Михаил Ширвиндт
Мемуары двоечника

Кино в лицах. Биографии звезд российского кино и театра

© Михаил Ширвиндт, текст и фото, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Дорогие читатели!

Спасибо вам!

По идее, на этом надо закончить, но зуд графомании не дает – заставляет дальше стучать по клавишам!

А поблагодарить вас я хочу за внимание к моей книжке «Мемуары двоечника».

Несмотря на большие тиражи, она постепенно испарилась из магазинов и интернетов, хотя, как выяснилось, далеко не всем желающим удалось ее купить.

Мне, конечно, было грустно это слышать, но что я мог поделать? Только разводить руками. И вот хожу я ногами, развожу руками, как вдруг звонит мне само издательство и говорит:

– А давайте-ка вашу книгу переиздадим. А?

– Ух ты, здорово! – кричу я. – А можно еще кое-что дописать, а то я это «кое-что» забыл?

– Дописывайте, – говорит издательство, – только немного, а то вся верстка «поедет».

И вот таким образом у вас в руках оказалась эта версия «Мемуаров».

Хочу подчеркнуть – это не «Мемуары»-2. Это те же самые воспоминания о той же самой жизни, в которые добавлено несколько новых историй в номинации «кое-что».

Вот и все.

Читайте и не болейте!

Ваш Михаил Ширвиндт

Куда падают яблоки

F = G (Mm/r ²) – выскочило из головы Исаака вместе с шишкой, образовавшейся от падения яблока.

F = G (Mm/r ²) – выскочило из головы Исаака вместе с шишкой, образовавшейся от падения яблока. Так старик Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения, а говоря простым языком, объяснил нам, как падают яблоки… правда, ни словом не обмолвился, куда они падают.

Вот тут-то на помощь пришла русская мудрость, пришла и заявила: «Яблоко от яблони недалеко падает». И на всякий случай добавила: «От осинки не родятся апельсинки», – видимо, желая обьяснить простым языком расхожую истину: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?» (Матфей 7:16).

Все логично и не вызывает сомнений. Однако в детстве на даче я своими глазами видел, как во время жуткого урагана яблоки летали по всему участку и разбивали стекла на веранде метрах в двадцати от яблони. «Как же так? – переживал я. – Рушатся законы мироздания и русские мудрости!»

– Успокойся! – сказал Альберт Эйнштейн. – Все относительно.

И я успокоился. Но ненадолго.

«Сын за отца не отвечает», – заявил Сталин. (Потом спохватился и посадил дочерей, жен, братьев, сестер и прочих домочадцев.)

Окончательно запутавшись, я решил написать эту книгу, чтобы и за отца ответить, и за себя постоять, чтобы законы вернуть на место, да и с яблоками разобраться… тем более что родился я под Яблочный Спас, в середине августа.

Коляска

Я появился на свет года за два до своего рождения!

Я появился на свет года за два до своего рождения! Есть даже фотография, где родители умильно склонились над моей коляской. Все такое летнее, солнечное. Мама и папа счастливы, колясочка ажурная… Наверное, это самая трогательная фотография моего детства, именно она во всех папиных мемуарах иллюстрирует появление долгожданного сына! Но есть один нюанс: на этой картинке я появился только как медийный персонаж! Непонятно? Приглядитесь внимательнее к коляске… Видите?.. Нет?.. А сейчас? Да! Правильно! Она пуста!!! Дело происходит на съемках. Моя будущая мама приехала проведать моего будущего папу, и там, в реквизите, нашлась очень красивая коляска. Родители просто сфотографировались на ее фоне! Ну а чего еще ожидать от молодого актера? Но мама-то, мама! Начинающий архитектор! Ох! Кстати, никогда после ни у меня, ни у моих детей и внуков не было такой красивой плетеной колясочки! Нет, я вовсе не обижен на родителей за эту милую мистификацию. Наоборот, благодарен этому предмету реквизита! Может быть, фотка-шутка и натолкнула их на мысль… Кто знает.

Та самая коляска

В общем, так и пошло… Как говорится, маленькая ложь порождает… уж не помню что. Но неважно, продолжим.

Жених Фирочки

Долгожданным был не мальчик, а девочка! И если бы не Леонид Марков, папин старший товарищ по «Ленкому», так бы девочку и ждали! Леонид Марков был не только замечательный артист, но и известный в Москве красавец и сердцеед! И вот как-то в гримерке мой будущий молодой папа поделился с коллегами своей мечтой о дочери… Все вяло умилились, и только Марков отнесся к мечте утилитарно. Он поведал страшную историю, которая сыграла важнейшую роль в моей самоидентификации. Привожу по памяти (папиной) этот рассказ. «Представь себе, старик, родилась у тебя миленькая такая девочка, ангелочек, – начал Марков. – Назвали вы ее, конечно же, Фирочкой. Все в ней души не чают. Фирочка растет, цветет. И вот ей уже восемнадцать. И вот уже поздний вечер, а ее все нет. Вы с Таточкой лезете на стенки… Как вдруг открывается дверь и входит Фирочка, а позади нее стою я и говорю тебе: «Здравствуйте, папа». …И после паузы добавил: «Старик, тебе это надо?» Нужно ли говорить, что после этого к девочке папа поостыл. И дальше как в сказке: думали они, думали… но делать нечего, пришлось рожать мальчика!

Тут тоже история запутанная. Когда родители отмечали золотую свадьбу, мне исполнилось 52 года! То есть я постоянно не вписывался в протокол: два года мой дух витал над пустой коляской, а потом я все-таки появился, но за два года до свадьбы. Но и это еще не все! Медицинские справочники говорят, что если ребенок рождается на седьмом месяце, это не страшно. Нормально и когда чуть позже девятого. Страшно, если на восьмом! Продолжать надо?.. Да! Я родился именно на восьмом месяце! Мама на даче гуляла с моим годовалым кузеном Кутей, как вдруг – гроза! Кутю на руки и бегом домой. Было это, как сейчас помню, 13 августа, потому что 14-го родился я.

Вы спросите, а где же был счастливый отец, когда все-таки после стольких фальсификаций ребенок родился на самом деле? Папа был на гастролях в Башкирии, на родине знаменитого верескового меда. В общем, при первой возможности папаша с радостью на сердце и с медовыми сотами в руках грузится на ТУ-104 и мчится в Москву. ТУ-104, в то время флагман советской авиации, был, по сегодняшним меркам, не самым комфортабельным лайнером. Места было мало, полочки для багажа микроскопические, поэтому верхнюю одежду вешали в шкаф при входе. И вот туда, на полку для шляп, папа и положил содержимое нескольких ульев. Может быть, это промышленное количество меда и натолкнуло папу на идею назвать мальчика Мишей – не знаю. Счастье, что он не прочитал тогда башкирскую народную сказку «Медведь и пчелы». По-башкирски медведь «Айыу»! Представляете, Айыу Александрович Ширвиндт!!!

Но вернемся к самолету и меду. На улице было прохладно, в самолете жарко, мед начал таять… В общем, когда в Московском аэропорту открыли шкаф, вся одежда пассажиров была покрыта толстым, но равномерным слоем знаменитого башкирского меда! Папа малодушно сбежал, но если кто-нибудь из жертв этого липкого инцидента не умер на месте и дожил до сегодняшнего дня, пусть знает, кто организовал им сладкую жизнь в столице родины!

А что же наш малыш? Мы о нем совсем забыли! Малыш рос, хорошел день ото дня: спадала желтизна, разглаживались морщинки, начал выпрямляться крючковатый носик – одним словом, пупс! И вот тут в гости к родителям, а заодно и глянуть на чудо, пришел Аркадий Арканов – друг. Счастливая мать подвела его к коляске, сорвала покрывало (или что там срывают для пущего эффекта?):

– Ну, смотри!..

Невозмутимый Арканов посмотрел на чудо долгим профессиональным взглядом, потом повернулся к маме и сказал:

– Таточка, не волнуйся, я врач, я знаю, что говорю! Все это не так страшно. Он еще маленький, еще все может измениться. Он, скорее всего, выправится! Не переживай!.. Говорил он все это человеку, который считал, что содержимое коляски – самое прекрасное произведение природы и если не эталон красоты, то очень близок к нему… После этих смотрин мама два года не разговаривала с Аркановым.

Ну не такой уж и страшный

Родословная

Все эти мистические и скандальные моменты детства открылись мне значительно позже…

Все эти мистические и скандальные моменты детства открылись мне значительно позже, а тогда я жил себе веселой и шумной детской жизнью в роскошной девятикомнатной квартире в самом сердце Москвы – в Скатертном переулке. Главным достоинством этих хором для меня было – общение! Какому еще ребенку доводилось разделять любовь сразу пятнадцати домочадцев! Не знаю, можно ли называть домочадцами соседей по коммунальной квартире, но для меня все они были как родные. Публика была разношерстная: интеллигентная и не очень; от рафинированных барышень до милейшего алкоголика Васи, которого в подпитии боялись все, кроме меня и, конечно же, моего папы, всегда способного найти общий язык и с Васей, и даже с рафинированными, что особенно ценно.

Этот папин конформизм, наверное, послужил основой образования нашей довольно «сложной» многонациональной семьи. Хотя нет, с многонациональностью я погорячился – их у нас было и есть всего две, зато чистейшие! По маминой, абсолютно русской линии, – столбовые дворяне и купцы высших гильдий; по папиной – чистокровные евреи литовского и одесского разлива. Предание гласит, что нашими русскими предками были знаменитые путешественники Семенов-Тяньшанский и Миклухо-Маклай! (Папа настаивает, что и лошадь Пржевальского была из наших). У мамы даже сохранилась грамота с императорской подписью и печатью, начинающаяся словами «Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский…», согласно которой Император Николай I присвоил моему прапрадеду Павлу Белоусову за его заслуги перед Москвой звание ПОЧЕТНОГО ГРАЖДАНИНА города Москвы.

Мамин дедушка академик Владимир Николаевич Семенов был долгие годы главным архитектором Москвы. По его плану столица строилась до недавнего времени, до эпохи точечных застроек. Прабабушка, Алевтина Михайловна, была вообще столбовой дворянкой! (кстати, от нее я получил один из главных уроков своей жизни. Когда крестьяне родового Воронежского имения подавали ей малину, близорукая прабабушка снимала очки и с удовольствием ела прекрасные, одна к одной ягоды, только что сорванные с куста. Если бы она осталась в очках, то наверняка обнаружила бы какие-нибудь червоточинки, а то и самих червячков. И все… и радость уже не та. И ты уже полностью сконцентрирован на поиске изъянов. И малина не в малину. И вот я, всю жизнь руководствуясь этим принципом, чуть что «снимаю очки»… И это «чуть что» становится приятным и безопасным. Много раз я бывал наказан за это, но по-прежнему продолжаю смотреть на проблемы сквозь прабабушкины «розовые очки». Ведь как мы знаем из букваря – «Добро всегда побеждает зло!»). Что же касается папиных предков, то они город не строили – город носил их (нашу) фамилию! Да-да, был в Литве на границе с Россией город Ширвиндт или Ширвиндас, в настоящее время, увы, полностью разрушенный. У папы даже написана книга «Ширвиндт, стертый с лица земли».

Прадед, который построил Москву

Может быть, эта чистота двух не самых совместимых кровей и сделала меня «безродным космополитом». Я с иронией отношусь и к той и к другой нации и считаю, что гордиться только своей национальностью – удел унылых неудачников. Ну да ладно…

Так вот, в коммуналке мы жили «по еврейской линии». В двух небольших комнатах: бабушка, дедушка, мама, папа и я. Дедушка Анатолий Густавович (Теодор Гедальевич) Ширвиндт был прекрасным скрипачом, музыкальным педагогом, играл в Большом театре, выступал с концертами на фронте. При этом был человеком очень застенчивым и мягким. Увы, ни его музыкальное дарование, ни застенчивость не передались по наследству ни папе, ни мне! Хотя скрипочкой папу мучили много лет, но дальше «Сурка» он не продвинулся.

«Сурок» – очень трогательная песенка на музыку Бетховена и стихи Гёте – была вроде азбуки для юного скрипача. В русском переводе выглядит примерно так:

По разным странам я бродил,
И мой сурок со мною.
И сыт всегда везде я был,
И мой сурок со мною.

Припев:

И мой всегда, и мой везде,
И мой сурок со мною.
И мой всегда, и мой везде,
И мой сурок со мною.

Эх, как жаль, что дед не дожил до триумфа своего нерадивого ученика! Если бы он только мог увидеть, как его сын мучает скрипку и «Сурка» сольно или под не менее корявый фортепьянный аккомпанемент Андрея Миронова, выступая в Большом зале консерватории, в зале Чайковского и даже в Большом театре, и все это под овации публики, он наверняка решил бы, что мир сошел с ума!

Дед – единственный член семьи, кому не наступил на ухо медведь

Главное – серьезное лицо

«Сурок», соло на скрипке – А. Ширвиндт, партия фортепьяно – А. Миронов

А впрочем, может быть, он все это слышит и видит, и смеется вместе с тысячами зрителей, кто знает… Дай Бог!

Дед умер, когда я был совсем маленьким. Я запомнил его, как что-то очень мягкое и доброе.

Бабушка, или, как я ее звал – Баба, Раиса Самойловна Ширвиндт (урожд. Кобыливкер), родилась, естественно, в Одессе. А где еще может родиться барышня, папа которой носит гордое и красивое имя Ицхок-Шмуэль Аронович Кобыливкер?!

Работала бабушка редактором Московской филармонии, ее знала и любила вся богемная Москва. И несмотря на то что она ослепла, когда я был совсем маленьким, она сохранила такую энергию и жизненную силу, что многие зрячие могли ей позавидовать! На этом я тему «Бабушка» временно закрываю, так как она заслуживает отдельной одноименной главы!

Скатертный

В нашей коммуналке было шумно и весело.

В нашей коммуналке было шумно и весело. Я шастал по соседям, выклянчивал какие-то интересные штучки. Я с нетерпением ждал толстую хлебницу, которая, как и веселая молочница молоко, приносила каждый день корзину теплого хлеба. Я обожал старьевщика, который раз в неделю проходил по Скатертному переулку и кричал: «Старье берем!» И если удавалось упереть какой-нибудь старый бабушкин халат или на худой конец стопку газет, то можно было это обменять на шарик из папье-маше с резинкой!

А прогулочная группа, куда меня водили несколько лет! С детскими садами было туго, поэтому появились специальные старушки-гуляльщицы. Они набирали группу из восьми-десяти детей и гуляли с ними на Гоголевском или Тверском бульварах часа по три в день. Все было здорово, кроме отсутствия удобств. Если тебе хотелось по-маленькому (о большом даже страшно было подумать), тебя вели за песочную будку, снимали штаны и говорили:

– Ну, сикай! Пыс-пыс-пыс!

Я это ненавидел! Особенно это «Ы»! Фу! А еще у меня там был друг Пашка! Когда неумные взрослые спрашивали:

– А кого ты больше любишь, маму или папу?

Я отвечал:

– Сначала Пашку!

С Пашкой мы менялись. Кусок рогаточной резинки – на крупную пуговицу, большой болт – на пистоны и т. д. Однажды он принес сумасшедшей красоты резную деревянную палочку-трость – я был покорен! Я предлагал несметные сокровища взамен, и в итоге Пашка милостиво согласился принять все ордена и медали моего деда. (Во время войны дед и бабушка выступали на всех фронтах с концертами и получали за это в награду ордена и медали.) Сделка состоялась, причем палку пришлось засунуть через ворот в штаны, чтобы не застукали. Тут уж не то что «пыс-пыс» – я еле дохромал до дому!

Трость я спрятал под кровать и затаился. Увы, если бы меня разоблачили сразу, ордена еще можно было бы вернуть… А так, когда через пару месяцев нашли под кроватью палку, о которой я даже и не вспомнил, то было поздно! Награды прошли длинный путь обменов и нашли своего героя… Имя его неизвестно, а я получил по шее!

Иногда меня выпускали одного во двор, где у меня тоже водился друг. Его звали Хабибуль Хабибулин, и он был одним из четырнадцати детей нашего дворника. Во дворе мы гулять могли, а если идти на бульвар, то туда надо было быть отведенным. И вот, как-то мне звонит Хабибуль по телефону. Да, у нас был телефон! Огромный черный с ушами, он висел в коридоре, и по нему изредка кто-нибудь разговаривал. Изредка, потому что персональные телефоны были в то время далеко не у всех. У дворника телефон был. Так вот, звонит Хабибуль… а в это время моя мама лежала в больнице с переломом ноги, бабушка, как я уже говорил, не видела, и тут входит в квартиру папа. Он вернулся с ипподрома, куда они с Аркановым ходили при любой возможности. Наверное, они много выиграли, иначе чем объяснить, что папа был днем слегка «выпимши», и, конечно же, вовсе не из-за этого, а из-за лежащего на пороге ботинка он споткнулся и упал к моим ногам. Хабибуль тем временем звал меня идти гулять на бульвар… И вот что услышал лежащий на полу в коридоре папа.

– Нет, Хабибуль, дорогой, я не пойду гулять, меня некому отвести: мама в больнице, бабка слепая, папка пьяный валяется…

Можете представить себе, что подумали о жизни богемы в семье дворника?

В тот день ставили на оленей

Иногда мы с папой ходили гулять! Это всегда было событие! Мы шли по Медвежьему переулку, поворачивали в Столовый… Если это была весна, то я обязательно запускал лодочки по ручьям из тающего снега! Этим занимались все дети. Они для этого специально вырезали из досочек кораблики, втыкали мачты, делали из конфетных фантиков паруса… У меня всегда руки росли из… какого-то другого места, поэтому я запускал баржи, то есть спичечные коробки, но все равно это было классно! Куда это все девалось? Где теперь «журчат ручьи»? А если все же удастся сегодня найти в Москве талый ручеек и запустить в него кораблик, то он растворится, не доплывя до стока.

Так вот, мы шли, я читал по буквам афиши, и это, наверное, был самый большой папин вклад в мое образование! Особенно трудно мне давались исполнители с буквой «р», которую я не выговаривал: Рихтер, Шпиллер, Ростропович не входили в число моих фаворитов, а папа именно ими меня и мучил! Единственный, кого я любил, был Ойстрах: уж очень смешно он звучал по слогам! Я от отчаяния даже сочинил стишок, чтобы и рыбку съесть, и Рихтером не подавиться. Вот он:

Рыба плывет под водой,
Рак охраняет рыбий покой.

И вот мы подходим к магазину «Консервы» (опять «р»). Это был знаменитый старинный магазин. Он располагался в доходном доме, где теперь торгуют фарфором. Внутри были не то фрески, не то картины, изображающие овоще-фруктное изобилие. Но главный арт-объект находился сразу у входа. Отдел «Соки-воды»! Широченный мраморный прилавок, приспособление для мытья посуды, стакан с мокрой красной солью, в другом стакане плавала ложка, чтобы солить томатный сок, белая тетенька в кокошнике… и штатив с соковыми конусами! Рай! Но и это еще не все: когда конус пустел, тетка снимала его со штатива, закрепляла на толстенную цепь, кричала куда-то вниз что-то типа «Бу-бух! Бах! Нах! Ма-мах! Ух!» – и цепь вместе с пустым конусом уходила в преисподнюю! А оттуда наверх с лязгом выползал новый, наполненный до краев соком сосуд! О!

И я, и, по-моему, папа могли часами наблюдать это таинство рождения, выпивая один за другим несколько стаканов сока, чтобы быстрее освободить емкость.

Как правило, на этом прогулка и заканчивалась, потому что после восьми стаканов сока бежать за будку «пыс-пыс» было дальше, чем до дома. И мы, довольные, возвращались.

Я мужал, взрослел. Мне грянуло семь. Пространство двора уже тяготило нас с Хабибулем. Повсюду были соблазны: газированная вода, мороженое, пирожки с «павидлой» и прочие деликатесы, да и соки не надо сбрасывать со счетов. Ведь папа же не резиновый, словом, остро обозначилась финансовая проблема! И вот как мы совместили пространство и деньги… Билетные аппараты в троллейбусах и автобусах были тогда, мягко говоря, «полуавтоматические». Металлический ящик для денег с прозрачной крышкой с прорезью для монет, стальная пластинка-весы, на которую эти монеты сыпали, и катушка с билетами, которые ты сам себе и отматывал. Проезд в автобусе стоил пять копеек, но если у тебя была только двадцатикопеечная монета, то ты, показывая ее вновь вошедшим пассажирам, говорил: «Не опускайте, пожалуйста». Собирал с них пятнадцать копеек, а двадцать бросал в кассу и отрывал четыре билета: три раздавал, один брал себе. Понятно объяснил? Словом, сплошная честность и доверие!

И тут – пам-пам! – появляемся на арене мы с Хабибулиным! Поверьте, дорогие судьи, мы не знали, что совершаем преступление! Мы слышали от мам и пап это: «Не опускайте, пожалуйста», видели, как им давали деньги и они отрывали всем билеты. Вот и мы, удрав со двора, садились в любой троллейбус или автобус и колесили по Москве, отрывая всем желающим билеты и не забывая набивать карманы монетами. По прошествии нескольких поездок все дворовые мальчишки ходили табунами за нами с Хабибулем, и мы щедро угощали всех желающих «павидлой» с сиропом!

Удивительно, что нас ни разу не разоблачили ни контролеры, ни сами пассажиры. Они, вероятно, думали: «Дети, ну что с них взять… » А взять можно было много: рубля по полтора с носа!

Застукал меня кто-то из родительских знакомых: «Ой, а мы вашего Мишеньку вчера видели в Сокольниках, он там покупал мороженое». Ну кто их тянул за язык?! И да, я покупал мороженое, потому что ждал автобус – у меня там была пересадка. Им какое дело? В общем, спалился! А дальше: серия перекрестных допросов, очные ставки, пытки – и вся картина как на ладони.

На этом закончились мои увлекательные путешествия по Москве, да и счастливое детство в Скатертном переулке.

Разоблачили

Обыденский

Отвлечемся ненадолго от еврейской коммуналки и перенесемся в русские хоромы моего прадеда.

Отвлечемся ненадолго от еврейской коммуналки и перенесемся в русские хоромы моего прадеда.

Друг Черчилля

Про В. Н. Семенова написано несколько книг. И действительно, личностью он был выдающейся! Недолго поработав инженером после института, бросил все и в составе добровольческого отряда уехал в Трансвааль, где воевал в англо-бурской войне на стороне буров, дружил с молодым журналистом Уинстоном Черчиллем, после ранения вернулся в Россию и тут же иммигрировал с семьей в Великобританию, так как его жена, моя прабабушка, была ярой революционеркой! В Англии построил первый город-сад в Летчуэрте, вернулся в Россию, создал несколько архитектурных шедевров – например, дворец Эмира Бухарского в Железноводске (как звучит, а!). Дальше – больше. Занимался планировкой городов: Астрахани, Ярославля, Хабаровска и других, восстанавливал Сталинград после войны, построил дачу… и тем самым заложил основу дачному кооперативу НИЛ («Наука. Искусство. Литература») в Новом Иерусалиме и, наконец, построил первый в СССР кооперативный трехэтажный дом в Обыденском переулке. Последние два сооружения сыграли важнейшую роль в папиной и, как результат, в моей жизни!

Прадеду «За выдающиеся заслуги» выделили квартиру на третьем этаже этого дома – и вот это были хоромы! Там было пять (!) комнат, включая комнату для прислуги! Огромный зал, или гостиная, полукруглый кабинет, длинный коридор… Мы с моим кузеном Кутей (помните, из-за него я родился чуть раньше?) гоняли на велосипедах по всем закоулкам этой квартиры. До сих пор, когда я читаю Толстого, Чехова, Булгакова, у меня все события ассоциируются с домом в Обыденском. Там проходил бал Наташи Ростовой, там жил и работал профессор Преображенский, и даже знаменитый Ниро Вульф Стаута восседал в своем огромном кресле, только почему-то не в кабинете, а в гостиной.

Я уже говорил, что вовсе не тяготился жизнью в коммуналке. Но эта квартира вселяла в меня какой-то трепет. До сих пор не могу представить себе что-то более аристократическое, чем этот дом.

Там устраивались детские и взрослые спектакли, шумные елки, мы играли в лото, нам читали сказки… Ах! Мой дедушка (мамин папа) Николай Павлович Белоусов был, пожалуй, единственным человеком в моем роду, у которого руки росли из правильного места. Я часами торчал в его кабинете-мастерской и просто смотрел – неважно на что: дед либо что-то сооружал, либо чинил наши вечно ломающиеся игрушки и велосипеды, либо запускал паровую машину! Ах! А еще там был телевизор! Мы с Кутей сидели как завороженные и часами смотрели в этот таинственный ящик, даже не замечая, что пообедали. Тогда же и возникло мое любимое блюдо «замурца»: нам давали котлету с картошкой на тарелке, мы разминали все это до однородной массы и ели, не отрываясь от телевизора. Кто придумал этот кулинарный шедевр, Кутя или я, – неизвестно, но, думаю, что сейчас для барышень, глядящих неотрывно в свой мобильник, он бы пришелся очень кстати.

Слева направо: Кот Билька, мама, папа

Да, что-то я раскутькался: Кутя, Кутя! Кутя – мой двоюродный брат Николай Владимирович Белоусов, известнейший архитектор, который строит самые красивые деревянные дома в России! Кутей он себя называл в детстве – ну и прилипло. Вообще, мои знаменитые родственники-зодчие в кругу друзей звались странновато. Прадеда звали Дуда, дядю – Вока, брата – Кутя, и даже бабушку и дедушку мы почему-то звали Баба и Дида! Я тоже, когда был совсем маленьким, бил себя в грудь и говорил: «Я – Мыка!» Не прижилось! То ли архитектурного дарования не хватило, то ли фамилия Ширвиндт дает слишком широкий простор для кличек и вариаций.

Миша и Кутя

Мой любимый дядя Вока, Владимир Николаевич Белоусов, – конечно же, архитектор, академик РААСН – ездил довольно часто в заграничные командировки и привозил оттуда неслыханные вещи, точнее, невиданные! Например, кокосовый орех! Мы знали из книжек, что такие орехи есть и что в них даже водится кокосовое молоко, но были уверены, что растут они только в сказочных лесах несуществующей Африки. А тут – на тебе! Вот он! И какого же волшебного вкуса было это молоко! Мы пили его несколько недель и не могли напиться! И нам, двум маленьким наивным детишкам, не приходило в голову, что не могло в один орех поместиться столько молока, что нас поили разбавленной сгущенкой… И слава богу! Спустя много лет где-то в Азии я попробовал настоящее кокосовое молоко… Какое же это было разочарование! Сладкая липкая мутная вода! Мораль: иногда обмануть ребенка – не грех.

Не могу не добавить ложку дегтя в банку счастливого детства. Вернее, могу не добавлять, но добавлю! Игрушки у Кути были лучше! Можно было бы на этом и остановиться, но нет, продолжу. Вока привозил из-за границы маленькие английские машинки, точные копии оригиналов, которые мы, впрочем, тоже никогда не видели. Они были на рессорах, у них открывались дверцы, они… Они были неописуемой красоты, и их было очень много! А еще у них была железная дорога! (Написал «у них» и почувствовал себя злобной завистливой старушкой-соседкой, а впрочем, такой я, наверное, и был.) Железная дорога раскладывалась и занимала две комнаты. Там были мосты, станции, семафоры, разного типа поезда… А если добавить туда расставленные повсюду машинки – то все, психика ребенка из коммуналки нарушена навсегда! На мои стоны и слезы невыездными родителями все же была куплена в «Детском мире» железная дорога… Она была метр в диаметре, и там, кажется, даже был поезд… В общем, сказал, что добавлю дегтя, и добавил! И чтобы уж добить тему, приведу одно из детских высказываний, которые всегда так трепетно собирают и хранят бабушки. Так вот, Кутя сказал: «У нас с Мишкой все игрушки общие… кроме моих!»

Впоследствии квартиру на Обыденском разменяли, и все ветви нашей большой семьи в результате получили отдельные квартиры.

Многие годы, проходя мимо этого дома, я мечтал хоть одним глазком взглянуть на былую роскошь, но все как-то не мог набраться наглости… И вот однажды, пару лет назад, я сидел в машине около нашего дома, разглядывал стеклопакетные окна кабинета, как вдруг меня торкнуло: именно из-за этих дурацких привычных стеклопакетов я увидел реальные пропорции! И – о ужас! – квартира мне увиделась не такой уж и огромной, да и потолки, судя по всему, низковаты для бального зала… Просто и я, и трехколесный велосипед были очень маленькие! Я был потрясен этим открытием и возблагодарил Бога, что так и не попросился заглянуть внутрь! И, слава богу, детский образ этого дворца уже никогда не испарится из моей памяти. И бал Наташи Ростовой всегда будет проходить в кабинете прадеда.

Дача

Дачу прадед построил в 1935 году.

Дачу прадед построил в 1935 году. Место для будущего поселка он выбрал сам: покрытый лесом холм, у подножия которого течет речка Малая Истра. Некоторые скептики называют ее ручьем, и действительно есть места, где реку можно перейти вброд, закатав по щиколотку штаны. В одном из своих рассказов Фазиль Искандер написал: «В нашей речке по уши, если встать на голову». В целом это описание подходит и к нашей Истре, но все же там встречались омуты и разливы, в которых мы, маленькими, сидели с мая по сентябрь, не вылезая. При всей своей неказистости Малая Истра тем не менее является самой быстрой равнинной рекой в Советском Союзе (официальная информация), и, наверное, поэтому температура воды в ней в самые жаркие дни поднимается аж до 18 градусов! Ничего этого мы тогда не знали: дети же не читают справочники и не носят с собой градусники. Мы, синие, с дрожащими от холода губами, сидели часами в этой проруби и были… (мой умный компьютер-подсказчик, написав эту фразу, предложил мне вариант «госпитализированы» – но нет!)… мы были счастливы! Да и вообще, дача и счастье для меня – синонимы.

Поселок, начавшийся с нашей дачи, постепенно превратился в оазис советской интеллектуальной элиты. Здесь жили писатели Бабель и Эренбург, академики Веснин, Сулержицкий, музыканты Ойстрах, Шпиллер, знаменитые художники, ученые, архитекторы, врачи (впоследствии «вредители») и, конечно же, выдающиеся актеры: Дикий, Леонидов, Захава, Журавлев и всякая мелочь типа Олега Табакова и моего папы (мелочь, естественно, в номинации 50–60-х годов).

Дача

Участки тогда давали огромные, по гектару на человека. Наличие соседей с трудом угадывалось в ближайшем лесу, правда, и признаки цивилизации пробивались с большим скрипом. И до сих пор на половине дач – летний водопровод, печка для тепла, газовый баллон для готовки. Мы относимся именно к этой половине. Но зато наш дом! Наша терраса!!!

Сам сруб прадед привез откуда-то из Тамбовской губернии. Сруб и сруб, ничего особенного, а дальше – читай выше… Человек, который воевал в Трансваале и строил в Англии город-сад, легким движением руки и рейсшины сотворил архитектурный шедевр: террасу и балконы в «англицком» стиле. Во многих известных зарубежных журналах по дизайну и архитектуре наша терраса приводится как эталон дачного стиля! Мой сын Андрей недавно был на приеме у главного редактора крупного издательства, там всю стену кабинета занимала огромная фотография. Сорок минут Андрей на нее то и дело поглядывал, и, наконец, редактор, видя его интерес, небрежно бросил:

– Это фрагмент террасы одного очень известного архитектора.

– Ну да, – сказал Андрей, – а еще это моя дача.

Реакцию редактора нафантазируйте сами.

Так вот, именно там, в НИЛе, и произошла историческая встреча моего папы и моей мамы! И если мама была аборигеном и жила в своем имении, то папа в качестве бедного родственника-дачника проводил каникулы на даче Дмитрия Николаевича Журавлева, знаменитого актера, чтеца и друга дома моих бабушки и дедушки.

Дети всех этих академиков, писателей и актеров, естественно, образовали молодежную тусовку, которая породила (в прямом смысле этого слова) следующие поколения НИЛьских обитателей!

Ах, как же прекрасно проводили досуг подростки 50-х! Они купались в речке, гоняли на великах, рубились в волейбол с «санаторскими», а по ночам жгли костры и танцевали в лесу под патефон! И этот патефон был единственным гаджетом на весь поселок!

Терраса и вечные собаки,..

Ах да, еще папа

Д.Н. Журавлев

Мама, до встречи с папой…

…после встречи

Вы можете себе представить что-нибудь подобное сейчас? Как ярко и бурно развивались дачные романы, не обремененные никакими техническими средствами! Телефонов не было – не то что мобильных, а вообще НИКАКИХ! Телевизор еще толком не изобрели, селфи приходилось делать при помощи холста и краски, и называлось это в те дикие времена длинным дурацким словом «автопортрет»!

По легенде, созданной моим папой, он женился на маме из-за коровы. Вы скажете, опять mystification?[1] Актерская фантазия? Так нет! Действительно, как это ни странно, корова у мамы была! Участок – гектар, домик прислуги, ну и как следствие – коровник с коровой и прочей дичью. А кстати, корова – дичь или нет? Неважно. Важно, что коровник-сарай прожил огромную жизнь. После коровы там иногда жил кто-то из родственников, иногда хранили всякое барахло, а наверху был сеновал – со всеми вытекающими отсюда последствиями… И в довершение всего, незадолго до того, как легкий порыв ветра сдул этого повидавшего виды старика с лица земли, у меня гостил замечательный питерский художник Толя Белкин с семьей. И вот он увидел этот сарай и влюбился! А влюбившись, стал его рисовать. Мне было обидно за нашу знаменитую английскую террасу.

– Посмотри, какая красота! – говорил я. – Зачем ты тратишь талант на всякую дрянь? Рисуй террасу!

– Да-да, – отвечал Толя и продолжал рисовать дрянь!

Картину Белкин назвал «Золотое сечение», и говорят, что спустя пару лет на каком-то аукционе ее купил за 40 000 долларов Майкл Джексон! (Никаких авторских отчислений я не получил ни от Толи, ни от Майкла.)

А лучше бы деньгами

Ладно, не в деньгах счастье. Вернемся к нашей корове. Корова давала молоко, мяса, как ни просили, не давала. А молоко мой папа любил страстно, и день за днем, год за годом ходил к корове, чтобы ее доить. Ходил к корове, а женился на маме.

Я, кстати, тоже внес свой вклад в героизацию образа коровы. Во время войны в нашем поселке жили немцы, в смысле фашисты, и непосредственно на нашей даче они устроили столовую, а напротив, на даче Мошкиных, был штаб. Впоследствии мы с Кутей частенько дрались за право есть «фашистской» вилкой, брошенной ими во время бегства. Вилка была алюминиевая, с орлом и свастикой на ручке, и, накалывая на нее котлету, мы как бы вносили свой вклад в Великую Победу!

И опять к корове. Как мне рассказала няня, которая так и прожила в своей сторожке при немцах, за день до прихода фашистов наш сторож выгнал корову в лес, и она, видимо, осознав политическую остроту момента, ушла! И весь период оккупации пряталась от немецко-фашистских захватчиков по оврагам и буреломам. А на следующий день после того, как немцев погнали, вернулась домой!

Естественно, я верил в эту историю и всем ее рассказывал (вот и вам сейчас). Еще бы, такая героическая корова и, главное, – наша!

Сейчас, правда, кое-какие сомнения закрадываются в мою душу: холодная зима 1941 года, не бизон какой-нибудь там, а милая домашняя корова одна в лесу…

Но нет! Не будем пересматривать военную историю! Да и мою историю тоже. Ведь получается, что благодаря корове и я появился на свет!

А если серьезно, то бои в наших краях шли нешуточные. Мы, пропалывая огород, то и дело находили гильзы от разного вида оружия, а мой дедушка, выкапывая яму для посадки яблони, наткнулся на что-то большое и железное. Клад – решили мы! Но, увы, нет! Это оказалась всего лишь огромная невзорвавшаяся авиационная бомба. Ну, бомба так бомба, тоже ничего. Дед ее откопал, помыл и воткнул рядом флажок: дескать, осторожно – бомба! Мы пол-лета водили всех смотреть на нашу бомбочку. Все ахали, и только нянька ушла жить в погреб. Когда же все-таки приехали саперы, они сказали, что если бы снаряд взорвался, то и погреб бы завалило! Видели бы вы, с какой нежностью четыре солдата несли нашу красавицу, как трепетно они укладывали ее в грузовик с песком, и слышали бы вы, как громыхнуло через пару часов где-то далеко-далеко!

Свадьба!

Для меня дача – это Родина! Это единственное место на земле, по которому я «географически» тоскую. С рождения и до окончания школы не было лета, которое бы я не провел на даче. Нас с Кутей сбрасывали туда к бабушке и дедушке 30 мая и забирали с букетами золотых шаров и гладиолусов 31 августа (отсюда у меня устойчивая ненависть к этим гадким цветам). Нас, одичавших, везли в большой шумный город. По дороге заезжали в «Детский мир», покупали всякие ранцы, пеналы, мышиного цвета и вида форму – и все: добро пожаловать в ад! Пишу это – и мороз по коже! Все, хватит! Назад, на дачу, в май!

У нас с Кутей дни рождения летом. Это немножко обидно, когда в школе всех «летних» поздравляют чохом 1 сентября, в самый гадкий день в году, а не индивидуально, как Петю или Катю, родившихся осенью или зимой… Но зато эти дачные дни рождения!!! Прошло уже черт знает сколько лет… Я с трудом могу вспомнить, как отмечал день рождения в прошлом году, но те – дачные – помню, как будто это было вчера!

Миша с папой бьют козла

Итак… Пропустим раннее утро, когда ты просыпаешься счастливый и, конечно же, слегка обиженный на отсутствие должной любви и внимания к тебе – к имениннику!!! Ты, печальный и немного рассеянный, выходишь на террасу… а там уже все готово, вернее сказать, все готовы! Тебе указывают на стул, на который ты должен залезть. «А? Что? Сюда?.. Ну, хорошо, если хотите…» После этого непродолжительного кокетства ты карабкаешься на стул, а на табуреточку рядом ставят Кутю, ну или меня, если это Кутин день рождения, включают патефон (да-да, тот самый!), заводят какой-нибудь марш, и родственники по одному выходят из дома и дарят нам подарки! Я сказал «нам», потому что если не одарить второго из нас, то смертельные обиды, легкие истерики и непродолжительные драки могут немного омрачить праздничный настрой юбиляра. А так – протокол соблюден, и праздник катится дальше! А потом придут дачные друзья: лимонад, беготня, торт, игры, опять лимонад – и так до потери сознания!

Мы ходили в походы по участку (1 гектар)! Бабушка сшила маленькие рюкзаки, мы набивали их всякой едой и уходили на весь день! Обычно мы путешествовали втроем: взрослая восьмилетняя Ларочка (внучка бабушкиной подружки), семилетний Кутя и шестилетний я. При этом я всегда шел в середине: вдруг нападут спереди или догонят сзади. Некоторые участки нашего маршрута находились аж в 100 метрах от дома, а там бурелом и как следствие – волки! Вымотавшись, мы делали привал в чаще, но так, чтобы дом все же оставался в поле зрения. Строили шалаш и устраивали пикник!

Подарки вручили – можно и улыбнуться

Однажды, нам уже было лет одиннадцать-двенадцать, мы с Кутей построили шалаш у самого крыльца, весь день просидели в нем и стали уговаривать взрослых разрешить нам остаться там и на ночь. К величайшему удивлению, нам разрешили! По мере того, как сгущались сумерки, таял наш энтузиазм. И вот уже совсем темно, Баба и Дида гасят свет, закрывают дом… И мы остаемся одни, ночью, практически в лесу, окруженные черт-те чем и кем – это даже не учитывая стай волков, рыскающих вокруг! Мы в ужасе натягиваем на себя одеяла, как вдруг позади шалаша из кустов раздается тихое, но отчетливое «У-у-у».

…Секунд шесть нам понадобилось, чтобы преодолеть крыльцо, террасу, кухню, гостиную и оказаться в своих кроватях с подушками на головах! Потом выяснилось, что «У-у-у» сделал Дида, незаметно пробравшись в кусты. Ну не могли же взрослые всерьез оставить детей на ночь в лесу среди волков!

Пора в путь-дорогу…

Вообще, храбрецом я не был. Единственные, кого я никогда не боялся, это собаки. У нашего сторожа всегда жили цепные псы. Их, как правило, звали Диками, и они, злобно рыча, бегали на цепи вдоль длинной проволоки, натянутой от будки до ворот. Я улучал момент, когда очередной Дик отбегал подальше, и с разбегу запрыгивал к нему в конуру. Собака с воем мчалась обратно, но было поздно – дом занят! От моей наглости пес терял дар речи, просто садился и смотрел на меня вытаращенными глазами. Насладившись триумфом, я милостиво разрешал Дику протиснуться «ко мне» в будку… и уже друзьями мы лежали, обнявшись, вдыхая сладкий запах псины и прелой соломы… Счастье!

Не со всеми животными у меня складывались такие идиллические отношения. Был один случай… Или не рассказывать?.. Ну да ладно… Из жизни слова не выкинешь! В общем, подарили Ларочке цыплят. Штук десять маленьких желтеньких комочков! Прелесть! Жили они в каком-то вольере на террасе, и трогать их мне категорически запрещалось! Только мне!!! Кутя брал их в руки, выносил в сад, сажал на травку, а я – нет! Я еще маленький! Чего только я не делал, чтобы завоевать Ларочкино расположение! Я льстиво заглядывал ей в глаза, предлагал любую помощь, бегал по саду и ловил мух для ненасытных птенцов… И наконец день на третий заслужил! Мне было разрешено взять одного цыпленка и попасти его на травке рядом с домом, не отходя от крыльца дальше трех метров. О радость! Я, как заботливая куриная мать-наседка, не отходил от своего чада, сыпал ему зернышки, подкладывал мушек… как вдруг цыпленок сорвался с места и побежал! Он с бешеной скоростью мчался прочь от дачи, а у нас с ним лимит 3 метра. Я рванул за ним, вот он уже близко… и тут цыпа остановилась! Ни до, ни после я не видел такого торможения! Ни в живом мире, ни в мире техники! Вот он несется… и вот, раз – и стоит! А как же законы ускорения и торможения? – спросите вы. Что ж, отвечу: а хрен их знает! Птичка бежала-бежала и встала! Но я-то не птичка! Я так не умею. Я чту Декарта и Ньютона… В общем, не затормозил! И с разбега наступил сандалькой на цыпленка!

…Он не упал, он даже не пискнул, он сделал как-то так: «У-у-х» и немножко сплющился. Не знаю, какое чувство возобладало во мне больше, жалость к птичке или ужас перед расплатой, но я схватил цыпленка в руки, слепил его обратно в комочек, бросился на террасу и поставил в вольер, крикнув Ларочке: «Птичка дома!»

Миша и Дики

И он меня не подвел! Лара подошла, а мой цыпленок стоял, покачиваясь, среди других птиц, а упал он позже, когда никто не мог определить, чей это воспитанник! И все это не смешно, и я до сих пор переживаю эту мини-трагедию… Но что я мог поделать – он нарушил законы физики!

Ларочка – хозяйка цыплят

Постепенно мы росли, появлялись первые робкие прыщи, а стало быть, и шалости становились чуть гаже. Например, снять у кого-нибудь калитку и выбросить ее в лес. Мило, не правда ли? А главное, очень остроумно. Или бросить в выгребную яму дачного клозета пачку дрожжей и ждать, когда все это «тесто» полезет наверх! А?! Здорово? Мы так сделали однажды, желая разыграть товарища, но не рассчитали пропорцию – в итоге вместе со всем сооружением под землю ушла бабушка героя, народная артистка СССР!

Годы шли, прыщи уступили место гормонам – и началась новая, ночная, жизнь, которой лет за пятнадцать до этого здесь же жили наши родители. Технический прогресс далеко не шагнул, просто патефон поменялся на транзистор, а все остальное – хрестоматия…

Технология ночных вылазок была следующая: часов в 11 вечера ты, зевая, говорил, что, пожалуй, пора спать, вяло тащился к себе в комнату, около 12 вылезал в окно и – вперед!

Наивные взрослые, конечно же, не понимали, почему ребенок заснул в 11, а проснулся в 3 часа дня. Как-то после удачного загула я вернулся совсем поздно (то есть рано, около 7 утра), завалился спать и, проспав часов до 5, пошел завтракать. Баба Светя поставила передо мной тарелку творога и без каких-либо упреков, без раздражения сказала:

– Когда ты уходишь по ночам, я всегда волнуюсь и не сплю. Давай договоримся, ты будешь уходить и возвращаться через дверь и, вернувшись, говорить: «Я пришел» – и все! А? Каково?! Ну какая еще бабушка может такое сказать внуку?! … То-то!

И началось! Можете представить себе зависть моих друзей, когда я говорил им:

– Вы, когда там в свои окна повылезаете, приходите ко мне, и уже отсюда пойдем тусоваться.

Баба Света

Они, зеленые от зависти, собирались на нашей террасе. Я говорил:

– Ба, пока! – и пропадал на полночи!

Баба Светя была удивительно мягкой и доброй. Ни разу в жизни она меня не ругала! Ни разу!!! И это при том, что я был вовсе не подарок. Если я вытворял что-нибудь уже совсем из ряда вон, то она расстраивалась… И это было ужасно! До сих пор не понимаю, как это работало! Целыми днями я только и делал, что расстраивал всех вокруг, и совершенно не обращал на это внимания… Но Баба Светя!.. Может быть, причина в дворянском происхождении, может, в английском воспитании, но факт остается фактом: мы с Кутей выросли под этим добрым гипнозом! Даже став относительно взрослым, дымя, как паровоз, я не мог закурить при единственном человеке на земле – при Бабе Свете, потому что это ее огорчит.

Я призываю всех взрослых подумать над этой удивительной методикой воспитания и попробовать применить ее на практике, потому что из практики своей я вынес, что воспитательные крики моего папы не достигли никакого видимого эффекта! Но это уже другая история…

Баба

Бабу Раю я зрячей не помню: она ослепла после смерти деда, когда мне было четыре года…

Бабу Раю я зрячей не помню: она ослепла после смерти деда, когда мне было четыре года, поэтому ее слепота мне казалось совершенно естественной. Глаукома сейчас довольно легко лечится, но тогда, увы, не помогло ничего. Однако я никогда не относился к ее слепоте как к болезни, настолько живо и органично Баба справлялась с полным отсутствием зрения. Настолько, что я, насмотревшись фильмов про наших героев, попавших в плен к фашистам, думал, что бабкина слепота – это прикрытие, и пытался застать ее врасплох, размахивая у нее перед носом разными предметами. Но нет, она себя не выдала!

Тогда Баба меня еще видела

Баба жила жизнью активной и светской. Каждое утро к нам приходила чтица и четыре часа читала литературные журналы «Новый мир», «Октябрь», «Юность», «Иностранку» – только там можно было выловить что-то живое и почти запрещенное. Трифонов, Тендряков, Искандер, Аксенов и другие настоящие авторы могли рассчитывать только на публикации в этих журналах, в книгах же издавались в основном идеологически выдержанные соцреалисты. Бабушка утром это читала, точнее, слушала, а вечером по телефону обсуждала прочитанное с АВТОРАМИ! Да-да, я же говорю, что ее ВСЕ знали. Каждый день к ней приходили с визитами. Все, от Анастасии Цветаевой до зубного техника, обожали слушать ее мемуары: про Одессу, про друзей, про Катаева и Утесова, про Бернеса и Журавлева и про многое другое. Яхонтов, Журавлев, Козаков, Гердт оттачивали на бабке свои чтецкие программы. Красавец дантист Сеня Амигуд приходил раз в неделю «подправить коронки», а на самом деле – чтобы послушать очередную порцию историй и проверить на бабушке свою очередную невесту. Потом они созванивались и решали, что «нет». Я думаю, что он так и не женился.

Одесская юность

С бабкой я дружил! По-настоящему. Мы часами гуляли по арбатским переулкам, заходили в «Прагу» съесть кусок торта. Я был ее глазами, она – моим мозгом. Думаю, что пресловутую иронию и чувство юмора мой папа впитал с молоком матери, а я – с крошками торта «Прага» во время наших загулов. Гуляли мы много, и на даче, как правило, в компании соседских детей, все любили бабкины рассказы про Одессу, море, про войну… Как-то в одну из таких прогулок неожиданно налетела гроза, и… Я эту историю не помню, но бабка ее постоянно всем рассказывала: «…Полил страшный дождь, все дети тут же разбежались, и только Миша не убежал и повел меня домой! Он, бедный, все время спрашивал: “А ты не можешь идти побыстрее?”» Герой! Все умилялись и ахали, а я не мог понять: они что, ждали, что я брошу мокрую слепую бабку в лесу? Или в шесть лет мозг еще не развивается до такой «героической» самоотдачи?

С папиной сестрой Сусанной

А как Баба вязала крючком! Все без исключения папины друзья ходили в связанных ею бобочках (так в Одессе называли майки-сеточки)! У меня, главного персонажа ее жизни, было их штук тридцать! Кстати, бабка научила вязать крючком и меня. Правда, я не мог переходить из ряда в ряд, поэтому связывал длинную ленту из нитки, брал крючок потолще и опять ее вязал – и так несколько раз, пока не получалась толстая нитяная колбаса, которая потом распускалась и появлялась бобочка.

Первая встреча..

Первая моя собака тоже появилась благодаря Бабе! Ее нам принес главный кукольник страны Сергей Владимирович Образцов. Это была маленькая, похожая на той-терьера дворняжка по имени Найда. Найда – потому что найденная, но я быстро переименовал ее в Тотошку (или Тошу) в честь собаки Элли из «Волшебника Изумрудного города»… и началась наша любовь! Собака меня обожала. Наверное, потому что я ее постоянно мучил: дергал за хвост, крутил, как волчок, кусал за нос и т. д. У нас даже была игра: я где-нибудь прятался, Баба кричала: «Где Миша?» – и Тоша с пронзительным визгом носилась по квартире, пока меня не находила. А найдя, сразу начинала меня грызть, чтобы впредь было неповадно испытывать ее чувства!

Тоша была благопристойной городской собакой, с кобелями не якшалась, в ее характере и поведении уже стали проявляться признаки старой девы… Как вдруг – дача, мимолетное увлечение, голова кругом… Классический курортный роман!

Щенки родились осенью. Мы были дома втроем: пожилая, утратившая инстинкт деторождения собака, слепая бабка и я, восьмилетний акушер. Из четырех щенков удалось спасти двух, но каких! Интересно было бы познакомиться с Тошиным соблазнителем, чтобы понять, как у маленькой той-терьерообразной собаки родилось такое? Это были две толстых колбасы: одна – черная и кудрявая, вторая – белая и лысая. Первая назвалась Антоном и осталась у нас, вторую забрал Арканов и так и назвал – Колбан.

Антон был совершенно человекообразной собакой! Если он гулял с мамой на улице и видел другую собаку, независимо от размера и степени агрессивности, он на всякий случай запрыгивал к маме на плечо, просто потому что собака, в отличие от человека, была для него существом непонятным. Когда папа дремал в кресле перед телевизором, Антон садился рядом, привалившись к спинке под папашиной рукой, и они оба, похрапывая, слипающимися глазами смотрели в сторону экрана. А еще он говорил «мама». Ни до, ни после, ни в жизни, ни в «Дог-шоу» я не слышал такого внятного произношения! Надо было спросить:

– Антон, скажи, кто тебя любит?

Он садился, почему-то сутулился и четко басом говорил:

– Ма-ма.

Когда Тоша умерла, уже в очень преклонном возрасте, я, молодой кретин, при друзьях спрашивал:

– Антон, кто у тебя умер?

И он, сгорбившись, говорил:

– Мама.

Моя первая собака Тошка

Частенько после спектакля папа звонил маме и произносил одну из двух ключевых фраз: либо «Сервируй!» – и это значило, что ОНИ едут к нам, либо «Будь в напряжении!» – значит, он заедет за мамой, и они поедут к НИМ. ОНИ, как вы понимаете, – это многочисленные папины друзья. Мы с Бабой, естественно, предпочитали второй вариант! Когда папаша приезжал и заходил к нам в комнату, мы прикидывались мертвыми лисами, но стоило хлопнуть входной двери, как я кричал: «Подъем!» и мы бежали на кухню, где начинались чаи, блины и прочий пир!

Миша и Антон

Баба меня всегда и во всем покрывала. Если вдруг звонил какой-нибудь неприятный учитель пожаловаться на мое плохое учение, поведение, отношение и если к телефону подходила бабка – то все! До родителей этот гадкий поступок не доходил! Гадким поступком я, естественно, называю звонок учителя.

Однажды мы с моим школьным другом Искандером поспорили, что я упру плавленый сырок из только что открывшегося первого в Москве магазина самообслуживания. Магазин этот был совершенно диковинной штукой после привычных очередей в любой отдел гастронома. А тут все лежит на полочках, сам выбираешь, сам кладешь в корзинку, сам несешь на кассу! И, естественно, пытливые умы (а я таковым себя считал) решили, что в такой ситуации утащить что-нибудь не составит никакого труда. Но и сотрудники магазина были готовы к экспериментам первых посетителей. В общем, грянул бой!

Зайдя в магазин, я небрежно подошел к молочному отделу, стал перебирать разные сырки… и один «случайно» выпал у меня из рук и упал в заблаговременно приоткрытый портфель. И все – дело сделано! Все оказалось слишком просто. И эта простота меня погубила. Я решил закрепить успех: цопнул лежащую рядом маленькую пачку сметаны и, пройдя подальше, сунул ее в карман, после чего направился к выходу, так ничего и не купив. И вот я миновал кассу, вон в дверях маячит проспоривший мне Искандер… как вдруг…

– Молодой человек! – перед выходом стояли администраторша и охранник. Меня ждали. Последнее, что видел убегающий друг, это меня, уводимого в недра магазина с глазами «тонущей лошади».

Ну а дальше: вывернутые карманы, допрос, пугание милицией, школой, родителями… – чем, слава богу, эти милые люди и ограничились. Звонок домой… И – о счастье! – трубку сняла Баба! Не знаю уж, что она им говорила, но, судя по злорадной улыбке директора, говорила все правильно. Убедившись, что экзекуция неотвратима, меня с позором выгнали. Я на согнутых коленях приполз домой и все в деталях рассказал бабке: и как прятал сырок в портфель, а сметану – в карман, и как карманы выворачивали, и как на меня орали… Баба потрясла меня четким логическим анализом происшествия. Выслушав мой сбивчивый рассказ, она задала только один вопрос:

– Ну и где сырок?

– Как где? В портфеле, – ответил я. – Я же на него спорил!

Мало того, что Баба не выдала меня родителям, она еще подтвердила Искандеру, что сырок я успешно донес до дому. И я получил с дружка проспоренные 20 копеек!

Отдых

Я уже говорил, что все лета своего детства, от звонка до звонка (в данном случае школьного), я сидел на даче.

Я уже говорил, что все лета своего детства, от звонка до звонка (в данном случае школьного), я сидел на даче. Поэтому те несколько недоразумений, когда родители, видимо, по рассеянности, взяли меня с собой на отдых, я запомнил на всю жизнь!

Гердты

Первым в моей памяти всплывает путешествие в Абхазию с Гердтами. С Зямой, Таней и Катей. Катя – моя главная подружка с детских лет и до сих пор, Зяма – Зиновий Ефимович Гердт, Таня – Татьяна Александровна Правдина, его жена и Катина мама. Такое сложное представление не случайно: как любой ребенок, я звал их дядя Зяма и тетя Таня, за что всегда получал отповедь:

– Скажи, мы с тобой родственники?

– Нет, – отвечал я.

– Тогда почему ты зовешь нас дядей и тетей?

– Не знаю, – мямлил я. – А как надо?

– Зови нас Зяма и Таня, на «вы».

Я бормотал:

– Угу, – и продолжал дядькать и тетькать. И если с Зямой мое панибратство так и не состоялось, то с Таней произошел прорыв! Пару лет назад после очередной пытки я выдавил из себя тихое «Таня». Теперь, обнаглев окончательно, звоню поздравить с Татьяниным днем и говорю:

– Танечка, привет!

Дядя Зяма и тетя Таня

Конечно же, будь я поумней в ту пору, то на вопрос о родственниках я бы ответил: «Конечно, да!» – потому что свое преклонение, свою любовь к семье Гердтов я несу всю жизнь! Они были моими вторыми родителями, я многому у них научился. И если эрудицию и интеллигентность вприглядку не подхватишь, то неприятие ханжества, умение не идти на компромисс с совестью я, на свою голову, у них приобрел.

Полностью одобряю тезис «Не сотвори себе кумира», с одним исключением – это Зяма и Таня Гердты!

Простите за лирику. Итак, мы поехали в Абхазию. Местечко называлось Нижняя Эшера. Мы снимали углы в приморской деревушке. Мне было лет шесть. Я помню увиденное впервые прекрасное море, откуда мы с Катькой не вылезали. Помню, что идти к морю надо было через небольшую рощицу, и когда мы в нее входили, со всех веток на землю сыпались… крысы! Что это были за деревья и какие крысы, я до сих пор не понимаю. Может быть, крысоводы знают какой-нибудь древолазный абхазский подвид? Но зрелище это было захватывающее!

Зяма, Таня, Катя

Все это я пишу, для того чтобы поведать вам любимую Зямину историю про меня. Этот рассказ даже входил в его концертный репертуар!

Как-то мы всей компанией поехали обедать в ущелье. Если поставить кавычки, то вы получите и название ресторана, где мы обедали – «Ущелье». Это один из самых живописных ресторанов, которые я видел в жизни!

В разгар полуденной жары мы вошли в узкую расщелину в горе и очутились в прохладном тенистом раю! На дне этого ущелья тек ручеек, а на выступах и в полупещерах стояли столики. Гастрономические достоинства нас, детей, тогда не волновали. Мы чего-то там съели и пошли играть к ручью. Мы строили плотины, пускали щепки-кораблики – в общем, было интересно. Вдруг к нам подошел местный мальчик и быстро-быстро заговорил по-абхазски… Катя повернулась к нему и спокойно сказала:

– Мальчик, мы тебя не понимаем.

На что мальчик заговорил еще быстрее и громче.

– Мальчик, мы тебя не понимаем, – повторил я, но мальчик продолжил отвлекать нас, тараторя на непонятном языке. Тогда я подошел к нему вплотную и громко, на все ущелье, сказал:

– Мальчик, не понимаем мы тебя, мы русские, – и после паузы добавил: – Ывреи!..

И ущелье содрогнулось от смеха! Я, естественно, ничего этого не помню, но эти «ывреи» навсегда покорили Зямино сердце!

Черкассы

На следующий год мы поехали отдыхать с семьей Рапопортов. Эта семья, как и мои родители, – продукт дачного романа. Только, в отличие от моего пришлого папы, они самые что ни на есть НИЛьские аборигены. Их дачи стояли напротив друг друга. Михаил Рапопорт, театральный режиссер, был сыном Иосифа Матвеевича Рапопорта, знаменитого актера, режиссера, педагога. Мира Кнушевицкая, актриса театра Моссовета – дочка оперной певицы Натальи Дмитриевны Шпиллер и виолончелиста Святослава Николаевича Кнушевицкого. Естественно, что такая духовная и территориальная близость не могли не породить моего товарища Андрея Рапопорта – известного актера театра и кино.

Ехать было решено на машине, но папина «Победа» совсем рассыпалась. Тогда все стали клянчить автомобиль у Натальи Дмитриевны Шпиллер. У нее как у народной артистки России, лауреата трех (!) Сталинских премий была личная «Волга»! Наталья Дмитриевна сказала, что машину не даст, потому что она третий год просит перенести пианино в соседнюю комнату и никто даже не пошевелил пальцем. Тогда Миша и папа схватили пианино и мгновенно перетащили его куда надо, потом вернулись обратно, подняли кресло вместе с Натальей Дмитриевной и отнесли их тоже… Так появилась эта треклятая машина!

Почему треклятая? Представьте себе: лето, жара, кондиционеры еще не изобретены, ехать 1000 километров на Украину в Черкассы, и самое главное – вшестером! Но кто ж поинтересуется мнением двух малышей шести и четырех лет?! Поехали! Душная машина мне надоела довольно быстро, редкие мимолетные остановки у кустиков надолго не развлекали, и тогда я придумал!.. У Андрея, как и всех детей, был свой лексикон: быстрая придорожная остановка или остановка «до вiтру» (на украинской территории) называлась «пи-пи»; стоянка более продолжительная, в хорошем лесочке, называлась «гром». И я начал это эксплуатировать. Примерно раз в сорок минут я щипал Андрея и грозно шептал ему в ухо: «Гром!» Через десять секунд послушный мальчик объявлял «гром» в буквальном смысле громогласно. Автомобиль останавливался, Андрей шел за куст, а я получал 15 минут воздуха! На третий раз взрослые заподозрили неладное и во время стоянки вчетвером пошли за куст смотреть, как проходит «гром». Как бедный Андрюша ни тужился, но был разоблачен и закинут вместе со мной в душегубку.

Второй ужасный момент – это спать вшестером в одной машине! До сих пор не понимаю, как мы там уместились, только помню, что у Андрея был какой-то жуткий деревянный монстр-буратино Петя, с которым он не расставался ни на секунду, даже во сне. И вот все под мое ворчание невообразимым образом умялись друг в друга, замерли. Наступила, наконец, тишина, как вдруг я гневно вскричал, подытоживая весь этот кошмар: «И еще этот ваш Петя!!!» … Потом долго «этот ваш Петя» цитировался взрослыми в критических ситуациях.

Все плохое когда-нибудь кончается – закончилась и эта жуткая езда. Мы на месте! Черкасское море! Вообще-то, правильное название этого водоема Кременчугское водохранилище, но для меня оно было и останется морем. Сейчас объясню почему, но все по порядку. Мы сняли уютную хату-мазанку на берегу, съездили на местный рынок за овоще-фруктами. Как рассказывает мама, цены там оказались вполне московские: у нас абрикос – два рубля и у них – два, вишня – один рубль и тут и там, правда местная – величиной со сливу… Ну, ничего не поделаешь, стали покупать. Когда же выяснилось, что эти цены не за килограмм, а за ведро, тут уж родители как с цепи сорвались… Правда, потом пару дней в туалет стояла очередь. Жадность до добра не доводит!

Ну и, наконец, море! Другого берега не видно, ширина кое-где – 28 километров. Купание, рыбалка – сказка! И вот как-то в один из дней мы все – на пляже: взрослые загорают, мы с Андрюшей шастаем поблизости, а около небольшого пирса какие-то взрослые дядьки и тетки спускают на воду моторную лодку. Мы, естественно, к ним – чего-нибудь потрогать, посмотреть, помочь… Они спрашивают:

– Хотите покататься?

– Конечно!

Я и помечтать не мог о подобном! Думаю, что вообще первый раз в жизни залезал в плавсредство. Андрей чего-то забоялся, а я подбежал к родителям и говорю:

– Можно я на лодочке покатаюсь?

– Валяй! – ответили они. (Запомните, пожалуйста, это «Валяй!»)

И я, счастливый, бросился в лодку! Мы догрузились и поплыли. Надо сказать, что взрослыми мне мои попутчики казались тогда, а на самом деле им было лет по семнадцать-восемнадцать, и они отправились провести выходные с шашлыками в веселой компании на небольшом островке километрах в пятнадцати от берега. Первые двадцать минут вояж мне очень нравился: ветер, волны, скорость! Потом я начал слегка беспокоиться: ветер, волны, скорость, а берега не видно… Наконец, замаячил какой-то остров. Мы причалили и стали выгружаться. Тут уж я не на шутку разволновался!

– Мне бы, это, на берег, домой, – начал я приставать то к одному, то к другой.

– Да чего ты переживаешь? Сейчас костерок разожжем, шашлычок пожарим, а завтра можно и домой! – веселились они.

Вечерело. Не знаю уж, что подействовало, мои слезы или благоразумие трезвых участников нашей команды, а их с каждой минутой становилось все меньше и меньше, но меня погрузили и повезли! Я сидел ни жив ни мертв от страха, боясь, что они передумают или перевернется лодка, которая почему-то плыла зигзагами… И вдруг! Вдруг я увидел белоснежный катер, который несся нам навстречу, и на мостике, приложив ладонь козырьком ко лбу, стоял мой папа! Как я был счастлив его видеть! Как я был рад оказаться вновь на родном берегу! Но, похоже, мне там рады не были. Мама плакала, отец кричал, потом меня шлепали вьетнамкой (вьетнамка – это тапочка, если вдруг кто-то подумал об изысканной этнической экзекуции). В общем, досталось по полной программе! А главное, за что?! Помните это «Валяй!» в начале рассказа? То есть сами отпустили шестилетнего малыша незнамо с кем незнамо куда, малыш сам уговорил этих незнамо кого вернуть его кукушкам-родителям… и на тебе – его же вьетнамкой!!!

Когда я пересказывал эту историю уже в зрелом возрасте и доходил до тапочки, родители всегда возмущались и говорили, что никто меня никогда и ничем не бил!

Однажды в одном совместном телеинтервью папа саркастически бросил:

– Ты еще скажи, что мы тебя оглоблей били!

Прошло пару месяцев, и вижу, как в какой-то передаче папаша, рассказывая обо мне, неблагодарном ребенке, заявляет:

– Он (то есть я) утверждает, что мы его в детстве били оглоблей!

Вот так! Я утверждаю!

Ялта

С большим скрипом удалось моему папе получить путевку на меня, ребенка, в Дом творчества «Актер» в Ялте, и то при содействии самого Михаила Жарова! Дети своим галдежом могли отвлечь работников культуры от заслуженного отдыха, и я старался как мог выглядеть посолиднее. И первое, что я сделал на этом поприще – я влюбился! Влюбился по-взрослому, всерьез и надолго. Мою избранницу звали Нина Маслова – впоследствии известная актриса, а тогда 19-летняя студентка театрального института. То, что мне было семь, меня совершенно не смущало, ведь любви все возрасты покорны! И главное, Нина отвечала мне взаимностью! (По крайней мере, тогда мне так казалось.) Она была неземной красоты. Многие старались завоевать ее внимание, но где им! На их пути стоял я! Тем не менее я приставал ко всем взрослым:

– Вам нравится Нина Маслова?

– Да, – отвечали они.

– А мне она ОЧЕНЬ нравится, – заявлял я, отсекая таким образом любые притязания на предмет своей любви. Я старался постоянно держать Нину в поле зрения, выполнял любые ее пожелания. По утрам, когда мой всегда рано встающий папа шел на пляж, я кричал:

– Займи лежаки и нам с Ниной!

Иногда к нашему дуэту присоединялся Саша Збруев, пожилой 27-летний актер «Ленкома». Мы вместе ходили гулять, ели мороженое… и в общем, он нам совсем не докучал, да и как можно помешать молодым влюбленным! И что еще немаловажно, именно Саша покупал мороженое: у меня с наличными тогда было не очень.

Не забуду… не прощу…

Каждое утро я дарил Нине цветы! Для этого я вставал даже раньше папы, бежал к главному корпусу, рвал букет с огромной круглой клумбы и возлагал его у двери возлюбленной. Так продолжалось довольно долго, пока однажды утром… Вы ждете рассказ о том, как меня застукали на клумбе? Нет! Если бы! Все гораздо серьезней. Без всяких помех я надергал цветов и побежал к Нининой комнате, нагнулся, чтобы как всегда положить их на пороге… как вдруг дверь открылась и оттуда вышел Саша Збруев!

Не знаю уж, какие мысли могут прийти в голову семилетнему ребенку, но я ВСЕ понял! Я был сражен этим вероломством! Я рыдал! Они оба меня обнимали, утешали, оправдывались… но тщетно! Мое сердце было разбито навсегда!

И с тех пор, когда бы мы ни встретились с народным артистом РСФСР Александром Викторовичем Збруевым, он всегда просит у меня прощения за тот случай.

Навсегда разбитое сердце худо-бедно зажило на третий день, и для того были причины: мы ехали во Всесоюзную здравницу «Артек»!!!

Знает каждый человек:
С буквы «А» (заглавной)
Начинается Артек —
Детский лагерь славный, —

писал С. Я. Маршак

Артек

И ехали мы не просто так, а по приглашению самого главного руководства лагеря: партийного, пионерского и даже, наверное, октябрятского! Они пригласили деятелей советского искусства порадовать лагерников своим присутствием, а среди нас было много известных актеров и режиссеров (хорошо звучит из моих уст это «нас»). В общем, ура! Мы в «Артеке»!

Испанцы, негры, русские
В одной гурьбе.
Здесь крепнут наши мускулы
В одной борьбе… —

пелось в артековской песне.

И вот мы идем, такие все знаменитые: Василий Лановой, Майя Менглет, Леонид Сатановский, папа, я… (Збруева не взяли из педагогических соображений: ну чему он может научить юных пионеров!) Ведут нас солидные лагерные начальники, демонстрируют образцово-показательную территорию, рассказывают про Индиру Ганди, Клару Цеткин, Че Гевару, побывавших в «Артеке». Мне это все до лампочки, я в восторге ношусь по аллеям, а вокруг – то тут, то там – строем ходят группки пионеров в галстучках! И каждый раз, проходя мимо нас, они отдают салют и дружно выкрикивают:

– Всем! Всем! Добрый день!!!

Представляете себе? Круто!!!

И вдруг из боковой аллеи навстречу нам выходит… мальчик. Я остолбенел! Это был не совсем мальчик… то есть нет, это, конечно, был мальчик, но он был… другой… совсем другой: его кожа была черного цвета! Я такого нигде и никогда не видел! Простояв некоторое время с разинутым ртом, я в ужасе бросился к маме, показывая на мальчика рукой. Все очень сконфузились, мама стала мне объяснять, что это нормальный ребенок, у него просто темная кожа, он абсолютно такой же, как мы, он приехал из далекой страны… В общем, кое-как меня успокоили и конфуз загладили. Тем временем делегация двигалась дальше, я опять стал носиться и забежал за кусты, откуда раздавались веселые детские крики, а там… Там мальчишки играли в футбол, и это были точно такие же мальчишки, как тот на аллее. Я, уже не столько испуганный, сколько потрясенный их количеством, выскочил из кустов и бросился навстречу нашей группе с криком:

– Папа, папа, их там целое стадо!!!

А теперь представьте себя на месте услышавших это веселых артистов! Представили? А теперь на месте партийных начальников? А? И тем и другим смешно, и тем и другим страшно. С одной стороны, артисты-профессионалы, они умеют сдерживать эмоции; с другой стороны, партийцы, которые эмоциями не обладают – кто победит? Победили чиновники: они стояли красные, потные, сурово насупив брови. Артисты же, сколь ни тужились, сломались… и как это часто бывает, чем конфузней ситуация, тем громче смеешься… Мои ржали до слез, махнув рукой на приличия!

Больше нас в «Артек» не звали.

Десна

Мой папа рыбак. Причем рыбак вялый. Вялый не в том смысле, что не очень увлечен процессом – наоборот, его можно даже назвать фанатиком этого хобби – а вялый в смысле манеры ловли. Он может часами сидеть на одном месте, глядя на неподвижный поплавок, посасывая трубку и философски подремывая. При этом за десятилетия практики ни орудия лова, ни объем доˊбычи не изменились. Папин друг и партнер по рыбалке Михаил Державин практиковал все возможные способы: удочка, донка, мормышка, спиннинг. При этом он постоянно менял наживку, блесну, дислокацию – в итоге вылавливал довольно много рыб. Папа на это, как и на все остальное, смотрел с иронией и попыхивал трубкой. Иногда его философская дрема приводила к тому, что трубка выпадала изо рта и плюхалась в воду. Тогда, если не было под рукой меня, Михал Михалычу приходилось лезть в воду и шарить под корягами. Это происходило настолько часто, что пришлось Державину разработать очень сложное приспособление. Он вешал на папу специальный ошейник с петлей, куда вставлялась трубка, папаша засыпал, трубка выпадала и повисала между небом и водой!

Таким же активным рыбаком был папин главный друг Виля (Вилий Петрович Горемыкин, советский кинооператор, лауреат Государственных премий СССР и РСФСР).

Рыбак рыбака…

Описываемые события происходили на реке Десна недалеко от Чернигова. Мы приехали большой компанией на двух машинах и разбили лагерь в сосновом лесу на очень красивом высоком берегу реки. Мы – это Виля Горемыкин, его жена Лена Козелькова, Вилин старший сын Саша, их фокстерьер Денис, мама, папа и я. Мы были совершенно одни: в радиусе нескольких километров не было ни одной живой души! Настоящий дикий отдых!.. (Это отсутствие живых душ неожиданно напомнило мне об одном трагическом эпизоде, свидетелями которого мы стали. Через несколько дней неподалеку от нас обосновалась веселая компания. Мы с сожалением наблюдали, как они ставят палатку, разжигают костер, собирают грибы в «нашем» лесу. Потом у них был шумный ужин… а наутро они ВСЕ умерли! Как потом выяснилось, они собрали полную корзину ложных белых. Ох!)

Виля Горемыкин

Промышляли мы в основном рыбой. Папа, как водится, сидел с удочкой, а Виля практиковал спиннинг и донку. Донки[2], как оказалось, были наиболее лещеносным орудием лова.

Когда рыба клевала, то звонил колокольчик, висящий на нашем конце лески. Тогда надо было подсечь рыбу (сильно дернуть) и быстро, но аккуратно, чтобы не запутать, вытащить тридцатиметровую снасть на берег. Если повезет, то на крючке будет трепыхаться в‑о-о-т такой лещ! Меня в силу колчерукости к донке не подпускали. У меня была своя, детская, удочка, но, естественно, я мечтал ощутить между пальцев эту вибрирующую от напряжения леску с огромным сомом на конце! Не давали (!): порвешь, запутаешь, сорвется…

Вы же наверняка помните, как взрослые вам говорили: «Сейчас рассыпется!» или «Не трогай – разобьешь!» – и у вас тут же рассыпалось и разбивалось. Ведь мало того, что это всегда говорилось «под руку», так они еще программировали пространство – не хочешь, а уронишь!

Но мы все равно лезли, падали и роняли: сладость запретного плода никто не отменял!

Идилия безделия

То же произошло и с донкой. Как-то я проснулся рано-рано, до всех; вылез из палатки и сразу же оказался перед рядом донок, заброшенных на ночь. У одной из них тихонько позвякивал колокольчик! А вокруг – ни души! А колокольчик звенит… И я решился! Расчет был такой: если там ничего нет, то я просто заброшу снасть обратно; ну а если я вытащу кого-нибудь в‑о-о-от такого, то кто осудит героя!

И стал тянуть! Особого сопротивления я не почувствовал – вероятно, лещ устал за ночь. Главное было – аккуратно выкладывать леску кольцами на берег, чтобы не запутать. И вот тянул, тянул… и вытянул пустой крючок. Ну что же, бывает. Теперь надо скорее забросить снасть обратно. Я уже взялся за конец лески с грузилом, чтобы размотать и бросить как можно дальше, но тут послышалось какое-то кряхтение-покашливание из Вилиной палатки!

Я заметался по берегу, не зная, что предпринять! Зацепил ногой леску, выложенную на песке; попытался ее расправить; запутал еще больше… и в малодушной панике швырнул весь это ком в водоем – пусть решат, что рыба запутала – и бросился в свою палатку!

И все сработало! Когда я «проснулся», все сидели и завтракали, про донку ничего не говорили, и я потихоньку расслабился. Тем более папа с Вилей обсуждали грядущую поездку в райцентр за покупками, а я давно мечтал туда попасть.

Уговаривать было бессмысленно: «Нечего мотаться по духоте! Поиграй с Сашей». «Саша только об этом и мечтал: мне девять лет – ему шестнадцать». «Почитай книжку» и т. д. – в общем, обычные взрослые трюки, чтобы дети отстали и не мешали родителям отрываться.

Пришлось разрабатывать план. Сказав, что пойду почитаю («Вот умница!»), я пробрался к машине, залез на заднее сиденье, заваленное какими-то тряпками и прочим барахлом, устроился на полу, а сверху всем этим барахлом закидался.

Через какое-то время появились Виля и папа, сели в машину, и мы поехали. Я сидел, затаив дыхание, в предвкушении момента, когда я выпрыгну как черт из табакерки: «Агаааа!!!..» Но ничего не подозревающие взрослые вели свои неспешные беседы. Я особо не прислушивался, но вдруг насторожился – Виля рассказывал:

– Представляешь, я сегодня утром вытаскиваю донки, а одна снасть запутана комом! Это Мишка, засранец, вытащил, спутал и бросил обратно!..

Я окаменел.

– …Пришлось отрезать и выбросить – жалко, – и продолжил: – Сидит вот сейчас за сиденьем, затаился и молчит – шпана!

Фу-у-х, до сих пор вспоминаю – и мурашки по коже!

Мое желание уехать в райцентр связано с тем, что день на десятый дикий отдых начал немного поднадоедать. Я, кстати, уверен, что по этой же причине и папа с Вилей рванули «за покупками». Распорядок жизни был уныловато-однообразен: мужчины удили и спали, женщины чистили и готовили рыбу, мы с Сашей занимались каждый своим делом, или, точнее, бездельем, Денис нас всех охранял.

Папа, мама и Денис

Все это порождало хандру и лень. Как-то мы всей компанией сидели на бережку и сосредоточенно смотрели, как мимо проплывает лодка. Это случалось редко и потому попадало в категорию «развлечение». Сидим мы, значит, и смотрим, и только Денис носится вдоль воды, лает и норовит прыгнуть в реку и уплыть за лодкой. Тогда Виля говорит Саше:

– Саша, принеси ошейник.

Саша, не повернув головы, повторяет:

– Миш, принеси ошейник!

Я, мучительно не желая тащиться в машину за дурацким ошейником, предпринимаю последнюю попытку спастись:

– Чей? – спрашиваю я.

Уникальная фотография – папа моет посуду

Однажды эта тоска по цивилизации принесла неожиданные плоды. Сидим мы, как обычно, на берегу, как вдруг из-за поворота выплывает КОРАБЛЬ! Огромный! Трехпалубный теплоход! С кучей народа и с музыкой! Все повскакивали с мест, засуетились, а мы с Сашей стали махать панамками и кричать:

– Э-ге-гей! К нам! Сюда!

Взрослые помахивали тоже… И корабль причалил!!! Да!

Было братание, торжественное посещение буфета и даже просмотр футбола по телевизору в кают-компании!

Напоследок оставил самое неприятное: меня заставляли каждый день заниматься! Английский, математика, внеклассное, будь оно неладно, чтение! (Граждане судьи! О своей ненависти к школе я расскажу позже, а сейчас просто так – штришок.) Отвертеться было невозможно, и каждый божий день приходилось тратить свое бесценное детство на эту каторгу! А тут еще и зуб у меня раскачался! Взрослые требовали рвать – я ни в какую, меня ловили – я убегал… В конце концов, мама сказала:

– Хорошо. Если ты вырвешь зуб, то можешь сегодня не заниматься!

О боги! Что за пытка! Что за соблазн! И я согласился! Осталось только выбрать способ экзекуции. Совать руки ко мне в рот я категорически не давал, да и немногие решились бы, учитывая мои оставшиеся острые зубки. Выход нашел папа. Мне надели на зуб петлю, другой конец нити привязали к двери. Я должен был залезть в машину, папа резко открывал дверь и…

У чешского писателя Юлиуса Фучика есть роман «Репортаж с петлей на шее» – свою историю я бы назвал «Репортаж с петлей на зубе». Технически все было подготовлено идеально: машина, зуб, петля, дверная ручка, папа, зрители. Итак… Барабанная дробь, рывок, дверь распахивается… и я выпрыгиваю следом! Зуб невредим! Так происходило несколько раз, и я всегда успевал выпрыгнуть, как бы резко папа дверь ни дергал. Проект был на грани срыва. Вечерело, взрослые приближались полукольцом, у каждого в руках был какой-нибудь учебник: английский, математика или еще какая-то гадость… и я решился!

– Стойте! – сказал я, стоя с веревкой в зубах. – Привязывайте меня к машине!

Так и сделали. Длинный конец моей петли привязали к заднему бамперу, папа сел за руль, машина тронулась, и мы поехали! Вернее, ехал только папа, а я бежал. Представьте себе картину: маленький мальчик в сандальках, привязанный к машине, удаляется в клубах пыли в тщетной надежде… В общем, стальной конь победил! Я вернулся на машине, сидя рядом с папой, держа в руках несчастный пыльный зуб.

На следующий день надо мной вновь повисла неотвратимость получения знаний.

– Миша, бери тетрадки и иди сюда, – позвала мама.

– Сейчас, – сказал я и ушел в лес… Спустя полчаса я вернулся с окровавленным зубом в руках! Я раскачал и вырвал здоровый зуб!

(Посвящается всем павшим в борьбе со знаниями.)

Лисмех

А еще у меня появился «Лисмех»…

А еще у меня появился «Лисмех»…

Мне было тогда лет девять. Родители взяли меня на гастроли Театра сатиры в Ленинград. Целыми днями я маялся за кулисами, ко всем приставал, мешал папе репетировать – скучно же мальчику! Все дети как дети: гуляют, на дачах сидят, а ты торчи тут, в духоте, в пыли – в театре!

Раздраженный папа дал мне 2 рубля и сказал:

– Иди в ДЛТ, купи себе что-нибудь – только отстань!

ДЛТ – это большой универмаг в соседнем доме, куда я и бросился, как я тогда говорил, «стреглап»! Игрушечный отдел в нем был роскошный. Я разглядывал машинки, наборы солдатиков, пистолеты с пистонами… но на 2 рубля не зажируешь – надо было умерить пыл. Я ходил от прилавка к прилавку и ничего не мог выбрать: цены, как будто нарочно, начинались с 2 рублей 7 копеек! И вот уже «наступает отчаяние», и уже «не в радость солнечный денек»… как вдруг я ЕГО увидел! Он стоял на полке: такой ярко-желтый, с такой белой грудью, с такими длинными усами, что непонятно, как его можно было не увидеть раньше!

Воссоздано по памяти

Это был лис. С ужасом я посмотрел на ценник и… – такого не бывает! На бумажке значилось: 2 руб. 00 коп.! Боясь, что уведут, я бросился в кассу, пробил чек, обратно к прилавку и… Нет! Не увели! Я его беру! Упакован он был в картонную коробку, на которой было крупно написано: «ЛИСМЕХ».

Вероятно, это обозначало «лис меховой», хотя никаким мехом там и не пахло, но как бы то ни было, Лисмех стало его именем.

Когда я принес это сокровище в гримерку, папа и Андрей (а они всегда сидели вместе) стали надо мной смеяться:

– Здоровый лоб, а купил какую-то детскую куклу!

Я не стал им отвечать, а просто вышел. Да и они не могли даже предположить, сколько хлопот доставит им Лисмех впоследствии.

Привязал нитку…

Последствия наступили уже на следующих гастролях театра в Киеве. Мы жили на Крещатике в шикарной гостинице «Москва» (теперь она «Украина», что логично). В соседнем здании располагался театр, где проходили гастроли. И вот я сижу с мамой в номере на 14-м этаже и, естественно, маюсь. Делать совершенно нечего до вечера, когда мы пойдем на «Женитьбу Фигаро», что тоже, согласитесь, не подарок. На улице жара, балкон нараспашку, и у меня зарождается идея. Не ахти какая, но все же. Я нашел у мамы катушку ниток, привязал один конец к хвосту Лисмеха (я с ним не расставался до его таинственного исчезновения лет через пятнадцать) и со словами: «Мам, смотри!» выкинул его в окно. Катушку я, конечно же, держал в кулаке, чтобы Лис далеко не улетел.

Ну, откуда мне, маленькому мальчику, было знать про всякие там сопротивления материалов, про силу тяжести и степень глупости… В общем, нитка в ту же секунду порвалась, и лис улетел в неведомые дали! Мама была крайне удивлена (чего я и добивался, но не таким трагическим образом): она даже не увидела эту дурацкую нитку – мальчик просто взял свою любимую игрушку и вышвырнул в окно!

Дальше последовал мой вой. Я бросился на балкон, посмотрел вниз и увидел, что мой несчастный лис лежит на крыше ресторана. Естественно, я стал требовать, чтобы мама немедленно бежала на крышу – мама отказывалась. Пришел папа, наорал на меня и тоже сказал, что не полезет… Дело приобретало нешуточный оборот, попахивало катастрофой… и я, улучив момент, сбросил папину концертную туфлю вслед за лисом.

Хорошо, что сейчас запретили ненормативную лексику, потому что если бы современные дети услышали, что кричал мой папа, у них бы осталась психологическая травма на всю жизнь! Я же был малыш закаленный, я просто ждал Лисмеха.

Потом я с интересом наблюдал, как папа лезет по пожарной лестнице на крышу, как подбирает туфлю, как делает вид, что хочет уходить, как, слыша мой вопль, нехотя возвращается… И вот лис в моих руках!

Андрей Миронов

Легенда о Выдропужске

Большая часть моих воспоминаний об Андрее связана с путешествиями. Иногда летом папа брал нас с мамой на гастроли. Как правило, ехали мы на машине и, как правило, вчетвером: я с родителями и Андрей. Причем выезжали очень загодя, чтобы «успеть добраться» до начала первого спектакля. Путешествие из Москвы в Петербург занимало дня три-четыре, то есть дневной «пробег» составлял примерно 150 километров. Я, ненавидящий машинную духоту, очень ценил такой «рваный» ритм движения. Мы все время останавливались: то видели красивый лес и устраивали пикник, то вдоль речки уезжали в какие-то поля в поисках купального места или выходили из машины, чтобы полюбоваться достопримечательностями. Я помню, как все выискивали смешные названия населенных пунктов на пути: Долгие Бороды, Болотная Рогавка, Бухалово, Козлы, Опухлики, Эмаус и фаворит Андрея – Выдропужск! Он выдвигал разные версии, почему городок назвали именно так: то ли там выдрами пугали, то ли пугали самих выдр. Мы даже въехали в центр этого поселка, поспрашивали жителей, почему он так странно называется, но НИКТО не знал ответа!

– Эх, так и не узнаем! – сетовал Андрей.

Спустя лет сорок после этого случая я решил снять сюжет про Выдропужск в своей телепрограмме «Хочу знать». Мои редакторы начали копаться в энциклопедиях… и не нашли точного объяснения этого названия! Только версии! Якобы раньше там разводили и выпускали выдр, и называлось местечко Выдропусск. Или Выдропужск был назван так со слов Екатерины Великой, которая, увидев пьяного ямщика, приказала: «Выдрать пуще». В общем, заинтригованный, я со съемочной группой поехал разбираться на месте. И нигде: ни в сельсовете, ни на почте, ни даже в полиции не знали, откуда взялось такое название!

Кто-то из жителей посоветовал нам обратиться в сельскую школу: там вроде есть кабинет-музей поселка. Мы стали искать хоть какого-то представителя школы (дело было во время летних каникул) – прибежала перепуганная учительница (Телевидение! Москва! Их школа!!!), открыла кабинет истории, и там мы действительно обнаружили стенд, посвященный истории Выдропужска. И тоже ничего! Расстроенные, мы уже собрались уходить, как вдруг наш редактор наткнулся на заметку, написанную одним из школьников. И вот что мы выяснили: раньше через ямское село, а стало быть, и через реку Тверца, проходила дорога между двумя столицами. Крутые берега реки в непогоду становились труднопроходимыми… и вот грузчики, ямщики и прочий люд, помогая втащить обоз в гору, кричали: «Выдыбай! Выдыбай, Боже!» – то есть: «Помогай, Боже!» И селение в те времена называлось Выдыбожск. И только лишь в результате грамматической ошибки, допущенной в 1917 году, обрело нынешнее название! Не знаю, насколько эта версия соответствует действительности, но я покорен тем школьником, который ЕДИНСТВЕННЫЙ попытался выяснить происхождение такого любопытного названия! В итоге мы сняли забавный сюжет, и про себя я посвятил его Андрею Миронову.

Как-то во время долгого путешествия в Ленинград мы остановились на ночевку в Великом Новгороде. Искупались в чистейшем Ильмень-озере – я подчеркиваю, в ЧИСТЕЙШЕМ – поужинали и пошли спать в гостиницу. Один номер занимали родители, в другом жили мы с Андреем. Наверное, это был «люкс», потому что в комнате стояла огромная двуспальная кровать. Андрей пошел «принять ванну и выпить чашечку кофе», а я разделся и прыгнул в постель. Через какое-то время мытый Андрей вышел… и окаменел!

– Что ты делаешь?! – закричал он.

– Лежу.

– Грязный!?

– Чистый!

– Когда ты мылся?

– В озере.

– В этом болоте!?

– Оно чистое!

– Немедленно иди в душ!

– Не пойду, я чистый!!!

Кончилось это тем, что взбешенный Андрей… нет, не убил меня, а плюхнулся в кресло и гневно заснул. Заснул и я – в кровати («хороший мальчик») … Утром я проснулся от шума воды в ванной – Андрей принимал душ.

Андрей, Миша и Ильмень

Вообще, Андрей был патологически чистоплотен: он мог два раза в день помыть голову, его автомобили всегда искрились от чистоты и снаружи, и внутри. В бардачке у него хранился набор тряпочек для протирки разных частей салона. Однажды за рулем был мой папа, Андрей сидел на соседнем сиденье и тер тряпкой видимую только ему пыль на панели приборов; закончив с панелью, он перешел на руль, а потом, вполне естественно, и на папу – так, немножко смахнул пыль с носа, с шеи – и опять перешел на панель.

В Риге я был свидетелем, как Андрей сам ночью отремонтировал чужой автомобиль! После спектакля мы ехали в гостиницу на его машине. Вдруг видим, у обочины стоит автомобиль и две барышни голосуют всем проезжающим машинам. Остановился только Андрей. Мы вышли… и барышни «лишились чувств»! Андрей Миронов!!! Они пребывали в полном шоке еще и от того, что их машина сломалась, когда они ехали со спектакля, билеты на который купили за полгода до этого за огромные деньги, чтобы увидеть «живого» Миронова; и они увидели, и были в восторге, но по пути домой сломалась машина, и никто не хотел останавливаться, и, наконец, остановился – и это Андрей Миронов, билеты на спектакль которого…

Выяснилось, что машина заглохла и не заводится. В отличие от моего папы, который мог вслепую разобрать и собрать карбюратор от «Победы», Андрей очень умозрительно представлял себе устройство автомобиля и тем не менее ринулся в бой! Он покрутил ключ зажигания: да, действительно не заводится. Тогда он открыл капот… и ахнул! Грязь! Грязью и маслом были покрыты все агрегаты.

– Тряпку! – скомандовал он, как заправский хирург требует скальпель.

Дали тряпку, и Андрей начал все протирать! Делал он это долго, тщательно, потому что это было единственное, чем он мог исправить поломку. Минут через десять он, усталый, отложил тряпку, сел за руль, повернул ключ… и машина завелась.

Интересно, поверили ли барышни на следующий день, когда пришли в себя, что все это происходило на самом деле? А если это был сон, то как объяснить сверкающую чистоту под капотом?

После Риги мы все тем же составом поехали в Михайловское. Погода была сказочная: лето, солнце, пейзажи! На подъезде к Пушкинским Горам и сейчас-то машин не встретишь, а тогда вообще не было ни души! И вот мы едем: папа – за рулем, Андрей меняет кассеты в магнитоле. (В то время магнитофон в автомобиле был, как сейчас… – думал-думал и не нашел, чем бы вас поразить – сейчас есть все!) Зазвучала песня Хампердинка, и вдруг Андрей как заорет:

– Сто-о-ой!!!

Папаша – по тормозам, машина с визгом остановилась. Мы все вытаращились на Андрея, а он выскочил наружу, выбежал на середину шоссе… и начал танцевать! Его распирало от СЧАСТЬЯ!

Сколько лет прошло, а я в деталях помню эту картину: солнце, пустое шоссе, музыка, танцует Андрей! Этот момент стал для всех нас воплощением РАДОСТИ!

Потом было Михайловское. Нас встречал Семен Степанович Ге́йченко, писатель-пушкинист, хранитель музея и удивительно мягкий человек. Когда уезжали туристы, мы с ним садились пить чай на террасе, он читал стихи, мы ходили купаться в Сороть, мы ночевали на сеновале! Сказка!

Семен Степанович всю свою жизнь собирал колокола. Он мечтал когда-нибудь оснастить колокольню Успенского собора в Святогорском монастыре, где покоится прах Пушкина. Со временем колоколов и колокольчиков набралось так много, что они уже не умещались в доме. Хозяин развесил самые большие на прясле в усадьбе, и сторож иногда вызванивал на них утреннюю и вечернюю зорю. Я был настолько зачарован этим действом и этим звоном, такими глазами смотрел на Гейченко, что он мне разрешил!!! И я стал играть! И не только зорю, а каждый час и даже полчаса, к великому удивлению жителей окрестных сел. Часов у меня не было – я приставал ко всем, чтобы узнать точное время для звона, и за пять минут до часа мчался на изготовку, вдевался во все веревки и постромки и начинал звонить! Будь моя воля, я бы весь час и играл – чего мелочиться, но через какое-то время меня все же отцепляли от «инструмента».

Андрей потом часто рассказывал, что это путешествие было одним из самых счастливых в его жизни: «Совпало все: погода, настроение, стихи…» И всегда добавлял: «И конечно же, самое главное – это еврей-звонарь!»

Комбинация на стуле

Киев. Вечер. Меня ведут в театр (не оставлять же одного в гостинице). «Женитьбу Фигаро» я вынужден был смотреть раз в двадцать пятый! Я сел на стул в узком портале между занавесом и кулисой. За мной на другом стуле пристроился мой ровесник Сережа – тоже «сын театра», как и я. Вот сидим и смотрим, смотрим и сидим…

Вдруг Сережа берет свой стул, протискивается через узкую щель и садится передо мной! Ага! В просмотре спектакля появился некий смысл! Я встаю, проношу стул над головой Сергея, ставлю перед ним и плюхаюсь, довольный, на стул!.. Не помню, сколько раз мы проделали эту комбинацию, но в очередной раз, когда я оказался впереди, соперник сдался! И сразу стало скучновато.

А в это время на сцене происходил знаменитый трагический монолог Миронова-Фигаро. В нем он переживал, что мой папа, граф Альмавива, воспользовался «правом первой ночи» с его невестой Сюзанной – Ниной Корниенко. Жуткая история! И вот он бегает, страдает, пару раз мельком взглянул на меня (он знал, что мы сидим в кулисе), потом он посмотрел на меня более осмысленно, и вдруг глаза его стали с блюдце, как у той андерсеновской собаки на сундуке!

Сначала я ничего не понял, потом стал оглядываться и… увидел переполненный зал и зрителей… некоторые из них сопереживали мукам Фигаро, а остальные – с большим интересом наблюдали за мной! Оказывается, я сидел на сцене в увитой плющом беседке, где обычно пели «селяне» и «селянки». Может быть, зрители решили, что мое появление – это режиссерский прием: Фигаро юный сопереживает страданиям себя взрослого. Но когда я вскочил и стал метаться со стулом по сцене (ведь проход в «мою» кулису был заблокирован сидящим Сережей), а потом, сбивая все на своем пути, выскочил через «стену», они заподозрили, что что-то идет не так.

Выбравшись со сцены, я отбросил стул и завернулся в мягкую бархатную кулису. Сделал я это очень вовремя: наступил антракт, и крики Андрея: «Где он?! Я его убью!!!» – доносились совсем близко от моего укрытия.

Написал это и понял: не так надо было рассказывать эту историю. Эффектней было бы сделать это в стиле профессиональных «вспоминателей». Уподобляясь им, начать можно было бы так: «Помню, мы с Андрюшкой имели большой успех в Киеве. Что-то мы там играли… «Фигаро», что ли? На сцене нас было двое: Я и Дрюня. Он, как водится, бегал, много кричал… а Я просто сидел на стуле. И видели бы вы реакцию зала! Да, некоторые поклонники наблюдали за ужимками Миронова, но все остальные понимали, что главное развитие истории происходит не в словах его монолога, а в моей душе! Мое безмолвное напряжение передалось всему залу, а внезапный уход был встречен бурей оваций… Увы, уже никто не следил за метаниями героя. Это был триумф! И все же должен отметить, что своим успехом Я отчасти обязан партнерству Андрюши. Он тоже достойно справился со своей ролью…» и далее в том же духе. Но в отличие от подобных баек некоторых «мемуаристов-затейников», мои слова могут подтвердить полторы тысячи зрителей того знаменательного спектакля!

Игра в кораблики

После наших триумфальных гастролей в Киеве мы поехали отдыхать в пансионат на Днепре, недалеко от города Канев. Мы все те же: мама, папа, я и Андрей с Катей Градовой.

Здоровый отдых на Днепре

Я думаю, что это было их свадебное путешествие. По инициативе Кати все взрослые решили худеть, тем более что диета, которую она раздобыла, выглядела многообещающей: сыр и вино. И все! Я, понятно, был исключен из списка голодающих, и меня водили питаться в столовую. Как правило, сопроводить меня вызывалась Катя и как бы невзначай разделяла со мной трапезу. Мы с ней держали это в секрете на взаимовыгодных условиях: она рассказывала, как я хорошо поел, а я, как здорово НЕ поела она. Эта маленькая хитрость не приходила в голову активно худеющим, то есть пьяным с утра до вечера Андрею и папе.

Купаться было нельзя, вода была ледяная. Я бы, конечно, полез в любую, но не разрешали! Им-то что! Им, взрослым, главное полежать, позагорать – особенно учитывая специфику диеты… А мне?! И вот я придумывал разные развлечения. Одним из них было привязать длинную веревку к надувному матрасу и «возить» его по воде вдоль берега, как бурлаку.

Чтобы дело пошло веселей, надо было кого-нибудь посадить на «корабль». Вызвался только Лисмех. Я усадил его на матрас и потащил. Параллельным курсом по Днепру шел корабль настоящий… И опять меня подвело незнание законов физики! Первая же сильная волна от теплохода перевернула матрас, и Лис оказался в воде!!!

На мои вопли сбежались все! В воду лезть никто не хотел, а меня не пускали – не только из-за холода, но и из-за сильного течения… А Лис тем временем тонул! Наконец, не вынеся моих страданий, Андрей прыгнул в ледяную реку! На поверхности Лисмеха уже не было. Минут двадцать, стуча зубами, синий Андрей обныривал акваторию Днепра… и – о чудо! – метрах в пятидесяти от берега он нашел его, несчастного, на дне!

Может быть, этот подвиг помог впоследствии Андрею так талантливо и, главное, достоверно сыграть сцену на «необитаемом» острове в фильме «Бриллиантовая рука»!

Позже, когда я рассказывал бабушкам про это событие, я говорил:

– Он был абсолютно мокрый, и у него потом несколько дней капало из носа!

– У Андрюши? – спрашивали бабушки.

– Да при чем тут Андрюша, – возмущался я. – У Лисмеха!!!

Я вам поведаю еще несколько историй про Андрея Миронова, но попозже, а сейчас тема, которую я оттягивал, как мог, – крайне неприятная тема «Школа».

Школа

Школьные годы чудесные,
С дружбою, с книгою, с песнею,
Как они быстро летят!
Их не воротишь назад.
Разве они пролетят без следа?
Нет, не забудет никто никогда
Школьные годы.

Из текста песни «Школьные годы» Е. Долматовского

Начну с хорошего. Мои дети школу любили. Если я говорил кому-нибудь из них:

– Ты кашляешь, посиди сегодня дома.

– Нет! – кричали они и быстро-быстро собирали полутонный портфель, чтобы я не заставил их остаться!!!

В оправдание этого глуповатого поведения детей хочу сказать, что их школы были уже другими, более демократичными, без диктаторского подавления личности и мракобесной идеологии. Они ходили в школу общаться! И неважно с кем: с учителем или с друзьями – они уже становились свободными людьми!

Это было хорошее. Но, как говорится, хорошего понемножку… Начнем!

Существует множество литературных и поэтических высказываний на тему «сильных» чувств: «Любовь до гроба», «Неразделенная любовь», «От любви до ненависти…», даже «Любовь зла, полюбишь и козла»… Добавлю и я свой тюбик в эту разноцветную палитру. Я поведаю вам о чувстве глубоком, постоянном и, самое главное, разделенном: о чувстве всепоглощающей взаимной НЕНАВИСТИ между школой и мной! Ненависти между маленьким беззащитным ребеночком и старой вооруженной машиной подавления.

Школа № 31

Первый школьный день был, пожалуй, единственным позитивным впечатлением за все дальнейшие годы мучений. Было любопытно. Я, чистый как никогда, с жуткими гладиолусами, в окружении каких-то ребят… потом большая комната со столами (но без еды), какие-то палочки, тетрадки, мел, тетка рисует мелом на черной стене – в целом все неплохо… Потом звенит звонок, и тетка говорит:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В пер. с англ. – «мистификация».

Вернуться

2

Донка, или донная удочка, представляет собой комбинацию лески с грузилом (кормушкой) и поводка с крючком, которые забрасываются в водоем и удерживаются на течении за счет веса грузила.

Вернуться