Валерий Цуркан
Баавгай Чоно. Медведь с волчьим сердцем

1. Баавгай

1

«В лето 6760 прииде Неврюй и Котья и Олабуха храбры на землю Суздалскую со многеми вой на великого князя Андрея Ярославича и бродиша Клязьму канун Бориса дни под Володимерем».

Разбили враги войско князя Андрея и Ярослава Ярославичей под Владимиром, разорил Переяславль Неврюй, полководец Батыев, убили жену Ярослава, детей в полон увезли. Без числа людей на чужбину увели монголы, продали в рабство. Сами Андрей и Ярослав бежали в Новгород, но их там не приняли, и разошлись пути-дорожки братьев. Андрей с женой и детьми да с остатком дружины ушёл на север, к варягам, а Ярослав Ярославович – в Псков.

Мишке, Иванову сыну, на тот год исполнилось семнадцать. Под стать своему имени – медведь, большой и сильный, но и сила не спасла от полона. Вместе со всеми повели на юг. Многие умерли по дороге – не нужны никому слабые рабы, только сильные нужны, да и брали одних ремесленников, над остальными учиняли расправы. А Мишка хоть молодой, но знатный кузнец, такие везде нужны.

На берегу Итиля оказался Мишка, в Булгаре. И продавали его, как скот, выставив посреди площади, в цепях железных. Повезло, что покупатель искал не рабочую силу, а ремесленников, иначе сгнил бы на тяжёлых работах. Покупатель опрашивал каждого с помощью толмача.

– Кто такой? Что делать умеешь?

– Кузнец я. Могу нож справить, топор или меч.

– Звать как?

– Мишка я, Иванов сын. Медведем звали.

– Баавгай. Похож.

После Мишка узнал, что баавгай на языке кочевников значит медведь. Так и стали называть.

Умер у кузнеца Боржигдая помощник, вот и пришёл найти замену. Боржигдай был известным кузнецом в Булгаре. Начинал рядовым кузнецом, и воевал, вместе с войском Бату дошёл до самого Киева. Заприметил его темник Батыя Бурундай, понравился меч, выкованный в походной кузне. Оставил при себе. Так и стал Боржигдай кузнецом самого Бурундая. Когда Бату отправил Бурундая на помощь Мунке в битве против потомков Чагатая, Боржигдай чуть не погиб под Отраром, остался хром на одну ногу. Джучидские войска возвели на престол Мунке после неожиданной смерти великого хана Гуюка. Казнили тогда множество чагатаидов и угэдэидов по приказу Берке, Батыева брата. А когда Бату-хан вызвал Бурундая к себе в свою ставку в Булгар, Боржигдай и остался здесь. Ранен был и в походах больше участвовать не мог. Позволил ему темник Батыев основаться в ставке кочевья.

Стал Мишка-Баавгай помощником у Боржигдая. Многому научился у старого кузнеца-монгола, многому, к превеликому удивлению старика, научил сам. В оружейную приходили и рядовые воины, и нойоны. Мечи дорогие, и не каждый воин мог себе позволить купить новое оружие, чаще заказывали наконечники для стрел, чинили кольчугу.

Обращался Боржигдай с Баавгаем не как с рабом, хотя первые два года особых милостей от хозяина Мишка не видел. А когда умер Боржигдай, Баавгай стал кузнецом вместо него, и люди забыли о том, что он раб. Кузница перешла в его собственность. Вольную дал перед смертью Боржигдай, отписав всё хозяйство – не осталось у ордынского кузнеца родни, все отдал своему бывшему рабу.

Бату-хан перенёс свою ставку в другое место, в Сарай, и правил своим улусом оттуда. Но умер внук Чингисхана. Говаривали, что могли отравить. Начались неурядицы. Наследником, правителем Золотой орды стал его сын Сартак. Находился он в то время в столице государства Каракоруме и поспешил в Сарай-Бату, но не пришлось ему править. По дороге в степи умер, вероятно, отравили люди родного дяди Берке. И улус Джучи снова остался без хана. Ханом Золотой орды после смерти Сартака стал его сын Улагчи – Улавчий, как называли на Руси. Был ещё мал и до наступления совершеннолетия править улусом должна вдова Батыя Боракчин-хатун. Но ни ей, ни ему не привелось совершить никаких дел государственных. Улагчи по традиции умер в тот же год не без помощи всё того же Берке. Умная и мудрая Боракчин пыталась сохранить власть и решила возвести на престол своего сына Туда-Мункэ. Но знать улуса Джучи её не поддержала. Боракчин пыталась заручиться поддержкой, обратившись к внуку Темучина Хулагу, воевавшему в то время в Иране. Но ум и мудрость на этот раз не помогли этой мудрой женщине. Берке раскрыл её замысел, и при попытке бегства к военачальнику Хулагу Боракчин поймали и казнили. И ханом Золотой орды стал Берке, брат Бату-хана, третий сын Джучи. На долгие десять лет в улусе Джучи прекратилась борьба за власть.

Всё это проходило мимо кузнеца Баавгая, не затрагивало, он был простым ремесленником. Мишка всё так же продолжал работать, уже забыв о том, откуда родом, почти забыв родной язык и выучив чужой, даже не один, а два – монгольский и тюркский. Рабом уже не был, но и своим здесь ни для кого не стал, чужой медведь-урус.

***

Однажды в кузню зашли два человека, чудно одетые – в высоких сапогах с широкими голенищами, в богатых одеждах, отороченных мехом и перехваченных широкими кожаными поясами. На головах носили шапки, каких Мишка никогда не видел, будто мешок надели. Сразу стало ясно – не из простых. Оказались венецианскими купцами.

Осмотрели товар, но не нашли ничего, что могло бы пригодиться, и попросили сделать пару длинных ножей, объяснив, какие именно нужны.

– Хороший нож стоит немало, – сказал Баавгай, рассматривая гостей.

Один из них, выслушав переводчика, ухмыльнулся и показал серебряную монету, вынув из мешка за пазухой. Мишка кивнул.

– Приходите послезавтра.

Купец, прищурившись, посмотрел на кузнеца.

– Ты не похож на местного жителя, – сказал через толмача.

– Я русич, – ответил Баавгай. – Мишкой зовут, а здесь Медведем назвали, Баавгаем.

– Как же ты здесь оказался? – удивился чужестранец.

Лицо Баавгая помрачнело.

– Уж точно не как вы. Не по своей воле. В плен взяли и продали. Но теперь я свободен.

– А что ж домой не уедешь, если свободен? – продолжал расспрашивать купец.

– А нету дома, сжёг его Неврюй. Никого не осталось. Теперь здесь мой дом, – Мишка стукнул молотом по наковальне, показывая гостям, что не хочет говорить об этом.

Купцы переглянулись и молча ушли. А Баавгай, закончив одну работу, раздул меха и взялся за изготовление двух поясных ножей.

Целый год пробыли здесь братья Николо и Маттео Поло. То уходили в Сарай, где сидел Берке, то возвращались в Булгар. Прибыли они из далёкой Венеции, о которой Баавгай даже не слыхивал. Братья работали в Царьграде и покинули город незадолго до того как византийцы отбили его и сожгли венецианский участок. Были не только удачливыми купцами, но и умели предугадывать события. Иначе погибли бы, останься в Царьграде.

Не раз братья заходили в кузню Баавгая, рассказывали о себе, расспрашивали о жизни кузнеца. Чем-то приглянулся им пленённый монголами медведь. Было что-то общее между ними – и венецианцы, и русич успели посмотреть мир в свои года, но каждый по-своему – купцы путешествовали по своей воле, а Баавгая привели в Булгар, как скот. Помнил дорогу из Переяславля в Булгар и никогда не забудет, это страшная дорога смерти, много народу погибло в пути. Купцам он тоже о своей жизни немало рассказывал, делился своими воспоминаниями.

– Как на жизнь свою смотришь, чем будешь дальше жить? – спрашивал Николо.

– А чего на неё смотреть? – говорил Баавгай, вытирая свои огромные, как лопаты, руки о рубаху. – Живу, как получается. Домой не вернусь, не к кому идти, никто меня там не ждёт, на моих глазах погибли все. А здесь я привык, здесь у меня кузня, люди приходят, делом занят.

Венецианец цокал языком и молчал.

Купцы делали свои дела, что-то продавали, что-то покупали, иногда встречались с Берке. Берке был жесток, как и все сородичи. По трупам своих племянников вошёл на престол, а до того рубил головы, помогая Мунке стать великим ханом. Но вместе с этим развивал торговлю, в Сарае строились минареты, и ставка кочевья уже стала похожа на настоящий город. Правитель улуса Джучи не препятствовал купцам, а наоборот, содействовал. Одно другому не мешает.

Жизнь шла свои чередом. Баавгай уже совсем обжился здесь, но всё равно не чувствовал себя своим. Оставался для всех оросын баавгай. Хоть и стал свободным, но сторонились Мишку, разве что приходили, когда было нужно выковать наконечники для стрел или ножи.

Мишка старался помогать пленным русичам, но их много, а он один. Выкупил раба, Ваньку, молоденького паренька, которого натаскал на ремесло, и девицу Беляну, оставив у себя, чтобы помогала по хозяйству. Однако всем помочь не мог.

Однажды Николо Поло пришёл к Баавгаю и сообщил, что скоро с братом уедут. Баавгай лишь покачал головой – нравились два эти иноземца, обладали совсем другим нравом, не то что воители-монголы. И не страшились путешествий, не боялись забредать в разные уголки мира, где могла поджидать опасность. Не были воинами, но за себя могли постоять, не применяя оружия, одним лишь словом. Таких людей Баавгай раньше не видывал.

Николо уже сносно говорил на языке местных жителей и обходился без толмача.

– Нам будет нужен верный человек, который мог бы нас сопровождать, – сказал Николо.

– Советую поспрашивать в постоялом дворе, – ответил Баавгай. – Там много народу, всегда найдётся кто-то, кто согласится путешествовать с вами за хорошую плату.

Венецианец покачал головой, и шапка, похожая на мешок, затряслась.

– Я не привык доверять первому встречному. А тебя я знаю уже целый год. Мы немало разговоров вели, ты знаешь нас, а мы знаем тебя. Ты хороший кузнец и твоё ремесло может пригодиться в пути. Ты сильный, настоящий медведь, ты защитишь нас от разбойников, когда наши слова будут бессильны.

– У меня кузня. Как я могу её бросить? – сказал Баавгай.

– Здесь не твой дом, – настаивал Николо. – Ты здесь чужой. Поедем с нами. Мы хорошо заплатим. Ты увидишь новые земли, а потом вернёшься туда, где жил раньше, женишься и будешь рассказывать детям о своих приключениях.

Мишкины глаза потемнели.

– Ох… не хочу я приключений, Николо. У меня их было слишком много, чтобы мечтать о них.

– В пути мы научим тебя новому ремеслу, – продолжал уговаривать купец. – Ты способный парень, будешь помощником торговцев. Чего тебе здесь делать?

Слова купца задели Мишку за живое, разбередили уснувшее за годы сердце.

– Красиво говоришь… я должен подумать.

– Подумай. Через несколько дней мы выезжаем. А вернуться сюда и до конца жизни провести время у кузнечных мехов ты всегда успеешь.

Николо ушёл, а Баавгай задумался. Крепко задумался Мишка. Предложение венецианца увлекло. Десять лет прожил здесь, поначалу в качестве раба, потом вольным ремесленником. Перестал быть русичем, а монголом так и не стал, хоть и носил монгольское имя. Ничего здесь не держит.

Ночь провёл без сна, думая о словах Николо и под утро решился. Да, отправится с ними в это путешествие, куда бы ни пришлось поехать.

Утром сообщил Ивану и Беляне о своём решении.

– Остаётесь вы здесь за меня. Кузня отныне твоя, Ваня. Продолжай дело. Может быть, я вернусь, но не знаю когда. И не знаю, вернусь ли.

Беляна заплакала, обняла, уткнувшись головой в Мишкину рыжую бороду.

– Чего же с нами без тебя будет? Как мы выдюжим?

– Хуже того, что с нами случилось, уже не будет, – ответил Мишка. – Всё будет хорошо.

Баавгай начал собирать вещи в дорогу, и понял, что ничем так и не обзавёлся. Всё вкладывал в кузню, в помощь для пленных сородичей. Так и решил ехать с венецианскими купцами налегке, прицепив только к поясу свой нож в кожаных ножнах.

Через четыре дня переправились на другой берег Итиля и выехали на Юг вместе с несколькими нукерами Берке, отправленными сопровождать до Укека.

2

Коня у Баавгая не было, венецианцы купили ему лошадь. Неслыханная щедрость, но, наверное, купцы настолько богаты, что могли не только оплатить услуги сопровождающего, но и снабдить всем необходимым.

С ними ехал толмач и трое нукеров Берке. Воины должны сопроводить богатых гостей до Укека, вниз по течению Итиля.

Мишка за эти годы ни разу не покидал Булгара. Сначала не имел возможности, будучи рабом Боржигдая, хотя очень хотелось выбраться и убежать на север, к своим. А потом, когда уже стал свободным, желание уйти исчезло. Не стремился вернуться на родину, и даже выходить за охраняемые воинами окраины города не желал, разве что за водой до берега Итиля доходил. Да и куда там идти – степь сплошная. Рыскать по степям – это для кочевников, а он парень городской, в Переяславле жил в черте города, и здесь так же.

Шли берегом Итиля, лишь изредка, когда река, петляя, уходила в сторону, продолжали путь в стороне от большой воды, чтобы сократить путь. Ехали не торопясь, чтобы не загнать коней, но и не медлили.

Венецианцы были почти без товара. Берке выкупил все драгоценности, все заморские ткани. Теперь рассчитывали совершить покупки в Укеке и далее пересечь реку и пойти на восток.

Раньше Мишка никогда и не слышал этих названий – Укек, Сарай – были лишь смешными и трудно произносимыми звуками, но с тех пор как стал Баавгаем, то в речи покупателей не раз слыхивал эти новые слова, и привык. А некогда родные, уже подзабытые имена русских городов здесь произносили редко. Разве что кто-то из воинов, когда делился воспоминаниями об участии в набеге на Рязань или в разорении Ростова. Или пленные, рассказывающие, откуда родом.

Была весна, вся степь пылала кровавыми маками до края земли. Скоро выгорят на жарком солнце, но сейчас огненный цветок лишь набрал силу. В груди Баавгая кольнуло – каждую весну видел маковые поля, там, на родине, эти цветы росли почти везде. Тогда не обращал внимания – ну растут и растут, а сейчас цветы неожиданно проникли в сердце.

Мишка помрачнел и ехал дальше, понурив голову.

– Что приуныл, Медведь? – спросил Николо.

– Эти цветы, они напомнили мне мой дом.

– В Согдадии, где мы были, когда византийцы захватили Константинополь, тоже такие цветы, очень много.

Маттео, который ещё не выучил языка, подозвал толмача, желая вступить в разговор.

– В родной Венеции никаких цветов почти не растёт, один только мох, – сказал он.

– Это почему же? – удивился Мишка.

– Наш город находится на островах, изрезанных каналами. На лошади там, мой друг, не проедешь, всюду мы перемещались на лодках. Вместо улиц – реки.

– Чудно.

Разговор с Маттео через толмача шёл медленно, пока тот переводил, Мишка уже обдумывал новые слова.

– Нам тоже чудно видеть огромные пространства без капли воды до самого края земли, – сказал Маттео. – Но ради этого мы и путешествуем, чтобы посмотреть мир.

– Вы же купцы, вам главное – продать товар.

– Купцы. И весьма успешные. Но не это главное. Мы видим мир, мы встречаемся с великими людьми.

– А давно вы были на родине?

– Давно, – отозвался Николо. – Если бы у меня родился сын после моего отъезда из Венеции, то ему уже исполнилось бы восемь лет.

***

Первую ночь провели на берегу Итиля. Нукеры, спешившись, занялись поиском топлива. Здесь, в жаркой степи не росли деревья, но вдоль берега было много дерезняка – невысоких кустов колючего тёрна, таволги и сухой травы, которая удобна для розжига – правда, горит очень быстро.

Вскоре нукеры нарубили несколько больших охапок тёрна, натаскали сухих веток и разожгли костёр.

– Огонь нужен, – сказал наконец воин, когда все сидели вокруг пляшущего пламени. – Волки огня боятся. В степи много волков.

В бурдюках запасено кобылье молоко и вода, а в походных сумках курт из сушёной сузьмы и борц – нарезанная на тонкие полоски солёная конина. Обычная пища кочевников во время походов. В долгих переходах воины варили похлёбку, кидая в неё борц, а когда шли налегке, то ели мясо всухомятку, запивая водой или кислым молоком.

Быстро стемнело. Стреноженные кони паслись невдалеке от путешественников, запели степные сверчки, заухали ночные птицы, а от реки слышалось мерное журчание воды, течение здесь было медленное. Звёзды изливали с неба мягкий свет.

Путешественники принялись ужинать. Венецианцы по примеру монголов размачивали твердокаменные полоски борца в глиняных чашках с кислым молоком и жевали сухой курт. Баавгай понимал, что там, где они жили – совсем другие условия. Там, за морями, не приходилось сидеть у костра с кочевниками и есть простую пищу, там они вкушали изысканные блюда, пили вино. Но что-то толкало братьев Поло покинуть родной город, ночевать под звёздным небом в компании с монгольскими воинами и бывшим рабом. И теперь знал – это не только жажда наживы. Венецианцы могли бы вести торговлю и в других городах, более безопасных для купцов. Наверное, Маттео говорил правду – деньги для них не самое главное.

– Расскажи о своей стране, – попросил Николо.

Он, в отличие от брата, говорил на местном языке, и толмач почти не требовался, но продолжал переводить для Маттео.

– Жил я в Переяславле, – стал рассказывать Мишка. – Далеко отсюда, на севере. Зимой там лютые морозы стоят. Лесов много. Богатый там лес. Озеро большое, Плещеево, рыбы в нём так же немерено, как в Итиле. Ряпушка, нету здесь такой рыбы. Девки красивые. Нету среди монголов такой красоты.

Нукеры тоже увлеклись, и внимательно слушали.

– Как там живут люди? – спросил Николо.

– Сейчас-то? Никак не живут, наверное. Вот был я в Переяславле сыном кузнеца, пришёл Неврюй со своей ратью, и стал я рабом кузнеца в Булгаре. Жили мы спокойно, князья наши дрались друг с другом тихо да мирно. А потом пришли они. – Баавгай кивнул в сторону нукеров. – В первый раз мне мало лет было, помню только пожары и коней. А когда исполнилось семнадцать годков, пришли снова. И всё повторилось, снова всё сожгли и разграбили. Что там после меня, уж извини, рассказать не могу. А случилось это десять лет назад. Десять лет я уже не Мишка, а Баавгай.

– А как жили люди до разорения?

Баавгай помолчал и со вздохом продолжил.

– Как-то жили. Свои князья собирали с народа дань, но жили мирно. Город красив, храм стоит белокаменный, каких здесь строить не умеют. Его ещё Юрий Долгорукий заложил сто лет назад. Тысячу лет простоит, а глиняные дома татар развалятся, и никто из потомков не увидит. Вот такой наш Переяславль.

– И ты не хочешь вернуться туда? – Николо недоумевал. – Я слышу в твоём рассказе любовь к своему городу, но ты не желаешь туда вернуться.

Баавгай поковырял веточкой в костре, взметнулись искры.

– Чужой я там буду. 10 лет на чужбине прожил, хоть и веры чужой не принял, но живу, как они, я теперь Баавгай, а не Мишка. Не примут меня на родине.

Улеглись спать, подложив под головы мешки с запасами. За костерком следили по очереди, время от времени подкидывая в пламя наломанные ветки тёрна. Слабые языки пламени должны были отпугнуть хищников.

Где-то вдали слышался тонкий вой шакалов, похожий на заливистый детский смех, потом затянули свою песню волки, голоса были другими, выли долго и протяжно – Баавгай давно научился различать. Сначала начинал один, присоединялись серые собратья, и жуткий многоголосый стон стоял над степью, будто жаловались на судьбу.

Нукер разбудил Мишку ближе к утру, а сам лёг спать. Сидел Баавгай у костра, подкармливал веточками, наблюдал за движением полной Луны в ясном небе и слушал вой волков. Волчьи голоса то затихали, то снова раздавались с одной стороны, с другой – стая бродила вокруг да около, боясь приблизиться. А кони нервно всхрапывали, чуя приближение хищников. Недаром говорят – волк коню не товарищ.

Волки умолкли, должно быть, поняли, что здесь поживиться не дадут. А Баавгай, слушая плеск близкой воды, пение ночных птиц и сверчков, глядя на серебряный лик Луны, незаметно для себя уснул.

Снилось Баавгаю, что снова стал Мишкой, сидят мальцы на берегу Плещеева озера, удят рыбу, солнце в волнах играет, на душе хорошо. Но вот пошла поклёвка, и вместо рыбины вытянул огромного волка, а ребята как заорали все вместе «Волки!!!». Но почему-то кричали не на русском языке, а на монгольском.

Что-то выдернуло из сна Баавгая, вскочил на ноги – смотрит, а ветка, которую собирался бросить в огонь, всё ещё в руке. Так и уснул, зажав её в кулак. Костёр погас, Луна упала к краю земли, а на другой стороне брезжит рассвет.

– Волки! – кричал нукер. – Просыпайтесь!

Только сейчас Баавгай понял, как подвёл товарищей, уснул, дал огню умереть. И волки, осмелев, напали на путников.

Увидел несколько пар голодных глаз, светящихся в темноте. Близко, в нескольких шагах. Когда первый волк, собравшись силами и изогнув гибкое и стройное тело, бросился на него, в руках была лишь эта злосчастная хрупкая ветка тёрна. Не думая, Баавгай выставил её перед собой, и повезло – острый конец ветки попал в раскрытую пасть. Кулаком левой руки Баавгай оглушил зверя, и тот упал наземь. Второй волк прыгнул на спину и едва не впился острыми клыками в плечо, но Мишка успел его сбросить.

Рядом юлой вертелся нукер и отбивался от волков короткой саблей, с другой стороны, чуть поодаль, стояли братья Поло и толмач, вооружённые длинными ножами, а второй нукер находился ближе к реке.

Волк, пытался подкрасться к коню с тыла, но получил копытом в морду, и, покатившись по земле, упал и замер.

– В реку! – услышал Баавгай голос нукера.

Это единственный способ спастись от волков – зайти по пояс в воду. Даже если звери последуют за людьми, потеряют преимущество.

Краем глаза Мишка заметил, что товарищи побежали к реке, и в этот миг на него прыгнул огромный волк, и острая боль пронзила плечо. Баавгай успел схватить волка за горло и сжал изо всех своих сил. Глаза зверя закатились, но пасти он так и не разжал.

Баавгай сжимал горло хищника до тех пор, тока тот не сдох, но даже после этого не сразу удалось разжать челюсти, впившиеся в плечо. Оторвал от себя мёртвое тело и бросил под ноги двух других зверей. Забыв о человеке, хищники принялись рвать на части собрата.

Баавгай снял с пояса нож и, метнувшись вперёд, всадил в шею ближайшего хищника, убив одним ударом. Второй волк, поняв, что противник опасен, бросив грызть мёртвого собрата, попятился, поджав хвост.

Только сейчас Баавгай вспомнил, чему учили – увидев волка, нужно показать, что ты силён и страшен. И он завыл во всю глотку, подобно зверю, наступая на волка. Серый хищник развернулся и стремглав понёсся по степи.

К счастью, стая была небольшой, всего лишь около семи особей. Битва завершилась. Несколько мёртвых волков лежали на поле боя.

Баавгай подошёл к берегу, туда, где по пояс в воде стояли товарищи, наблюдавшие, как он расправился с остальными волками.

– Можете выбираться.

Послышался плеск воды, братья Поло, оба нукера и толмач вышли на берег.

Монгол подошёл к Баавгаю и упёр свою саблю в грудь.

– Зря уснул. За это смерть. Волки могли всех нас сожрать.

– Каюсь, моя вина, – признал Баавгай.

Мишка знал законы монголов. И за меньшие провинности в ордынском войске казнили людей.

– Сам беду позвал, сам и прогнал, – задумчиво произнёс нукер. – Живи.

И убрал саблю.

– Баавгай, – уважительно сказал второй нукер. – Настоящий медведь.

Путешественники осмотрели свои раны. Лишь у Баавгая оказалось разодрано плечо да толмача сильно куснул волк, остальные отделались царапинами. Николо велел Баавгаю снять рубаху, промыл рану и обработал какими-то снадобьями из своих запасов. Осмотрел толмача и тоже перевязал рану куском ткани.

Нукеры снова разожгли костёр и принялись свежевать добычу. Монголы ели всё, что бегает в степи, а волчьи шкуры ценились среди скорняков.

– Я не ошибся, когда позвал тебя с нами, – сказал Николо. – Без тебя мы бы погибли.

– Посидели бы в реке до утра, вот и все, – ответил Баавгай.

Маттео, сидевший рядом, непонимающе посмотрел на брата, и тот перевел разговор.

3

С рассветом нукеры набрали ещё немного топлива и приготовили волчье мясо. Венецианцы не стали есть, а Баавгай, привыкший к еде монголов, не отказался.

Раненое плечо болело, но Баавгай был крепким и выносливым, да и рана казалась не очень опасной, волчьи зубы не сильно порвали плоть. Но уже утром почувствовал лёгкое недомогание, и не обратил на это внимания. Мало ли царапин – одной больше, другой меньше. Руку волк не откусил – и хорошо.

Толмач пожаловался, что рана стала болеть сильнее, а рука припухла, место вокруг укуса покраснело. Но не сидеть же сиднем посреди степи и ждать, пока царапина заживёт. К тому же мало ли какой люд попадется, время сейчас неспокойное – как Берке с Хулагу враждовать стали, всякое в дороге может случиться. Нужно идти. Собрались и поехали дальше.

Солнце с утра стояло по левое плечо, а как поднялось высоко над головой, пришла жара неимоверная, степная. Спасал только ветерок, дувший с Итиля.

Недомогание усилилось, и Баавгай стал чувствовать себя хуже. Теперь уже не думал, что обошлось одной царапиной. Боль в плече становилась всё резче и резче, словно рану кто-то ковырял ножом. В глазах иногда темнело, а голова кружилась, как у пьяного. Стиснув зубы, Мишка с трудом удерживал своё тело на лошади, не позволяя себе упасть. Толмачу было хуже – ослаб и лишился сил, шатался, и несколько раз едва не свалился под копыта лошади.

Ближе к вечеру стало совсем худо – жар объял тело Баавгая, в голове гудело, сознание помутилось, и порой не понимал, где находится. То казалось, что в кузнице разговаривает с Боржигдаем, то сидит на берегу Плеещева озера с отцом. Всё тело покрылось холодным потом, остатки сил улетучивались. И сам удивлялся – вроде бы рана пустяшная, а вот на тебе – ломает так, что сейчас того и гляди упадёт и уже не встанет.

Толмач лежал, навалившись грудью на шею кобылы и обняв её обеими руками. Когда все остановились, лошадь продолжала идти вперёд. Нукер подъехал, взял за поводья.

– Плохо, – сказал второй нукер, осмотрев шатавшегося на лошади Мишку и толмача. – Надо лекаря искать. Сильный ты, Баавгай, но волк тебя плохими зубами кусал. Грязные зубы, болезнь приносят. Нужно было сразу огнем прижечь. А толмач совсем плохой. Дороги не видит.

Ничем помочь не могли ни нукеры, ни венецианцы, и потому двинулись дальше. Нукер ускакал на разведку и вскоре вернулся, сообщив, что почуял запах дыма. Дым в степи – это тепло очага, это похлёбка с мясом, это люди, которые могут помочь. Если, конечно, это не вражеский стан или пепелище сожжённого селения. Тогда никакой помощи не дождёшься.

Разведчик повёл товарищей туда, где обнаружил людей. Когда Баавгай уже едва не падал наземь, а толмач и вовсе был без сознания, кулем лежал на холке лошади, вышли к кочевью скотоводов.

Семь худеньких шатров стояли в степи. Бегали меж ними голые чумазые дети, невдалеке паслись овцы. Стреноженные кони косили глазами на гостей, запах дыма и вареного мяса разносился по всей округе.

Увидев непрошеных гостей, кочевники насторожились, приготовили оружие, но нукер успокоил жестом, а Николо показал выданную ханом Берке пайцзу.

– Знахаря надо, – сказал нукер. – Волки на нас ночью на пали. Мы не враги, ничего худого вам не сделаем. Нам помощь нужна.

Баавгай спешился и чуть не упал, ноги не держали. Двое подошедших скотоводов подхватили под руки и подвели к ближайшему шатру. Ещё двое сняли с лошади толмача, который был без сознания, и понесли туда же. Двое других стали рассматривать волчьи шкуры, которые предложили за помощь.

Баавгая уложили на устланный сухой травой пол, какая-то старуха подошла, помогла снять рубаху, размотала тряпьё, которым перевязал Николо.

– Грязная рана, – сказала. – Надо мыть и прижечь. Огонь лечит.

Толмача тоже осмотрела. Рана хоть и не была такой глубокой, как у Баавгая, но выглядела хуже – почернела, а рука распухла и стала чуть ли не в два раза больше. Сам он лежал и тяжело дышал, не открывая глаз и не воспринимая ничего вокруг. Мишка тоже чувствовал себя худо, но соображал и понимал, что происходит. Тело уже не просто горело, а превратилось в пылающий горн, Баавгаю казалось, что он объят жарким огнём.

Старуха оказалась не лекарем, а шаманкой. Что-то шептала, дула на воду в глиняной чашке, жгла травы и водила ими у лица Баавгая. После принялась за рану. Промыла, припечатала раскалённым лезвием ножа так, что Баавгай взвыл от боли по-волчьи. Затем достала мешочек с перемолотыми травами, перемешала с жиром и густо наложила на горящее от боли плечо.

Легче не стало, но Мишка надеялся, что её врачевание поможет. Закрыл глаза, чувствуя, как жар продолжает ползти по всему телу и слушал, как шаманка стала возиться с толмачом. Когда старуха прижгла рану, тот не издал ни стона. Толмач уже был по ту сторону жизни, и только чудо могло вернуть его. Баавгай почувствовал, что смерть вот она, рядом, стоит протянуть руку – и уведёт за собой.

Мишка пытался остаться по эту сторону, тщетно силился не засыпать, но всё же веки смежились, и он провалился в забытье. Сквозь сон доносился голос старухи. Что-то говорила, то громко, то почти шёпотом, будто взывала к своим богам. Голос её становился то молодым и звонким, то старческим и трескучим. Слов Баавгай не разбирал, а может быть, старуха говорила на незнакомом языке.

Уснул, и приснились монголы в волчьих шкурах. Нападали со всех сторон – он пытался отбиваться, но их собралось слишком много. Вокруг Мишки – острые волчьи клыки и горящие красные глаза. Когда укусили в плечо, вздрогнул и проснулся.

Стояла глубокая ночь, было тихо, лишь где-то лаял пёс да слышался отдалённый волчий вой. Сквозь круглую дыру в потолке шатра светила бледная луна. Словно подглядывала, вызнавая, умер Баавгай или ещё нет. «Не дождёшься», – подумал он.

Старуха сидела рядом на корточках и снова накладывала своё снадобье на рану. Горела лучина, слабо освещая дырявый шатёр. Баавгай повернул шею и увидел глаза толмача. Тот, не мигая, смотрел на него. Взгляд был завораживающим, Баавгай не мог отвести глаз. Он понял, что толмач умер. И собственная судьба стала ясной – тоже умрёт. Печальное и угрюмое лицо старой шаманки подтверждало опасения, не верила, что раненый выживет.

Баавгай отвернулся и прислушался к своему телу. Оно горело так, будто внутри разожгли кузнечную печь. Пот ручьями стекал со лба и капал на травяной пол, тело била мелкая дрожь. Никогда ещё не было так худо, смерть уже близко. Только было бы от чего умирать, от укуса зверя? Кто только ни кусал, но такое происходило впервые. И, вероятно, в последний раз.

– Плохо, – только и сказала старуха. – Смерть тебя забирает. Хочешь жить?

Баавгай кивнул, не в силах произнести ни слова. Но даже это движение вызвало в голове сильную боль, а перед глазами залетали светящиеся мошки.

– Я могу дать тебе жизнь волка, – прохрипела шаманка. – Ты должен решить сам, хочешь ты жить волком или нет.

– Жить, – еле слышно прошептал Баавгай, выталкивая слово изо рта сухим и горячим языком.

Старуха подняла лицо, и на её морщинистых щеках заблестел лунный свет.

– Это будет тяжело, – сказала она. – Ты станешь другим. Будешь злым. И если не победишь в себе волка, то пропадёшь. Будешь жить, но уже не ты.

– Жить, – повторил Баавгай.

– Жить… – тихо прошептала старуха. – Все хотят жить. Но не каждый может победить волка в своей груди. Если не сможешь – лучше умри сейчас. Потом умирать будет поздно.

– Жить…

– Значит – жить. Это твоё право и твоя судьба.

Старуха вышла из шатра, и Баавгай подумал, что больше её не увидит. Глаза снова стали закрываться, сон незаметно овладевал им. Или это смерть подошла. Остатками воли поднял веки – шаманка уже сидела рядом. Глаза её были живые, молодые, хотя на вид бабушке очень много лет.

Приподняла одной рукой его голову, подложив ладонь под затылок, и поднесла ко рту чашу.

– Пей. Это волчья кровь. Быть тебе волком. Смерть отступит.

В рот полилась липкая кровь. Стекала по подбородку, он давился, но пил, не понимая, зачем человеку нужна волчья кровь. Густая, солоноватая на вкус, Баавгай глотал её через силу.

– Пей, – приговаривала старуха. – Пей. Теперь ты будешь не Баавгай. Теперь ты станешь Баавгай Чоно. И если Чоно победит, то Баавгай уйдёт в мир теней, останется лишь Чоно. Если не будешь бороться, то тьма поглотит твой разум. Пей, теперь в тебе кровь волка. Не дай ей победить, и будешь жить, как человек.

Отложив пустую чашу, осторожно опустила голову Баавгая и отёрла ладонью кровь с его подбородка. И запела на незнакомом языке молитву древним богам. Голос стал молодым и звонким, глаза заблестели, а дряблая кожа разгладилась, и Баавгаю показалось, что рядом сидит не старуха, а молодая и красивая женщина. Глаза сверкали, белые и ровные зубы светились в тусклом свете лучины. Взмахивала руками, и с пальцев слетали цветные искры, как с угасающего костра, если потыкать палкой, чтобы разозлить огонь.

Когда шаманка перестала петь, то вновь превратилась в древнюю старуху с жёлтыми гнилыми зубами, с кожей, расчерченной бороздами морщин. Лишь глаза оставались такими же молодыми. Перестала разводить руки в разные стороны и положила ладонь на грудь Баавгая. Лучше не стало, но хотя бы появилась надежда, что шаманка на самом деле умеет волховать и отведёт смерть.

– Никому не говори, – сказала охрипшим и трескучим голосом. – Никто не должен знать. Тебе же хуже будет, если люди правду узнают. А спросят – скажи – вылечила бабушка, дала знахарка попить отвар с травами. А теперь спи.

Старуха провела ладонью по его лицу, и Баавгай закрыл глаза.

– Только от тебя зависит, кем ты проснёшься, человеком или волком. Победи в себе волка и будешь счастлив. Проиграй – и будешь несчастлив.

***

Мишка проснулся днём. Толмача унесли. Поднялся и вышел из шатра. Солнце стояло высоко, полдень. Никакой хвори не чувствовал, наоборот – был полон сил.

– Проснулся? – услышал голос старухи. – Ты спал три дня.

Мишка хотел ответить и поблагодарить, но почувствовал в сердце лютую злость на весь этот мир, желание встать на четвереньки и завыть, перегрызть горло первому встречному. Испугался, поняв, что теперь он не Баавгай, а Чоно, права оказалась шаманка.

Старуха отшатнулась и сказала:

– Помни, что я говорила. Ты должен одолеть волка внутри себя, и тогда проживёшь жизнь, как человек. И ты будешь сильнее любого человека, подчинив себе волю Чоно.

Мишка кивнул, сдержав то, что родилось в груди, загнав в глубину души.

– Спасибо тебе, я запомню твои слова. Чем я могу отблагодарить тебя?

– Твои друзья хорошо мне заплатили, и больше ничего не нужно. Оставили тебе лошадь, сказали, что будут ждать в Укеке семь дней. И даже назвали постоялый двор – у некоего Баяра. Если не дождутся, то поедут дальше.

– Спасибо, бабушка, – сказал Мишка на русском языке и спросил на местном. – А далеко ли до Укека?

– Налегке за три-четыре дня доскачешь. С караваном дольше. Поезжай. И оставайся человеком. Если обуздаешь в себе кровь волка, то сможешь использовать её. Если нет – она будет использовать тебя.

Шаманка накормила его, и Баавгай-Чоно попрощался, сел на лошадь и выехал в степь.

Он изменился за эту ночь. Стал Чоно. Да по сути и был им всё это время. Забитый одинокий волк в клетке. Разве может называть себя человеком тот, кто живёт среди врагов, убивших всю его семью, и даже не пытаться бороться? Но если шаманка попросила остаться человеком, так и сделает. Станет настоящим человеком, а не рабом, каким был все эти десять лет.

Ночью Мишка стреножил лошадь, сходил к реке и набрал бурдюк воды. Волки не беспокоили, наверное, чувствовали, что теперь они одной крови.

Полночи Мишка сидел, думал и жевал борц, оставшийся в перемётной сумке. Он должен вернуться туда, к своим сородичам. И помочь драться с врагом. Или погибнуть, но больше не быть рабом. Но понимал, что сначала надо выполнить свое обещание – сопроводить венецианцев в походе. Если дал слово – нужно делать.

Утром уже не был волком, обуздал чужую, злую кровь. Он человек, и у него есть цель. Ведь настоящий человек не может жить без цели. А волком будет становиться лишь при встрече с врагом.

2. Чоно

1

Отдохнув, Мишка двинулся в путь. Теперь чувствовал себя даже лучше чем до того, как цапнул волк и он едва не умер на руках у степной шаманки. Тело наполнено новой и странной силой, какую никогда раньше не ощущал. Видно, и впрямь сказалась волчья кровь, не соврала шаманка. Похоже, на самом деле стал Баавгаем-Чоно. Еще ночью Мишка заметил, что стал лучше видеть в темноте, что обострился нюх и он улавливает запахи не хуже собаки. А кровь в жилах так и бурлила, подстегивая к действию, мышцы под кожей бугристо перекатывались и словно желали выбраться наружу. Казалось, если понадобится, сможет нести на плечах кобылу, которая несла его самого от Булгара.

До вечера Мишка то гнал лошадь вскачь, то давал отдохнуть, и шли мерным шагом, то останавливались, чтобы напиться воды из Итиля. За целый день Баавгай никого не встретил – степь широка. Лишь время от времени высоко над головой парил орел, полдня преследовавший всадника, да суслики изредка пробегали перед кобылой, прячась но норам, а оттуда недовольно пищали, ругая нарушивших покой непрошеных гостей.

У Баавгая не было никакого оружия, кроме собственноручно выкованного ножа, и в случае нападения кочевников пришлось бы туго. Тем более с началом войны Берке и Хулагу степь стала неспокойной. Потому братья-венецианцы и предложили сопровождать их. Сила медведя, как они полагали, спасет от любых напастей. Что и доказал Баавгай в схватке с волками, хотя сам и был ранен да чуть не погиб при этом.

По дороге Мишка задумался о судьбе русичей. После Неврюева нашествия, когда монгольская рать сожгла его родной город, русичи почти перестали сопротивляться монголам. Князь Александр Ярославич, прославивший себя в битве с немцами да литовцами, ездил к хану Улавчию и помогал татарам добиться дани от непокорных новгородцев, а ранее ходил на поклон к хану Батыю и даже побратался с его сыном Сартаком, а затем подружился с Берке, чтобы вернуть русских пленных домой. Сложно править в такое тяжелое время, когда приходится налаживать мир с сильным и коварным врагом, втоптавшим Русь в пыль.

К ночи Баавгай стреножил лошадь, набрал из реки воды, нарвал терна и наломал веток кустарника, развел костер. Мирные языки огня успокаивали душу. Хотелось вот так просидеть всю жизнь, разглядывая синеватое пламя, наблюдая за искрами, улетающими в темную высь, слушать уханье ночных птиц и ни за что не бояться. По ночам можно опасаться только волков, а ведь Баавгай и сам теперь волк – и кого бояться степными ночами?

Сидел у костра, ел сухой борц, запивая холодной водой, смотрел на звезды, которые раскинулись на черном небесном куполе, слушал тихое журчание реки и вспоминал родину. Когда-то Мишка, который в то время еще не был Баавгаем, любил по вечерам сидеть с отцом на берегу Плещеева озера, жечь огонь и наблюдать за падающими с неба звездами. Это был летний месяц Жнивень, пора сбора урожая и пора падающих звезд. Вот и сейчас – звезды срываются с неба и летят, но сгорают, не долетев до земли, или же падают где-то очень далеко. Уже знал – до них не дойти. Маленьким Мишка мечтал найти упавшую звезду, но так ни разу и не нашел.

Баавгай подкинул еще веток в костер и лег спать. Проснулся глубокой ночью от испуганного всхрапывания лошади. Звезды в небе сместились, костер погас, оставив лишь запах тлеющих углей, и все так же плескались волны Итиля невдалеке. Мишка поднялся и почувствовал – рядом кто-то есть. Оглядевшись, увидел несколько пар глаз, светящихся во тьме. Волки. Звери не спешили нападать. Сидели в стороне и наблюдали за человеком.

Мишка потянулся к ножу и осторожно вытащил из кожаных ножен. Но понял, что оружие в ход пускать не придется – волки сидели смирно и продолжали смотреть на него, не пытаясь приблизиться. Самый крупный зверь поднялся, осторожно ступая лапами, подошел к Баавгаю и сел рядом, глядя в лицо, остальные не сдвинулись с места. Мишка отложил нож и бросил волку кусочек борца. Тот подхватил сушеное мясо зубами и принялся жевать. Проглотив полоску мяса, серый вернулся к своим. Вскоре стая снялась с места и растворилась в темноте.

Зверь принял жертву от побратима (ведь они побратались на волчьей крови), и теперь Баавгаю стало ясно, что волки его больше не тронут. Он смог подчинить себе волчью кровь. Стал волком, но не превратился в волка.

Баавгай уснул. Он окончательно поверил старухе и больше не боялся волков.

Ехал еще четыре дня. Иногда замечал дым у берега реки – это кочевники, развернув свои пожитки, готовили еду. Баавгай не знал, враги это или нет (друзей здесь не было), и на всякий случай делал большой крюк, обходя кочевье. Сталкиваться с недобро настроенными людьми не хотелось – не боялся, но все же предпочитал не испытывать лишний раз судьбу.

По ночам к костру подходили волки. Собирались в отдалении и смотрели немигающими глазами на Баавгая, будто пытались разобраться – кто же это такой, свой или чужой. А он и сам этого не знал, но осознавал, что теперь между ними есть какая-то связь.

Волки молча следили за всеми движениями, как бы изучали повадки своего нового собрата. А когда Мишка кидал по кусочку борца, подбирали сушеное мясо и удалялись. Под конец пути запасы борца истощились, в последние вечера есть стало нечего и нечем делиться с побратимами. И тогда волки принесли ему свою жертву – нескольких сусликов. Это уже не удивляло, Мишка теперь был готов ко всему.

Разделав ножом тушки, Баавгай запек мясо в золе. Суслики по вкусу оказались похожи на курицу, только немного жирнее. Следующим утром сидел у погасшего костра, и ел запеченное мясо, очищая от теплых еще угольков. После нескольких дней, когда приходилось питаться лишь полевым набором монгольских воинов, а затем и этого не осталось, еда показалась райским угощением.

Вот угостили так угостили, думал Мишка, глядя в степь, куда ушли волки. Расскажи кому – не поверит. Сам бы решил, что выдумка, если бы услышал о подобном.

Еду разделил на два раза в надежде, что к завтрашнему дню доберется до Укека.

Ближе к городу стало попадаться больше кочевий, и Баавгай уже не обходил их – это были безобидные торговцы скотом, которые и сами опасались, как бы не ограбили другие кочевники. Здесь, в дикой степи, ограбить соседа было естественно, это закон сильных – кто сильнее, тот и берет себе.

В последнюю ночь волки не приближались – уже близок город, в котором жило много людей, а хищники опасались подходить к большому скоплению народа, предпочитали обходить эти места стороной.

К вечеру следующего дня Баавгай дошел до Укека. Небольшой по сравнению с Булгаром городок, но здесь тоже кипела жизнь. Широкой полосой тянулся город вдоль реки. По северной окраине пролегал вал со сторожевыми вышками, а перед ним – ров.

У небольшого мостка толпились кочевники и жители окраин разных мастей. Одни везли на продажу рыбу, другие вели скот, а кто-то приехал за покупками. Говорили на разных языках, и Баавгай не всех понимал. Изредка слышалась здесь и русская речь. Чаще всего русичи были рабами, но Мишка знал, что бывают в этих края и свободные русские люди, такие, как он сам. Даже слышал, что в Старом Сарае позволяли жить отдельно русским христианам – и Батый, и Берке не боролись ни с православием, ни с другими верованиями. Поговаривали даже, что приезжал в Сарай сам князь Александр Ярославович, чтобы облегчить жизнь православным, и был там основан христианский храм. Но Баавгай, кроме Булгара, нигде не бывал и знал об этом только по слухам.

На мосту стояли два нукера и проверяли всех входящих. Некоторых уже знали и сопровождали кивком, а других опрашивали, осматривали пожитки. У Баавгая с собой ничего не было, кроме опустевшей сумы с остатками еды. Спешился и, ведя лошадь в поводу, приблизился к стражам.

– Кто таков? – спросил стражник. – Не видел тебя никогда.

– Баавгай меня кличут.

– Не татарин. Орос?

– Да, русский я. Свободный человек.

Мишка достал из складок одежды вольную грамоту от Боржигдая.

Нукер читать не умел, но с умным видом покрутил дощечку в руках и вернул хозяину. Баавгай письму тоже не был обучен и лишь знал, что там указано.

– Зачем пришел?

– Отстал я от иноземцев, что с товарами приехали, сопровождать их должен. Два брата из купцов ждут меня.

Воин кивнул, позволяя «оросу» пройти. В монгольском войске ценили порядок и с особым трепетом относились к различным грамотам. Если хозяин отпустил своего раба, то значит, на то есть причины. А уж если бы в руках путника была пайцза от самого хана Берке, как у братьев Поло, то ему бы еще и все почести оказывали. Но, конечно, не все чтили законы – попадись к разбойникам, никакие грамоты не остановят грабителей. Но и судили татей по всем законам, как и везде. Ежели поймают лиходея, так жизни и лишат безо всяких лишних разговоров.

В городе после нескольких дней езды по безлюдной степи Мишка чувствовал себя неуютно. Здесь было оживленно. То здесь, то там располагались лавочки ремесленников, торговавших своим добром.

Баавгай в поисках постоялого двора, о котором говорили братья, вышел на площадь, где бойко велась торговля. Блеяли бараны, ревели коровы, плескалась живая рыба в бочках с водой, люди торговались на разных языках.

Чуть поодаль стоял помост, на котором выставлены рабы. Баавгай отметил, что есть и русичи, и персы, о которых он узнал уже после того, как сам стал рабом, и люди из других народов. Не было только монголов – за пленение монгола полагалась смерть.

Больно Мишке было смотреть на всех этих униженных людей, разлученных со своими семьями, глядя на них, вспоминал себя, юного, сильного, но сломленного. Вспоминал, как вели через бескрайние поля и степи, чтобы продать, как скотину. Злость на поработителей закипала в груди, когда видел такое издевательство над свободными людьми, но ничего не мог поделать. В Булгаре выкупил Ваньку и Беляну и сделал свободными, но всех не освободишь, никаких средств не хватит.

В сердце Баавгая зашевелился Чоно, волк, загнанный туда старой шаманкой. Вот бы убить всех злыдней да освободить несчастных, подумал Мишка. Но нет, тут никакой силы медвежьей не хватит, никакого волчьего бесстрашия. Один в поле не воин.

Осмотрев стоявших с поникшими головами рабов, с печалью в сердце направился прочь. Узнав у гончара, продававшего глиняные кувшины и чаши, где находится постоялый двор Баяра, Баавгай вышел к глинобитной стене, которая окружала небольшой дом для постояльцев.

Хозяином постоялого двора был тощий, но крепкий старик с редкой бороденкой. Живые его глаза недоверчиво изучали гостя. Он оглядывал Баавгая и думал, стоит ли пустить того на постой.

– Надолго? Чем платить будешь?

– Я ищу двух братьев, – ответил Мишка. – Они ждут меня.

– Купцы? Говорили, что придет еще один. Но я не знал, что будет северянин.

Николо и Маттео куда-то ушли, и старик предложил Мишке подождать. Баавгай сидел на невысоком топчане в небольшом дворике и разглядывал проходивших мимо постояльцев. Их было немного – седой старец в потрепанном и выцветшем халате, двое молодых и небогато одетых чужестранцев.

Седовласый подсел к Баавгаю и что-то спросил на незнакомом языке. Мишка пожал плечами, давая понять, что не понимает. Тогда старик перешел на булгарский.

– Откуда ты пришел, юноша?

– Из Булгара.

– Не похож. Ты с Севера.

– Пришел из Булгара, а привели меня туда издалека. Русич я, из Переяславля.

– Пленный?

– Был пленным, был рабом, а сейчас я свободен. А вы откуда, дедушка?

– Я из Шираза.

– Я не знаю, где это.

– На юге, далеко за Шизирским морем. В Персии. А чем ты занимаешься?

– Я кузнец, – Баавгай достал из кожаных ножен нож. – Вот моя работа. А зовут меня Мишкой и Баавгаем.

Мишка хотел добавить, что теперь еще и Чоно, но умолчал об этом.

– А меня можешь называть Азадом. Люди меня называют шаиром, но я всего лишь тень шаира, которого зовут Саади.

– Кто такой шаир?

– Сочинитель.

– Сказитель. Скоморох, – сказал Баавгай. – Так у нас на родине называют. Я любил слушать их песни.

Азад поднялся, оправил халат и медленно, нараспев заговорил на незнакомом певучем языке. Теперь Мишка знал, что это язык персов. Голос Азада стал иным. Он преобразился и будто пел, а не рассказывал. Баавгай не понял ни слова, но ощутил некую силу, которая таится в этих словах.

Старик повторил то же самое на булгарском:

Крепко ударил я заступом в рыхлую землю.

Вдруг из таинственной тьмы ее вещему голосу внемлю:

«Помни, врываясь в глубокие недра мои:

Их удобрили своими костями собратья твои».

– Это вы придумали? – спросил Мишка. – Мудрено.

– Нет. Это сочинил великий Саади, – ответил старик, вновь усаживаясь на топчан. – Я лишь тень шаира. А мои сочинения не столь глубоки, во мне нет той искры, что в моем друге. Говорят, он вернулся в Шираз и ведет там спокойную жизнь. Долго мы скитались по разным землям, а потом пути наши разошлись. Может быть, когда-нибудь и я туда вернусь.

Баавгай по просьбе Азада стал рассказывать о своей жизни, о том, как жил в далеком Переяславле, как попал в плен, как стал рабом. Но больше персу хотелось узнать, как жили северяне. Много расспрашивал о том, что едят, как одеваются, чем занимаются во время отдыха.

Беседовали долго, пока не пришли Николо и Маттео. Увидев Баавгая, венецианцы очень обрадовались.

– Ты жив! А мы боялись, что ты умер, – сказал Николо.

– Я тоже не верил, что поднимусь. Но старуха оказалась хорошим знахарем, выходила меня.

– Через два дня выезжает караван, с которым мы отправимся в путь. Ты не передумал ехать с нами?

– Шаг я уже сделал, теперь остается сделать и второй.

Николо обратил внимание на старика.

– Вы уже познакомились?

Азад кивнул.

– Мы уже побеседовали с вашим другом. Баавгай добрый собеседник, с уважением выслушал старика.

– Мы его заберем.

Братья увели Мишку и стали расспрашивать, как добрался до Укека, как себя чувствует после болезни. Баавгай рассказал все, утаив только разговор с шаманкой и о том, что он теперь стал Чоно. О таких вещах лучше не болтать на каждом углу. Даже друзьям.

Братья велели Баяру принести хорхог (запеченное в овечьей шкуре мясо), и рыбы, и молочной браги, которая у местных называлась архи. Мишка иногда тосковал по обычному душистому хлебу, но кочевники не знали, что это такое, не выращивали пшеницы. Вся еда была проста и состояла из мяса – вареного, печеного или сушеного, да из молока и высушенного творога.

Когда старик принес свежезапеченое мясо, Мишка вспомнил, что в последний раз ел рано утром, перед тем как войти в город. И лишь учуял запах, исходящий от дымящейся обгоревшей шкуры, внутри которой ждала баранина, почувствовал, как в желудке заурчало от голода. В сердце снова проснулся Чоно, который, наверное, очень любил мясо, но Баавгай загнал зверя обратно – не время сейчас быть волком.

Мясо оказалось вкусным и жирным, кусочки, разрезанные ножом, таяли во рту. Архи, хоть была и послабее медовухи, ударила в голову – Мишка не пил ничего крепче воды последние годы, с тех пор как стал рабом.

– Нам придется отправиться в Бухару, – сказал Николо. – Идти на запад и на юг в этих краях опасно – там неспокойно, между улусами Джучи и Хулагу идет война. С пайцзой хана Берке в землях Хулагу мы далеко не дойдем, до первого ножа.

Маттео, не зная языка, в разговор не вступал и лишь иногда что-то вставлял на родном. Нового толмача после того как умер прежний, не нашли. Да и где найдешь в этих краях человека, знающего венетский язык. Возможно, им станет Баавгай – он легко усваивал чужие языки и даже выучил несколько слов, пока вместе с нукерами Берке шли вдоль Итиля.

Мишка рассказал все, что произошло по пути (а не произошло ровным счетом ничего – он шел, спал, ел борц и запивал водой), а братья поведали, как искали способ продолжить путешествие. Наступила ночь. Доели хорхог и печеную рыбу, допили развязывающую языки архи и теперь готовились ко сну.

Когда Баавгай уже почти уснул, вспомнил о своем новом знакомом, старике Азаде, который называл себя тенью шаира. Странный старик – как и венецианские купцы скитался по миру, но была ли у него цель? Сопровождал в скитаниях человека, которого считал великим сказителем, и мечтал вернуться в родной город. А мечтал ли Мишка вернуться в родной Переяславль? Он этого не знал и даже не думал об этом.

2

Утром братья сообщили, что в городе начинается праздник, и сказали, что там будет на что посмотреть.

Дела свои уже завершили, товары закупили, с караваном договорились и теперь могли свободно прогуливаться по узким улочкам Укека и побывать на площади, где будет проводиться праздник.

На улицах было не протолкнуться, никогда Мишка не видел такого столпотворения. Люди куда-то спешили. Здесь продавали борц и запеченное мясо, там сушеный творог ааруул, от которого, если верить людям, зубы будут крепкими, как у волка, тут разливали по чашам кумыс и сутэй цай. Было шумно, будто город осадило вражеское войско.

На площади собралось неимоверное количество народу, однако самая середина оставалась свободна, несколько нукеров велели людям отойди подальше, образовав круг.

Из толпы вышел старик в синем халате, подпоясанном широким ремнем.

– Кто хочет сразиться с батыром Баасаном? Тот, кто победит, получит вот этот лук!

Он помахал кому-то рукой, и рядом оказался нукер, показывая лук, плечи которого были почти в рост среднего человека. Баавгай наслышан о таких луках. Стрела монгольского лука пробивала латника насквозь.

– А кто выдержит подряд две схватки с батырами, и не проиграет, тот получит еще и колчан со стрелами! – продолжал старик. – А если три, то вот этот мешок серебра! – Вынул из складок халата мешочек и потряс, внутри негромко звякнуло.

Подозвал батыра и тот, отделившись от толпы, вышел на середину образованного круга. Одет лишь в штаны, и был босым. Здоровенный мужик, мышцы так и выпирали и на руках, и на груди, и на плечах. Побороть такого – большая честь. Стоял, мрачно улыбался, осматривая столпившихся людей и махал рукой – мол, подходите, получите.

Наконец на вызов откликнулся такой же высокий и крепкий парень, скинул рубаху и обувь, оставшись в одних штанах, и вошел в круг. Старик в синем халате осмотрел его, похлопал по плечу и шагнул в сторону.

Два батыра сошлись и долго стояли так лицом к лицу и смотрели в глаза друг друга. Они были одного роста, и одинаково сильные и крепкие. Баасан продолжал так же мрачно улыбаться, делая шаг вперед.

В одно мгновение он схватил соперника одной рукой за штаны, а другой за левую руку и с огромной силой швырнул на землю. Враг был повержен. Баасан помог проигравшему подняться и подоткнул к толпе. А сам вновь встал посередине круга и с вызовом посмотрел на окружающих – кто следующий?

Братья Поло наблюдали за действием без особого увлечения, купцам важнее другое – купить подешевле да подороже продать, а зрелища не особо привлекали. Зато Баавгай увлекся, внимательно следил за батыром, который легко победил такого же крупного и сильного человека. Мишка решил проследить, каким образом он это делает – наверное, Баасан отточил свои умения. Раньше, когда Мишка жил в Переяславле, любил подраться, но чаще участвовал в кулачных боях, а здесь бить в лицо не позволят, тут другие правила.

Из толпы вызвался побороться с Баасаем другой, не менее здоровый и широкий в плечах человек. Так же, как и предшественник, скинул рубаху и обувку, и остановился напротив соперника. Когда начался бой, бросился вперед, попытался обхватить Баасая двумя руками за туловище, но тот ловко увернулся, сделал шаг назад, затем, как кот, прыгнул в сторону – и вот уже наступает на соперника и хватает правой рукой за штаны, а другой поддевает под мышкой и бросает наземь.

Мишка отметил этот прием. Если будет бороться, то ни за что нельзя позволять хватать себя за пояс.

Поверженный боец поднялся и с мрачным лицом вернулся в толпу. Непобежденный батыр, продолжая улыбаться и подняв руки, осмотрел притихших людей.

Когда уже казалось, что никто не решится и лук останется у старика, который все так и стоял в стороне – расталкивая людей, в круг вышел еще один желающий победить батыра. Бросил рубаху на землю, скинул там же сапоги. Новый борец оказался здоровее Баасая – и выше, и шире в плечах, и мышцы бугристее. Они стояли, пристально глядя друг на друга. Баасай перестал улыбаться – почуял крепкого соперника.

Постояв так, разошлись по разные стороны, попрыгали на месте, как бы утрясая свои косточки, готовясь к битве. И одновременно ринулись в бой. Столкнувшись, разлетелись, не позволив совершить захваты, и стали кружить по площадке, да так, что людям пришлось посторониться. Приседали, подпрыгивали, метались то влево, то вправо, стараясь поставить подножку или захватить соперника, чтобы опрокинуть на землю. Но оба были искусными бойцами, каждый раз вовремя отходили, не дав противнику победить.

Долго приближались и отдалялись, сцеплялись, превращаясь в клубок змей, и снова откатывались, и опять бросались вперед, но никому победа не давалась. Однако Баасай был хитер, в один миг изловчился и все же подцепил соперника и смог поднять в воздух, бросил наземь, как куль, и тот остался лежать на спине.

Проигравший батыр поднялся и под восторженные крики вышел из круга, по дороге подхватив рубашку и сапоги.

– Кто еще осмелится побороть сильнейшего батыра? – спросил старик, выйдя в середину круга. – Кто хочет заполучить этот лук? – он потряс над головой оружием.

Мишка шагнул вперед.

– Я хочу.

Все уставились на Баавгая.

– Так иди же, – сказал старик.

Баавгай, несмотря на то, что братья Поло пытались его удержать, вышел вперед.

– Баасай устал после нескольких схваток, и будет нечестно, если я его одолею. Я могу сразиться с любым из них, – Мишка указал пальцем на толпу. – А после, если одолею, то сойдусь с Баасаем. А к тому же я изучил его повадки, пусть и он мои изучит. Чтобы было честно.

Батыр смотрел на бородатого чужеземца с изумлением – еще бы, предлагать такое – это верный проигрыш!

– Ты честный воин! – с улыбкой сказал старец. – Ну что ж, будет по-твоему. – И обратился к собравшимся вокруг: – Кто готов биться с… как тебя зовут?

– Баавгай.

– …с Баавгаем!

Толпа долго молчала, наконец вышел здоровенный детина немногим выше Мишки. Если Баавгай не осилит его, то с Баасаем уже не сразится. Но знал, что победит, и не таких валил, но давно. Вот с Баасаем будет посложнее.

Сошлись настолько близко, что почти коснулись друг друга. Толпа притихла в ожидании. Соперник сделал шаг вперед и попытался схватить Баавгая за пояс, но тот увернулся и продолжал держаться на расстоянии, изучая повадки татарина. Тот рвался в бой, наступал, но Мишка каждый раз уходил, не позволяя подцепить себя. Словно плясали дикую пляску, то приближаясь, то отдаляясь.

Наконец Баавгай решился – сделал резкий выпад и схватил противника за туловище, рванул и поднял над головой. Толпа ахнула. Мишка провернулся вокруг, как бы показывая всем свою силу, и швырнул здоровяка, подбросив в воздух. Когда тот падал, лицо его было растерянным, не ожидал батыр такого позорного поражения.

Люди восхищенно заорали, выкрикивая имя победителя. Баавгай провернулся на пятке, явив всем свое лицо.

Баасай теперь смотрел на него без улыбки, оценил, насколько силен соперник. Когда шум толпы утих, он вышел в круг и остановился напротив Баавгая. Так простояли довольно долго, пока Баасай не сказал «А ты силен!» – и шагнул в его сторону.

Люди вокруг молчали, над площадью повисла тишина, только слышно, как где-то далеко топочут кони.

Мишка отступил и сделал шаг в влево – изучив Баасая, уже знал, что тот попытается схватить за пояс. Отведя в сторону руку противника, вернулся в исходное положение и заметил, что Баасай снова пытается повторить свое движение. Повторил и Мишка, так некоторое время будто плясали, несколько раз снова возвращаясь и отходя назад.

В толпе пронесся легкий смех. «Деритесь!» – выкрикнул кто-то, и тогда они сцепились, обнявшись, как два медведя. Баасай был силен, тоже как медведь – Мишка это сразу оценил, почувствовав насколько крепки вздувшиеся от напряжения мышцы.

Соперники кружились, топтались на месте, но не уступали друг другу. Тела были как крепкие дубы, руки подобны камню, а ноги стояли твердо, как сторожевые башни. Никто не уступал и пляска продолжилась, но это уже не вертеж, насмешивший людей, теперь оба глухо топали ногами, втаптывая пыль в землю, и медленно передвигались, то приближаясь к краю круга, то возвращаясь в середину.

Если бы кулачный бой – Мишка бы в один миг уложил Баасая, кулаками орудовать привычнее. Но тут другие правила, здесь надо победить не кулаками, и не только силой, но еще и умением. Бороться умел, но больше нравилось показать свою силу удалецкую, лихую, чтобы земля вокруг дрожала.

Баасай несколько раз пытался подставить подножку, чтобы завалить Мишку, но тот ловко высвобождал ногу и продолжал напирать на соперника. Однако в следующий раз решил воспользоваться тем мигом, когда Баасай вновь попробует повторить. Когда тот стал заводить ногу, оставшись стоять на одной, Баавгай слегка пнул по ней и подтолкнул противника в другую сторону. Потерявший равновесие Баасай пошатнулся и в сей же миг Мишка с силой пихнул его. А когда растерявшийся борец стал падать и ослабил хватку, Баавгай не дал ему упасть и, подхватив за пояс одной рукой, а другой за руку, оторвал от земли. Баасай был тяжел, как бык, но Мишка все же поднял его над головой и бросил наземь. Тот упал с глухим ударом, Баавгай лишь успел заметить удивленные округлившиеся глаза.

На мгновение толпа замерла, а потом ахнула и радостно заревела.

Баасай поднялся и, недобро взглянув на победителя, отошел в сторону. Старик удивленно осматривая Мишку, взмахнул рукой, и ему поднесли лук. Подозвал к себе Баавгая и протянул оружие.

Мишка сжал в кулак теплое и гладкое дерево рукоятки и степенно поклонился, поблагодарив старца.

– За колчан будешь бороться? Или тебе достаточно и лука?

– А зачем же мне лук без стрел? Буду.

Старик кивнул и обратился к толпе, вызывая желающих на поединок. Мишка передал лук братьям-венецианцам. Николо похвалил, похлопал по плечу и приобнял.

– Не ошиблись мы в тебе, Баавгай! Я рад, что ты с нами.

Не ответив, Баавгай вернулся в круг, туда уже стремился здоровенный детина-ремесленник с пудовыми кулачищами. В кулачной драке задали бы друг другу жару. Старец спросил его имя.

– Болат, – ответил здоровяк.

Остановились на расстоянии локтя друг от друга и замерли в ожидании, кто начнет первым. Маленькие круглые глазки соперника на круглом же лице внимательно изучали противника.

Так стояли и смотрели глаза в глаза, пока противник не сделал первый шаг, попытавшись вцепиться в руку Баавгая, но тот легко отвел кисть одним движением и, шагнув в сторону, схватил соперника за пояс.

Но и Болат оказался не лыком шит – извернулся и высвободил пояс, отскочив на шаг назад. И принялись два батыра кружить, взбивая голыми пятками пыль. Оба прочно стояли на ногах, и сбить просто так, с наскока не получится.

По очереди борцы пробовали то ставить подножки, то подсечь ударом ноги по ступне, но всякий раз не удавалось, оба противника были сильны и хитры. Мишка отметил, что Болат слабее Баасая, но справиться с ним сложнее, потому что кузнец уже слегка устал после нескольких поединков.

Но вот Баавгай все же исхитрился подцепить Болата, когда тот переступил с ноги на ногу, и удалось завалить его. Пока соперник потеряв равновесие, начал падать, Мишка всем своим весом подтолкнул и отпустил. Взмахнув руками, как птица, будто пытаясь взлететь, Болат тяжело рухнул на спину.

Очередная победа далась Баавгаю нелегко, мышцы уже начали болеть от напряжения – все же не каждый день (вернее, никогда за последние несколько лет) не приходилось драться с такими сильными батырами. Последний раз сопротивлялся монголам, когда брали в полон. В тот раз раскидал нескольких воинов, но все же скрутили и связали. А когда попал в Булгар и стал рабом – любая попытка сопротивления могла стоить жизни. И лишь сейчас, много лет спустя, бывшему рабу было дозволено побить своих обидчиков, и за это не наказывали, а даже еще и награждали.

– Силен! – с уважением в голосе сказал старик, подошедший с колчаном стрел в руках. – Держи, батыр, свой колчан. Будешь еще бороться?

Немного подумав, и решив, что мешочек с серебром не помешает, Баавгай согласился. Передал колчан Николо и вернулся в круг, дожидаясь, пока еще кто-нибудь решит побороться.

Тело уже немного побаливало, все-таки давненько ни с кем не боролся, отвык. Раве что молотом приходилось стучать по наковальне. Попрыгал не месте, размял тело, похрустел шеей, и почувствовал себя готовым к новой битве. Но знал – попадись такой же сильный, как Баасай, будет тяжко.

Наконец вызвался драться не менее здоровый парень, Айдаром назвавшись – косая сажень в плечах, грудь широченная, ноги – как столбы. Придется попотеть, но очень уж заманчиво позвякивало серебро в руках старика, хотелось заполучить.

Поравнялись, два батыра вперили друг в друга взгляды. Айдар смотрит спокойно, уверенно, видно, думает, что заветный мешочек уже в кармане. Или ему тоже придется три битвы выдержать, чтобы получить серебро? Мишка этого не знал.

Метнулись навстречу одновременно, и так же быстро разлетелись, будто оттолкнувшись, не позволив ухватить за пояса. Покружив, оценивая друг друга, снова сошлись и опять разбежались, и так повторялось несчетное количество раз. Оба осторожничали, не давая сопернику возможности взять верх.

Толпа молчала, лишь изредка кто-то выкрикивал несколько слов, но Баавгай сосредоточился на Айдаре, ловя каждое движение, и не слышал ничего, кроме собственного дыхания.

Вновь два богатыря сцепились, обнявшись, будто в пляске, и топая по пыли, перемещались то к одному краю круга, то к другому, то вновь возвращаясь в середину. Сжимали недружеские объятия все сильнее и сильнее, и будь на их месте кто послабже, уже переломали бы ребра, раздавили бы внутренности, настолько оба сильны и крепки.

Баавгай вновь почувствовал, что устает, и дыхание начинает сбиваться, того и гляди проиграет. Проигрывать нельзя, серебро отдавать Айдару не собирался, но силы уже на исходе. Да, он силен, но и все эти парни тоже не слабые, каждый – гора бугристых мышц. И у всех одно преимущество – не дрались перед этим с несколькими батырами и пришли со свежими силами. Именно так и проиграл Баасай, а ведь Мишка дал ему передохнуть.

Но очень уж хотелось заполучить этот манящий мешочек, Баавгай найдет на что потратить серебро.

Теперь уже топтались почти на месте, обнявшись и пытаясь завалить противника. Силы Баавгая истощались, чувствовал, что вот-вот – и соперник одолеет, но не собирался уступать.

И вдруг в сердце проснулся Чоно, Мишка услышал, как бьется в груди, желая вырваться наружу. И подумал, что стоит дать волку волю, раз сам не справляется. Может быть, станет сильнее любого человека, если подчинит волка в своем сердце. Надо попробовать.

И Баавгай выпустил Чоно, позволив вступить в борьбу. Вернее, тот пробудился сам, в нужное время. В сей же миг тело налилось новой и странной, и даже страшной силой, а сознание затуманилось, будто отошло, уступив место волку.

Чоно (а сейчас это был он, а не Мишка) легко, словно играючи, оторвал от себя руки Айдара и, перехватив тело, поднял над собой и со звериным, волчьим воем раскрутил, как игрушку, и швырнул в толпу. Противник, размахивая руками и ногами, пролетел в воздухе с десяток локтей, врезался в стоявших там людей и упал.

Ошарашенному Айдару помогли подняться и, со смехом хлопая по плечам, вытолкали в круг, к Баавгаю.

Мишка победил во всех поединках. Старик подошел и сунул в ладонь мешочек с серебром.

– Я такого батыра еще не встречал, – в голосе сквозило и уважение, и легкая неприязнь, ведь победил не татарин, не монгол, а северянин, которых в тех краях не очень-то и любили. – Ты всех одолел!

Не хотел дедушка расставаться с серебром – наверное, изначально думал, что всех победит Баасай.

Чоно отступил, Баавгай загнал волка обратно в сердце, и мысли прояснились. Поклонился старцу по-свойски, по-русски, в пояс и принял награду.

Мишка вернулся к братьям Поло под восторженные крики толпы. Еще бы, далеко не Баасай, не так силен и не так крепок, а продержался дольше всех и даже самого Баасая одолел. Старик в синем халате следил за ним, провожая взглядом уплывающие лук, колчан со стрелами и серебро.

– Ты нас, братец, удивил, – сказал Николо и хлопнул Мишку по плечу. – Я, конечно, видел, как ты с волками разобрался, но такое! Не ожидал, что ты всех победишь.

– Я тоже, – ответил Баавгай. – Но уж очень хотелось получить эти денежки! – и Мишка подбросил и поймал звякнувший металлом мешочек.

– Очень молодец! – сказал Маттео, выучивший уже несколько слов.

В круг вышли другие батыры, но после нескольких поединков Баавгая бои не привлекали внимания, и толпа зрителей стала редеть. Да и выигрыша такого большого уже не было, старик выставлял какие-то безделушки. Главное сокровище забрал бородатый русич.

Братья повели Мишку к другому месту, где тоже шли состязания. Там лучники показывали себя в стрельбе, а на окраине города наездники на лучших конях, поднимая клубы пыли носились с дикими криками.

– Может, попробуешь? – Николо со смешком подтолкнул Баавгая. – Сегодня вернешься сказочно богатым.

Но Мишка не был ни стрелком, ни конником, не ему тягаться с опытными кочевниками, которые рождались на конях с луками в руках. Но посмотреть было здорово на то, как ловко правят всадники конями и при этом на ходу метко стреляют из своих луков. Раз теперь есть лук, то надо научиться стрелять.

Набродившись по городу, насмотревшись на разные состязания и игрища, вернулись на постоялый двор.

3

Азад все так же сидел на топчане во дворе и пил чай. Узнав о том, что Баавгай выиграл лук и стрелы, попросил рассмотреть оружие. Долго разглядывал лук, поглаживал пальцами по гладкому дереву, проводил по тетиве, чуть подтянул ее.

– Хорошее оружие. Хотя я держал в руках и получше. Стрелять умеешь?

– Не приходилось, – признался Мишка. – Я кузнец, а не воин.

– Не воин, но в поединках победил.

– Это дело я в юности любил. Бывало сойдешься с кем-нибудь бороться за вороток, поднимешь на носок да как хрястнешь оземь. Но больше мне на кулачках нравилось драться, – Баавгай сжал кулаки и показал Азаду. – Мои кулаки для этого более пригодны.

– Большие кулаки, – оценил старец. – Но чтобы метко стрелять из лука нужны не большие кулаки, а крепость руки и зоркий глаз. Руки твои крепки, но зорок ли твой глаз? Хочешь я тебя научу?

– А вы умеете, дедушка?

Азад улыбнулся, показав недостаток зубов во рту.

–Когда-то я лучшим охотником слыл. Давно это было, и со времени странствий с моим другом Саади мне не приходилось брать лука в руки, но не думаю, что я совсем разучился стрелять.

Старик поднялся, и вынул стрелу из колчана, установил на тетиву. Отойдя в дальний угол небольшого дворика, сказал:

– Видишь щель в стене? Если я попаду точно в нее, то еще могу быть учителем. А если нет, то тебе придется учиться самому.

Натянув тетиву почти до уха, спустил ее с легким шелестом. Выпущенная стрела в один миг пролетела через двор и вонзилась точно в щель, разделявшую глинобитную стену дома на две неровные части.

Мишка подошел к стене, осмотрел стрелу и выдернул из щели. Николо и Маттео, присевшие рядом на топчан, слушали разговор и не вмешивались.

– Очень молодец старый! – сказал Маттео.

– Научи его стрельбе, – обратился к Азаду Николо. – Нам в дороге это не помешает. Помню, ты, говорил, что хотел попасть в Бухару. Если согласишься, то мы возьмем тебя с собой. Скоро караван отправляется в путь.

Старик кивнул.

– Да будет так. Только у меня нет ни коня, ни верблюда. Все мои пожитки умещаются в голове, и при мне осталось лишь несколько денежек.

– У меня сильная лошадь, – ответил Баавгай. – Выдержит двоих.

– Учиться придется долго, – сказал Азад. – Но если ты будешь прилежным учеником, то у тебя все получится.

Он протянул лук Мишке.

– Попробуй.

Баавгай взял оружие, поставил стрелу на тетиву, натянув, направил на стену и спустил. Тетива слабо тренькнула, и стрела, не долетев до цели, лениво упала на землю. Азад тихо рассмеялся.

– Нужно увереннее держать лук, вот так.

Старик взял лук и повторил выстрел, отправив стрелу точно в щель.

– И посмотри, как я стою. Ноги расставь чуть пошире, поверни тело, левую руку с луком держи прямо перед собой, а правую согни в локте и подними до подбородка. Твоя рука должна стать продолжением стрелы. Из этой стойки выстрел получится точнее.

– А кочевники стреляли из седел, – ответил Мишка.

– Разница лишь в том, что они сидели на конях. Но чтобы метко стрелять в движении, сначала надо научиться делать это на земле. Попробуй еще раз.

Баавгай выдернул из стены стрелу, выпущенную Азадом, и подобрал свою, и еще раз натянул тетиву.

– Тяни сильнее, не порвешь. До уха! – посоветовал старик.

Теперь стрела полетела поживее, и вонзилась в стену, но слишком далеко от того места, куда метил Мишка.

– Уже лучше, – похвалил Азад. – Ты попал в стену! Продолжай. Целься тщательнее. Учти – чем дальше цель, тем выше надо задирать острие стрелы, иначе она упадет, не долетев до нее. А если цель движется, то нужно метить не в нее, а в то место, куда переместится через несколько мгновений, если не хочешь попасть в пустоту.

– Это сложно, – заметил Баавгай.

– В этой жизни ничего не дается легко. Всю жизнь надо чему-нибудь учиться. Как говорил мой друг Саади:

Я много скитался в пределах мирских,

И много я видел народов земных.

Отвсюду я пользу себе извлекал —

На каждом жнивье колосок подбирал…

– Мудрено, – сказал Мишка. – И очень верно.

Сидевшие на топчане Николо и Маттео переглянулись и о чем-то заговорили на своем языке. Николо поднялся и приобнял Азада за плечи.

– Ты не только поэт, ты еще и воин.

Старик улыбнулся.

– Я не воин. Но в молодости был хорошим охотником.

– Ты, видно, из знатного рода? Простолюдины не умеют обращаться с оружием и не складывают песен и не умеют читать.

– Я учился в медресе вместе с Саади, а на охоту меня брал отец. Он не был ни знатным, ни богатым, но служил при атабеке, который любил забавляться тем, что иногда со своей свитой выезжал бить зверя.

– Что же тебя заставило покинуть свой родной дом?

– Монголы. Они не разорили Шираза, но пришли и установили свои законы. Заставили нашего правителя поднять и без того тяжелые для простых смертных налоги.

– Но и здесь тоже правят монголы.

–Да, но здесь чужая земля, а там обирали мой народ. Я не мог на это смотреть, и Саади тоже. Хотя поговаривают, шаир уже вернулся. Может быть, и я вернусь в Шираз. Хотя в отличие от моего друга меня там никто не ждет.

Вышел хозяин постоялого двора и принялся ругаться, увидев испещренную метками от стрел стену.

– Вы что же, другого места не могли найти? Что теперь будет с моим домом? Он развалится! Я останусь без крова над головой и буду таким же нищим как этот старик, которого я приютил из жалости!

Николо принялся увещевать, что с домом ничего страшного не случится, но Баяр поверил в это, только когда ему отсыпали несколько монет. Еще раз осмотрев стену, потрогав пальцами трещину и отверстия в глиняной поверхности, поцокал языком и разрешил продолжать упражнения.

– Очень молодец! – сказал ему в спину Маттео.

Когда хозяин ушел, Азад рассмеялся.

– Из жалости, – передразнил он. – Его жалость оценивается в целый дирхем. Да будет вам известно, друзья мои, в Дамаске с Саади мы платили вдвое меньше.

– Постоялых дворов здесь мало, – ответил Николо. – Выбирать не приходится.

Баавгай продолжил обучение и до самого вечера стрелял, целясь в трещину в стене. Одну за другой выпускал все стрелы из колчана, собирал, возвращался к топчану и повторял. Но за остаток дня так ни разу и не попал в цель. Баяр иногда выглядывал, цокал языком и приговаривал, что дом его непременно развалится.

Азад подбадривал Баавгая, показывал, как правильно ставить ноги и держать руки, но ученик пока не проявлял должного умения.

– Мне никогда не стать лучником, – Мишка положил лук между сидевшими на топчане Николо и Маттео. – У меня ничего не получается.

– Терпение и время, и ты станешь сбивать птицу в полете! – уверил старик. – Кочевники рождаются с луками в руках, а ты хочешь за один день стать метким стрелком? Так не бывает.

– Слова мудреца! – сказал Николо. – У каждого народа свое оружие. Мы, венецианцы, умело обращаемся с ножами и мечами, кочевники отличные стрелки, а русичам, как нам доказал Баавгай, и оружия не надо – и голыми руками раскидает врагов. Даже со свирепыми волками справился! Но умение лучника нам может пригодиться… продолжай учиться, мой друг.

И Мишка продолжал. Стрелы со стуком вонзались в стену, он расстреливал весь запас и начинал по новой. Баяр изредка выходил во двор, осматривал стену, качал головой и молча возвращался в дом.

Баавгай понимал, что так быстро не научиться, но все же расстраивало, что такой неумеха. Азад играючи клал стрелы точнехонько в цель, а он даже близко не мог попасть – каждый раз выстрел уходил то влево, то вправо, то вниз, то вверх. Направлял острие точно в трещинку, но стрела, словно заколдованная, уходила в сторону. Мишка тщательно прицеливался, спускал тугую тетиву, и – снова мимо!

– Не напрягайся, – советовал старик. – Твои руки как камни, а тело как скала. Расслабься, отпусти свое тело. Ты дышишь, не думая о том, что надо дышать. Так же и стреляй – не думай об этом.

Но эти слова лишь заставляли Баавгая еще больше думать о том, как же направить эту проклятую стрелу куда надо, и мышцы становились еще более каменными. Под конец занятий кисти уже болели, словно полдня без передышки колотил молотом по наковальне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.