Мария Пчелина
Тени невидимого

Воронья тень

Вечерний туман стелился по улочкам уездного городка, цепляясь за облупленные стены деревянных домов. Фонари, тускло мерцавшие вдоль мощёной дороги, едва разгоняли мглу. Где-то вдали скрипели колёса телеги, а в переулке лаяла собака, но вскоре всё стихло, уступив место тяжёлой тишине. Лишь изредка её нарушал хриплый каркающий крик, раздававшийся с голых ветвей старого вяза на окраине.

Мария Петровна, молодая вдова, кутаясь в шерстяной платок, спешила домой. Её шаги гулко отдавались на булыжниках. Она не любила эти поздние прогулки, но долг перед больной соседкой заставлял её выходить даже в такую погоду. Сегодня, однако, что-то было не так. Воздух казался гуще, а тени – живыми. Она ускорила шаг, стараясь не смотреть на вяз, где, как ей показалось, мелькнула чёрная птица.

Ворона. Та самая, о которой шептались в городке. Говорили, она появилась месяц назад, после того как пропал сын купца Власова. Мальчишка, лет двенадцати, ушёл на реку и не вернулся. Нашли только его шапку, зацепившуюся за корягу у берега. С тех пор ворону видели повсюду: то на крыше церкви, то у старого кладбища, то у дома, где потом кто-нибудь умирал. Старухи крестились, называя её вестником беды. Мужики посмеивались, но в их глазах читался страх.

Мария Петровна не верила сплетням. Суеверия, говорила она себе, для неграмотных. Но сейчас, шагая по пустой улице, она чувствовала, как холод пробирается под кожу. Карканье раздалось снова – ближе, резче. Она остановилась, оглядываясь. Никого. Только тени и туман. Но там, на краю переулка, на покосившемся заборе, сидела она. Ворона. Её глаза, блестящие, как осколки стекла, смотрели прямо на Марию.

– Прочь! – крикнула женщина, махнув рукой. Птица не шелохнулась, лишь наклонила голову, будто разглядывая её. Сердце Марии заколотилось. Она повернулась и почти побежала к своему дому, не оглядываясь. Ключ дрожал в её руках, пока она отпирала дверь. Запершись, она прижалась спиной к стене, пытаясь отдышаться. Тишина. Ни карканья, ни шороха. Может, показалось?

Но ночью сон не шёл. За окном завывал ветер, а в его вое Марии чудились отголоски того же хриплого крика. Она зажгла лампу, но свет только усиливал тени, плясавшие по стенам. Вдруг стекло в окне задрожало – кто-то постучал. Один раз, другой. Медленно, словно дразня. Мария замерла, сжимая одеяло. Стук повторился, теперь громче. Она заставила себя встать и подойти к окну. За стеклом – пустота. Только чёрная тень мелькнула внизу, у крыльца.

Наутро городок гудел. Пропал ещё один. Старик Егор, что жил у околицы, не вышел к колодцу, как обычно. Соседи нашли его в постели, с открытыми глазами, будто он умер от ужаса. На подоконнике его дома обнаружили перо – чёрное, блестящее. Ворона, шептались люди. Мария молчала, но её руки дрожали, когда она заваривала чай.

Дни шли, а страх рос. Городок словно попал в ловушку. Люди избегали выходить после заката, запирали ставни, но ворона находила их. Её видели то тут, то там, и каждый раз за этим следовала беда. Урядник, здоровый мужик с густыми усами, пытался её подстрелить, но ружьё дало осечку, а птица, каркнув, улетела. На следующий день урядника нашли в лесу с перерезанным горлом. Нож лежал рядом, но никто не верил, что он сам это сделал.

Мария больше не выходила из дома. Её мучили кошмары: чёрные крылья, блестящие глаза, голос, шепчущий её имя. Она перестала зажигать лампу, боясь, что свет привлечёт птицу. Но ворона всё равно пришла. В одну из ночей Мария проснулась от звука, похожего на скрежет когтей по дереву. Она лежала, боясь пошевелиться, пока не услышала шорох у двери. Кто-то – или что-то – скреблось, пытаясь войти.

Она не помнила, как схватила икону со стены, как начала шептать молитвы. Скрежет прекратился, но карканье раздалось прямо над крышей. Утром она нашла на крыльце следы – маленькие, когтистые, будто от лап птицы, но слишком большие для вороны. Рядом лежало ещё одно перо.

Мария решилась. Она не могла больше жить в страхе. Вечером, закутавшись в платок, она пошла к старой мельнице на краю города. Говорили, что ворона часто кружит там. Ветер хлестал в лицо, а в небе собирались тучи. У мельницы было тихо, только скрипели лопасти, качаемые ветром. И тогда она увидела её. Ворона сидела на крыше, глядя вниз. Но теперь Мария заметила кое-что ещё – тень за птицей, человеческую, но искажённую, словно сломанную.

– Кто ты? – крикнула Мария, сжимая в руке крестик. Ворона каркнула, и тень шевельнулась. Она росла, вытягивалась, пока не стала выше мельницы. Голос, низкий и хриплый, зазвучал в голове Марии: «Ты следующая».

Мария закричала, бросилась бежать, но ноги подкосились. Она упала, чувствуя, как холодная тень накрывает её. Последнее, что она увидела, – блестящие глаза вороны, парящей над ней.

Наутро городок проснулся в тишине. Марию нашли у мельницы, с застывшим лицом, словно она умерла от ужаса. На её груди лежало чёрное перо. Ворона исчезла, но никто не верил, что она ушла навсегда. Где-то в тумане, за старым вязом, всё ещё слышалось её карканье.

Тень над Тверским трактом

Зима 1807 года выдалась в Тверской губернии особенно суровой. Снег валил так, что даже старожилы, привыкшие к русским морозам, качали головами и шептались о дурных знамениях. Тверской тракт, что соединял Москву с Петербургом, утопал в сугробах, и путники, рискнувшие отправиться в дорогу, нередко пропадали без следа. Говорили, что в лесах завелся зверь – не то волк, не то что похуже. Но те, кто возвращался, рассказывали не о клыках и когтях, а о тени, мелькающей среди деревьев, и о леденящем душу шепоте, что доносился из темноты.

Поручик Иван Сергеевич Волков, молодой офицер лейб-гвардии, ехал по этому тракту в ту роковую ночь. Его карета, запряженная четверкой лошадей, скрипела и покачивалась на ухабах, а кучер, старик Фома, то и дело крестился, бормоча молитвы. Иван, закутанный в шинель, смотрел в темное окно, где мелькали заснеженные ели. Его вызвали в Петербург по срочному делу, но подробности приказа были скупы: «Явиться незамедлительно. Секретно». В кармане шинели лежало запечатанное письмо, которое он должен был передать лично в руки генералу Шувалову.

– Фома, долго еще до станции? – спросил Волков, отгоняя тревожные мысли.

– Часа два, барин, ежели пурга не усилится, – отозвался кучер. – Да только неспокойно мне. Лошади-то чуют что-то.

Иван нахмурился. Он не был суеверен, но рассказы о пропавших путниках и странных тенях невольно будили беспокойство. Он поправил саблю на поясе и проверил пистолеты – два заряженных кремневых пистолета лежали в кобуре, готовые к бою.

Внезапно лошади заржали, карета дернулась и остановилась. Фома выругался, натягивая вожжи.

– Что там? – резко спросил Волков, хватаясь за рукоять сабли.

– Поваленное дерево, барин! Прямо поперек тракта! – Кучер спрыгнул с козел и исчез в снежной мгле.

Иван открыл дверцу кареты, холодный ветер ударил в лицо. Он шагнул на дорогу, щурясь от снега. Впереди, в свете фонаря, виднелось массивное бревно, перегородившее путь. Фома стоял рядом, озираясь.

– Не само оно упало, – пробормотал он. – Срез чистый, как топором рубили.

Волков почувствовал, как по спине пробежал холод. Он вытащил пистолет и огляделся. Лес вокруг был тих, но тишина эта казалась зловещей, словно кто-то затаился, наблюдая.

– Фома, назад в карету. Объедем через обочину, – приказал он.

Но не успел кучер ответить, как из темноты донесся звук – низкий, протяжный вой, больше похожий на человеческий стон, чем на звериный рык. Лошади забились в упряжи, а Иван поднял пистолет, вглядываясь в лес. Там, среди деревьев, мелькнула тень – высокая, сутулая, не похожая ни на человека, ни на зверя.

– Кто там?! – крикнул Волков, но голос его потонул в вое ветра.

Ответа не последовало. Только шепот, едва различимый, но пробирающий до костей: «Иван…»

Кое-как обогнув бревно, карета двинулась дальше, но лошади шли неохотно, а Фома не переставал креститься. Иван молчал, сжимая пистолет. Шепот, назвавший его по имени, не выходил из головы. Он пытался убедить себя, что это ветер или усталость сыграли с ним шутку, но сердце билось чаще обычного.

Через час пурга усилилась, и Фома объявил, что до станции им не добраться – лошади выбились из сил. К счастью, неподалеку виднелся огонек – заброшенная усадьба, о которой ходили дурные слухи. Говорили, что ее хозяин, граф Долгорукий, исчез при странных обстоятельствах лет десять назад, а слуги покинули дом, утверждая, что в нем поселилась нечисть.

– Барин, не к добру туда идти, – пробормотал Фома, но Волков отмахнулся.

– Лучше крыша над головой, чем замерзнуть в лесу. Вперед.

Усадьба встретила их мрачной тишиной. Окна были заколочены, но дверь оказалась приоткрытой, словно кто-то ждал гостей. Иван вошел первым, держа фонарь в одной руке и пистолет в другой. Внутри пахло сыростью и плесенью. Мебель, покрытая пылью, стояла нетронутой, а на стенах висели портреты – строгие лица вельмож смотрели на незваных гостей.

– Разведи огонь, Фома, – приказал Волков. – А я осмотрю дом.

Он прошел по коридору, проверяя комнаты. Везде царил запустение, но в одной из спален он заметил странность: на столе лежала свежая свеча, еще не зажженная, а рядом – лист бумаги с единственным словом, написанным кроваво-красными чернилами: «Иван».

Волков замер. Это уже не могло быть совпадением. Он развернулся, готовый к бою, но коридор был пуст. Только где-то наверху скрипнула половица.

– Кто здесь?! – крикнул он, поднимая пистолет.

В ответ – тишина. Но затем, словно издалека, донесся тот же шепот: «Иван… найди меня…»

Волков вернулся в гостиную, где Фома разжег камин. Старик выглядел напуганным, но молчал, лишь изредка бросая взгляды на темные углы.

– Фома, что ты знаешь об этой усадьбе? – спросил Иван, стараясь говорить спокойно.

Кучер вздохнул и поведал историю, которую слышал от местных. Граф Долгорукий, человек угрюмый и нелюдимый, увлекался оккультизмом. Он собирал старинные книги и проводил в усадьбе странные ритуалы. Однажды зимней ночью он исчез, а вместе с ним – его единственная дочь, юная Анна. С тех пор усадьбу обходили стороной, а те, кто осмеливался войти, либо не возвращались, либо сходили с ума, бормоча о тени, что ходит по дому.

– Говорят, граф вызвал что-то… не от мира сего, – закончил Фома, понизив голос. – И оно до сих пор здесь.

Иван слушал, но его мысли были заняты письмом в кармане. Он достал его и сломал печать. Внутри был приказ: найти и уничтожить некий артефакт, спрятанный в усадьбе Долгорукого. Подробностей не было, только предупреждение: «Оно видит тебя».

В ту ночь Волков не спал. Он сидел у камина, держа саблю на коленях. Фома дремал, но его сон был тревожным. Где-то в доме хлопнула дверь, и Иван вскочил. В коридоре снова мелькнула тень, и на этот раз он был уверен – это не игра света. Он бросился следом, поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж.

В конце коридора была дверь, которой он раньше не замечал. Она была приоткрыта, и изнутри лился слабый свет. Волков вошел и оказался в библиотеке. Полки ломились от книг, а в центре комнаты стоял стол, на котором лежал медный амулет в форме глаза. Рядом была записка: «Иван, ты избран».

Он не успел взять амулет. Половицы заскрипели, и в дверях появилась фигура – высокая, сутулая, с горящими глазами. Это была не тень, а нечто осязаемое, но не человеческое. Оно шагнуло к нему, и шепот заполнил комнату: «Ты мой…»

Тень в усадьбе

Волков выстрелил. Пуля угодила в существо, но оно лишь покачнулось, не издав ни звука. Иван бросился к столу, схватил амулет и побежал. Существо следовало за ним, его шаги гулко отдавались в коридоре. Он спустился в гостиную, где Фома уже проснулся и смотрел на него с ужасом.

– Барин, что это?! – закричал кучер.

– Бери лошадей! Уходим! – крикнул Волков.

Они выбежали во двор, но пурга не утихала. Лошади рвались из упряжи, а тень появилась в дверях усадьбы, медленно приближаясь. Иван понял, что бежать бесполезно. Он повернулся к существу, сжимая амулет.

– Чего ты хочешь?! – крикнул он.

Шепот ответил: «Верни мне… мою дочь…»

Волков вспомнил рассказ Фомы. Анна, дочь графа. Неужели она была частью ритуала? Он посмотрел на амулет и заметил выгравированные на нем буквы: «А.Д.». Анна Долгорукая.

В отчаянии он швырнул амулет в снег. Существо взвыло, и в тот же миг пурга стихла. Тень растворилась, словно ее никогда не было. Фома упал на колени, шепча молитвы, а Иван стоял, глядя на место, где исчез амулет.

Наутро они добрались до станции. Волков доложил в Петербург, что артефакт уничтожен, но не упомянул о тени. Он вернулся к службе, но каждую зимнюю ночь, когда ветер завывал за окном, ему чудился шепот: «Иван…»

Усадьба Долгорукого сгорела той же зимой. Говорили, что пожар начался сам собой. Но в Тверской губернии еще долго шептались о тени, что бродит по тракту, и о молодом офицере, который смотрел в глаза самой тьме – и выжил.

Туман стелился по земле, словно призрак, укутывая усадьбу Волковых в холодное, сырое покрывало. Старый дом, окруженный вековыми соснами, скрипел под порывами осеннего ветра, будто жаловался на свою заброшенность. Свет в окнах едва пробивался сквозь плотные шторы, а тени внутри казались живыми, шептались, двигались.

Алексей Волков, молодой наследник некогда славного рода, вернулся в усадьбу после долгих лет в столице. Петербург закружил его в вихре балов, карт и сплетен, но письмо от старого управляющего заставило его бросить всё. «Ваша матушка нездоровится, господин. Приезжайте немедля. Здесь… неспокойно», – гласила записка, написанная дрожащей рукой.

Ночь встретила Алексея промозглым холодом. Кучер, бородатый мужик с глазами, полными суеверного страха, отказался подъезжать ближе к воротам, высадив барина у опушки. «Нечисто там, ваше благородие», – пробормотал он, хлестнув лошадей. Алексей, сжимая трость, шагнул в темноту.

Внутри усадьбы пахло сыростью и чем-то сладковато-гниющим. Мать, Елизавета Петровна, лежала в своей спальне, бледная, с запавшими глазами. Она едва узнала сына, шептала бессвязное: «Оно… оно в стенах… оно знает». Доктор, сухонький старичок в пенсне, только разводил руками. «Нервы, батенька, нервы. И, возможно, лихорадка». Но Алексей видел, как доктор торопливо крестился, уходя из комнаты.

Ночью дом ожил. Сквозь сон Алексей слышал шаги – медленные, тяжелые, будто кто-то бродил по коридору, останавливаясь у его двери. Скрежет, похожий на когти, царапающие дерево, заставил его вскочить. В темноте, освещенной лишь слабым лунным светом, он заметил тень – высокую, сгорбленную, неподвижно стоящую в углу комнаты. Сердце заколотилось. Он зажег лампу, но тень исчезла, оставив лишь холод в груди.

Утром он расспрашивал прислугу. Горничная, девчонка с косичками, заикаясь, рассказала о «господине в черном». «Он приходит, когда луна полная. Стоит у пруда, смотрит на дом. А потом… пропадает». Управляющий, седой как лунь, отводил взгляд, бормоча о старых долгах и проклятьях. «Ваш дед, господин, связался с нехорошими людьми. Говорили, продал душу за богатство. И теперь оно за нами следит».

Алексей не верил в бабьи сказки. Он обыскал дом, чердак, подвал. В библиотеке, под слоем пыли, нашел дневник деда. Страницы пестрели именами, цифрами, странными символами, похожими на руны. Последняя запись гласила: «Я видел его. Он требует плату. Прости, Елизавета». Алексей почувствовал, как волосы на затылке шевелятся.

Ночью шаги вернулись. Теперь они были ближе, увереннее. Дверь в его комнату скрипнула, хотя он запер её на ключ. В темноте что-то шевельнулось – не тень, а фигура, высокая, в длинном сюртуке. Лица не было видно, только глаза – белесые, пустые, как у мертвеца. Алексей закричал, но голос утонул в ледяной тишине. Фигура шагнула к нему, и мир погрузился во тьму.

Утром прислуга нашла его в постели, живого, но с седыми висками. Он не говорил, только смотрел в пустоту. Елизавета Петровна умерла в ту же ночь, с улыбкой, будто освободившись. Усадьбу вскоре забросили. Местные обходили её стороной, шептались о тени, что до сих пор бродит у пруда, ожидая новой платы.

Заяц в метели

Снег хрустел под сапогами, а мороз кусал щеки, пока тройка неслась через зимний лес. Ветер завывал, будто стая волков, и сучья голых деревьев цеплялись за полог саней, словно когти. Иван Сергеевич, земский врач, кутаясь в шубу, хмуро смотрел на дорогу. Его вызвали в дальнюю деревню – лихорадка косила крестьян, и священник умолял поспешить. Но сердце ныло от дурного предчувствия.

Вдруг лошади заржали, сани дернулись. Из сугроба, будто призрак, выскочил заяц – белый, с красными глазами, – мелькнул перед мордами коней и исчез в чаще. Кучер, старик с обмороженным носом, перекрестился. «Плохая примета, барин, – пробормотал он, – заяц дорогу перебежал. Не к добру». Иван отмахнулся, но в груди заныло сильнее.

Лес сгущал тьму. Метель закручивала снег в вихри, и дорога, казалось, вела в никуда. Кучер бормотал молитвы, а Иван сжимал в кармане револьвер – на всякий случай. В этих краях рассказывали о разбойниках, о волках, а то и о чем похуже. Старухи шептались о «лесном хозяине», что забирает путников, если те не чтят приметы.

Сани остановились у заброшенной часовни, едва видной в снежной пелене. «Дальше не поеду, – заявил кучер, – лошади неспокойны. А там, за поворотом, деревня». Иван выругался, но спорить не стал. Взял саквояж и пошел пешком, проваливаясь в сугробы. Ветер доносил странный звук – не то стон, не то шепот, будто лес говорил на забытом языке.

У околицы деревни его встретила тишина. Ни лая собак, ни света в окнах. Дома стояли пустыми, двери нараспашку, будто жители сбежали в спешке. В центре площади чернел крест, увешанный лентами и крестиками, а рядом – свежий след, нечеловеческий, с длинными когтями. Иван почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

В церкви, единственном месте, где горел свет, он нашел священника. Старик, сгорбленный, с безумными глазами, шептал: «Оно пришло. Лихорадка – не болезнь, а метка. Заяц – его вестник». Иван пытался расспросить, но священник только указал на алтарь, где лежала старая книга, раскрытая на странице с выцветшими символами. «Оно требует жертвы, – бормотал старик, – иначе всех заберет».

Ночью метель усилилась. Иван остался в церкви, но сон не шел. Сквозь вой ветра он слышал шаги – тяжелые, хрустящие, будто кто-то кружил вокруг стен. В щели ставен мелькнула тень – высокая, сгорбленная, с глазами, горящими, как угли. Иван вскинул револьвер, но тень исчезла. На полу, у двери, он заметил следы – те же, что на площади, и клочок белой шерсти.

К утру священник исчез. Книга на алтаре была раскрыта на новой странице, где кровью – Иван был уверен, что это кровь – было написано его имя. Он выбежал из церкви, но лес, казалось, сомкнулся вокруг. Дорога пропала, а метель рисовала в воздухе фигуры – зайцев, десятки зайцев, что смотрели на него красными глазами.

Иван бежал, пока легкие не горели, но шаги за спиной не отставали. В последний момент, когда он споткнулся о корень, что-то холодное коснулось его шеи. Он обернулся – и увидел. Высокое, в лохмотьях, с лицом, скрытым тьмой, оно улыбалось. Последнее, что он услышал, было хрустом снега и своим собственным криком, заглушённым ветром.

Деревню нашли пустой весной. Ни тел, ни следов. Только у часовни, в сугробе, лежал револьвер, а рядом – заячий след, ведущий в лес.

Падающая звезда

Августовская ночь дышала теплом, напоенным запахом скошенной травы и хвои. Вдалеке, за рекой, мерцали огоньки деревни, но здесь, на холме у старой усадьбы, царила тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков. Григорий Павлович, отставной офицер, сидел на веранде, потягивая трубку. Небо над ним пылало звездами, и он, привыкший к суете столичной жизни, невольно замирал перед этой вечной красотой.

Внезапно небо прочертила яркая полоса – падающая звезда, ослепительно-белая, с длинным хвостом. Она рухнула где-то за лесом, и на миг Григорию показалось, что земля дрогнула. Он усмехнулся, отгоняя детскую мысль о желаниях, но в груди шевельнулось беспокойство. В деревне говорили, что падающие звезды – дурной знак, вестники беды. «Суеверия», – пробормотал он, но трубка в руке задрожала.

Наутро в усадьбу явился староста, мужик с лицом, изрезанным морщинами. «Барин, беда, – выдохнул он, теребя шапку. – В лесу, где звезда упала, неладно. Скотина воет, люди пропадают». Григорий нахмурился. Староста рассказал о пастухе, что ушел искать заблудшую корову и не вернулся, и о странном свете, что видели над лесом ночью. «Как болотный огонь, только ярче, и шевелится».

Любопытство пересилило скептицизм. Григорий взял ружье, фонарь и отправился к лесу. Днем он казался обычным – сосны, мох, пение птиц. Но чем ближе к месту, где, по словам старосты, упала звезда, тем тише становилось. Птицы замолкли, воздух сгустился, пропах чем-то металлическим, чужим. На поляне он нашел воронку – сажени две в ширину, с оплавленной землей по краям. В центре лежал камень, черный, с зелеными прожилками, испускающий слабое сияние. Григорий шагнул ближе, но остановился: кожа зудела, а в ушах нарастал низкий гул.

Ночью он не спал. В окно стучали ветки, хотя ветра не было. За рекой выли собаки, а в небе, там, где упала звезда, мерцал зеленоватый свет. На рассвете Григорий нашел на крыльце следы – нечеловеческие, с длинными пальцами, будто от огромной лапы. Ружье он теперь не выпускал из рук.

В деревне началась паника. Люди шептались о «госте с неба», о проклятье, что принесла звезда. Двое охотников, отправившихся к воронке, пропали. Их нашли на третий день – живыми, но безумными, с пустыми глазами, бормочущими о «голосе в голове». Григорий, стиснув зубы, решил вернуться к воронке. Он не верил в чертовщину, но чувствовал, что камень – ключ ко всему.

На поляне его ждала тишина, тяжелая, как перед грозой. Камень светился ярче, а вокруг него воздух дрожал, словно мираж. Григорий поднял ружье, но замер: из леса выступила тень. Высокая, худая, с конечностями, слишком длинными для человека, она двигалась рывками, будто марионетка. Глаза – два зеленых огня – смотрели прямо на него. Гул в ушах стал невыносимым, в голове зашептал голос, чужой, холодный: «Ты видел. Ты наш».

Григорий выстрелил. Тень дернулась, но не упала, а растворилась в воздухе. Камень в воронке вспыхнул, и волна жара отбросила Григория на землю. Он очнулся на закате, один, с кровоточащим носом и звоном в ушах. Камень исчез, воронка заросла травой, будто ничего не было. Но в кармане он нашел осколок – черный, с зелеными прожилками, пульсирующий, как живое сердце.

Он вернулся в усадьбу, запер двери, но тени теперь жили в углах комнат. Каждую ночь он слышал шаги, видел глаза в темноте. Деревенские обходили холм стороной, шептались о барине, что «принес беду». Григорий перестал выходить, только сидел у окна, сжимая осколок, который шептал ему о звездах и вечности. В последнюю ночь, когда небо снова загорелось падающей звездой, он исчез. Усадьба осталась пустой, а в лесу, говорят, до сих пор мерцает зеленый свет.

Тени в тростниках

Летний вечер в Полесье дышал сыростью и тиной. Туман стелился над болотами, цепляясь за тростники, а луна, бледная, как утопленница, отражалась в черной воде. Семен, местный охотник, возвращался с пустыми руками, шагая по тропе вдоль трясины. Его сапоги чавкали в грязи, а сердце колотилось – не от усталости, а от того, что он увидел час назад. В заводи, где вода была глубже, он заметил их: три фигуры, тонкие, с длинными волосами, что струились, как водоросли. Они пели – тихо, завораживающе, и их глаза, зеленые, как болотный огонь, смотрели прямо на него. Русалки. Семен перекрестился и бросился прочь, но их смех, холодный и звонкий, преследовал его до самой деревни.

В кабаке, куда он зашел, чтобы унять дрожь, мужики подняли его на смех. «Русалки, говоришь? То водка в голове поет, Семка!» – гоготал кузнец, хлопая его по плечу. Бабы, слушавшие у стойки, качали головами, шептались о «болотной нечисти», но никто не верил. Даже попадья, к которой Семен побежал за советом, только велела молиться и не гневить Бога байками. Но он знал, что видел. Их лица – нечеловечески красивые, но мертвенно-бледные – снились ему ночью, а смех звенел в ушах.

На следующий день Семен решил вернуться. Он не мог жить с этим наваждением, с насмешками, с мыслью, что, может, и правда сходит с ума. В сарае он нашел старые сети, взял нож, крест на шею и пошел к болоту. «Поймаю одну, – бормотал он, – покажу всем». Солнце клонилось к закату, окрашивая трясину багрянцем. Тростники шептались, будто переговаривались, и воздух пах гнилью.

У заводи он остановился. Вода была неподвижной, как зеркало, но в глубине что-то шевельнулось. Семен затаил дыхание. Песня – та самая, тягуче-сладкая – поплыла над болотом. Он увидел её: она сидела на кочке, расчесывая волосы, что светились в лунном свете. Её кожа была белее мела, а глаза – бездонные, манящие. Семен шагнул вперед, забыв о страхе, забыв о кресте. Сеть в его руках казалась тяжелой, но он был полон решимости.

«Эй, ты!» – крикнул он, но голос сорвался. Русалка повернула голову, улыбнулась – и исчезла в воде, оставив круги на поверхности. Семен бросился за ней, не думая о топи. Сеть зацепилась за тростник, он рванул её, проваливаясь по колено в грязь. Песня звучала громче, теперь со всех сторон, и в воде мелькали тени – их было больше, чем одна. Он видел их руки, тонкие, с перепонками, видел их глаза, что звали его глубже.

«Я докажу!» – хрипел он, шаря в воде. Но болото тянуло вниз. Грязь засасывала сапоги, холодная вода заливала грудь. Он чувствовал, как что-то коснулось его ноги – скользкое, живое. Паника сдавила горло. Он закричал, но тростники заглушили звук. Песня стала оглушительной, и в последний момент, когда вода сомкнулась над его головой, он увидел их – десятки русалок, окруживших его в глубине. Их смех был последним, что он услышал.

Наутро деревенские нашли только сеть, зацепившуюся за корягу, и крест, утонувший в грязи. Семена искали неделю, но болото молчало. Старухи шептались, что он стал добычей «болотных дев», а мужики в кабаке больше не смеялись, только крестились, глядя на трясину. В ясные ночи, говорят, над заводью всё ещё звучит песня, а в воде мелькают тени, что ждут новых гостей.

Старик в чаще

Лес стонал под напором осеннего ветра, и листья, багряные, как кровь, кружились в воздухе. Дмитрий Иванович, купец из губернского города, шагал по тропе, проклиная всё на свете. Его карета сломалась на тракте, кучер сбежал за помощью, а он, не желая мёрзнуть в одиночестве, решил срезать путь через лес до ближайшей деревни. Теперь, когда солнце клонилось к закату, а тропа растворялась в чаще, он понял, что заблудился. В кармане отяжеливал револьвер, но против лесной тьмы он казался бесполезным.

Сумерки сгущались, и холод пробирал до костей. Дмитрий, сбивая дыхание, ломился сквозь кусты, пока не наткнулся на огонёк. В ложбине, у костра, сидел старик – тощий, в лохмотьях, с бородой, белой, как первый снег. Его глаза, глубоко запавшие, блестели в свете пламени. На коленях лежала резная трость, а рядом – котомка, будто он был странником, вечным скитальцем.

«Эй, дед! – рявкнул Дмитрий, подходя ближе. – Где тут деревня? Говори, не тяни!» Старик медленно поднял взгляд, и его улыбка – тонкая, почти нечеловеческая – заставила купца поёжиться. «Далеко, барин, – прошелестел он, – но могу показать… за плату». Дмитрий фыркнул, раздражённый. «Какая плата, старый хрыч? Веди, или пожалеешь!» Он тряхнул револьвером для пущей убедительности. Старик лишь хмыкнул, поднялся, опираясь на трость, и молча указал в темноту. «Туда», – сказал он и исчез в тенях, будто растворился.

Дмитрий, ругаясь, пошёл в указанном направлении. Лес, казалось, ожил: ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за сапоги, а где-то в отдалении выл волк – или не волк. Он чувствовал взгляд, тяжёлый, как камень, но, оборачиваясь, видел лишь тьму. Тропа петляла, уводя всё глубже, и вскоре он понял, что идёт по кругу. Огонёк костра мелькнул снова, но старика там не было – только трость, воткнутая в землю, и следы, слишком большие для человека.

Паника сдавила горло. Дмитрий кричал, стрелял в воздух, но лес глушил звуки. Он бежал, спотыкаясь, пока не рухнул на мох, задыхаясь. В темноте над ним нависла тень – высокая, сгорбленная, с глазами, горящими, как угли. «Грубость твоя, барин, – прошелестел голос старика, – плата моя». Дмитрий закричал, но тень сомкнулась над ним, и мир погас.

Наутро его нашли на опушке, у самой деревни. Он лежал навзничь, с широко открытыми глазами, седой, как лунь, и мёртвый. Лицо застыло в гримасе ужаса, а в руке, сжатой до хруста, был клочок мха, пропитанный чем-то чёрным, как смола. Крестьяне шептались, что это дело «лесного деда», хозяина чащи, что не терпит хамства. Трость, говорят, нашли в ложбине, но никто не решился её тронуть. Лес молчал, но в осенние ночи, когда ветер завывал в ветвях, казалось, что кто-то хмыкает в темноте, выжидая новых гостей.

Ночь на тракте

Ночь навалилась на тракт тяжёлой пеленой, и звёзды, будто напуганные, прятались за рваными облаками. Карета, скрипя колёсами, катилась по разбитой дороге, а фонари, качаясь, бросали дрожащие блики на придорожные кусты. Пётр Андреевич, купец средней руки, нервно теребил перчатки, сидя внутри. Его спутник, приказчик Егор, дремал, храпя в углу. Дела в губернском городе пошли скверно, но кошель, спрятанный под половицей кареты, всё ещё оттягивал карман золотом. Пётр надеялся добраться до постоялого двора к утру, но в груди ворочалось недоброе предчувствие.

Кучер, бородатый мужик с обветренным лицом, вдруг натянул вожжи. Лошади заржали, карета встала. «Что там?» – рявкнул Пётр, высунувшись в окно. Кучер, не оборачиваясь, пробормотал: «Огни, барин. Впереди». На дороге, саженях в двадцати, мерцали факелы – три, может, четыре. Тени двигались, и до кареты донёсся хриплый смех. Пётр почувствовал, как холод ползёт по спине. Разбойники.

«Гони!» – крикнул он, но кучер только покачал головой. «Не уйти, барин. Лошади загнаны». Егор проснулся, вытаращил глаза. Пётр нашарил под сиденьем револьвер, но пальцы дрожали. Факелы приближались, и теперь он видел фигуры – человек пять, в рваных армяках, с саблями и ружьями. Один, высокий, с чёрной повязкой на глазу, шагнул вперёд. Его голос, низкий, с хрипотцой, резанул тишину: «Вылезай, купчишка. Добром просим».

Пётр, стиснув зубы, вылез. Егор остался в карете, бормоча молитвы. Разбойники окружили, их лица, освещённые факелами, казались звериными. Одноглазый ухмыльнулся, ткнув саблей в сторону кареты. «Кошель где? Не дури, а то кишки выпущу». Пётр, пытаясь выиграть время, начал мямлить о пустых карманах, но кучер, предательски быстро, указал на половицу. «Там, атаман, всё там!»

Разбойники разворотили карету, вытащили кошель, но одноглазый не спешил уходить. Он смотрел на Петра, и в его единственном глазу мелькало что-то недоброе. «Ты, купец, везучий, – сказал он, – но везение кончается». Пётр вскинул револьвер, но выстрелить не успел – кто-то ударил его сзади по голове. Мир закружился, и он рухнул в грязь.

Очнулся он от холода. Карета пылала, чёрный дым валил в небо. Егор лежал рядом, с перерезанным горлом, а кучера и след простыл. Разбойники исчезли, но в кустах что-то хрустело, будто кто-то следил. Пётр, шатаясь, побрёл по тракту, сжимая револьвер. Ноги подкашивались, кровь текла из виска. Он слышал шаги за спиной, видел тени, что мелькали в темноте. «Кто там?» – крикнул он, но голос сорвался. Смех – тот же хриплый, что у одноглазого, – донёсся из леса.

К утру он выбрался к постоялому двору, но сил идти дальше не было. Он рухнул у ворот, шепча о разбойниках и огнях. Хозяин, найдя его, перекрестился: Пётр был жив, но глаза его, полные ужаса, смотрели в пустоту. К вечеру он умер, не сказав больше ни слова. Крестьяне шептались, что это не просто разбойники были, а «люди леса», что забирают не только золото, но и души. На тракте с тех пор обходили то место стороной, а в безлунные ночи, говорят, всё ещё видят факелы и слышат хриплый смех, зовущий в темноту.

Проклятие кургана

Густой туман стелился над степью, где-то вдали выли волки. Лагерь археологов, разбитый у подножия древнего кургана, казался единственным островком жизни в этом заброшенном уголке Российской империи. Масляные лампы тускло горели в палатках, отбрасывая дрожащие тени на холщовые стены. Профессор Иван Сергеевич Лебедев, человек с седыми висками и усталыми глазами, сидел за складным столом, перебирая пожелтевшие карты и записи. Его экспедиция, финансируемая Петербургским университетом, уже месяц копала этот курган, но находки были скудны: несколько глиняных черепков да ржавый наконечник стрелы. Однако что-то в этом месте не давало ему покоя.

– Иван Сергеевич, – в палатку заглянул молодой помощник, Алексей, с лицом, бледным, как полотно. – Там… в раскопе… мы нашли дверь.

– Дверь? – Лебедев нахмурился, отложив бумаги. – Какую ещё дверь?

– Каменную. С резьбой. Она под слоем земли, но… она заперта.

Профессор поднялся, накинул шинель и последовал за Алексеем. Ночь была холодной, ветер пробирал до костей. У раскопа уже собрались рабочие, их лица освещал свет фонарей. В центре ямы, на глубине трёх аршин, действительно виднелась массивная каменная плита, покрытая странными символами, похожими на руны, но не принадлежавшими ни к одному известному алфавиту. Лебедев опустился на колени, проводя пальцами по холодной поверхности. Символы будто пульсировали под его прикосновением.

– Это не скифы, – пробормотал он. – И не хазары. Это… старше.

– Открывать будем? – спросил Алексей, но в его голосе сквозил страх.

Лебедев молчал. Что-то внутри подсказывало ему, что эту дверь лучше не трогать. Но любопытство, то самое, что привело его в археологию, оказалось сильнее.

– Ломы и кирки, – скомандовал он. – Работайте осторожно.

К утру плита поддалась. За ней открылся узкий туннель, уходящий вглубь кургана. Воздух, вырвавшийся из прохода, был тяжёлым, с металлическим привкусом. Лебедев, Алексей и двое рабочих, вооружённые фонарями, спустились вниз. Стены туннеля были покрыты барельефами: фигуры в странных одеждах, с лицами, скрытыми масками, совершали неведомые ритуалы. Чем глубже они шли, тем сильнее нарастало чувство тревоги.

Туннель привёл в круглую камеру. В центре возвышался саркофаг из чёрного камня, окружённый кольцом из двенадцати статуй. Каждая статуя изображала человека с закрытыми глазами, но их лица казались живыми, словно они спали. На крышке саркофага была вырезана надпись на том же неизвестном языке. Лебедев достал блокнот, торопливо зарисовывая символы.

– Это не просто гробница, – прошептал он. – Это… храм.

– Профессор, – голос Алексея дрожал. – Статуи… они… смотрят на нас.

Лебедев обернулся. Глаза одной из статуй, ещё минуту назад закрытые, теперь были открыты. Бездонные, чёрные, они смотрели прямо на него. Сердце профессора замерло. Он хотел крикнуть, но голос застрял в горле. В тот же момент раздался низкий гул, и саркофаг начал медленно открываться.

– Бежим! – закричал Алексей, но было поздно. Из саркофага поднялась тень – не человек, не зверь, а нечто, сотканное из мрака. Рабочие бросились к туннелю, но тень двигалась быстрее. Их крики оборвались в мгновение.

Лебедев и Алексей прижались к стене, фонарь профессора дрожал в руке. Тень остановилась, её пустые глаза уставились на них. Она не нападала, но её присутствие словно высасывало жизнь. Лебедев почувствовал, как его мысли путаются, как воспоминания о прошлом растворяются в холодной пустоте.

– Что… ты… хочешь? – выдавил он.

Тень не ответила. Вместо этого она указала на надпись на саркофаге. Лебедев, борясь с ужасом, посмотрел на свои записи. Символы, которые он зарисовал, начали складываться в слова. Не на русском, не на латыни, но он каким-то образом понимал их: "Тот, кто откроет, станет стражем. Тот, кто откажется, исчезнет."

– Профессор, мы должны уйти! – Алексей тянул его к выходу, но Лебедев не двигался. Он смотрел на тень, на статуи, на саркофаг. Он понял. Это место не было гробницей. Это была тюрьма. И теперь он стал её частью.

– Беги, Алексей, – тихо сказал он. – Беги и забудь.

Алексей, спотыкаясь, бросился к туннелю. Он выбрался на поверхность, задыхаясь от ужаса. Лагерь был пуст – рабочие исчезли, палатки были разорваны, словно когтями. Он бежал, не оглядываясь, пока не добрался до ближайшей станицы. Там он рассказал о случившемся, но ему не поверили. Курган объявили проклятым, и никто больше не решался туда вернуться.

Годы спустя, в архивах Петербургского университета нашли дневник Лебедева. Последняя запись гласила: "Я – страж. Я не могу уйти. Оно не спит." Курган так и стоит в степи, окружённый туманом. Говорят, в безлунные ночи оттуда доносятся шаги. И те, кто осмеливается подойти ближе, видят тень человека с седыми висками, который смотрит на них пустыми глазами.

Жук в янтаре

Туман стелился по булыжным мостовым Санкт-Петербурга, словно дыхание призраков. Фонари, тусклые, как глаза умирающего, едва пробивали мглу. В такие ночи город казался живым, но не добрым – он шептал, скрипел ставнями, звенел цепями в закоулках. Иван Петрович, отставной поручик, шагал по набережной Фонтанки, кутаясь в шинель. Его шаги гулко отдавались в тишине, но что-то ещё – едва уловимое, словно шорох крыльев, – следовало за ним.

Он остановился, прислушиваясь. Ничего. Только плеск воды да далёкий лай собак. Иван Петрович тряхнул головой, отгоняя наваждение. Слишком много рома в таверне, слишком много историй о проклятых домах и тварях, что ползают в тенях. Он ускорил шаг, но шорох не отставал. Теперь он был ближе, отчетливее – словно кто-то скрёб когтями по камню.

Иван Петрович резко обернулся. Никого. Только туман, густой, как молоко, и тени, что казались живыми. Он сжал трость, чувствуя, как пот холодит спину. «Чушь, – пробормотал он. – Чушь и нервы». Но сердце билось, как у загнанного зверя.

Всё началось неделю назад, когда он нашёл его. В антикварной лавке на Садовой, среди пыльных книг и ржавых медалей, лежал кусок янтаря размером с кулак. Внутри, словно в ловушке вечности, застыло насекомое – жук с чёрным панцирем и длинными, изогнутыми жвалами. Хозяин лавки, старик с глазами, как у ворона, сказал, что янтарь – из Курляндии, из старого поместья, где «случались вещи». Иван Петрович, смеясь, купил безделушку за пятак. Теперь она лежала в кармане его сюртука, тяжёлая, холодная, будто живая.

Дома, в тесной квартире на Моховой, он разглядывал находку при свете лампы. Жук внутри янтаря казался не мёртвым, а спящим. Его глаза – крошечные, красные, как капли крови – смотрели прямо на Ивана. Он отложил янтарь, но ночью ему приснилось, что жук шевелится, скребётся, пытаясь выбраться. Утром он обнаружил царапины на столе, где лежал камень. Тонкие, словно от иглы, но глубокие.

Теперь шорох был повсюду. В стенах, под полом, в углах. Иван Петрович перестал спать, боясь закрыть глаза. Он видел тени, что двигались, когда не должны были, слышал шёпот, которого не могло быть. Он пытался избавиться от янтаря – бросил его в Фонтанку, но наутро нашёл его на своём столе, сухим, холодным, с жуком, который, казалось, смотрел с укором.

Этой ночью он шёл к отцу Сергию, священнику из церкви на Лиговке. Говорили, тот умеет изгонять бесов. Иван Петрович сжимал янтарь в кармане, чувствуя, как тот пульсирует, словно сердце. Шорох за спиной стал громче, теперь он был уверен – это не ветер, не крысы. Это оно. То, что жило в янтаре, то, что выбралось.

Он побежал. Туман клубился, фонари гасли один за другим. Шаги его гремели, но шорох был быстрее, ближе. Иван Петрович споткнулся, упал, выронив янтарь. Камень покатился по мостовой, и в тусклом свете он увидел, как жук внутри шевельнулся. Его жvala задвигались, панцирь треснул, и что-то чёрное, блестящее, размером с кошку, поползло к нему.

Он закричал, но туман поглотил звук. Трость выпала из рук, пальцы онемели. Жук – если это был жук – двигался медленно, но неотвратимо. Его глаза горели, как угли, а шорох теперь был везде, в голове, в груди, в костях. Иван Петрович полз назад, пока не упёрся в перила набережной. Холодная вода Фонтанки плескалась внизу, зовя, обещая покой.

Он не помнил, как прыгнул. Только холод, тьма и шорох, который не стихал, даже когда вода сомкнулась над головой.

Наутро дворник нашёл на набережной трость и кусок янтаря. Жук внутри выглядел так же – неподвижный, мёртвый, с красными глазами. Дворник пожал плечами и сунул находку в карман. К вечеру он заметил шорох. Тонкий, едва уловимый, словно кто-то скрёб когтями по камню.

Камень в ночи

Лето в посёлке у реки было тихим, как всегда. Мишка и Серёга, два неразлучных друга тринадцати лет, целыми днями пропадали на берегу, выискивая приключения. В тот день они копались в песке у старого моста, когда Серёга наткнулся на что-то твёрдое. Он вытащил из земли гладкий чёрный камень, размером с куриное яйцо, с едва заметными красными прожилками, похожими на вены. Камень был холодным, даже под палящим солнцем, и странно тяжёлым.

– Смотри, какой крутой, – сказал Серёга, поворачивая находку в руках. – Прямо как из космоса.

Мишка потрогал камень и тут же отдёрнул руку. – Жуткий он какой-то. Будто… смотрит.

– Не выдумывай, – рассмеялся Серёга. – Давай хранить его по очереди. Неделю у меня, неделю у тебя. Как сокровище.

Мишка нехотя согласился. Они решили, что первым камень возьмёт Серёга. Договорились встретиться утром, чтобы обсудить, как будут его прятать.

Ночью Мишка проснулся от странного чувства. Ему приснилось, что Серёга стоит у его кровати, держа тот самый камень, а глаза у друга пустые, как у мёртвой рыбы. Мишка отмахнулся от сна и попытался уснуть, но тревога не отпускала.

Утром он побежал к дому Серёги. Дверь была открыта, а в комнате царил хаос: перевёрнутый стул, разбитая лампа. На кровати лежал Серёга – бледный, с остановившимся взглядом. Его мать рыдала, а соседка шептала что-то про сердечный приступ. Мишка замер, чувствуя, как холодеют пальцы. На тумбочке рядом с кроватью лежал тот самый камень. Его красные прожилки, казалось, пульсировали.

На похоронах Мишка не мог отвести взгляд от гроба. Он знал, что должен что-то сделать. Ночью, перед тем как гроб заколотили, он пробрался в дом Серёги, где проходило прощание. Дрожащими руками он положил камень в карман пиджака друга, лежащего в гробу. «Прости, Серёга, – прошептал он. – Это из-за него».

На следующую ночь Мишка не спал. Он ждал. В темноте ему чудились шорохи, шёпот, шаги. К утру он решил, что всё это ему почудилось. Камень остался с Серёгой, и теперь всё будет в порядке.

Но через неделю, копаясь в своих вещах, Мишка замер. На дне рюкзака лежал чёрный камень с красными прожилками. Он был холодным, как та ночь. И, клянусь, он смотрел.

Жало шмеля

Туман стелился над болотами, словно саван, укрывая сырую землю Российской империи. Где-то в глуши, в забытой богом губернии, стоял старый господский дом, окруженный зарослями терновника и кривыми соснами. Ветер выл в щелях, а в окнах, покрытых пылью, отражались тусклые огни свечей. В этом доме, принадлежавшем отставному штабс-капитану Григорию Ивановичу Волкову, и началась эта история.

Григорий Иванович был человеком суровым, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. После службы он поселился в усадьбе, доставшейся от отца, и вел жизнь уединенную. Местные крестьяне обходили его дом стороной, шептались о странных звуках, доносящихся из окон по ночам, и о том, что Волков якобы продал душу за неведомые знания. Но никто не знал правды. Никто, кроме шмеля.

В тот вечер, когда всё началось, Григорий Иванович сидел в своем кабинете, заваленном книгами и пожелтевшими картами. На столе лежал странный предмет – латунный цилиндр с выгравированными символами, похожими на руны. Волков называл его "машиной". Он утверждал, что она способна заглянуть в саму ткань мира, в то, что скрыто от глаз смертных. Но машина молчала уже много лет. До этой ночи.

За окном раздался низкий, почти нечеловеческий гул. Григорий Иванович замер, его рука, державшая перо, дрогнула. Гул нарастал, словно кто-то бил в невидимый барабан. Он подошел к окну, вглядываясь в туман. И тогда он увидел его – шмеля, огромного, размером с кулак, с крыльями, что блестели, как черное стекло. Насекомое зависло в воздухе, глядя на Волкова немигающими глазами. Григорий почувствовал, как холод пробирает его до костей.

– Что ты такое? – прошептал он, но ответа не последовало. Шмель медленно приблизился к стеклу, и его крылья издали звук, похожий на шепот. Волков отступил, споткнувшись о стул. В ту же секунду машина на столе загудела, ее шестерни пришли в движение, а руны засветились зеленоватым светом.

С той ночи шмель стал его тенью. Он появлялся в самые неожиданные моменты: то кружил над крышей, то сидел на подоконнике, то следовал за Волковым, когда тот осмеливался выйти в лес. Крестьяне, заметившие насекомое, крестились и спешили уйти. Они говорили, что это не шмель, а посланник иного мира, что он пришел за душой Волкова. Но Григорий не верил в сказки. Он был человеком науки, человеком разума. И все же страх грыз его сердце.

Машина работала теперь каждую ночь. Она издавала звуки, похожие на стоны, и показывала образы – тени, что двигались в зеленом свете, словно живые. Волков видел города, которых не существовало, машины, что летали по небу, и лица, искаженные болью. Но чаще всего он видел шмеля. Его глаза, его крылья, его жало, будто сотканное из металла. И каждый раз, когда образ шмеля появлялся, машина дрожала, словно от ужаса.

Однажды ночью Волков не выдержал. Он схватил молот и с криком обрушил его на машину. Латунь треснула, шестерни разлетелись, а зеленый свет угас. Но шмель не исчез. Он был там, за окном, и его гул стал громче, чем когда-либо. Волков бросился к двери, но она не поддавалась. Окна захлопнулись сами собой. Туман проник в дом, заполняя комнаты, и в этом тумане шмель казался гигантом.

– Чего ты хочешь?! – закричал Григорий, но голос его утонул в гуле. Шмель приблизился, и Волков увидел, что его тело покрыто не шерстью, а крошечными символами, такими же, как на машине. Насекомое раскрыло жало, и в ту же секунду Григорий почувствовал, как его разум разрывается. Он видел всё: прошлое, будущее, миры, что никогда не существовали, и миры, что существовали слишком долго. Он видел, как шмель проникает в его душу, переписывая её, словно книгу.

Наутро крестьяне нашли усадьбу пустой. Дверь была распахнута, окна разбиты, а в кабинете, среди обломков странной машины, лежал лишь один предмет – огромный, мертвый шмель, чьи крылья всё ещё блестели, как черное стекло. Волкова никто никогда не видел. Но в туманные ночи, когда ветер воет над болотами, местные до сих пор слышат низкий гул. И те, кто осмеливается взглянуть в туман, клянутся, что видят тень шмеля, парящего над заброшенным домом.

Проявка негатива

Вечер в Москве был сырым, с привкусом угольного дыма и мокрых мостовых. Уличные фонари едва пробивали мглу, их свет дрожал в лужах, словно пытаясь убежать от надвигающейся тьмы. В одном из переулков Замоскворечья, в старом особняке с облупившейся штукатуркой, фотограф Артём Вяземский готовил свою мастерскую к ночной работе. Его студия, пропахшая химикатами и старым деревом, была завалена стеклянными пластинами, медными штативами и тяжелыми бархатными портьерами, которые поглощали любой звук.

Артём, худощавый мужчина с усталыми глазами и вечно растрепанными волосами, был известен в узких кругах. Его снимки отличались странной, почти пугающей ясностью: лица на портретах казались живыми, а тени за ними – слишком глубокими. Говорили, что он умеет "ловить душу" через объектив. Но в последнее время заказов почти не было. Люди шептались, что после его сеансов с ними случается что-то странное: то кошмары, то пропажи мелких вещей, то ощущение, будто кто-то следит из темноты.

Этим вечером к нему пришел неожиданный гость. Дверь скрипнула, и в студию вошел человек в длинном пальто, с лицом, скрытым полями шляпы. Он молча положил на стол ассигнацию и листок с адресом.

– Одна фотокарточка, – голос был низким, с хрипотцой. – Сегодня. Я пришлю человека. Снимок должен быть готов к утру.

Артём кивнул, не задавая вопросов. Деньги были хорошие, а любопытство в его деле было опасной роскошью. Гость ушел, оставив за собой запах сырости и чего-то еще – едкого, как горелый воск.

К полуночи в дверь постучали. На пороге стояла женщина. Ее лицо, бледное, с резкими скулами, казалось вырезанным из мрамора. Черное платье с высоким воротом скрывало шею, а руки она держала в муфте, будто боялась прикоснуться к чему-либо. Она назвалась Анной и, не глядя Артёму в глаза, попросила сделать портрет.

Он усадил ее перед объективом, зажег магниевую вспышку, и комната озарилась резким светом. Женщина сидела неподвижно, но Артёму показалось, что тени за ней шевельнулись, словно кто-то прошел за ширмой. Он отмахнулся от наваждения – старый дом был полон сквозняков.

Сеанс прошел быстро. Анна ушла, не сказав ни слова, а Артём занялся проявкой. В темноте лаборатории, под красным светом лампы, он опустил пластину в раствор. Изображение проступало медленно, будто нехотя. Сначала глаза – пронзительные, почти светящиеся. Потом скулы, губы… и что-то еще. На заднем плане, там, где должна была быть пустая стена, проступала фигура. Смутная, но явно человеческая. Она стояла за Анной, чуть наклонив голову, словно заглядывая ей через плечо.

Артём замер. Он проверил пластину – никаких дефектов. Сделал еще одну копию, но фигура появилась снова, теперь чуть четче. Ее лицо было размытым, но глаза… они смотрели прямо на него. Сердце заколотилось. Он вспомнил слухи о своих снимках, о том, что они "видят больше, чем надо".

В ту ночь он не спал. Утром, как было велено, он оставил фотокарточку в условленном месте – заброшенной часовне неподалеку. Но копию спрятал. Не для продажи, не для показа – для себя. Ему нужно было понять.

Дни шли, и Артём замечал странности. Его шаги эхом отдавались в пустых комнатах, хотя он жил один. По ночам из лаборатории доносились шорохи, будто кто-то перекладывал пластины. А однажды он нашел свою копию снимка на столе, хотя точно помнил, что запер ее в сундуке. Фигура на фотокарточке стала четче. Теперь он видел ее одежду – старомодный сюртук, – и руку, лежащую на плече Анны. Но лица все еще не было.

Он начал расспрашивать о женщине по имени Анна, но в Замоскворечье никто о ней не слышал. Лишь старуха-цветочница, крестясь, пробормотала, что в тех переулках "давно никто не живет, кроме теней". Артём чувствовал, что сходит с ума. Он перестал выходить из дома, запирал двери, задергивал шторы. Но тени в студии становились гуще, а объектив его камеры, казалось, следил за ним.

Однажды ночью он решился. Разжег лампы, зарядил камеру и направил ее на себя. Если его снимки и правда ловят что-то запредельное, он увидит правду. Вспышка ослепила, и в тишине он услышал шепот – нечеловеческий, но отчетливый. Слов не разобрать, но они звенели в голове, как звон разбитого стекла.

Проявив пластину, он увидел себя. А за спиной – ту самую фигуру. Теперь она была ясной. Лицо, искаженное, с пустыми глазницами, улыбалось. И в ее руке был нож.

Утром студия была пуста. Камера стояла на штативе, пластины аккуратно сложены. Только на одной из них, в углу, остался снимок – Артём, сидящий перед объективом, и тень за его спиной. А на столе лежала записка, написанная чужим почерком: "Фотокарточка всегда забирает свое".

В Замоскворечье больше не говорили о фотографе. Его дом опустел, а слухи затихли. Но иногда, в сырые вечера, прохожие замечали в окнах старого особняка вспышку света, словно кто-то все еще пытался поймать душу в объектив.

# Тень Пергамента

В одном из забытых уголков Российской империи, где ветры завывали над бескрайними полями, а леса хранили тайны веков, стоял старый монастырь. Его стены, покрытые мхом и трещинами, казались последним оплотом ушедшей эпохи. Внутри, в холодных кельях, монахи вели свои тихие жизни, переписывая древние тексты и молясь за спасение мира. Но среди этих рукописей, в самом дальнем углу библиотеки, хранилась книга, о которой никто не говорил вслух. Ее называли *Книгой Без Имени*.

-–

Брат Сергий, молодой монах с горящими глазами и неуемной жаждой знаний, впервые услышал о ней от старого библиотекаря, отца Илариона. Тот, будучи на пороге смерти, шептал бессвязные слова о проклятии, о тенях, что следуют за теми, кто осмелится открыть переплет. Сергий, чей разум был полон любопытства, не мог устоять. В ту же ночь, когда буря била в окна монастыря, он прокрался в библиотеку.

Книга лежала на полке, скрытой за тяжелым занавесом. Ее обложка, сделанная из темной кожи, была покрыта странными символами, которые не принадлежали ни одному известному алфавиту. Сергий дрожащими руками открыл первую страницу. Там, на пожелтевшем пергаменте, чернилами, похожими на запекшуюся кровь, было написано: *«Тот, кто прочтет, станет врагом света»*. Он засмеялся, считая это пустыми угрозами. Но когда он начал читать, слова, казалось, оживали, шептались, заполняли его разум.

-–

На следующее утро монастырь проснулся в смятении. Один из монахов, брат Феодор, был найден мертвым в своей келье. Его лицо застыло в гримасе ужаса, а пальцы сжимали крест так сильно, что кожа на ладонях лопнула. Никто не мог объяснить, что произошло, но слухи о проклятой книге уже поползли по коридорам. Сергий молчал, но его сердце билось быстрее, чем обычно. Он чувствовал, что тень, о которой предупреждал Иларион, уже следует за ним.

Вечером того же дня он вернулся к книге. Он не мог остановиться. Слова на страницах менялись, будто кто-то невидимый писал их заново. Они рассказывали о древнем ритуале, о сделке с силами, что старше самого времени. Сергий читал, пока не заметил, что его тень на стене больше не повторяет его движений. Она двигалась сама по себе, вытягиваясь, словно пытаясь дотянуться до него.

-–

Монастырь погружался в хаос. Один за другим монахи исчезали или умирали при странных обстоятельствах. Кто-то видел фигуры в темных плащах, скользящие по коридорам, но никто не мог сказать, были ли это люди или что-то иное. Настоятель, отец Григорий, объявил, что книга должна быть уничтожена. Но когда он вошел в библиотеку, его нашли на следующее утро с выжженными глазами, сжимающим в руках обугленные страницы.

Сергий знал, что он – единственный, кто может остановить это. Но книга не отпускала его. Она звала, манила, обещала ответы на вопросы, которые он боялся задавать. Он начал видеть сны, в которых стоял на краю обрыва, а голос из тьмы шептал: *«Ты уже принадлежишь нам»*. В этих снах он видел лица давно умерших монахов, чьи имена были вычеркнуты из монастырских летописей.

-–

Однажды ночью, когда буря достигла своего пика, Сергий решился. Он взял книгу и спустился в подземелье под монастырем – место, о котором говорили только шепотом. Там, в сырых катакомбах, он нашел алтарь, покрытый теми же символами, что и обложка книги. Он понял, что книга была не просто текстом, а ключом к чему-то гораздо большему. Он начал читать вслух, и стены задрожали. Тени вокруг него сгущались, принимая формы людей, зверей, существ, которых не могло существовать.

В этот момент он услышал шаги. Это был отец Григорий, чьи пустые глазницы теперь светились алым. «Ты открыл врата, – прохрипел он. – Теперь они придут за всеми нами». Сергий попытался закрыть книгу, но она не поддавалась. Страницы переворачивались сами, и с каждым словом тьма становилась гуще.

-–

На рассвете монастырь был пуст. Ни монахов, ни следов борьбы – только тишина и запах серы в воздухе. Книга исчезла, как будто ее никогда не существовало. Но в окрестных деревнях начали шептаться о странных фигурах, что бродят по ночам, и о голосах, что зовут из леса.

Говорят, что где-то в глубинах империи книга ждет нового читателя. Ее страницы пусты, но стоит лишь коснуться их, как слова появляются снова. И тот, кто прочтет, станет врагом света.

Заблудший в лесу

Осень сковала леса Тульской губернии холодным дыханием. Листья, багряные и золотые, устилали землю, скрывая тропы. Иван Петрович, землемер из Москвы, возвращался из дальней деревни, где мерил земли для нового поместья. Его повозка сломалась в десяти верстах от тракта, и, решив срезать путь через лес, он отправился пешком, надеясь выйти к деревне Зайцево до темноты.

Солнце клонилось к горизонту, и лес, казавшийся днем гостеприимным, преобразился. Тени ветвей сплетались в причудливые фигуры, а ветер завывал, будто оплакивая что-то давно забытое. Иван, закутанный в шинель, сжимал в руке компас, но стрелка дрожала, словно не решаясь указать путь. Он шел час, затем другой, но знакомых ориентиров – ни просеки, ни реки – не было. Лес становился гуще, а воздух – тяжелее, пропитанный запахом сырости и чего-то еще… звериного.

К сумеркам Иван понял: он заблудился. Холод пробирал до костей, а в кармане оставалось лишь несколько сухарей и фляга с водой. Он остановился у старого дуба, чьи ветви напоминали когтистые лапы, и попытался развести костер. Кремний высекал искры, но сырые ветки не поддавались. Внезапно где-то вдали хрустнула ветка. Иван замер, вглядываясь в темноту. Тишина. Только сердце стучало в груди, отдаваясь в висках.

– Кто там? – крикнул он, но голос утонул в лесной глуши.

Снова хруст, ближе. Иван схватил суковатую палку, его пальцы дрожали. В темноте мелькнул силуэт – высокий, сгорбленный, слишком быстрый для человека. Иван отступил, споткнувшись о корень. Фляга выпала из кармана, звякнув о камень. Силуэт исчез, но теперь шорохи раздавались со всех сторон – будто лес ожил и следил за ним.

Он побежал, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, а дыхание срывалось на хрип. Впереди показался просвет, и Иван, собрав последние силы, выскочил на небольшую поляну. Посреди нее возвышался старый каменный крест, поросший мхом. Надпись на нем стерлась, но вокруг креста земля была утоптана, а в воздухе витал сладковатый запах тлена.

Иван упал на колени, пытаясь отдышаться. Он не заметил, как тени за его спиной сгустились. Холодная рука легла на его плечо. Он обернулся – и закричал. Перед ним стояла фигура в лохмотьях, с лицом, скрытым под капюшоном. Глаза, горящие в темноте, смотрели прямо в душу.

– Ты пришел, – прошелестел голос, нечеловеческий, словно ветер в пустом колодце. – Лес ждал тебя.

Иван попытался отползти, но ноги не слушались. Фигура наклонилась ближе, и он увидел под капюшоном не лицо, а маску из коры и костей. Вдалеке завыли волки – или это были не волки? Лес сомкнулся вокруг, и крик Ивана оборвался, поглощенный непроглядной тьмой.

Наутро крестьяне из Зайцева нашли на поляне лишь шинель, разорванную в клочья, и компас с треснувшим стеклом. О Иване Петровиче больше никто не слышал. А лес, как и прежде, хранил свои тайны, шепча их ветру да старому кресту, что стоял на поляне с незапамятных времен.

Темная усадьба

Ветхая усадьба в глубине Рязанской губернии дышала сыростью и воспоминаниями. Старики Прокофий Иванович и Агафья Семеновна, последние из рода Березиных, доживали свой век в этом забытом Богом месте. Усадьба, некогда полная смеха и балов, теперь стояла одиноко среди заросших полей, а ближайшая деревня была в дне пути. Дети их давно разъехались, слуги разбежались, и только ветер да скрип половиц составляли им компанию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.