Алексей Андреев
Охота на гребешков

Часть 1. НАУКА СНА

Автопортрет

Я тихий обыватель,

я кедов обуватель,

решатель уравнений

с толпою неизвестных,

я братель производных

от всех заварок чайных

и выпиватель кофе

во всех кафешках местных.

Любитель встреч случайных,

и тех, кому не пофиг,

я струн шести бренчатель,

гулятель крыш подлунных.

Я суеты гонитель,

певец паучьих нитей,

и не подвержен смыву

в водоворот событий

смотритель снов хреновых,

воспламенитель спичек,

стоятель остановок,

сидетель электричек.

Фантом

Я борюсь весь день с твоим фантомом,

с призраком, раздетым догола,

медленно гуляющим по дому

и сующимся во все дела.

Ты мешаешь спать, работать, думать,

проходя сквозь стены без помех.

В голосах из уличного шума

постоянно слышится твой смех.

Складываются в черты овала

строки книг, воротники пальто.

А изгибы складок покрывала —

те вообще рисуют черти что!

В розах дыма, в играх светотени,

в запахах и просто в темноте —

сотни разных копий-привидений,

глаз трясина, ножек варьете…

Пол-меня прочнее волнолома,

а другая «пол» вопит: «Вернусь!»

Я борюсь весь день с твоим фантомом,

и наверно к вечеру свихнусь.

Дилемма

Ну где ещё найдёшь такую сволочь,

и ведь такую милую при этом?

Меня опять опустошает полночь,

я вздохи доверяю сигаретам…

И вновь на части разрывает утро:

ну где ещё мне встретится натура,

чтоб взгляд – и вся моя душа разута,

и чтоб при этом – ну такая дура!

Осень

я хочу осени

я хочу дождя

чтоб деревья бросили

листьями в меня

чтобы город вымокший

тихо тихо спал

будто он вымышлен

будто он пропал

ни жары ни холода

просто ночь и всё

суету города

ветер унесёт

чтоб из снов разрозненных

он унёс тебя

я хочу осени

я хочу дождя

Синий мел

Мне снились стихи, написанные синим мелом

на чём-то белом,

и лес, и огромный мост, а глядя с моста –

такие места…

Но некто меня разбудил, тряхнув за плечо.

«Ну что вам ещё?» —

сказал я злобно ему, и стенам, и потолку,

впадая в тоску,

как свойственно всем, позабывшим о чём-то прошлом,

чём-то хорошем,

как свойственно всем, нарисованным синим мелом

на чём-то белом.

Пробуждение

Мой порыв силён, заманчив,

и ни сил, ни средств не жаль!

Это словно одуванчик,

пробивающий асфальт;

это лайнер мчится, чтобы

оторваться от земли;

это куколка готова

вынуть крылышки свои;

это рыбы в мезозое

выползают из воды;

это «шаттл» крушит устои

притяжения звезды;

это солнечная птица

покидает царство тьмы;

это дьявол рвётся мыться

из божественной тюрьмы;

это буря урагана

подымает страшный бич;

это пуля из нагана

в ствол высматривает дичь;

это гусеничный трактор

прёт, буксуя, из болот;

это ядерный реактор

в состоянии «на взлёт!»

Это… труп залез в кровать,

одеяло натянув.

Это я пытаюсь встать,

крик будильника заткнув.

Прогулка

Солнце съело лужи,

город в пыльной неге.

Женщины наружу

выставляют ноги

и гуляют ими

вдоль автомобилей,

улыбаясь в гриме

с розовых ходулей.

Тротуар виляет

в шкурах солнцетигров,

и в толпу стреляет

террорист-фотограф.

Иностранец толстый,

как «Бхагавадгита»,

с мордой цвета тоста

и мозгами гота…

Девочка-цыганка

с прокурорским взглядом

за валютным танком

пробегает следом…

Вот и люди с пивом —

славные ребята!

Всё вокруг лениво,

жарко и суббота.

На карманном донце

медная копейка.

Здравствуй, Город Солнца,

майская помойка!

Я брожу в страницах

этой рваной книги

и гляжу на лица.

В основном на ноги.

Первомай

Первомай, первомай!

Кто не весел, тот не пьян!

Надо мною пролетают

пролетарии всех стран!

В чудный город Тегеран,

солидарности полны,

все летят объединяться,

застегнув свои штаны,

чтобы не было войны!

А среди кирпичных стен

я сижу, как пень, на вахте —

тунеядец и люмпЕн.

По стране полнейший крен,

и шахтёр бастует злой.

Я же в рот кидаю бутер

с колбасой нетрудовой.

За червонец наживной

я храню покой общаги.

Спите, братцы-тунеядцы!

Не пройдут плакаты, флаги,

жажда криков и бумаги

через спящий в солнце дом!

Крепко чайник наш заварен,

полны пачки табаком,

и о чём-то дорогом

в стае с неба пролетарий

в унисон моей гитаре

помахал мне сапогом…

Глуп и нем

Хорошо быть глупонемым —

наблюдать сигаретный дым,

на продуманное мычание

отвечать туповатым молчанием…

Записав себя в тормоза,

отпустить погулять глаза,

впасть в приятно-дебильный ступор…

Что за прелесть – быть немоглупым!

Чистый разум ничем не томим,

он доступен лишь глупонемым.

Шум и ругань, когда все дома.

То ли дело – тихая кома…

Как кайфово глупонемым!

Смыв с себя интеллекта грим,

положил на всё – и, как в пропасть,

в несказующую полоротость…

Средь мудрил, что от мыслей в мыле,

средь апломба их пантомим

хорошо быть глупонемым —

надоели умнонемые.

Плотник

«Нужные работники — столяры и плотники.»

(Маяковский, «Кем быть»)

Врут журналисты, писатели врут.

Ложью поэты красят свой труд,

милитаристы и рок-певцы,

врут городов и народов отцы.

Храм, академия иль гастроном —

врут в полный рост и воруют притом!

Лживые маски на каждом лице!

Плюс ко всему, умираешь в конце.

Лучше и вправду плотником быть,

и с топором по дороге бродить,

и вопрошать поклонников лжи:

что же важней – Кошелек или Жизнь?

Глаз

Моё воображенье —

ужасная зараза.

Вот нынче ощущенье,

что у меня нет глаза.

И я как тот Кутузов,

в Филях (а может, в Фивах?)

придумавший французов

всех перебить красиво.

Но за него стояли

Багратион с Барклаем.

А я, упавший в яме,

от горя пёсом лаю!

Вот вижу я: прохожий

(не в стерео, а в моно)

назвал «бандитской рожей»

меня… О Лиза Мона!

За что, прохожий подлый,

обидел ты беднягу?

Ведь я не лёг на отдых —

споткнулся об корягу!

Полмира мне поскольку

не видно из-за носа.

Ты сволочь, да и только,

и друг твой – папироса!

Похоже, что трамваем

башка твоя помята…

Такие вот бывают!

И я кричу: «Ребята,

все острые предметы

выкидывайте разом!

Скажу вам по секрету —

ужасно жить безглазым!»

Видения

Увидел кролика в чужом сне.

Под лесом туман – тополиный снег.

Кто там в пятне на простыне

высох?

Не выходит удар левой рукой.

В изнанке век – мост над рекой.

Заклей серпантином и палой листвой

лысых.

Дурное, детское, издалека:

невесомость в самых тяжёлых тисках,

свинцовость легчайшего мотылька,

безглазость.

Нечто, позволяющее летать.

Луна, закатившаяся под кровать.

Тире, отломившееся от «ять» —

разность.

Взбитыми сливками перится небо.

Одуванчик в харчо тополиного Феба.

Строчки жары, Снегурочки небыль…

Хватит!

Пенопластовый звук, синяя трава.

Здравствуй, милая моя татарва!

Глянь, разбежалась на куски голова

по кровати.

Дао

За синие горы, за жёлтые реки

в зелёных одеждах идут человеки.

Весна или осень, тоска иль надежда —

идут человеки в зелёных одеждах.

Красивая обувь их рвётся сучками.

Тогда человеки садятся на камень

И чинят сандали, и дальше шагают.

Когда я их вижу, я долго икаю

И плачу: «Китайцы, отдайте мне солнце!»

Они отвечают: «Но мы же японцы…»

Фонарь

Я – уличный фонарь,

я постоялец дороги.

Какая скажет тварь,

что люди – мои боги?

От них я только злее,

особенно когда

мне вешают на шею

все эти провода!

Я часто удивляюсь:

что толку в этих людях?

Я делом занимаюсь —

они всё дело губят!

Я жив сам по себе,

я светел как звезда!

На что в моей судьбе

все эти провода?

А там, в далёкой дали

стоят мои друзья.

Их тоже повязали —

не жизнь, а полынья!

И всё-таки я верю:

мы скоро без труда

порвём, как злые звери,

все эти провода!

Взлетим, пока не поздно,

мы в небо без оков.

Ведь что такое звёзды?

Фонарь без проводов!

Мы будем жить там честно…

Да только вот беда —

нас не пускают с места

все эти провода!

Но мне всё чаще снится,

что в рёве скоростей

я полечу как птица

к Созвездью Фонарей!

А людям их земной уют

оставлю навсегда:

пусть сами в темноте жуют

все эти провода!

Слова

Я буду дальше играть в слова.

Пусть черви и холод в моей конуре.

Мой бог – это сумерки в сентябре.

Добрый вечер, люди-дрова!

Я снова буду играть в слова,

смеясь над стропилами целей и цифр:

потешно по ним мудрецы и дельцы

к смерти ползут, задрав рукава.

А я вот буду играть в слова

и сплёвывать бисером на свиней,

на пепел стен и обломки дверей,

в которые билась моя голова.

И дальше буду играть в слова —

что в мире скуки и тошноты

мне делать, когда не растут цветы,

и цвета денег уже трава!

И даже если права молва

что всё здесь рухнет в один из дней —

на пике свалки ненужных вещей

я буду сидеть и играть в слова.

Часть 2. КУЛИНАРИЯ

Закат

Приготовить «закат по-русски» довольно легко:

нужно разбить одно солнце в кефир облаков,

вылить на небо, и там, помешивая слегка,

жарить на горизонте, стараясь не повредить желтка.

Подавать охлаждённым. Плюс чешское пиво / «клико» /

подруга / птицы / залив или какая-нибудь река.

Зима

Возьмите город средних размеров

(желательно без метро

и лучше из октября). Налейте

доверху воздух сырой.

Обжарив листья, добавьте деревья

и кубиками – дома.

На улицы поселите по вкусу

людей, воробьёв и собак.

Немного мусора, скуки и нервов

бросьте. И холод включив,

мешайте шумовкой ветра. Пену

с неба не стоит снимать.

Чуть позже в прозрачный бульон засыпайте

снег в хлопьях (или крупой).

И если всё правильно, то через месяц

будет готова зима.

Утро

Девочка за стенкой села за пианино.

В душе под плеск и шелест воды

девушка запела арию Магдалины.

Сосед сверху продолжил труды,

состоящие из стука и перемещений

мебели. В каком-то из помещений

хлопнула дверь. Пёс на площадке

гавкнул. Вытрясли в мусоропровод ведро.

Вертикальным метро

проехал лифт, скрыл опечатки

звучащих дел: восклицательный знак

ровного хода… У нелюбителя слушать

гаммы – ожил телевизионный бардак.

Прошлёпавшая на кухню из душа

налила и поставила чайник на газ.

Этюд для пары закрытых глаз

в начале года.

Март

В зазеркалье бензиновых радуг

тонет глупо-весёлое солнце.

Проступают мусор и падаль,

как созвездия на червонце,

что вчера был отдан за кофе.

А сегодня – зима в разрезе.

Под её обветшалый профиль

столько чуши в голову лезет!

Ветер! Снег, умирая, бухнет.

Мы с тобою сидим на кухне

и гадаем под трели капели:

залетели – не залетели?

Булочки из «Метрополя»

Булочки со сливками!

Булочки со сливками!

Что прекрасней может быть

булочек со сливками?

Разве только драники,

что с грибной подливкою,

да и то лишь вечером,

под графин с наливкою.

В утро же нераннее

меж делами-встречами

входишь, запорошенный

снежными обрывками,

видишь там хорошую

девушку с завивкою

и орёшь ей ласково:

«Булочки со сливками!»

Жизнь вдруг станет сказкою,

продавщица – феею,

колдовство кафейное

тут любому явится:

и эстет, и пьяница,

что живёт опивками,

всё забывши, тащутся —

булочки со сливками!

Нервная, калеченный —

за столом все лечатся

лучше, чем прививками,

булочкой со сливками!

Как на побережии

пиво пить с креветками,

как в гостях понежиться

деваляй-котлетками,

так же, если в городе

ешь и спишь урывками,

хорошо и здорово

вспомнить: «А не шибко ли

стрелки скачут сивками?»

И в одной из улочек

кофе взять и булочек

в тёплом кафетерии.

Булочки со сливками!

В нежной их материи

что-то есть небесное,

что-то апокрифное…

Хоть на час – халифы мы!

Что нам гриль с оливками?

Вот они, чудесные

булочки со сливками!

День радио

Ура тебе, мой завтрашний кефир,

счастливая семёрка на боку!

Ура приборам, наполняющим эфир

мелодией, сгоняющей тоску,

и новостями для широких масс!

Ура «Европе-плюс-плюс-плюс-семь-ноль»!

Ура, что на Урале слышен джаз!

Ура Попову: если б алкоголь

любил он, или нехороших дам —

ну кто бы радио придумал нам!

И вряд ли бы узнали мы о том,

как шумен и прекрасен наш дурдом,

и радио-работники всех кож

не пили бы в честь моего дня рож!

Сало

Раз царица кушала сало,

не дождавшись конца поста.

и Суворову нежно сказала:

«Хочешь, дам тебе пол-шмата?»

Граф Суворов был старым солдатом,

часто шёл поперек борозды.

Слов любви он не знал и ответил:

«Мне, сударыня, до звезды…»

Все вскричали «Мужлан!», но царице

дорог был сей вояка простой.

И она при всех, самолично

наградила графа… звездой!

Ода стакану

стакан

является важнейшим из искусств

стакан наполовину поллок

наполовину пруст

дух водкин

и чайковский вкус

хранит стакан для нас

снаружи гранин

изнутри лакан

в паденьи бах и гласс

и всё это один стакан

Драма

Ближе всех ты был. И сразу – далеко.

Закипел твой мир, сбежало молоко.

Гасит пеной склизкой пламенный цветок.

Был ты самый близкий, а теперь – ничто.

Мой стакан какао, солнечный мой друг!

Ты теперь отрава, просто грязный круг.

Газ включил на полный – и спалил мечту.

Положи половник. Отмывай плиту.

Стекло

А чуть остыла, и уже мертва.

Лишь миг назад – переливалась, пела,

дрожала лилией, в разгуле карнавала

форелью, выплеснувшейся из рукава

танцовщицы. Теперь застыла

пустышкой. Склянкой. Вазой для комода.

Игрушкой модника. Нет, лучше молотка!

Удар, короткий стон, и в звон осколков

вплетаясь – еле слышная усмешка

беглянки шалой. Нет, не умерла,

но спряталась, оставив хвост фальшивый,

калейдоскоп с застывшим отраженьем,

и дразнит из угла: «Ах, дурачок!

Порезался… Ещё одну расквасил…

Ну, лезь опять в огонь, дуй снова в трубку,

да не обугли губки, дурачок!»

Кофе

Положите в горячий кофе кусок мороженого,

и начните тихонько-тихонько дуть на него.

Вы увидите в чёрных рамочках белые рожицы.

Не пугайтесь – они вас примут за своего.

Можно сверху подсолнечного капнуть масла:

вот вам и луна в облачно-туманную ночь.

Плесните ещё бензина. Цвета – просто сказка.

Теперь пейте. И мир вокруг станет таким же, точь-в-точь!

После нашей эры

Очистив курицу от чешуи,

обрежьте щупальца и уши.

Найдите ёлочной хвои

с глазами розового цвета,

и в ней запанируйте тушу.

Плотнее запахнув свой ОЗК,

повысьте мощность ультрафиолета

открытием наружного окна.

Налейте масла на куриные бока.

Коль вы гурман, и есть бутыль вина,

разлитого до посленашей эры

(как хороши, как слабы его бэры!) —

облейте им слегка куриный хобот.

Поставьте курицу на подоконник,

и пусть ваш интеллектуальный робот,

искусства кулинарного поклонник,

следит за процедурою копченья.

А вы, уйдя в другое помещенье,

снимите свой намордник-респиратор

и пейте то вино под цвет граната,

разлитое до посленашей эры.

И если та бутыль литровой меры,

а вы имеете не больше двух голов —

не всё так плохо в этом лучшем из миров!

Часть 3. ЗВЕРИНЕЦ

Селёдка

Селёдка я, торчу в бочке.

Гады-соседи давят на почки.

Кто от бабы, а кто с работы —

пешком идти никому не охота.

Катится бочка, колёса гнутся.

Ни почесаться, ни повернуться.

Вот об компостер кого-то мордой:

человек звучит офигенно гордо!

Котёнок

Бросив сумку в прихожей

рядом с мокрыми сапогами,

непобритою рожей

в дом пустой и холодный

окунулся. И шаришь руками

по стене, как котёнок

и слепой, и голодный…

Стоп, нашёл. Без протеста

вспыхнет лампа спросонок.

И хоть что-нибудь встанет на место.

Геккон

Перевёрнутая плошка

ярко светит с потолка.

Перевёрнутые мошки

там танцуют гопака.

А вокруг той плошки бродит

перевёрнутый геккон.

Перевёрнутые брови

на тебя насупил он.

Рядом жук уселся чёрный,

не боится высоты…

Ну и кто здесь перевёрнут?

Может, не они, а ты?

Ёжик

Вышел Ёжик из тумана,

вынул ножик из кармана.

Может, он меня пырнёт?

Нет, чего-то достаёт.

Вынул жёлтый апельсин.

Может, слопает один?

Нет, меня не упустил,

парой долек угостил.

Спрятал ножичек в карман

и опять ушёл в туман.

Я своё сжевал скорей,

стало жить еще страшней!

Ведь тусуются в тумане

Ёжики с ножом в кармане!

Звери

Звери, возможно, плачут.

Но точно не улыбаются.

Они летают и скачут,

и иногда ругаются,

Строят крепкие гнезда,

ночью с луной лаются,

слушают мокрые звезды,

но только не улыбаются.

Гибнут и снова рождаются,

или мохнато дремлют.

И вовсе не улыбаются,

узоря следами землю.

Чувства

Ты не треснешь мне по роже

за язвительность речей.

В обморок тебя не сложит

прелесть чьих-нибудь очей.

Не зарежу я во гневе

никого за дерзкий взгляд.

Не уеду вдруг на Север,

бросив этот зоосад.

Тихо миримся. Капусту

книжек гложем дотемна.

Не способны мы на чувства,

не способны ни хрена!

Таракан

Я стихами не живу.

Я стихами – злюсь.

Вот ползёт по рукаву

таракан. И пусть.

Край стола – не край земли.

Стой, усатый вьюн!

За страдания свои

я тебя убью.

Одолела нищета.

Понял ты, холуй?

Денег, духа – ни черта.

Прямо хоть воруй.

В общем, крылья не даны

нам с тобой, усач.

Эти люди – как слоны.

Жаль. Но ты не плачь.

Я уйду – а кто в ответ

вспомнит обо мне?

От тебя же будет след

жирный на стене.

Птичка

Посмотри на облака,

что плывут так флегматично,

и взирают безразлично

на тебя на дурака.

Что ж ты не родился птичкой?

Вот плевал бы свысока.

Всё бы было бы отлично,

только холодно слегка.

Ты бы зыркал из небес

на ногастых стюардесс,

забывая их легко,

ел бы «птичье молоко»,

а когда б кричали «кыш!»,

ты бы просто прыгал с крыш.

Сестре Арине

Город – он темней, чем лес.

Не ходи туда гулять.

Даже если будет бес

очень сладко зазывать.

Даже если там огни,

и весёлый хоровод —

только призраки они.

В душах страх там и разброд,

и бензин взамен крови

у железных упырей.

Лучше дома ты живи,

средь деревьев и полей.

Ну а в городе – ни дня.

Я уже искал в нём толк.

Этот город съел меня,

словно Красну Шапку – Волк.

Дождь

Вот дождь пошёл, намокли лица.

С души моей свалилась глыба.

Наверное, я просто птица,

хотя возможно, что и рыба.

А может, это просто пиво.

А может, это просто водка.

А может, ты проходишь мимо.

А может, погоди, красотка…

Ведь может быть, ты тоже рыба.

А может быть, ты тоже птица.

И что с того, что ты красива,

когда вокруг одни тупицы.

И город над тобой смеётся.

И голоса, и взгляды ранят.

И лишь тогда тебе поётся,

когда по крышам барабанит.

Так может, нам отсюда вместе

с дождём по рекам – и до моря…

Но дождь кончается, хоть тресни,

и снова этот город горя.

И на душе всё та же глыба.

И снова хочется напиться.

Наверное, я просто рыба.

Хотя возможно, что и птица.

Паучок

октябрь —

десять тысяч апельсинов,

взорвавшихся над тонкими руками

жонглёра;

отпечатки лап дракона,

поранившегося стеклом разбитой

бутылки;

невесомость океана,

упавшего на город недосохшей

джинсовкой;

паучок, слетевший с клёна,

совсем запутался в твоих кофейных

саргассах —

ты так долго белым гребнем

расчёсывала их

сегодня утром

Ноябрьская сорока

В городе, где ватной лентой дым из трубы,

где трасса на Питер – главная улица, чьи столбы

офонарели чуть ярче и снегу сменили цвет,

в чужой квартире, где больше нет сигарет —

двое, которым по двадцать плюс-минус один.

Холодный лоскут ночи в разрезе гардин

похож на хвост птицы, приметной ещё и за то,

что названа суммой их нынешних возрастов.

Но цифры пусты. И вряд ли он или она

вспомнят, что изменившее судьбы и имена

нечто ровно три четверти века назад

грохнуло, начав довольно эффектный абзац

летописи. Ведь случай того октября

для этих двоих – лишь изменение календаря

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.