

Мне было не понять Джойпала. Я вырос и выучился в Калькутте: то работа, то встречи с друзьями, то чтение книг, то походы в кино, то прогулки – как человек может обходиться без всего этого, для меня непостижимо. Я подумал о том, сколько всего поменялось в мире за последнее время, – знал ли хоть о части этих перемен Джойпал Кумар, вот уже двадцать лет коротающий день за днем, сидя на пороге своего дома? Когда я учился в младших классах школы, он сидел у дверей своей хижины, когда я получил степень бакалавра, он всё так же сидел у дверей своей хижины. Я подумал о том, как удивительно насыщены разными крупными и не очень событиями дни моей жизни и как однообразно протекали дни его одинокой и безрадостной жизни.

Хотя хижина Джойпала располагалась прямо в центре деревни, поблизости не было ни одного жилища – только кукурузные поля и невозделанные земли. Пхулкия-Бойхар – совсем крохотное поселение, всего десять-пятнадцать хозяйств, и все жители тут разводят буйволов, которых пасут в окружающих деревню со всех сторон лесах. Весь день они трудятся в поте лица, а вечерами собираются вокруг костра из бобовой шелухи, разговаривают, жуют бетель или курят самокрутки из листьев салового дерева. Кальян в этих краях практически не курят. Но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из жителей говорил с Джойпалом.

На самой верхушке многолетнего баньяна поселилась и свила гнезда стая цапель – если смотреть издалека, казалось, словно крона дерева покрылась пышными белыми соцветиями. Стоя порой в полном одиночестве в густой тени, окутывающей подножие баньяна, я смотрел вокруг, и всюду далеко на горизонте мне виделись синие горные гряды, которые прижались друг к другу, словно дети, взявшиеся за руки. Когда я останавливался в тени баньяна и заговаривал с Джойпалом, мне казалось, будто этот тихий, размеренный и незатейливый ход жизни под сенью огромного дерева постепенно начинает влиять на меня. Какой толк от сутолоки и беготни? Как прекрасна тень под этим зеленым баньяном, облюбованным самим Кришной, как текучи воды Ямуны, как отраден ход времени, преодолевающего столетие за столетием!

Неторопливое течение жизни Джойпала и свободолюбивая красота этих земель постепенно обратили меня в такого же безучастного, невозмутимого и равнодушного ко всему Джойпала Кумара. Более того, мои глаза стали видеть то, чего раньше не замечали, а голову посещали мысли, о которых раньше и подумать не мог. В итоге я настолько влюбился в природу этого обильного зеленого края и ее свободу, что, если случалось по работе поехать в Пурнию или Мунгер, это становилось для меня пыткой. Казалось, я отсчитывал каждую минуту, когда смогу увидеть свой лес, его непроницаемое одиночество, невиданной красоты лунный свет, закаты, тучи и проливные дожди в месяц бойшакх и летний зной тихих ночей под куполом звездного неба!

Когда я, возвращаясь домой, оставлял далеко позади поселения людей и, проезжая мимо столбов из деревьев акации Муку́нди Чаклада́ра, заезжал в свой лес, бескрайняя лесная чаща, цепи гор, стаи диких попугаев и антилоп-нильгау, яркий свет солнца и свобода природы тут же очаровывали меня.

Глава 5

1

Близился к завершению месяц поуш. Ночами луна заливала всё вокруг своим ярким светом, а холод пробирал до костей. Я отправился с проверкой из главного управления в контору в Лобтулии. К тому моменту, когда я расправлялся со своим ужином, было обычно уже около одиннадцати ночи. Одним таким вечером я вышел на улицу после ужина и увидел в серебристом лунном свете, что во дворе конторы стоит – в такой поздний час! – какая-то девушка, промокая под изморосью. Я спросил у сборщика налогов:

– Кто это там стоит?

– Это Кунта. Она узнала, что вы приезжаете и спросила у меня вчера, можно ли ей забирать остатки вашего риса. Ее детям совсем нечего есть. Ну я и сказал, мол, пусть приходит.

Пока мы разговаривали, сторож конторы Болоя́ вылил в глубокую металлическую чашку девушки остатки моего риса с чечевичной похлебкой, кусочки рыбы, тушеные овощи, рис с молоком, и девушка тут же скрылась.

Я пробыл в Лобтулии по делам около десяти дней и каждый вечер видел, как эта девушка, прикрывшись тонким куском ткани, стояла у колодца конторы, несмотря на страшный холод, и дожидалась остатков моего ужина. Понаблюдав за ней несколько дней, я поинтересовался у сборщика налогов:

– Эта девушка, Кунта, которая каждый день приходит за рисом, кто она? Она живет в лесу? Никогда ее раньше не видел.

– Сейчас всё расскажу, господин.

С наступлением вечера мы разожгли в конторе очаг, и, пододвинув к потрескивающему огню свой стул, я еще долгое время просидел за работой, сверяя расчеты о собранных налогах. После ужина я решил, что с работой на сегодня покончено, и, отложив бумаги, приготовился слушать рассказ сборщика налогов.

– Ну, слушайте, господин. Лет десять назад в этих краях всем заправлял раджпут Де́би Сингх. Он держал в страхе многих гангота, крестьян и скотоводов. Деби Сингх зарабатывал, раздавая им всем деньги под большие проценты, а когда они не могли вернуть долг, выбивал из них и деньги, и проценты дубинками. В этом ему помогал его отряд из восьми или девяти громил. Вот как сегодня главный ростовщик тут – раджпут Рашбихари Сингх, тогда им был Деби Сингх.

Он переехал в Пурнию из округа Джаунпу́р. А затем, занимаясь ростовщичеством, постепенно подчинил себе многих гангота. Спустя несколько лет как Деби Сингх поселился здесь, он поехал в Ка́ши и там, посетив дом какой-то гетеры, познакомился с ее четырнадцати- или пятнадцатилетней дочерью, влюбился в нее и вскоре сбежал с ней сюда. Здесь они и поженились. Ему было около двадцати семи-двадцати восьми лет. Когда все узнали, чья она дочь, друзья-раджпуты Деби Сингха не хотели даже сидеть с ним за одним столом и отказались от него. Но тогда у него были деньги, и ему всё было нипочем. Потом жизнь на широкую ногу и судебная тяжба с Рашбихари Сингхом полностью разорили Деби Сингха, и вот уже года четыре прошло, как он умер.

А эта самая Кунта – вдова раджпута Деби Сингха. Было время, когда она выезжала в парчовом паланкине, чтобы совершить омовение, к месту слияния рек Коши и Калва́лия, ела сахарные леденцы из Бикане́ра, а что с ней стало теперь! Беда еще и в том, что все знают, что она дочь гетеры, и никто здесь не хочет с ней общаться – ни близкие и друзья ее мужа-раджпута, ни местные гангота. После сбора пшеницы на полях остаются ее стебли, и она обходит близлежащие поля с небольшой корзинкой, собирает их и пару месяцев кормит ими своих маленьких детей. Но я никогда не видел, чтобы она сидела с протянутой рукой, собирая милостыню, господин. Теперь вот вы приехали, управляющий заминдара, всё равно что раджа, поэтому она не считает оскорблением забирать остатки вашей еды.

– А после этого ее мать, та гетера, не пыталась найти свою дочь? – спросил я.

– Не помню такого, господин. Да и сама Кунта тоже не искала мать. Теперь главная ее забота – прокормить детей. Это сейчас вы видите ее такой, а раньше она была из красавиц, которых тут никто никогда не видел. Теперь и возраст ее уже не тот, и от былой красоты из-за сложной вдовьей жизни ничего не осталось. Кунта – хорошая и славная девушка, но тут все от нее нос воротят, не хотят общаться, из-за того что она дочь гетеры.

– Это я понял, но как же она возвращается домой, совсем одна, такой глубокой ночью через густой лес? Это же почти в полутора милях отсюда!

– Да разве можно ей бояться, господин? Ей постоянно приходится ходить одной через этот лес. У нее ведь нет никого, кто бы о ней позаботился.

Это был конец месяца поуш. Я завершил все дела в Лобтулии и вернулся к себе. В середине магха мне вновь потребовалось съездить туда, чтобы сдать в аренду небольшой участок для выпаса скота.

Холод к тому времени не только не спал, но даже усилился из-за западного ветра, дувшего днями напролет, к вечеру тут было особенно морозно. Однажды я отправился к северной границе одного из участков и уехал далеко от конторы – кругом, куда ни посмотри, темнели только заросли дерева кул[35]. Торговцы из Чха́пры и Музаффарпу́ра арендовали эти леса для разведения лаковых червецов и зарабатывали на этом большие деньги. Я уже было подумал, что заблудился в роще деревьев кул, как вдруг услышал женские рыдания, плач и крики маленьких детей, грубую мужскую ругань. Проехав вперед, я увидел, как мужчины-арендаторы, намотав на кулак волосы девушки в грязной и разорванной одежде, тащат ее за собой, а за ними бегут плачущие дети. В руках одного из них была маленькая плетеная корзина, наполненная наполовину спелыми плодами дерева кул. Увидев меня, мужчины принялись увлеченно рассказывать мне, как эта бессовестная воровала плоды, обрывая деревья в арендуемом ими лесу, но они сейчас приведут ее к сборщику налогов для разбирательств, как раз и господин управляющий здесь.

Сначала я пригрозил им и сказал отпустить девушку. Напуганная и пристыженная, она тут же скрылась за деревом. Мне стало жаль ее.

Но мужчины не хотели так просто отпускать ее. Я попытался объяснить им:

– Послушайте, неужели вы разоритесь от того, что эта бедная женщина набрала в вашем лесу полкорзинки плодов, чтобы накормить своих детей? Отпустите ее домой.

– Вы не понимаете, господин. Эта Кунта из Лобтулии повадилась обрывать наши деревья. Мы уже несколько раз ловили ее на воровстве. Если не преподать ей урок на этот раз…

Я вздрогнул от удивления. Кунта! Как же я мог ее не узнать? Причиной было то, что я никогда не видел ее днем – только ночью. Я тут же приказал мужчинам оставить ее в покое. Она с детьми ушла домой, а ее корзинка и палка для сбора плодов так и остались лежать на земле – испуганная и смущенная, она, видимо, не решилась забрать их. Когда я попросил одного из мужчин отнести их в контору, он обрадовался – видно, подумал, что их теперь уж точно конфискуют. Вернувшись, я спросил у сборщика налогов:

– Боноварила́л, почему люди тут такие жестокие?

Он расстроился, узнав о случившемся. Боновари – хороший человек, и, в отличие от других людей тут, ему не чуждо сострадание. Он тут же послал своего человека в Лобтулию, отнести Кунте ее корзинку и палку. Но с той ночи Кунта больше ни разу не пришла за рисом. Видимо, стыдилась.

2

На смену зиме наконец-то пришла весна.

Милях в четырнадцати-шестнадцати от юго-восточных границ нашего поместья, или в двадцати восьми-тридцати милях от главного управления, в месяц пхалгун проходила знаменитая деревенская ярмарка по случаю празднования Холи, и я решил, что в этом году непременно на нее поеду. Я давно не бывал в людных местах, к тому же мне было любопытно, как проходит ярмарка в этих краях. Но все в конторе раз за разом пытались убедить меня отказаться от этой затеи – мол, дорога непростая, вокруг одни горы и лес, да еще и тигры с дикими буйволами могут встретиться по пути. Изредка, конечно, попадаются отдельные хижины, но они далеко, случись беда, никто и на помощь не придет, и тому подобное.

Никогда в жизни не представлялась мне возможность совершить какой-нибудь отважный поступок. Пока я тут, нужно ею воспользоваться: где потом в Калькутте найдешь густые леса, тигров и диких буйволов? Я представил увлеченные лица и горящие глаза своих будущих внуков, когда они услышат все эти истории от меня, и, не обращая внимания на протесты Мунешшора Мохато, сборщика налогов и секретаря Нобина-бабу, рано утром оседлал лошадь и отправился в путь. На юго-востоке наших земель лес особенно густой, поэтому прошло около двух часов, пока я выехал за их пределы. Можно сказать, дорог здесь практически не было, и ехать на чем-то, кроме лошади, через такую чащу просто невозможно – всюду камни, заросли салового дерева, сахарного тростника и кустов тамариска, тропинка извилистая и то резко поднимается на высокие песчаные насыпи, то круто спускается в низины из краснозема; иногда на пути встречаются небольшие холмы, густо поросшие колючками. Из-за плохой дороги и постоянно встречавшихся на моем пути валунов ехать быстро не получалось: я то пускал лошадь галопом, то переходил на рысь, а порой и вовсе давал ей идти шагом.

Но я был рад выбраться куда-нибудь за пределы поместья, ведь с тех пор как приехал сюда на службу, эти бескрайние поля и густые лесные чащи, звенящие пустотой, постепенно заставили меня забыть о родной Бенгалии, о многих привычках и повадках светского мира, о друзьях и товарищах, оставшихся в Калькутте. Так какая разница, быстро или медленно скачет моя лошадь и много ли я проехал, если подножия гор охвачены красным пламенем цветущего дерева дхак, ветви деревьев клонятся к земле под тяжестью переполняющих их соцветий, а напоминающие подсолнухи желтые цветы дерева голголи лениво греются под полуденным солнцем, источая нежный аромат?

Разница, между тем, была, ведь я мог запросто заблудиться, еще до того как покину пределы наших земель, – это я хорошо понимал. Некоторое время я ехал погруженный в свои мысли и совсем не обращал внимание на дорогу, как вдруг обнаружил, что далеко впереди с одного края горизонта до другого длинной синеватой полосой вытянулся огромный лес. Откуда он только взялся? В конторе мне никто не говорил, что неподалеку от Мойшо́нди, где должна проходить ярмарка, есть такой большой лес. Но уже в следующее мгновение до меня дошло, что я сбился с пути, – и передо мной не что иное, как заповедный лес Мохонпура, что на северо-востоке от нашей конторы. В этой стороне не было протоптанных тропинок, да и люди особо тут не ходили. К тому же всё вокруг выглядело одинаково: те же низины из краснозема, те же чащи деревьев голголи и то же палящее солнце. Поэтому человеку, плохо знакомому с этой местностью, не составит большого труда потеряться тут.

Я натянул поводья и повернул обратно, примерно прикинув, в какую сторону нужно двигаться. Ехать на лошади в нужном направлении через этот незнакомый, огромный, непроходимый лес – всё равно что вести корабль по намеченному пути в открытом океане или управлять самолетом в бескрайнем небе. Сведущие в этом люди меня сразу поймут.

Опять ряды тех же выжженных солнцем безлистных кустарников, то же сладкое благоухание лесных цветов, те же гряды холмов, напоминающие горные цепи, и то же буйство красоты кроваво-красных соцветий дерева дхак. Уже перевалило за полдень, и я подумал, что было бы неплохо смочить горло водой, но тут же вспомнил, что ничего, кроме реки Каро, мне на пути не встретится, а река – далеко за пределами нашего поместья, из которого я всё никак не могу выехать. От этой мысли еще сильнее захотелось пить.

Я поручал Мукунде Чакладару установить на границах наших земель какой-нибудь опознавательный столб, флаг или что-то подобное, но, поскольку я никогда раньше сюда не доезжал, то не знал, что он не исполнил мое распоряжение. Наверное, подумал, мол, калькуттский господин управляющий не станет утруждать себя поездкой в такую глушь, чтобы проверить его, а сам посчитал установку какого бы то ни было опознавательного знака излишней – пусть всё как было, так и останется.

Когда наконец я пересек наши границы, то увидел, как где-то неподалеку поднимается дым, и поехал в ту сторону. В лесу сидела группа мужчин и заготавливала древесный уголь, который зимой они будут разносить по деревням и продавать. В этих краях зимой бедняки спасались от холода, разжигая уголь в глиняных горшках; и хотя четыре килограмма древесного угля стоили пайсу, многие не могли себе это позволить. Мне было сложно понять толк в тяжелом труде по изготовлению древесного угля, который они продадут за пайсу[36], но она здесь была в разы ценнее, чем в Бенгалии, и, только приехав сюда, я это осознал.

Мужчины сидели под навесом из сухого тростника и соломы в чаще из деревьев хурмы и миробалана и ели кукурузу вместе с солью, обернув ее молодыми листьями сала. Неподалеку в большой яме горели поленья, и какой-то паренек то и дело переворачивал их длинной палкой из салового дерева.

– А что это горит в яме? – спросил я.

Прекратив есть, они тут же повставали со своих мест и, испуганно глядя на меня, ответили: «Древесный уголь, господин».

Я был верхом на лошади, и, приняв меня за сотрудника лесного департамента, они заволновались: леса в этом регионе находятся под особой государственной охраной, и вырубать их или изготовлять уголь без особого разрешения незаконно.

Заверив их, что я не из лесного департамента и они могут спокойно продолжить свое дело, я попросил у них немного воды. Какой-то мужчина тут же принес мне чистой воды в натертом до блеска металлическом сосуде. Оказывается, неподалеку есть водопад и эта вода – оттуда.

– Водопад? А где? – поинтересовался я. – Никогда не слышал о нем!

– Не водопад, господин, небольшой родник. В расщелине между горами понемногу собирается вода, за час набирается примерно пол-литра, но она очень чистая и холодная.

Я отправился посмотреть на это место. Какая прекрасная и прохладная лесная тропа! Должно быть, феи спускаются темными весенними или зимними ночами в эту одинокую лесную обитель, чтобы предаться водным забавам. Это был уединенный уголок в густой части леса, окруженный рощицей из хурмы и чаро́ли[37]; каменная плита, устилавшая его поверхность, с течением времени стала гладкой, словно ступа дхенки[38], и напоминала огромный каменный алтарь или глубокую чашу. Ветви цветущего чароли, сала и жимолости, склонявшиеся к ней, окутывали всё вокруг непроницаемой тенью и источали приятное благоухание. В расщелине понемногу собиралась вода, но пока не набралось и пятидесяти миллилитров – недавно ее осушили, чтобы напоить меня.

Мужчины сказали мне, что о существовании этого родника многие не догадываются, а они знают, поскольку днями напролет проводят в лесу.

Миль через пять я вышел к реке Каро. Берега у нее были высокие и песчаные, они круто спускались к руслу, в котором сейчас практически не осталось воды, поэтому спуск к реке напомнил мне нисхождение с высокого холма. Пока я переправлялся на другую сторону, уровень воды местами доходил до седла моей лошади. Поджав ноги под себя, я аккуратно довел ее до берега, утопающего в зарослях дерева дхак, – каждый склон был охвачен кроваво-красным пожаром цветущего лесного пламени. Тут я увидел, как из леса выходит дикий буйвол и начинает рыть копытом землю. Натянув поводья, я остановил лошадь. Вокруг не было ни души. Что если он нападет на меня? Но, к счастью, животное вновь скрылось в лесной чаще.

Я оставил реку позади и поехал дальше. Какой пленительный вид открылся моему взору! Несмотря на знойное полуденное солнце, палящее так, что даже тени закрасться было некуда, по мою левую руку тянулись длинные поросшие лесом невысокие горные цепи, а по правую – раскинулись холмистые земли, усыпанные камнями и пиритом, заросшие молодыми цветущими деревьями голголи. Это было поистине необыкновенное место: никогда в жизни мне не доводилось видеть такого причудливого сочетания необузданной суровости лесной земли и нежной красоты устилавших ее цветов, а прямо над ними в ярко-голубом небе возвышалось палящее солнце. В небе не было ни птицы, в лесу – ни души. Безмолвное, устрашающее одиночество. Я огляделся по сторонам, и это буйство красоты природы очаровало меня – подумать не мог, что в Индии есть такое место! Оно напоминало пустыни Навахо или Аризоны в Южной Америке, которые я видел в кино, или описанную в книге Хадсона долину реки Хила.

Когда я добрался до ярмарки, был уже час дня. Это была огромная ярмарка прямо посреди зарослей салового дерева и красного лесного пламени; она расположилась на площади маленькой деревушки на самой южной окраине той длинной цепи поросших лесом холмов, вдоль которой я ехал добрых шестьдесят миль по дороге сюда. Здесь собрались жители, главным образом женщины, самых разных ближних и дальних деревень – Мохиша́рди, Кора́ри Тинтанга́, Лочхомниятола, Бхимдаштола, Мохаликхаруп и другие. Девушки украсили волосы цветами чароли и лесного пламени, а некоторые даже закрепили прически деревянными гребнями. Стройные, гибкие, привлекательные, они были увлечены покупкой копеечных бус, дешевеньких японских и немецких мыльниц, флейт, зеркал и самых низкопробных духов. Мужчины покупали дюжину сигарет «Кали» за пайсу, а дети лакомились сладкими кунжутными шариками, амарантовыми ладду и слоеными жареными пирожками в сиропе.

Внезапно послышался истошный женский плач. Я встревоженно огляделся по сторонам. На невысоком пригорке стояла группка юношей и девушек, весело и увлеченно о чем-то разговаривая, – крик донесся именно оттуда. В чем дело? Неужто кто-то умер? Я поинтересовался у человека, стоявшего рядом, что произошло. Он объяснил, что всё в порядке, просто какая-то замужняя женщина встретила подружку из отчей деревни – таков здешний обычай: если спустя долгое время замужняя женщина видится с кем-то из своей родной деревни – подружкой, соседкой или родственницей, – обе начинают горько рыдать. Человеку несведущему может показаться, будто кто-то умер, но на самом деле это дань уважения. Если они не будут плакать, их осудят: раз женщина при виде родственников из родительского дома не рыдает – значит, в семье мужа ей живется счастливо и хорошо, а это для местных девушек большой позор.

Неподалеку расположилась незатейливая книжная лавка: на джутовом мешке разложены книги на хинди – «Роза Бакавали»[39], «Лейли и Маджнун»[40], «Двадцать пять рассказов Веталы»[41], «Океан любви»[42] и другие. Несколько пожилых людей стояли рядом и листали книги, и я понял, что везде найдутся любители почитать книгу прямо в книжной лавке: что в Париже Анатоля Франса, что на ярмарке по случаю Холи в лесных краях Корари Тинтанга. Если можно бесплатно почитать книгу в лавке, никто не станет ее покупать. Но продавец тут хорошо знал свое дело: он обращался к каждому заинтересованному читателю с вопросом, собирается ли тот приобрести книгу, и если нет, то советовал положить ее на место и заняться другим делом. Недалеко от ярмарки, в тени зарослей салового дерева, большая группа людей ела угощения, приготовленные прямо на месте: на овощном базаре рядом на молодых листьях сала продавались мелко нарезанные сушеные креветки и яйца красных муравьев, последние считались одними из самых любимых лакомств тут. Помимо этого, можно было также купить свежую папайю, сухофрукты, хурму, гуаву и дикие бобы.

Вдруг я услышал, как меня кто-то зовет:

– Господин управляющий!

Сквозь толпу ко мне пробирался брат сборщика налогов в Лобтулии Бромха́ Махато.

– Господин, вы давно приехали? Один?

– Бромха, ты тут какими судьбами? На ярмарке гуляешь?

– Нет, господин, я сдал эти землю в аренду под ярмарку. Пойдемте в мою палатку, немного отдохнете.

Чуть поодаль от ярмарки виднелась палатка владельца, Бромха провел меня туда и почтительно усадил на старый венский стул. Там я увидел одного человека – другого такого, кажется, больше не встречу нигде. Не знаю, кем именно был этот мужчина, должно быть, кем-то из служащих Бромха Махато. На вид ему было лет пятьдесят-шестьдесят, обнаженный торс, смуглая кожа, волосы посеребрены сединой. В руках большой мешок с деньгами, под мышкой тетрадь – наверное, он собирал налоги с торговцев на ярмарке и потом готовил отчеты для Бромха Махато.

Его взгляд и необыкновенно кроткое выражение лица поразили меня. В этом взгляде будто бы даже мелькала тень страха. А ведь Бромха Махато не был ни раджей, ни мировым судьей, ни чьим-нибудь арбитром, он – старший служащий государственных земель. Ему поручено лишь собирать налоги на этой ярмарке, почему же этот человек так кроток перед ним? К тому же после того как он увидел, как вежливо обходится со мной Бромха Махато, за исключением пары раз, когда он украдкой бросил на меня чрезвычайно почтительный и робкий взгляд, он не решался смотреть в мою сторону. Я задумался о причине такого поведения. Может быть, этот человек очень беден? Было в выражении его лица что-то такое, что притягивало мой взгляд. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Никогда не доводилось мне видеть такого поистине смиренного и кроткого лица.

Бромха Махато рассказал, что этот мужчина – из Корари Тинтанга, его родной деревни, зовут его Гиридха́рилал, из касты гангота. Кроме маленького сына, у него больше никого на этом свете не осталось. Как я и предполагал, он очень беден. Недавно Бромха Махато нанял его собирать налоги с торговцев на ярмарках за четыре анны в день и обед.

Впоследствии я еще не раз виделся с Гиридхарилалом, правда, последняя наша встреча была весьма печальной, но об этом позже. Я видел много разных людей, но такие порядочные и честные люди, как он, мне больше не встречались. Много воды утекло, скольких людей я успел позабыть, но Гиридхарилал был одним из тех немногих, чей образ навсегда останется в моей памяти.

3

День близился к завершению, мне пора было возвращаться обратно. Я сказал об этом Бромха Махато и попрощался. И он сам, и все присутствующие в палатке были страшно удивлены: немыслимо! Ехать обратно тридцать миль в такой час! Господин родом из Калькутты, плохо знаком с особенностями здешних дорог, поэтому и говорит так. Не успеет он и десяти миль проехать, как солнце сядет; пусть лунные ночи и светлые, но дорога лежит через густой холмистый лес, где ни одной человеческой души не встретишь, а вот на тигра или дикого буйвола запросто можно натолкнуться. К тому же сейчас время, когда поспевают ягоды, а значит, и медведи наверняка повыползают из берлог. Недавно на том берегу реки Каро в лесах Мохаликхарупа тигр утащил возницу бычьей повозки – бедняга ехал один через лес. Нет, это совершенно невозможно. Пусть господин останется в этой скромной палатке на ночь, отужинает, а завтра утром спокойно и благополучно отправится в путь.

Сложно было противиться искушению скакать верхом на лошади по безлюдному лесу, освещаемому светом полной луны в эту весеннюю ночь. Возможно, никогда в жизни не предоставится мне такая возможность, это мой последний шанс. И как же те необыкновенные картины леса и гор, которыми я любовался по дороге сюда? Если я не увижу их вновь в свете полной луны, то к чему тогда вообще было преодолевать весь этот сложный путь?

Несмотря на все их увещевания, я отправился в обратный путь. Бромха Махато был прав: не успел я даже добраться до реки Каро, как огромный ярко-красный диск солнца скрылся за невысокой цепью холмов на западе. Я уже поднялся на лошади на песчаный берег реки и собирался спуститься вниз к руслу по отвесным холмам, как вдруг моему взору открылась картина заходящего на западе солнца и только-только восходящей над макушкой заповедного леса Мохонпура, тянувшегося длинной черной полосой на востоке, полной луны. Пораженный этой картиной одновременного захода одного светила и восхода другого, я натянул поводья и остановил лошадь. Всё на этом безлюдном незнакомом берегу реки казалось мне словно ненастоящим.

Дорога, по которой я ехал, проходила через отвесные холмы, возвышенности и густой лес; иногда она словно бы сужалась, превращаясь в узкую тропинку, а затем снова расширялась на некоторое время. Какое устрашающее одиночество воцарилось вокруг – при свете дня эти места выглядели совсем иначе, а теперь, с восходом луны, мне казалось, словно я проезжаю незнакомое и удивительно прекрасное царство фей. Вместе с тем я держал ухо востро, опасаясь, как бы откуда-нибудь не выпрыгнул тигр: я вспомнил, как Бромха Махато и люди из моей конторы раз за разом наказывали мне не ездить в одиночку этой дорогой ночью, вспомнил рассказ пастуха Нондокишо́ра Гонша́ми, который пару месяцев назад сидел у нас в конторе и рассказывал историю о том, как в лесах Мохаликхарупа тигр загрыз какого-то человека. К тому же в лесу – и здесь, и там – можно было увидеть согнувшиеся под тяжестью созревших плодов и ягод ветви деревьев, земля прямо под ними тоже была вся усыпана засохшими и свежими плодами, столь привлекательными для медведя. Что касается диких буйволов, то, хотя они в этих лесах и не водились, парочка вполне могла забрести в такой час из заповедника Мохонпура. Мне предстояло проехать еще пятнадцать миль по этому безлюдному черному лесу.

Чувство страха, охватившее меня, только подчеркнуло красоту этих мест. Тропинка не была прямой, она поворачивала то вправо, то влево, и совсем рядом с ней, по мою левую руку, тянулась цепь невысоких холмов, склоны которых покрыты зарослями лесного пламени и голголи, а на вершинах красовались саловые деревья и высокая трава. Луна светила всё ярче, тени, отбрасываемые деревьями тускнели и уменьшались, освещаемый мягким лунный светом лес наполнялся приятным ароматом диких цветов, склоны гор вдалеке охватил огонь – то санталы[43] готовили новый участок для посевов. Какое это было необычное зрелище, словно кто-то украсил светящейся гирляндой горную цепь.

Если бы я не видел всё это своими глазами, ни за что не поверил бы, что совсем рядом с Бенгалией расположились такой пустынный лес и гряды холмов, по своей красоте не уступающие ни каменной пустыне Аризоны, ни Бушвельдскому массиву в Родезии. Спокойными и безопасными эти места тоже не назовешь, раз с наступлением темноты люди в страхе сидят по домам, боясь встретиться где-нибудь здесь с тигром или медведем.

Пока я ехал через эту привольную лесную обитель, освещаемую мягким светом луны, я думал о совсем другой жизни здесь – она наверняка придется по душе тем, кто не любит домашнее затворничество и семейные тяготы. Когда я только-только переехал сюда из Калькутты, ужасающая пустынность здешних мест и совершенно дикий образ жизни были для меня невыносимыми, но теперь мне кажется, что суровая природа леса научила меня чувству свободы – смогу ли я после этого жить в городской клетке? Ни на какие сокровища мира я не променял бы радость, охватывавшую меня, когда я рассекал на лошади эти сплошные, непроходимые гряды холмов и рощи салового дерева и красного лесного пламени, озаряемые серебристым светом луны под куполом ясного неба.

Лунный свет стал настолько ярким, что практически не было видно звезд на небе, и, оглядевшись вокруг, я подумал, что эта красота принадлежит совсем не тому миру, который я знал столько лет, а какой-то стране грез, в которую глубокими лунными ночами спускаются неземные существа: мир иной – объект сурового подвижничества, плод воображения и мечтаний. Кто не любит лесных цветов, кому неведома красота, кого ни разу в жизни не манила линия горизонта, тому эти места никогда не позволят по-настоящему познать себя.

Мили через четыре, после того как остались позади леса Мохаликхарупа, начались границы наших земель. Около девяти вечера я добрался до конторы.

4

Однажды, когда я работал у себя в кабинете, с улицы вдруг послышались звуки барабанной музыки. Выглянув в окно, я увидел, что какая-то группа людей, пришедшая неизвестно откуда, отбивает ритм в барабаны-дхол во дворе конторы, а вокруг уже собралась толпа сипаев и других служащих. Я хотел было позвать кого-нибудь, чтобы выяснить, в чем дело, как в это время в дверях кабинета показался наш констебль Муктина́тх Сингх и, поприветствовав, обратился ко мне:

– Господин, не могли бы вы ненадолго выглянуть на улицу?

– Что такое, Муктинатх?

– Господин, на юге в этом году полег урожай, и там сейчас голод. Люди не выдерживают и небольшими группами путешествуют из округа в округ, выступая с танцами. Они пришли, чтобы показать вам свое представление, если вы позволите.

Танцевальная труппа стояла прямо перед дверями конторы.

Муктинатх Сингх спросил, какой танец они могут исполнить. Один из членов группы, пожилой мужчина лет шестидесяти-шестидесяти двух, поприветствовал нас и вежливо ответил: «Господин, мы покажем вам танец хо-хо и чхоккор-бази».

Смыслили эти мужчины что-нибудь в танце или нет, мне неведомо, но глядя на них, я подумал, что эту разношерстную по возрасту и составу группу объединила вместе надежда получить таким образом хоть немного еды. Они долго танцевали и пели. Постепенно день сменился вечером, на небе взошла луна, а мужчины всё продолжали кружиться по двору, держась за руки, и петь. Танец их был причудливым, а мелодии песен совершенно незнакомыми. Но под этой луной, щедро разливающей вокруг свои лучи, не оставляя тени ни одного укромного уголка, они удивительным образом сочетались с необъятным привольем лесного края, сокрытого вдалеке от цивилизации. Смысл одной из песен был примерно таков:

Счастливым было детство мое.

Близ деревни в роще плодов и цветов полным-полно,

По лесу гуляя, я их собирал и плел гирлянды из цветков чароли.

Как беззаботны были дни мои, ибо не знал я тогда мук любви.

К берегу водопада пришел я в тот час, что питался водами пяти ручьев за раз.

Охотой на камышниц был я увлечен, духовую трубку и связку липких палочек готовил в бой.

Ты в сари цвета солнца пришла за водой,

Увидев меня, усмехнулась: «Ты что же, охотник, собрался этим ловить лесных птиц?»

Устыдившись, я отбросил палки в кусты,

Птичка улетела, а вот я попал в твои силки.

Что ты наделала, сердце в сети,

Довольна ли, подруга, теперь ты?

Язык их песен был мне плохо знаком: что-то я понимал, что-то нет. И, наверное, от этого они казались мне еще более необычными. Вторящие мелодии гор и зарослей дерева чароли, они пришлись здесь всем по душе.

За свои труды они просили всего лишь четыре анны. Все служащие в конторе в один голос твердили мне, мол, господин, во многих местах они и этого не получают, если дадите больше, пробудите в них жадность, к тому же, это навредит остальным: заплатите сверх того, что они просят, и небогатые домохозяева уже не смогут их к себе пригласить – цена не устроит.

У меня в голове не укладывалось: по меньшей мере семнадцать или восемнадцать мужчин, не зная устали, два часа подряд танцевали, ради того чтобы получить четыре анны? Да ведь им даже по пайсе не достанется! Они проделали такой большой путь через этот безлюдный густой лес, чтобы показать нам свой танец, и таков будет их заработок за весь день? Поблизости не было ни одной деревни, так что сегодня вечером они уже не смогут нигде выступить.

Я распорядился, чтобы в конторе на эту ночь им выделили ночлег и покормили. Когда на утро следующего дня я позвал к себе руководителя их труппы и вручил ему две рупии, он в изумлении посмотрел на меня – мало того, что накормили после выступления, так еще и две рупии дали!

В их группе был мальчик Дхатурия лет двенадцати-тринадцати, напоминающий Кришну из джатры[44],– копна вьющихся волос, красивые черты лица, большие глаза, отливающая синевой смуглая кожа. Когда он вчера вышел вперед и начал петь сладким голосом, отбивая ритм ножными браслетами и мягко покачивая руками, в уголках его губ появилась счастливая улыбка:

«О царь, прими приветствия от незнакомца!»

Дхатурия путешествовал с труппой только ради возможности хоть немного поесть, денег ему наверняка не давали. Да и что это была за еда! Горсть зерен жареного проса и соль. Если повезет, еще немного овощного рагу, но уж точно не из картофеля и тыквы, может, еще жареные плоды горького яблока или вареная батхуа, или жареная тыква-дхундхул. И даже после такой еды на его лице расцветала радостная улыбка. Он был хорошо сложен и на редкость красив.

Я предложил руководителю труппы остаться вместе с Дхатурией у нас. Дадим им работу, будут жить в сытости. Этот пожилой, с длинной бородой мужчина тоже отличался причудливыми повадками – несмотря на свои шестьдесят два года, он вел себя совсем как мальчишка.

– Нет, господин, мальчик тут не протянет. Он всё время рядом с людьми из своей деревни, и так для него лучше. Останется один – совсем затоскует. Но я непременно еще приведу его к вам.

Глава 6

1

В разных частях леса велись разведывательные работы. Вот уже некоторое время подразделение одного из наших служащих, Рамчо́ндро Сингха, находилось на задании в лесу Бома́ибуру, что примерно в шести милях от нашей конторы. Однажды утром мне доложили, что вот уже пару дней как у него помутился рассудок.

Я сразу же отправился туда, взяв с собой нескольких людей. Лес Бомаибуру был довольно редким, холмы сменялись низинами, местами покрытыми густыми зарослями кустарников. Иногда на пути нам встречались высокие деревья, с ветвей которых свисали тонкие, как веревки, лианы, – словно возвышающиеся над землей мачты, поддерживаемые оттяжками. В лесу Бомаибуру людских поселений не было.

Вдали от зарослей кустарников, посреди открытой поляны, стояли две маленькие хижины из тростника. Одна была немного побольше – в ней жил сам Рамчондро, а в той, что поменьше, жил его помощник Ашро́фи. Рамчондро лежал с закрытыми глазами на невысоком бамбуковом помосте; услышав, что кто-то вошел, он быстро поднялся и сел. «Ты как, Рамчондро? Что случилось?» – спросил я. Он сложил руки в приветствии и ничего не сказал.

За него ответил Ашрофи:

– Господин, это поистине чудесная история. Когда услышите, не поверите. Я бы и сам сходил в контору и всё вам доложил, но как же оставить тут Рамчондро-бабу одного? Дело вот в чем: уже несколько дней Рамчондро-бабу говорит, что ночами к нему приходит какая-то собака и не дает спать. Я сплю в той маленькой хижине, а господин – здесь. Всё это продолжалось пару дней. Каждый день он мне твердил:

– Сил уже нет, ночами ко мне откуда-то приходит белая собака. Я стелю себе на помосте, она ложится под ним и скулит. И всё жмется ко мне.

Особого внимания на эти рассказы я не обращал. А четыре дня назад Рамчондро-бабу зовет меня глубокой ночью:

– Ашрофи, иди скорее сюда. Собака пришла. Я поймал ее за хвост. Неси лампу.

Я прибежал к нему с фонарем и вижу – господин, вы мне, наверное, сейчас не поверите, но я не посмею врать, – вижу, как из хижины господина выходит девушка и идет в сторону леса. Сначала я даже немного опешил, а после захожу в хижину и смотрю, Рамчондро-бабу водит руками по кровати в поисках спичечного коробка.

– Ну что, видел собаку? – спрашивает он меня.

– Собаку? Какая-то девушка вышла из вашей хижины.

– Дурень! Ты что себе позволяешь? Какая девушка пойдет в этот лес ночью? Я поймал ту собаку за хвост и даже чувствовал, как ее длинные уши касались моего тела. Она пробралась под помост и скулила там. Ты, как я погляжу, выпивать начал? Ну, смотри у меня, донесу на тебя начальству.

Следующей ночью я не спал допоздна. Едва только начал кемарить, как слышу, Рамчондро-бабу зовет меня. Я уже был в дверях своей хижины, когда увидел, как девушка огибает хижину господина и заходит в лес. Я тут же бросился за ней. Где ей там прятаться столько времени, да и не может же она уйти далеко! Мы проводим землемерные работы в этом лесу и знаем его как свои пять пальцев. Сколько я ни искал, нигде и следа ее не нашел, под конец даже засомневался: посветил на землю лампой – и на ней, кроме следов моей обуви, больше ничьих следов не было видно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Анна – медная монета в Индии, равная 1/16 части рупии. – Здесь и далее – примечания переводчика.

Вернуться

2

Имеется в виду Калькуттский окружной колледж, ныне Калькуттский окружной университет.

Вернуться

3

Тхумри – один из традиционных североиндийских вокальных жанров.

Вернуться

4

Киртан – групповое религиозное пение мантр.

Вернуться

5

Сэр Гурудаш Бондопаддхай – известный бенгальский юрист, профессор и первый вице-канцлер-бенгалец Калькуттского университета.

Вернуться

6

Бигх (бигха) – индийская земельная мера, равная примерно 0,3 акра.

Вернуться

7

Бабу – труднопереводимое обращение к уважаемому человеку, отчасти аналогично русскому «господину».

Вернуться

8

Обращение к уважаемому человеку, преимущественно, но не обязательно европейского происхождения.

Вернуться

9

Сипаи – наемные солдаты в колониальной Индии, набираемые из местного населения.

Вернуться

10

Митхила – столица полулегендарного древнеиндийского государства Видеха, расположенного на севере современного штата Бихар (Индия) и штата Митхила (Непал).

Вернуться

11

Тилака – священный знак в индуизме, наносимый на лоб как символ принадлежности к той или иной религиозной традиции.

Вернуться

12

Джи – уважительная частица.

Вернуться

13

Меварцы – жители исторической области Мевар на юге индийского штата Раджастхан, одного из самых влиятельных раджпутских княжеств в эпоху Средневековья.

Вернуться

14

Длится с середины августа по середину сентября по европейскому календарю.

Вернуться

15

Раджпуты – представители одной из крупнейших этнических групп Индии и Пакистана.

Вернуться

16

Длится с середины декабря по середину января по европейскому календарю.

Вернуться

17

Бхайрави – индуистская богиня, супруга бога Бхайравы, гневной ипостаси Шивы.

Вернуться

18

Апсары – вечно юные и прекрасные девы в индуистской мифологии, небесные танцовщицы, иногда ниспосылаемые на землю, чтобы отвлечь от аскезы отшельников.

Вернуться

19

Кали – индуистская богиня, воплощающая грозное и разрушительное начало женской энергии-шакти, супруга Шивы.

Вернуться

20

Холи – индийский новогодний праздник, отмечаемый обычно в феврале-марте. Неотъемлемой частью гуляний во время празднования Холи является посыпание участниками друг друга цветным порошком, из-за чего его также иногда называют фестивалем красок.

Вернуться

21

Длится с середины февраля по середину марта по европейскому календарю.

Вернуться

22

Гангота – каста земледельцев, землевладельцев и наемных сельскохозяйственных рабочих, берущая, вероятно, свое название от реки Ганга, по берегам которой многие из них живут.

Вернуться

23

Имеется в виду марь белая – зерновая культура, широко возделываемая в Северной Индии. В пищу употребляются как семена, так и листья и побеги в вареном виде.

Вернуться

24

Имеется в виду колоцинт.

Вернуться

25

Бхуты – низшие демонические существа в индийской мифологии, злые духи-призраки.

Вернуться

26

Имеется в виду североиндийский палисандр.

Вернуться

27

Длится с середины марта по середину апреля по европейскому календарю.

Вернуться

28

Длится с середины января по середину февраля по европейскому календарю.

Вернуться

29

Длится с середины апреля по середину мая по европейскому календарю.

Вернуться

30

Длится с середины мая по середину июня по европейскому календарю.

Вернуться

31

Дхоти – набедренная повязка.

Вернуться

32

Преты – в индийской мифологии злые и голодные духи умерших, так и не нашедшие покоя. Часто отождествляются с бхутами.

Вернуться

33

Длится с середины июня по середину июля по европейскому календарю.

Вернуться

34

Дошад – каста неприкасаемых, распространенная главным образом в Восточной Индии. Представители этой касты являются безземельными сельскохозяйственными рабочими, в прошлом – деревенскими посыльными и сторожами.

Вернуться

35

Имеется в виду зизифус мавританский.

Вернуться

36

Пайса – мелкая монета в Индии, равная примерно одной сотой рупии.

Вернуться

37

Имеется в виду Buchanania cochinchinensis.

Вернуться

38

Дхенки – традиционное устройство для обрушивания риса и иных зерновых культур, используемое в Непале, Бангладеш и некоторых регионах Индии. Представляет собой деревянный рычаг с молотом на одном конце, опускаемым под тяжестью своего веса в ступу с зерном. За счет многократного повторения этой операции зерна очищаются от шелухи.

Вернуться

39

«Роза Бакавали» (перс. «Гуль-э-бакавали») – один из популярных североиндийских фольклорных сюжетов о любви царевича Тадж ул-Мулука и пе́ри Бакавали, обладавшей чудодейственной розой, способной вернуть зрение отцу царевича, падишаху Зейн ул-Мулуку.

Вернуться

40

«Лейли и Маджнун» (араб. «Сведенный с ума Лейлой») – известный фольклорный сюжет о трагической любви арабского юноши Кайса и его возлюбленной Лейли, насильно разлученных родителями. Историей Лейли и Маджнуна вдохновлялись многие поэты, и она стала одним из любимых сюжетов не только в арабской, но и в персидской, узбекской, туркменской, азербайджанской и других литературах.

Вернуться

41

«Двадцать пять рассказов Веталы» – сборник из сказок на языке санскрите, объединенных общим обрамляющим сюжетом об испытании легендарного царя Викрамадитьи злым духом Веталой.

Вернуться

42

«Океан любви» (хинди «Прем сагар») – поэма на хинди индийского писателя Лаллу джи Лала (1763–1835), излагающая легенды о боге Кришне.

Вернуться

43

Санталы – один из народов группы мунда, проживающий главным образом в Восточной и Северо-Восточной Индии.

Вернуться

44

Джатра – танцевально-музыкальное представление, основанное на различных мифологических и эпических сюжетах и особенно популярное на востоке Индии.

Вернуться