Николай Леонов, Алексей Макеев
Скромная жертва

Иллюстрация на переплете И. Варавина

© Макеев А.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Скромная жертва

Пролог

Жизнь не неслась перед глазами. Небеса не разверзлись. Духи предков не встали стеной, и живые не держали ее руку в теплых ладонях, чтобы она без страха покинула полюбившийся, но неуютный мир.

После удара ножом ее собственная рука наивно прижалась к горлу, как при спазме в дни длинных каникул, когда экскурсии шли конвейером и приходилось без конца перекрикивать стоявший в залах галереи крик. Лозы винограда в зеленой беседке сплетались, как змеи, над головой, когда она попыталась позвать на помощь. Вместо крика откуда-то снизу, из живота, в гортань попал последний, с привкусом крови, воздух. Пленки голосовых связок заколыхались в гортани тяжело, как разрезанный целлофан в дверном проеме магазина «Продукты» в ее родном селе.

У кого как, а порог ее смерти оказался у припертой обломком кирпича двери из детства. И слова убийцы, который обшаривал ее карманы, кошелек, сумку, тонули в монотонном, неотвратимом жужжании хрящей вентилятора, плывших в горячем воздухе и колыхавших ядовитую ленту от мух, подвешенную к пыльному плафону под потолком.

Насекомые отчаянно или вяло сучили лапками, силясь вырваться из обманчивого медового месива. Ее ноги в ботинках на низком каблуке тряслись в конвульсиях. И смертоносный листок с мухами, а не виноградные лозы, качался над ней, как уже чужой земной шар, населенный миллионами постепенно умирающих тел.

Вот сквозь целлофан она протискивается в нищий торговый зал. Мнется у прилавка с пакетом слипшихся на жаре «Раковых шеек». Тощая. В давно коротком красном платье в горошек. Вечно стыдящаяся себя. Семилетняя.

– Че ты пялишься? Денег все равно только на хлеб у бабки твоей!..

Продавщица – хамка, но бабуля жалеет ее. Непутевую. Полупропащую. Ехидную. Жадную.

Людка люто ненавидит всех, потому что знает, что истлевает в этом магазине, как дощатые полы, рассохшиеся рамы в окнах, покрашенные голубой подъездной краской стены. Кажется, вырвешься поступать в город – и больше ее не встретишь. Людка рухнет с этим домом, как в преисподнюю, в потрескавшуюся степную землю, а тебя ждет яркая, как обложка октябрьского «Советского экрана» с Ольгой Соловей, жизнь.

А ведь нет. Детство в мухах – и смерть в муках.

Попросить, чтобы похоронили у часовни, с бабушкой, некого. До последней воли невольника никому нет дела.

Только бы не похоронили у часовни на краю обрыва, рядом со спившейся продавщицей! Говорят, ей на могилу счеты из заколоченного магазина подбросили. Теперь их лаковые костяшки гниют с ней, как желто-коричневые зубы. И ни тебе оградки, ни памятника, ни цветов.

Покидая беседку, убийца задел бутылку из коричневого стекла с бугельной пробкой. По пятницам туда наливался глинтвейн с лавровым листом и анисом, из домашнего вина, для вечерних посиделок на бревенчатой веранде уютного соседского дома в банный день. Не будет больше его сладковато-пряного вкуса у нее во рту. Не услышать отныне грозного шипения воды, выплеснутой из ковша на горячие угли. Не увидеть, как тлеет, подобно углю в печи, последний ночник на тонущей в ночной черноте веранде, и та кажется кораблем, плывущим под неспешный, полусонный разговор в вечность.

Она из последних сил дотянулась до осколка и сжала его в слабеющей руке. Колокольчик на калитке зазвенел, проводив убийцу. И тот не вздрогнул от содеянного.

«Жизнь в мухах – смерть в муках». Эта мысль оказалась такой горькой, что захотелось умереть поскорее. Надо же. Откровение, что отчаяние может стать исцеляющим, напоследок. Даже боль стихла. Тело умерло, а душа наконец хоть в чем-то совпала с планами судьбы на ее счет. В смерти.

* * *

Запах привезенного Крячко лимонника залил огромный кабинет Орлова, и начальник, поборов кашель, с благодарностью взглянул на полковника:

– Дорогой ты мой человек! Наталье твоей мой пламенный привет, нижайший поклон, пожелания дальнейших творческих успехов!

Но, едва успев откусить отрезанный секретаршей Верочкой пирог, он опять закашлялся, и облегчение в его глазах уступило место прежней мольбе, обращенной к Гурову.

– Лев Иванович, сжальтесь! – Верочка молниеносно обложила начальника кружкой липового чая, вазочкой малинового варенья, банкой меда и упаковкой «Стрепсилса». – Съездите, пожалуйста, вместо Петра Николаевича в Маркс и прочитайте студентам этот несчастный курс!

– В Энгельс, – простонал Орлов, шумно втянув глоток чая. – Маркс тоже в той области, но рядом.

– Да какая разница, – всплеснула руками Верочка, – на чем эти шоколадки специализируются?!

Неизменно одетая как офисная сирена, она всем видом транслировала, что надо соглашаться, когда такая красавица просит. И любой, включая Крячко, Орлова и всю контору, согласился бы, но только не полковник Лев Гуров.

– Я в сыске не педагог, а практик, Верочка, – буркнул он, поймав насмешливый взгляд Крячко, с уверенностью дельфийского оракула говоривший: «Пакуй чемоданы!»

– Да там элита областного сыска, – обрел голос Орлов, – лучшие следователи области! У всех раскрываемость высокая…

Гуров и Крячко закатили глаза. Без того сердитый Орлов нахмурился:

– Раскрываемость не фиктивная! Не какие-то палки нарисованные! У ребят рвение, чуйка, креативный подход. Хотят перенять наш опыт, пообщаться с коллегами, узнать, как формируем команды, каких специалистов привлекаем со стороны. Там еще пара экспертов на курсе, кстати.

Он почти жалостливо посмотрел на подчиненных. Сезонный грипп побеждал его каждый год, и в такие весенние дни Петр Николаевич становился трогательно несчастным, как Карабас Барабас:

– Мы ж не вечные. Опыт передать надо…

Его голос звучал так хрипло, что даже не склонный к сантиментам Гуров сжалился. Но продолжал упорствовать, несмотря на легкий стыд за свое детское упрямство. Осенняя командировка в Саратовскую область принесла ему встречу с маньяком-интеллектуалом и, как всегда бывает при расследовании серийных преступлений, с убитыми горем родными жертв. Теми, о ком почти не говорят в криминальных передачах, о ком сразу после интервью забывают журналисты и не хотят знать зрители.

Годы работы в органах научили его стойко переносить все, кроме детских трупов и родителей, потерявших сыновей и дочерей. Здесь, в Москве, ему было легче, потому что дома его ждала любимая жена Мария. Утонченная и нежная, как Офелия с картины Джона Милле, она могла успокоить его, просто сидя всю ночь напролет в кухне напротив, пока Гуров пил ледяное темное пиво с бутербродами из черного хлеба с тонко нарезанными фермерским сыром и малосольными огурчиками. С ней эти часы, полные глубокой печали и сострадания, оседали в памяти Льва Ивановича мгновениями, из которых складывалась их безмятежная, тихая, непонятная ни коллегам Гурова, ни эксцентричной, взбалмошной театральной богеме, к которой принадлежала Мария, жизнь.

– Господи, там три лекции! Даже вы справитесь! – не сдавалась Верочка, непреклонно пододвигая к покрытому испариной, отчаявшемуся Орлову варенье. – И потом, вы, Лев Иванович, в кои-то веки доброе дело сделаете. Что вам совсем, мягко говоря, – она с похожим на поминальный звоном чайной ложки помешала варенье, – мягко говоря, хоть и зря, не свойственно…

Крячко расхохотался.

– Подумай о карме, Лев! И, – он бросил опасливый взгляд на секретаршу босса, – не буди в Вере тигра.

Та метнула на него гневный взгляд, но, увидев, как Орлов вновь зашелся в кашле, вернулась к прежней цели наступления – Гурову.

– По вам видно, что в отпуске веками не бываете, а тут Волга! Или что там у них в Саратовском крае.

Крячко захохотал.

– Вера, области!

– Да хоть автономном округе! – вспылила та. – Лев Иваныч вон тоже всем грубит!..

– Верочка! – слабо запротестовал Орлов.

– Да у нас что ни день, то звонок, что Лев Иванович кому-нибудь на месте происшествия или на совещании нахамил! У вас же люди, – она повернулась к Гурову, держа приготовленный для Орлова бумажный носовой платок, как знамя, – должны быть, как роботы! Робот-полицейский – ваш идеал!

– А что? – оживился Крячко. – Хороший фильм!

– А уже и фильм сняли? – замерла в недоумении Верочка и, схватив телефон, начала гуглить.

– Она еще тогда не родилась, – тихо пояснил товарищу Гуров.

– Фильм тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года? – прочла Верочка. – Серьезно?!

– Великий же фильм! – не унимался Крячко.

– Вот только за это, – негодовала Верочка, – можно в Саратов ссылать! В деревню, к тетке… Как там у Пушкина?

– Испанский стыд! – пробурчал Крячко.

– По-моему, не в рифму, – нахмурилась Верочка.

– Испанский стыд от того, что «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», – пояснил Гуров, – это Грибоедов!

– А, ну ладно! – легко капитулировала Верочка. – Я в любом случае за классику своего поколения. С людьми не общались давно – с повышения квалификации. Не ехать же человеку с ангиной! А то у Петра Николаевича с утра глаза как у кота Шрека…

– И сам я зеленый, как Шрек, – тоскливо положив пастилку от кашля в рот, вздохнул Орлов. Вид его и правда от цветущего был весьма и весьма далек.

– А я, значит, как осел? – ухмыльнулся Гуров. – Ну правда же! Какой из меня лектор, если на курсах повышения квалификации сам сто лет не был?

– И я, – поддержал Крячко. – Могу освоить что-нибудь в Сочи. Или в Крыму…

– Ссылку. Каторгу. Тюрьму? – оживился Орлов.

– Да что все цитируют? – Верочка снова схватилась за телефон.

– Давайте, – Гуров указал на нее глазами, – без классики.

– Давайте без давайте! – взорвался Орлов. – А то прибедняются оба тут! Один – практик, второй – турист!

Верочка посмотрела на начальника с восхищением.

Орлов погрозил кулаком, скрывшись за дымящейся чаем кружкой.

– Так лекарство не подействует! – взмолилась Верочка.

– Ты, Станислав, я гляжу, забыл, как вы с Гуровым ездили на стажировку во вражескую Академию ФБР на базе американских морских пехотинцев в Куантико, штат Вирджиния, будь он неладен! За государственный счет, между прочим! Чтобы научиться мыслить как преступник и серийных убийц ловить.

– Ну… – развел руками Крячко.

– Ну, Остряка саратовского, Лев, это помогло словить?

Гуров кивнул:

– Частично.

– Чего это частично? – съязвил Орлов. – Вон он, целехонький, в «Черном дельфине» сидит.

– Слава богу, – перекрестилась Верочка.

– Вот! – Орлов указал на нее ложкой меда. – Простой народ благодарен! А вы не хотите делиться опытом.

– Народ безмолвствует. От деспотизма руководителя, – укорил Гуров.

– Деспотизма! – Орлов стал, как Карлсон, пить варенье. – Май, Волга, турбаза на пляже!..

– В Энгельсе, – напомнил Гуров.

– И в этом смысл! – Орлов чихнул и многозначительно поднял палец. – Коллеги со всей области съедутся узнать, как ловили маньяка, который убивал девушек из их родных городов: Саратова, Петровска… Им даже лучше узнать про это все из первых рук.

– Из первых рук – это от Остряка, – мрачно заметил Гуров. – И руки эти по локоть в крови…

– Вот ты и отними у мерзавца звездный час! Хватит уже этим нелюдям во всех СМИ звездить!.. А то вся страна про интервью со скопинским маньяком говорит!.. – Орлов блаженно глотнул чай, откусив уголок лимонника. – Счастье! Наталья твоя, Крячко, волшебница! Что хочешь, кроме санатория в Крыму, конечно, в награду проси!

– Тогда отправьте и меня в Энгельс, – примирительно сказал Крячко. – Чему быть, того не миновать.

– Безумству храбрых… – хмыкнул Гуров.

– Слова не мальчика, но мужа! – Верочка бросила укоризненный взгляд в его сторону.

– Я поделюсь с коллегами заграничным опытом, – продолжал Крячко, – а Лев блеснет рассказом про Остряка.

– Чем могу, – кивнул Гуров. С Крячко можно было быть уверенным, что поездка пройдет с оптимизмом и легко.

– Нет проблем! – легко согласился Орлов. Теперь у него была возможность спокойно отлежаться дома. – Сейте разумное, доброе, вечное! Растите смену, которая искоренит всех маньяков.

Он поднял кружку с чаем, как бокал.

– Ничего себе «доброе»! – хмыкнул Гуров.

– Но, увы, вечное. Без работы не останемся, – вздохнул Крячко.

Орлов доел лимонник и, открыв второй из привезенных полковником контейнеров, где лежал восхитительный песочный тарт с нежным сливочно-лимонным муссом, хлопнул в ладоши:

– Разумный подход!

* * *

Выйдя на перроне, Гуров не узнал Саратов. Пожелтевшая листва конца октября, в котором он расследовал дело серийного убийцы Остряка, сменилась зеленью скверов, цветом каштанов и сирени во двориках, помятых розничной торговлей и общепитом купеческих особнячков на улице Московская, по которой машина встретившего их на вокзале следователя по особо важным делам Ильи Юдина приближалась к мосту.

Под его изогнутым каменным хребтом лежала бескрайним голубым шелком Волга с золотыми блестками ромбиков мелких, поднятых легким ветерком волн. И пока Крячко, извернувшись, делал фото для всегда скучавшей по нему в разлуке Натальи, Гуров наблюдал за возбужденно говорившим Юдиным:

– Я к вам еле вырвался! Если честно, вы меня просто спасли!

– Неужто Брадвин продыху не дает?

Начальник Юдина – руководитель отдела по расследованию особо важных дел Следственного управления Виктор Павлович Брадвин – вызывал у Гурова очевидную коллегам иронию и скрытую от них горечь. Дело в том, что в комплекте к карьеризму, тщеславию и чинопочитанию Брадвина шли, к сожалению, редкие качества выдающегося сыщика. Виктор Павлович был очень смелым, опытным, проницательным, умеющим признавать поражение, преданным делу следователем, который изнывал от необходимости лавировать между начальством, спокойствием вверенного ему проклятого Грибоедовым города и истиной. В результате вопреки чутью он с упорством капризного ребенка отстаивал наиболее социально приемлемую версию преступления и назначал злодеем первого попавшегося безобидного бедолагу, у которого находился личный мотив. Страх напугать горожан и не потревожить тех, кто наверху, мучил Брадвина, как орел Прометея, днем и ночью, а кандалами, которые приковывали его к месту пыток, был без конца трезвонивший сотовый телефон.

– Его можно понять! Телефон не смолкает, – вытер пот со лба Юдин. – И орет благим матом в исполнении то губернатора, то мэра, то министра МВД, то всего начальства пониже и их заместителей.

– Из-за чего весь сыр-бор? – насторожился Гуров.

– Видимо, нас встречают? – пошутил, листая получившиеся фото, Крячко.

– При всем уважении – нет, – улыбнулся Юдин. – А вы что, – он заговорил голосом журналистки и ведущей местного канала «Мост-ТВ» Анастасии Корсаровой, – не слышали про всколыхнувшие страну поиски уникального флориста, гламурного цветочного сомелье, топового блогера, инфлюенсера и трендсеттера Флоры Соновой?

– Ни сном ни духом, – признался Гуров. – Но поражены, сколько существует новых слов для старого доброго «ни хрена не делать».

– Ни ухом ни рылом, – присоединился Крячко. – И предполагаем, что корову бы ей. А лучше две. Коза тут бессильна.

– Счастливые вы люди! – Илья остановился на светофоре и сделал музыку тише. – Но в чем-то правы, конечно. Флора Сонова – невестка местных богачей. Жена старшего мажора из повязанного с властью клана владельцев цветочной империи и коллекционеров искусства Колосовых.

– Типичный портрет респектабельных бизнесменов из девяностых, – прокомментировал Гуров.

– Ну да.

Юдин задумался, и Гуров впервые заметил изменения, произошедшие в нем. Те же короткие светло-русые волосы и волевые черты, тонкий профиль, прямой взгляд серых, подобных пепелищу на месте выжженного леса глаз. Но такие потрясения, как ранение и столкновение с подлинным злом, отрицающим все, что принято связывать с человечностью (а пойманный прошлой осенью Остряк, несомненно, был таким), не могли не оставить на этом молодом лице след. В конце концов, когда основные следственные мероприятия были завершены, Гуров уехал, а Юдин остался здесь. И еще не раз побывал на местах преступлений, в квартирах Остряка и его матери, говорил с родственниками жертв.

– Колосовы – ученые-ботаники, селекционеры, кандидаты биологических наук. В девяностые прошли путь от простых сотрудников Ботанического сада СГУ до владельцев одного из крупнейших в стране розария и сети цветочных магазинов «Колос».

«Toyota RAV4» Юдина затормозила у молочно-кремовой лесенки под ажурной крышей, увитой весенними побегами с искорками белых и фисташковых капельных гирлянд. В окне отреставрированного купеческого особнячка, где располагался один из бутиков «Колоса», цвели совершенно немыслимые голубые розы.

– Три с половиной года назад Флора Сонова, тогда едва похоронившая мать студентка колледжа искусств Настя Тришкина, пришла сюда на должность помощника флориста и, конечно, познакомилась с Рэем, то есть Андреем Колосовым.

– И с чего этот баловень судьбы окрестил себя, – Гуров внимательно осмотрел бизнес-леди в лаконичном кремовом пальто и добротно скроенном белом брючном костюме, вышедшую из бутика «Колос» с изящным букетом персиковых гвоздик, – в честь луча солнечного света?

– Английская гимназия – кузница местных мажоров, – лаконично пояснил Юдин.

– Да бог с ним! – Крячко сделал очередное фото. – Пока все выглядит как пристойная история современной Золушки. Нестареющая классика. Держу пари, был роскошный свадебный хэппи-энд.

– В том-то и дело, – пожал плечами Юдин, – что не энд. Андрей Колосов, правда, слыл в городе противным, бедовым и бестолковым. Получил диплом о высшем юридическом образовании, но вспоминал о своих правах, только когда его осмеливались останавливать гаишники. Но после знакомства с будущей женой остепенился.

– Значит, искал подходящую партию, – Гуров оставался невозмутимым, – чтобы скроить более подходящий имидж.

– Брадвин тоже так думает. Но я говорил с сотрудницами бутика. Все как одна говорят, что Андрей Колосов изменился с ней. Помогал ей рассчитаться с долгами, завалил подарками, окружил заботой, – Юдин развел руками. – Я проверял. Колосов действительно остепенился. Перед женитьбой сменил холостяцкий лофт квартиры в центре на добропорядочный дом с интерьерами в стиле кантри на Волге, купил супруге цветочную лавку, нанял крутых маркетологов (тогда она и стала Флорой Соновой) и включился в выращивание на родительских плантациях символов ее бренда – красных маков. Вместе они осуществили ее мечту – открыли приют для брошенных животных «От макушки до хвоста».

– Очередная история Золушки, – подытожил Крячко.

– Карьеру-то делал принц? – гнул свое Гуров.

– Год назад собрался баллотироваться в областную Думу. Недавно очаровал избирателей областным конкурсом детских талантов «Макушка», проведенным перед Восьмым марта во всех школах области. Дети показывали номера и получали составленные корзины цветов от бутика Соновой для своих мам. Призы вручал Колосов. Жена выкладывала его фото с участниками конкурса и их родителями в соцсети. Я беседовал с устроителями конкурса. Все в восторге от отношений Колосова и жены.

Слушая Юдина, Лев Иванович с удовольствием понимал, что в нем больше не было старческой глухоты к чужой боли, сварливого высокомерия и едкой черствости. Илья Юдин, слухи об успехах которого в последние месяцы не раз доходили до Москвы, превратился в человека, способного выяснять обстоятельства, а не допрашивать.

Раньше этот парень не только на подозреваемых, но и на свидетелей смотрел как на подсудимых. В прошлом году Гурову вообще казалось, что Илья категорически профнепригоден. Его феноменальная способность испортить своим человеконенавистничеством любой допрос успешно соперничала даже с причудами человеческой памяти, менявшей местами цифры номеров скрывшихся с места аварии автомобилей, цвета машин и одежды киднепперов, возраст педофилов (детям они всегда казались старше, чем были на самом деле). Гуров хватался за голову, видя, как далек Юдин от коммуникативной стратегии, которой их с Крячко учил когда-то Орлов. «Смотрите на свою работу, – не уставал повторять тот, – как на сбор анамнеза вирусной болезни, поразившей общество. Она умножает насилие. И главным носителем вируса является тот, кто доводит насилие до предела, несет смерть. Убийца. Только он не напуган, не бегает по врачам, не придет за лечением. А изворотлив, как тифозная Мэри, с ликованием приветствует ухудшение своего состояния и ждет рецидива болезни, как праздника. В его сердце живет тайная гордость, что он нулевой пациент. Вам придется восстанавливать его болезнь по рассказам всех имеющих отношение к его злодеяниям людей. Кто-то из них будет рад вам помочь, кто-то будет озабочен сокрытием своих тайн, кто-то останется безучастен. В конечном итоге все они интересуются собой, и только сыщик действительно сосредоточен на убийце. А потому наш брат подобен приковылявшему на пожар последним словоохотливому пенсионеру, который должен вычислить в толпе зевак поджигателя, ведь он единственный смотрит на пламя как на произведение рук своих. Так что интерес сыщика к людям всегда подлинный, но не праздный. Из постороннего, прохожего, не замешанного в их трагедию, следователь постепенно становится свидетелем, ведь когда сведений, добытых в ходе расследования, будет достаточно, она второй раз проигрывается в его голове». Интересно, поймет ли это однажды Юдин? Смогут ли Гуров и Крячко научить этому собственную смену – собравшихся на их лекции молодых коллег?..

– А когда что-то пошло не так? – осторожно спросил Крячко.

– Три дня назад, – отозвался Юдин. – Утром Колосов позвонил в полицию и сообщил о пропаже жены. Мол, ночью у нее случилась истерика от нервного перенапряжения. Флора выступала спонсором грядущей всероссийской акции «Тотальный диктант». Супруги поссорились. Жена восприняла попытки Колосова успокоить ее как агрессию. Выскочила из дома, села в свой «Porsche Cayenne»…

– И след простыл.

Гуров слышал эту историю десятки раз.

– А на камерах что? – подал голос Крячко.

– Ну, действительно, в указанное время из дома выбегает женщина, одетая в джинсы, толстовку с капюшоном и кроссовки, в которых Флора Сонова фотографировалась, когда встречалась с подругой в кофейне «Булочки на улочке» тем вечером. Мужчина бежит за ней, но не успевает догнать. И просто провожает взглядом ее машину.

– И до утра супруг находился дома? – спросил Гуров.

– По крайней мере, на камерах не мелькал, и телефон был в коттедже.

– Ну и в поисках, конечно, участвует впереди планеты всей? – съязвил Гуров.

– Не то слово! – Юдин остановил машину у пляжа, по которому шли люди в оранжевых жилетах добровольческого поисково-спасательного отряда «ЛизаАлерт». – Собрал через соцсети толпу подписчиков жены. Даже детишки из конкурса «Мак и лилия» с мамами по корягам рыщут. Сам в каждой бочке затычка! Лезет везде, руководит поисками. Допек сначала нас, потом добровольцев, потом МЧС. «ЛизаАлерт» стонут от него всем отрядом, наши – всем хором. Эмчеэсники вообще готовы транспортировать Колосова на своих вертолетах в дурку «вот хоть прям щас»!

– Результат-то есть? – спросил Гуров, с сожалением глядя на гревшихся у дороги чаем из термоса волонтеров.

– Да там подвижек никаких. Ребята из МЧС уже рукой махнули. И злятся, что их каждый день поднимают в ружье. Уже и дно реки, и городские подвалы, и гаражный кооператив, и заброшки вдоль дорог обшарили… Она как сквозь землю провалилась… – Машина въехала на мост через Волгу, по которому можно было добраться в Энгельс. – Или в воду канула. Я уже, ей-богу, во все поверить готов!

Крячко показал экран телефона со столбиком видео на Ютубе:

– А безутешный супруг, похоже, не устает давать интервью?

– Угу. Утверждает, что она была в таком стрессе из-за работы, что могла руки на себя наложить.

– А что с ее вещами? Клатч, рюкзак, просто телефон были при ней? – Гуров просматривал в телефоне фото Соновой. На одном из них она распаковывала только подаренный мужем последний айфон.

– Лиля все оставила в кабинете. В доме есть целый зал для работы над блогом. Там и стол для составления букетов, и большие подоконники для сушки цветов, и стол, чтобы делать скрутки из трав для окуривания комнат или ароматические свечи с сухоцветами.

– Однако! – восхитился Крячко. – А парень вник в тему!

– Не то слово! – вздохнул Юдин. – Даже пробовал варенье из розовых лепестков по ее рецепту варить и песочное печенье, вырубленное в деревянных формах в виде чертополоха, с лавандой и розмарином печь.

– Бедняга! – посочувствовал Крячко. – Может, и нам, Лев Иванович, разнообразить лекции лепкой домашней лапши и вышиванием?

– Смотря сколько людей на курсе, – серьезно ответил Гуров.

– Изначально к вам на курсы записалось народу видимо-невидимо, – прервал мысли Гурова голос Юдина. – Все на вас посмотреть хотели. Ну, и про Фомина интересно. Как вы тогда догадались, что он Остряк и что к Анне Игоревне ехать нужно.

Анна Игоревна Миль была университетской коллегой и главной целью маньяка.

– Как она, кстати?

– Восстановилась полностью. Мы со студентами из больницы ее встречали. Снова преподает. Ее, кстати, на одну из лекций к нам пригласили. Про связь modus operandi преступника с языковым мышлением рассказывать будет.

– Значит, встретимся уже как коллеги, – улыбнулся Гуров, – слава богу. Познакомлю тебя, Стас.

– Буду рад. Давно любопытно, – подал голос фотографировавший исторический центр Энгельса Крячко.

– Я вас сейчас в гостиницу отвезу. Там уже ждет организатор курсов и пресс-секретарь наш.

– Местная Ирина Волк? – хмыкнул Гуров, славившийся своим презрением ко всем сотрудникам МВД, не имевшим непосредственного отношения к благородному делу сыска. Исключение составляли лишь эксперты.

– Если бы! – Юдин закатил глаза. – Ирина Владимировна – Анджелина Джоли нашего ведомства. А Степан Матвеевич Штолин не красотка, но настоящий волк. Наш человек и санитар леса. Раньше был матерый следак, а теперь свадебный генерал у нас и организатор обучения сотрудников, которое освещает пресса. Он всех журналюг знает. Много лет вел рубрику криминальных новостей в областной газете. Был женат на главе местного отделения Союза журналистов, которая умерла давно. Историк криминалистики. По четвергам развивает локальный туризм. Водит экскурсии по маршруту «Саратов криминальный» от популярного агентства «Путешествия с Мироновой».

– На все руки от пенсионной скуки, – пробурчал Гуров и, резко повернувшись к водителю, бросил: – Дело Геллы в семидесятых он вел?

– Вампирши из «Мастера и Маргариты»? – вскинул брови Юдин. – Я, признаться, в школе не осилил и потом только фильм смотрел.

– Молодежь! – хмыкнул Гуров. – Стас, хоть ты помнишь?

Он был уверен, что напарник не упустит шанса поразить своей феноменальной памятью еще не знавшего о ней коллегу.

– Как такое забыть? Деревенский старик держал в плену молодую туристку, – не обманул ожиданий друга Крячко. – Редкую умницу. Учась заочно на учителя истории, она работала продавцом свежей выпечки в бойком месте. Проходимость высокая, людей море, перенасыщенность общением за день такая, что хоть в пустыне жить. Вот и пошла в одиночный байдарочный поход по Медведице.

– Я там с родителями в детстве каждое лето отдыхал, – удивился Юдин. – Погода всегда отличная. Ловили с отцом жерехов на жареху, щук – на уху.

– Сониковой повезло меньше. На третий день пути разыгралась непогода, ее лодку с припасами унесло, а измученная Оля выползла на берег, где стояла эта проклятая избушка, подпираемая с другого края чередой топких болот. Он жил там, как леший, собирая такую же пьющую нечисть по выходным. Девушка досталась им как награда за все неудачи никчемных жизней, за тоску, избываемую горьким пьянством и злыми шутками друг над другом. Когда туристка от издевательств обессилела, они перерезали ей горло. Бледная, рыжая, кудрявая, поруганная, Оля тонула в одной из затянутых ряской луж, куда они бросили ее.

– Местные ее нашли и прозвали Геллой? – В голосе Юдина слышалось сожаление.

– Это старика с собутыльниками односельчане вскоре нашли, – проворчал Гуров, зная, что приятель терпеть не может, когда кто-то торопит его рассказ.

– Через неделю, – подтвердил Крячко. – Сначала погибли приятели хозяина избушки, а потом пропал и он сам. Убийства были такими кровавыми, что прибывший на место участковый уверовал: старался вампир.

– Прямо «Сумерки», – заинтригованно выдохнул Юдин.

– Михаил Афанасьевич Булгаков, – укоризненно поправил его Крячко. – Ну, и Николай Васильевич Гоголь. Если вам, мой юный друг, это о чем-то говорит, конечно.

– Гоголя я знаю, – надулся Юдин. – Читал в школе «Вия» и «Ночь перед Рождеством».

– А тут скорее, – подлил масла в огонь Гуров, – «Страшная месть».

– Не спойлери поперек батьки! – зашипел Крячко. – В общем, – он приосанился, – ни участковый, первым осмотревший убитых стариков, ни приехавшая из района следовательская группа не связали смерти грязных пьянчуг с исчезновением городской девушки. Где эти ханыги и где студентка-заочница, штудировавшая Геродота в минуты затишья между продажей эклеров в кулинарии? Пьяная поножовщина, где всем поделом, на болотах и напряженная работа водолазов в верховьях разлившейся реки!

– Логично, – Юдин жалел, что не попал в число коллег, которым предстояло пройти обучение у Крячко. Полковник был блестящим рассказчиком и вызвать интерес к уголовным делам давно минувших дел умел.

Гуров сдержанно улыбнулся. Он знал, какое впечатление байки Крячко производили на молодых коллег.

– В общем, прибывший ввиду массовости смертей в селе из областной столицы Штолин оказался единственным, кто решил, что пропавшая жительница Саратова по воле волн оказалась именно в стариковской гнилой избе. Он упрямо спорил с начальством, по чьему приказу водолазы исследовали дно там, где прибило к берегу лодку девушки. Высчитал самое опасное место, в котором ее могла застать гроза. Предположил, сколько с ее туристическим опытом и навыками гребли она могла продержаться, в какой из множества гнилостных рукавов Волги в итоге могла заплыть. Его не обманули ни капризы разбушевавшейся реки, ни петлистые тропы ее проток, ни безропотная топь хранивших тайну изнасилований и убийств болот, ни словно набравшие в рот воды местные, ни участковый, чьи жалобы наверх только доставляли начинающему следователю хлопот.

– Я готов гуглить конец истории, – признался Юдин.

– Я те погуглю, любопытная Варвара! Я те погуглю! – сварливо погрозил с заднего сиденья кулаком Крячко.

– В общем, – заметив, что машина сворачивает к гостинице, сквозь хохот вмешался Гуров, – Штолин нашел место, где девушка выбралась из воды в грозу, и обнаружил следы ее пребывания в прибранной стариком избе. На глазах у изумленных понятых из района он разобрал лежанку печи, где всегда спал хозяин, так как обнаружил, что один из углов отличается от других. Там оказался схрон, тайник, где Избушечник прятал почерневшую иконку покойной жены (на деревне поговаривали, что и ее со свету свел), походную ложку-вилку, пару банок сгущенки, наручные часы, фонарик Сониковой и охотничий нож, которым ей горло резали. Кинологи определили место, где ее убивали, топили. А потом и шалаш из сосновых веток, где она пряталась, когда из болота с перерезанным горлом выбралась. Полубезумная от шока, вся в тине, рыжая. Родители потом говорили, что у нее цвет глаз изменился. Были серые, стали зеленые.

– Как она выжила?

– Да кто ж его знает? – мрачно заметил Гуров. – Я когда-то встречался с психиатром, который ее лечил. Он консультировал нас по другому делу.

– Воспитательницы из детского сада, обворовывавшей плохих, по ее мнению, родителей во время детских утренников, – улыбнулся Крячко. – Помню.

– В случае с Сониковой даже психиатр про нечистую силу твердил. Она потом как-то исчезла таинственно. Ребята из редакции «Криминальной России» хотели делать о ней фильм, но не нашли, – Гуров серьезно посмотрел на Юдина. – Вообще наша работа полна разных демонов.

– Я ж говорю, – Юдин припарковался у маленькой гостиницы на Шуровой Горе, – «Сумерки»!

– Ну вот! А мы ему: Булгаков, Гоголь, волшебство! – махнул рукой Крячко.

* * *

Белое здание отеля с голубыми крышей и французскими ставнями окружали аккуратные лужайки, на которых цвели крепкие молодые яблони, пышная белая сирень и белые, с фисташковым оттенком, розы. Неустанно ухаживавшему за ними садовнику удалось окутать дворик их густым, но прохладным, точеным, чистым ароматом, который царил в небольшом дворике гостиницы, несмотря на упоительную смесь запахов свежего укропа, лука, розмарина, шалфея, тимьяна, петрушки и кинзы, истомившихся в животах коптившихся над углями бронзовых судаков. Над ними колдовал невысокий, поджарый, по-волжски загорелый до цвета коричневой яшмы, с густыми седыми волосами и пышными усами старик.

– А вот и Степан Матвеевич! – довольный окончанием лекции о литературных мотивах в криминалистике Юдин с облегчением вышел навстречу коллеге.

Штолин пожал ему руку и уверенно шагнул поприветствовать устало выбравшихся из машины москвичей.

Здороваясь, он меланхолично катал во рту деревянную зубочистку. Тяжеловатая нижняя челюсть и прямая осанка выдавали в нем человека, не привыкшего подчиняться, бедноватая мимика – скрытность, выдаваемую за невозмутимое спокойствие, закатанные рукава выцветшей джинсовой рубашки – неприхотливость, воспитанную в его поколении надежной привычкой к физическому труду. Из-под кустистых бровей лукаво блестели ярко-голубые, с четкой широкой радужкой, как у голодного самца хаски, глаза.

Кожаный жилет, голубые джинсы, ремень с тяжелой пряжкой и ковбойские сапоги с массивным широким каблуком делали из него шерифа из вестернов категории B, который только и делает, что задумчиво курит трубку, меланхолично жует травинку, устремив свой тяжелый взгляд в прерии, и с прищуром провожает исчезающих в облаках пыли всадников, невозмутимо отправляясь доить корову. Этакая смесь техасского рейнджера Маркуса Хэмильтона из сурового вестерна «Любой ценой» и маршала Клэя Уиллера, укрывающего участников программы по защите свидетелей в сельской глуши Вайоминга, из комедии «Супруги Морган в бегах».

В кино от таких детективов мало толку. Они погибают, внезапно осознав, кто преступник, нелепо убитые при бескорыстном порыве помочь жертве, как в «Мизери». И смерть их всегда так глупа, что зритель не оплакивает ее ни секунды из оплаченного онлайн-кинотеатру времени, провожая героя на покой мимолетной мыслью: «Слабоумие и отвага! Да здравствует естественный отбор, идиот!..»

«Кто по доброй воле уложит себя в это клише, как в гроб? – спрашивал себя Гуров, глядя на ковбойскую одежду Штолина. – Тот, кто любит эстетику вестернов? До сих пор смотрит эти фильмы на допотопных видеокассетах? Или же тот, кто сознательно бежит от заезженных образов добрых и злых следователей, которые без конца тасуют в любом полицейском фильме и ведомстве? Тот, кто, зная свое величие, отрицает мимикрию и сознательно смешон, потому что не принадлежит к числу травоядных и хищников? Точнее, давно перешел в разряд сверххищников и является кархародоном, то есть белой акулой, акулой-людоедом, облюбовавшей тихие воды большой реки?»

Однако, в соответствии с клише, старик начал знакомство с шутки:

– Добро пожаловать! Ждем-пождем с утра до ночи. Смотрим в поле…

– Инда очи разболелись, глядючи? – подхватил Крячко.

Старик удовлетворенно кивнул:

– С белой зори до ночи.

Он повел сыщиков вдоль окон кухни гостиницы, где у печей и сковородок деловито суетился десяток поварих.

– Что сказать, юноши? Вы же позволите старику обращаться к вам не без фамильярности? – Гуров чувствовал, как Штолин буквально обыскивает гостей взглядом. – У нас тут, как видите, апрель, речка, теплынь, судаки в коптильне. Царская уха, между прочим, – он указал на чугунок на огне у деревянной беседки у воды, – на костре. Три вида рыбы…

– Карась, щука, стерлядь? – оживился Крячко. В нем проснулся азарт выросшего в Приморско-Ахтарске Краснодарского края рыбака, который гордился, что в его роду были и суровые архангельские поморы. Может, их просоленный нрав и позволил полковнику при всем его балагурстве ужиться с жестким, мрачноватым и резким Гуровым. Тот не смог подмять его, как делал с другими, а увидел равного себе. Товарища и напарника.

Коротая с Гуровым долгие часы слежки, он до сих пор погружался воспоминаниями в воды Ахтарского залива Азовского моря. До поступления в школу милиции он ловил у старого рыбозавода по осени жирную крупную тарань, которую вечно занятая хозяйством мать наскоро жарила, бабушка же тушила с чесноком к воскресному ужину в коммуналке с соседями, всю последующую неделю смакуя, как снятую вилкой тающую рыбью мякоть, похвалу.

– Как рыбак рыбака чую издалека, – в голосе Штолина промелькнуло не укрывшееся от Гурова торжество. – Браво, юноша! Только на похлебку там окуньки.

Крячко довольно хлопнул в ладоши.

– Неужто специально к нашему приезду ловлены?

– Волжанам, юноша, таких вопросов не задают! Все чин чинарем! – развел руками Штолин. – Рыба утром бороздила просторы матушки Волги. Сом прямо из протоки вон за тем островом, – он указал на гряду песчаных островов вниз по течению, – в кастрюлю пожаловал. А сами-то будете из каких рыбных мест?

– Мы их, – отчеканил Гуров, – не выдаем. А официальную версию вы знаете: прибыли из Москвы.

– Официальные версии, – Штолин не отводил взгляд от готовящегося блюда, – иногда страшно далеки от народа.

– Например? – жестко спросил Гуров.

– Например, от китайского. Или американского, – отшутился Штолин. – Вы какой предпочитаете?

– Российский.

Гуров смотрел на него в упор.

Будто почувствовав на себе его взгляд, старик медленно поднял на него глаза.

– Тогда поддержите отечественного производителя и отведайте дары нашей крафтовой пивоварни. Между прочим, крайне уважаемый местный бренд.

В его руках появилась бутылка нефильтрованного темного пива. На этикетке была изображена изможденная русалка с заплаканными водянисто-голубыми глазами. Пепельно-перламутровые пряди струились по ее хрупким плечам с почти прозрачной, мерцающей на изгибах рук зелеными чешуйками кожей. Она сидела на скользком камне, печально обхватив свой поджатый хвост, как ребенок, в какой-то промышленной зоне недалеко от моста. За широкой рекой, которая текла за ее спиной, виднелись Троицкий собор, гостиница «Словакия» и речной вокзал. Казалось, сирена намеренно отвернулась от Саратова, будто именно этот город был причиной ее горьких слез.

– Грустная особа, – Гуров покрутил в руках маленькую бутылку, словно созданную, чтобы годами дрейфовать по волнам, храня в своем чреве послание русалки. – Знаменитая местная утопленница?

– Кто знает, – Штолин усмехнулся в усы, стоя в клубах сизого дыма, – сколько в этих водах покоится прекрасных девушек, погибших из-за злой мачехи или несчастной любви?

Его взгляд остановился на водной глади.

– Славяне же не считали русалок чудовищами. Наши предки верили, что сирены всего лишь несчастные утопленницы, чей уход был преждевременным и неестественным. Только поэтому к ним относились как к нечистой силе.

– А вы?.. – Гуров сделал глоток из бутылки. Пиво оказалось крепким, хмельным, с умеренной ноткой горечи. – Как относитесь?

Старик помедлил с ответом:

– С сочувствием. Кто знает, сколько дел Ребекки было заведено после гибели девушек, которые поют печальные песни и водят медленные хороводы в камышах и между корягами в ночной воде?

– Дел Ребекки? Как в «Девушке с татуировкой дракона» Стига Ларссона? – Крячко обожал детективы. – Это выражение в ходу у сотрудников провинциального полицейского участка на острове, где происходит действие. Означает «нераскрытое дело, которое до сих пор мучает следователя». Когда душа из-за несделанной работы болит.

Штолин посмотрел на московских следователей задумчиво, будто решался на что-то, но ответил сухо:

– Бог с вами! Ну какие у русалок татуировки, юноши? Это моряки набивают карты, штурвалы, якоря. Да и при чем здесь дракон? Ну, – он поставил свой стакан на поднос, – даю вам полчаса на душ и смену гардероба – и милости просим на судаки и уху!

– Всенепременно! – Крячко подхватил чемоданы.

Гуров знал, что его приятелю такие эмоции чужды. Он умел мысленно отпускать прошлое, поэтому точно был не из тех, кто ходил с фотографиями таких «Ребекк» в кармане бумажника, как агенты ФБР из сериала «Мыслить как преступник». Этого бы не приняла в муже и всегда позитивная, домовитая жена Наталья.

Другое дело – Гуров. В ящике его стола по сей день лежали копии нескольких неизменно саднящих, как старые раны, дел. Три из них он снова и снова распутывал в ночных кошмарах. Метался в холодном поту по окраинам Москвы в безуспешных поисках убийц женщин и детей. Но с облегчением просыпался в объятиях Марии. Она, перепуганная, прижималась к нему всем телом с умоляющим шепотом: «Проснись! Проснись! Проснись!!!» А наутро деловито спрашивала, какие страхи стояли за его поведением, переходил ли детский страх в экзистенциальный ужас и в какой позе будет правильнее кататься по супружеской постели, чтобы это грамотно сыграть.

Гурова поражала эта ее актерская прагматичность на грани черствости. Жена, очевидно, ставила это качество выше их близости, а потому казалась Льву человеком-загадкой, женщиной-тайной, с которой он так и не смог до конца слиться.

Однако Гуров никогда не сомневался в своей оценке коллег. Он наверняка знал: бывших сыщиков не бывает. В мире столько зла, что у людей их профессии просто нет отдыха, даже если он верой и правдой заслужен.

Пенсионеры справляются с этим по-разному. Кто-то не признается себе, что по-прежнему ищет в людях зло, и ведет допросы всех подряд между делом, терроризируя домашних с особым наслаждением. Кто-то открывает частное детективное агентство и целыми днями доказывает параноикам неверность супругов. Кто-то, как бывшие сотрудники ФСБ, полицейские, криминалисты и юристы из США, объединившиеся в команду The Case Breakers, расследует старые, не дающие покоя обществу преступления.

Недавно они установили личность самого таинственного после Джека Потрошителя серийного убийцы – калифорнийца Зодиака. Однако их молодые коллеги сочли возможность быть на местах всех преступлений, похожие шрам и почерк, совпавший размер обуви недостаточными основаниями для эксгумации и анализа ДНК маляра и бывшего военного Гэри Френсиса Поста.

Гуров и Крячко, слышавшие доклад членов The Case Breakers на международной конференции «Мир серийного убийцы: модификация под влиянием массмедиа», были категорически не согласны с этим мнением. Оба разделяли глубочайшее сожаление The Case Breakers и верили, что где-то все же есть справедливость и милосердие не к мучителям, а к тем, кто погиб или лишился близких, видел, как кромсают ножом любимых, как стреляют им в голову, превращая в кровоточащее месиво дорогие черты. Что благонравно почивший Гэри Пост все же платит за свои преступления. Что имя Зодиака, долгое время остававшееся тайной, наконец прозвучало и маска, которую видели в последние минуты жизни объятые ужасом жертвы, навсегда сброшена. Что убийца больше не неуловимый монстр, а заклейменный позором набор букв на забытой могиле, проглоченный вечной тишиной звук.

Осталось только понять, к какой группе принадлежал Штолин. Опыт подсказывал Гурову, что, отойдя от дел, Степан Матвеевич не превратился в старого параноидального брюзгу и не терял формы ни на миг. Эти его копченые судаки с волжским гостеприимством – декорация, а замашки старомодного шерифа – продуманный образ для наивного молодняка вроде Юдина.

Настоящий Степан Матвеевич Штолин был описан в шикарном альбоме с биографиями лучших следователей страны, который Мнистерство внутренних дел Российской Федерации выпустило в позапрошлом ноябре, ко Дню сотрудника органов. Про Штолина там было сказано, что он не только раскрыл ставшее хрестоматийным «дело Геллы» Сониковой, но впоследствии специализировался на преступниках с ПТСР в острой и хронической форме. Раскрыл несколько серий изнасилований, спас четырех похищенных детей, посадил в «Черный дельфин» Файера – фаната «Фиксиков» и поджигания детских садов. Степану Матвеевичу приходилось сражаться один на один с олимпийским чемпионом сборной России по вольной борьбе, быть приманкой для знаменитой многодетной матери Леры Лески, душившей оставшихся на островах с ночевкой рыбаков. Так что Гуров ни секунды не сомневался, что почти комичный образ стиляги-шерифа, Клинта Иствуда на пенсии, рыбачащего на Волге и коптящего судаков на прогоревших углях, – лишь маска, настоящими в которой были только усмешка под седыми усами и лед проницательных голубых глаз.

Глядя, как Крячко и Штолин беседуют о преимуществах самодельных блесен, Гуров прочитал сообщение от Верочки: «По слухам, С. М. Штолина “увели” из следователей за то, что копался в эпизодах домашнего насилия даже в статусных семьях. PS Петр Николаевич спрашивает, во что вы вляпались!»

«Пока сами не знаем», – напечатал Гуров.

В этот момент из окна кухни высунулась дородная, покрытая сплошь клубничными веснушками женщина средних лет:

– Степан Матвеевич! Грузди мои заветрятся. И молодежь у вас там бойкая. Того и гляди, съедят все!

– Время обедать, юноши! – Штолин улыбнулся новым знакомым и Юдину. – Илья, вы здесь не впервой. Ведите! Мы с сударями судаками прибудем позже!

– Нас используют, – сказал Гуров, наклонившись к Крячко у дверей в банкетный зал гостиницы.

Тот согласно кивнул:

– Причем внаглую. Попались мы этому старику, как рыба в сети. Тоже мне! Великий, могучий добрый волшебник. Ээх!

– Найдем на него управу. В перерыв от причинения разумного, доброго, вечного съезжу почитать о его подвигах на благо отечества в архив.

* * *

Обед был таким дивным, что лишил Гурова утренней настороженности. Наваристая уха согрела его, как баня на даче тестя. А пряная малосольная сельдь под тонким слоем нарезанного кольцами молодого лука и порубленного дачного укропа, капуста, квашенная с клюквой и медом, грузди и бочковые помидоры из погреба Штолина и копченые им судаки убедили его в правоте Крячко, смакующего закуску из острых баклажанов с грецкими орехами и кинзой на домашнем ржаном хлебе с тмином.

– Надо скорее звонить начальству! Отчитаться, на какую каторгу оно нас из-за своей ангины отправило! Пусть, – он подцепил вилкой пару маринованных лисичек, – мучится!

– Есть из-за чего страдать, – подтвердил Юдин, выкладывая на тарелку жареную икру карася с яйцом, – бренд Made by Shtolin знаменит даже в Лондоне.

– А говорят, скромность выгодно отличает людей в провинции, – покачал головой Крячко.

Юдин пожал плечами:

– Так я не хвастаюсь, а факты констатирую. К нам в феврале один английский криминалист приезжал. Колин Саттон, слыхали?

Гуров и Крячко изумленно переглянулись.

– Так вот он и сказал, – беззаботно продолжал Юдин, – что закрутки Штолина нужно на международном рынке продвигать. С собой только сельди три банки на сэндвичи увез.

– Саттон из сериала «Охотник»? – медленно проговорил Гуров. Он смотрел этот фильм с женой Марией, когда она проходила пробы для съемок в российской адаптации. Ей отказали с формулировкой «слишком красива для жены главного героя». Режиссер искал типаж в стиле «настоящая англичанка», помня, что именно благодаря погоде, кухне и красоте женщин своей родной земли англичане прекрасные моряки.

– Автор сериала «Охотник», – лукаво заулыбался Юдин. – Фильм по его мемуарам поставили. Он нам рассказывал, как двух серийных маньяков ловил.

– Сильно! – позавидовал Крячко.

– А с чего это в Саратов такие лекторы жалуют? – поддел Гуров. – Столица Поволжья обгоняет столицу?

– Стараемся! У нас министр внутренних дел новый. Западник. Точнее, верит, что у них иногда опыт необычный есть, смекалка. А у нас – ум. И нам их наработки не как высокое достижение, а как направление мысли даны. Бери, учись, разбирай, как Ламборджини свою «Феррари» – езжай своей дорогой! Так что он к нам каких только спикеров не привозил! Перед Новым годом вот немец был. Маркус Шварц. Энтомолог из Института судебной медицины в Лейпциге.

– Ого! – присвистнул Крячко. – Мне наш медик Филинов его книжку давал.

– «Когда насекомые ползают по трупам», – кивнул Юдин. – Он нам про случаи из нее рассказывал. И несколько аспирантов и магистрантов с биологического факультета нашего университета обучил. Все сейчас в нашей сфере работают. Штолин костьми лег, чтобы в Саратове-Энгельсе девчонок-близнецов оставили. Леля и Лиля Береговы. Серьезные, бойкие, надежные, как волжский берег, – он смущенно бросил быстрый взгляд на похожих, как две капли воды, девушек за соседним столиком. – Вон они, кстати. Вместе с остальной группой на занятие пришли.

Магия штолинских судаков отступила, и Гуров понял, что присутствующие в кафе были не постояльцами гостиницы, а их с Крячко будущими учениками. И самыми необычными среди приехавших на занятия действительно были близнецы.

– Береговы, – в голосе Юдина слышалось подлинное восхищение, – прославились в криминалистическом сообществе после участия в расследовании удушения местной фитоняшки под ником honey2001. В миру – Ханны Гринблатт, паршивой, прости господи, для местной еврейской общины овцы. Была лицом, в смысле попой, турецкого производителя спортивных легинсов. Мы искали убийцу среди блогеров-конкурентов, сумасшедших фанатов, отвергнутых бойфрендов. Оказалось, дело рук бывшей свекрови, с сыном которой Ханна рассталась сто лет назад, – простой тетки, местного сыровара от сохи. Ольга Усова была поваром, долго копила деньги и учила итальянский, чтобы поехать с мужем на фарфоровую свадьбу в Тоскану. Там увидела объявление о наборе на курсы сыроваров – и понеслось. Вернувшись в Саратов, открыла сыродельню, стала организовывать дегустации для випов, поставлять сыры на светские мероприятия, корпоративы. Родительские комитеты элитных школ боролись за ее сырные корзины на подарки учителям. Бывшая невестка была важной частью бренда: встречала гостей, продвигала рикотту Усовой как идеал здорового питания в соцсетях. В общем, эта курица исправно несла бывшей свекрови золотые яйца.

– И что же ее, – Крячко отправил в рот фаршированное яйцо с домашним майонезом и треугольничком красной рыбы, – не устроило?

– Ханна по-прежнему была любовью всей жизни для ее сына, которого Усова рожала для себя и растила одна.

– Дом, который построил Эдип? – понимающе подхватил Крячко.

– Коттедж.

Юдин помолчал и заговорил быстро, как бы между прочим. Гуров с Крячко знали, что так сыщики выдают знание, которое стоило многих душевных сил.

– В общем, Усова сначала разрушила брак сына, а потом невестку убила. Да так грамотно все организовала – соблюдать чистоту привыкла же, – что единственную улику обнаружили только близнецы. В пролежавшем на окраине городской свалки теле Гринблатт жили мухи не только отечественные, всеядные, но и особые сырные, из пропахших лавандой мест.

– То есть Прованса, – подытожил Гуров, вспомнив, как во время путешествия на фарфоровую свадьбу часами торчал в этих сиреневых полях, фотографируя для соцсетей жену.

Он внимательно рассмотрел девушек. Их овальные лица, похожие на пугающие «голые» карнавальные маски цвета слоновой кости, казались неприметными благодаря коричневой туши и мерцающей пудре, высветлявшей линию высоких скул. Ростом чуть выше среднего, стройные и спортивные шатенки с медным отливом, Береговы выглядели в равной степени строго и неприступно в одинаковых голубых рубашках мужского кроя, черных юбках-карандашах и остроносых туфлях-лодочках с высокими прямыми шпильками. Между замшевым носком и задником каждой туфли виднелись соблазнительные изгибы узких стоп. По их тыльной стороне пересечением четких линий вились татуировки в виде нежного светло-сиреневого цветка на разветвленном стебле с крупным, слегка волнистым с краю листом.

– Открытые туфли – их фишка, – вздохнул, перехватив взгляд полковника, Юдин. – Весь отдел влюблен в Береговых. И всем – от ворот поворот.

– Уж не твою ли скорбную историю мы слышим, капитан? Тебя пожалеть? – хохотнул Крячко.

– Да ну что вы! – зарделся Юдин. – Это я так…

– Так мы тебе и поверили! – хрустнул соленым огурцом Гуров.

Одна из девушек повернулась в его сторону, откинув упавший на плечо высокий гладкий хвост. Вторая продолжала сосредоточенно вслушиваться в болтовню соседа по столику, покусывая накрашенные нежно-розовым блеском губы. Гуров с интересом отметил, что сестрам Береговым шли даже резкие, в черной оправе очки.

– С кем она говорит? – спросил он Юдина.

– Да, Илья, – поддержал его Крячко. – Поведай-ка нам, боец, под уху, ху из ху.

– Ну, высокий красавчик-блондин, непробиваемая груда мускулов рядом с Лелей, – в голосе Юдина мелькнула ревность, – Олег Назаров. Оборотистый парень из Балашова. В Сети много прошлогодних интервью с ним, в том числе на федеральных каналах, о деле банды кладбищенских вандалов. Портили монументы братков из девяностых. Всколыхнули несколько угасших еще в девяностые бандитских войн.

– На федеральный уровень парнишка вылез, значит? – Крячко принюхался к дымку над разделанным на тарелке копченым судаком.

– И все не залезет обратно. Авторитеты оценили его усилия по поимке стравивших их вандалов. Теперь у Олега много покровителей в верхах.

– Надо же! А мы будем нести доброе-вечное таким людям, – проворчал Гуров.

– Будем! – дотянулся своей рюмкой до его бокала с морсом Крячко.

– За соседним столиком, – Юдин присоединился к тосту, – как всегда один, Паша Банин.

– Сейчас нырнет в оливье и утонет в майонезе, – Крячко прищурился.

Гуров кивнул:

– Не офицерская косточка. Тюфяк тюфяком.

– Не ведитесь на это! – покачал головой Юдин. – Этот тюфяк стреляет так, что в сырную муху, которую близнецы достали из тела Гринблатт, на раз попадет. И бегает быстро. Я сам видел, как он однажды курьера «Яндекс Доставки», который мог оказаться важным свидетелем, по набережной час догонял. Вообще, – в его голосе послышалось невольное восхищение, – Паша – представитель вымирающего вида, классический сыщик-интеллектуал, провинциальный российский Шерлок Холмс. За эрудицию получил в отделе кличку «Мозг». Юридическое – его шестое образование. Он талантливый, опытный химик, физик, психолог, социолог, религиовед. Карьера пошла в гору после раскрытия серии кровавых ритуальных убийств. Актер массовки, которого поперли из местного ТЮЗа за пьянство, пошел по стопам Чарльза Мэнсона. Собрал из неблагополучных ребят аналог «Семьи», своих детдомовцев и пэтэушников прозвал «Лицедеями» и призвал нести свет своего учения обитателям коттеджей на местной Рублевке, в селе Усть-Курдюм.

– Чудны дела твои, господи!.. – вздохнул Крячко.

– Особенно на саратовской земле, – усмехнулся Гуров. – В Москве рассказать кому – не поверят.

– «Лицедеи» вламывались в богатые дома по ночам, любили резать семьи. Последним был дом местной предпринимательницы, варившей для фермерских ярмарок и маркетплейсов свечи и пастилу. Трое сыновей мал мала меньше, муж хозяйственный, кот, собаки, таз с черепахой, хомяк в клетке, перепелки в сарайчике, кормушка для синиц на окне. Перебили всех: людей, живность. Банин вычислял «Лицедеев» полгода. Нашел дачный поселок с заброшенным переулком Хмельный, где они устроили подобие фермы Мэнсона. С ритуальными жертвоприношениями животных, оргиями, наркотой. Часть банды накрыли там. Остальных ОМОН брал в буфете «Чехов» – концептуальном кафе для городской богемы. Среди винтажных стульев, полноразмерных иллюстраций из литературной классики на стенах, книг в золоченых переплетах. При свете свечей.

– Романтично, – улыбнулся Гуров. – Что насчет других учеников?

– Лиля говорит с Папкой.

– Каким папкой? – удивился Крячко. И неуверенно добавил: – Это же девушка. Вроде бы.

Его, как и Гурова, смутила безразмерная толстовка с портретом героини сериала «Метод», грозно держащей на изготовку заточенный до жала карандаш, широкие серые штаны и желтые кеды.

– Парень это или девушка, боевая задача спрятать фигуру выполнена на «отлично», – поддержал недоумение друга Гуров.

Будто почувствовав, что ее обсуждают, девушка повернулась к ним. У нее было нежное лицо с золотыми веснушками, похожими на блестки в детской пене для ванн или мелкие водоросли в едва зацветшей воде, которое она зачем-то сделала старше скульптурным макияжем с бежевыми губами и египетскими сине-зелеными стрелками, расходящимися в стороны рыбьим хвостиком в уголках глаз. Из-под капюшона вдоль виска вилась голубая прядь.

– Имеется в виду виртуальная папка, – пояснил Юдин. – Компьютерный файл. Потому что Лиза Колтова – гениальный программист, геймер, хакер, гик. Остроумная, резкая, гневливая, вспыльчивая, – он сморщился, – но в отделе компьютерной безопасности на нее молятся. Потому что бороздит офшорные счета на любых островах, инкогнито добавляется в чаты извращенцев со снафф-видео, когда пропадают дети, входит в даркнет как к себе домой. Многие думают, что она сама маньяк.

– Психологи говорят, что компьютерные игры снижают агрессию, – пробурчал Крячко, и Гуров сдержанно улыбнулся, вспомнив, сколько вражеских танков его напарник успевал подбить в обеденный перерыв.

– Не у всех, – поджал губы Юдин. – Вон там, за столом в углу, Глеб Озеркин. Официантку достает, кретин!

– Знакомая фамилия, – Гуров задумался.

Он сын известной детской писательницы Ольги Озеркиной, – Юдин грустно уставился в тарелку с копченым судаком. – У нее был дом в селе Пристанное в двадцати минутах езды от города. Она жила там с конца мая по октябрь с семьей и привозила богемных приятелей на «православный ретрит». Ходила к батюшке из местного храма, регулярно поддерживая крупными пожертвованиями в валюте во всех смыслах дорогого духовника.

– История стара, как мир. Богема отмаливает грехи. А криминал-то в чем?

Гуров начал думать, что Юдин просто расстроен из-за того, что не может добиться внимания Береговых. Ни одной, ни второй сестры.

– Деревенские прозвали «друга всех детей» Салтычихой.

– Однако, – хрустнул соленым огурцом Крячко.

– За жестокое обращение с детьми и животными, – кивнул Юдин. – Утром она посещала исповедь. Днем полола лебеду в церковном сквере (батюшка был щедр на послушания для богатых покровителей). А вечером отправлялась домой. Детей и собаку со щенками бить. Скулеж и плач на весь двор. Дочь на себя руки наложила после школы. А Глеб как раз закончил следственно-криминалистический факультет юридической академии и родную мать за доведение до самоубийства посадил. Даже у Малахова выступил. Сейчас берется за тяжелые семейные истории: убийства за наследство, месть рогоносцев, склоки сиблингов, инцест. Консультирует киношников. Сценаристов сериала «ДНК», например.

– Это где у героя инициалы такие, потому что он Дмитрий Николаевич Карин? – хмыкнул Гуров.

Все молодые коллеги в их с Крячко отделе дружно ждали второй сезон этого мини-сериала. Мария тоже хвалила его. Снимавшаяся в нем актриса даже консультировалась с ней, каково это – жить с сыщиком, который, расследуя убийства, совершенные супругами или родственниками жертвы, разуверился в браке и избегает создания семьи.

– Он самый. Наши, кстати, без труда узнают в герое Назарова. Он на гонорары консультанта построил себе дом на нашей Рублевке, в селе Усть-Курдюме. Принципиально живет один. Женщин презирает как класс. Сотрудницы всех отделов на него по очереди жалобы начальству писали. Папка – единственное исключение.

– Взаимный абьюз? – понимающе кивнул Гуров.

– Они на месте преступления подрались.

– Приятные все люди, ничего не скажешь! – проворчал Крячко. – А почему их так мало? Конференц-зал позволяет обучить больше людей.

– Это решение Штолина. Он считает, что усвоение знаний в маленьких группах более эффективно, поэтому нужно тщательнее выбирать слушателей конкретного курса. Чтобы они были из разных мест и специализировались на разных типах преступлений. Штолин сам подбирает каждую группу. Обычно все же человек по десять. Но этот состав, по его мнению, самый сильный.

– Тогда зачем их чему-то учить?

Гуров все больше убеждался в мысли, что старик зачем-то вызвал в Саратов специалистов по поиску серийников из Москвы.

Юдин задумался:

– Они все некомандные игроки. Неудобные одиночки. Непредсказуемые занозы в заднице, – он обвел взглядом молодых коллег. – Вспыльчивые, желчные, заносчивые, готовые пренебречь правилами. Клумба нарциссов. В каждом расследовании доверяют только себе и абсолютно игнорируют мнение других. Расследование для них прежде всего вызов своему интеллекту.

– Прямо сериал «Кости»! – отмахнулся Крячко.

– Так и есть, – Юдин был серьезен.

– Ну, курсы тимбилдинга я вести не умею, поэтому будем учить молодняк плавать броском в воду, – подытожил Гуров.

– Предлагаю в завершение торжественного обеда поднять еще один тост за наших гостей, – раздался предшествовавший аплодисментам голос Штолина.

Услышав свое имя, Гуров поднялся, исподволь наблюдая за реакцией молодых звезд провинциального сыска.

Сестры Береговы сделали несколько ленивых хлопков в ладоши, нервно покачивая острыми носами дорогих черных туфель. Их сосед Назаров, сжав челюсти, смотрел на приезжих с вызовом. На лице Банина было написано искреннее восхищение. Папка, казалось, больше интересуется реакцией на лекторов ненавистного ей Озеркина. Тот был предсказуемо исполнен дистиллированного презрения ко всем вокруг.

– Вежливые детки, ничего не скажешь, – прошептал Крячко.

Гурова не волновала этика. Он и сам пренебрегал вежливостью с теми, кто не успел заслужить его доверия. А доверие он направо и налево не раздавал.

Но эти шестеро были явно не заинтересованы в учебе. Смотрели свысока на лекторов и друг друга ни в грош не ставили. Будто их собрали насильно для решения какой-то задачи, запредельная сложность которой требовала объединения их высокоразвитых, уникальных навыков под руководством Гурова и Крячко.

Капитуляция Орлова перед сезонным гриппом давно стала легендой в ведомстве, поэтому Штолину не составило никакого труда заполучить их. Достаточно было просто назначить обучение на апрель. Но с какой целью ему понадобились Гуров и Крячко?

– Воспитаем из этой наживки достойных следователей, – тихо ответил Гуров и поднялся, когда его объявили.

– А теперь приступаем к чаю с вишневым пирогом и готовимся переместиться в конференц-зал, – учтиво объявил Штолин.

«До чего же, – подумал Гуров, – неприятный старик!»

* * *

Гуров знал, что как педагог Крячко лучше него. Его давний друг обладал феноменальной памятью, обожал историю, особенно российской криминалистики, следил за всеми публикациями Джона Дугласа, Марка Олшейкера и других специалистов, изучавших серийных убийц. Здесь, среди амбициозных, хватких эрудитов сыска ему не было равных. Кроме того, Крячко имел опыт преподавания в Академии МВД, а значит, мог виртуозно поставить на место зарвавшийся молодняк, подготовив почву для завтрашней встречи юных дарований с Гуровым, у которого на вторую половину четверга были свои планы.

Он решил не откладывать поездку в архив МВД и изучить нераскрытые дела, над которыми работал Штолин. Чутье подсказывало, что Ребекка, ради которой старик собрал лучших областных следователей и московских коллег, была жертвой насилия внутри местной богатой и могущественной, внешне очень благополучной семьи. Такому даже The Case Breakers позавидуют. Что там Степан Матвеевич говорил про русалок? Жертвы мачех или несчастной любви?

Ожидая Юдина, Гуров рассматривал картину в холле гостиницы. Это был весьма посредственный в художественном плане портрет молодой женщины в серебристом платье, поверх которого небрежно лежал золотой плащ, будто накинутый заботливой и щедрой мужской рукой. Как и поднятые наверх крупные пшеничные локоны, этот наряд однозначно указывал на моду поздних девяностых с их стремлением к гламуру, блеску, неуемной страстью нуворишей к пусканию пыли в глаза.

Эта одежда казалась бы вычурной, старящей, безвкусной – какой она и была, – если бы не янтарный туман, которым художник окутал хрупкую фигуру женщины, заставив трепетать плотную ткань. Однако, падая на миловидное и холеное лицо женщины с чертами каминной фарфоровой пастушки, это теплое, похожее на полуденное мерцание солнечных лучей в сосновом бору свечение делало его изможденным, словно отравленным ложью и притворством, добровольной беспомощностью и отчуждением. Словно казавшийся нерушимым мрамор пересекла черная трещина, и под глицериновой маской проступил наконец яд годами уродовавших его безнадежной жертвенности и горя. Эти чувства, казалось, заполнили глаза позировавшей, сделав их темными, но сияющими влагой и прозрачными, как у лесной нимфы. Будто таинственные боги ночи заполнили их мглой, возникшей на границе слившихся в момент затмения дня и ночи.

«Кто эта женщина? Жива ли она еще? – думал Гуров. – Как сложилась ее судьба, когда лихое десятилетие отступило под напором расслабленных, сытых нулевых? Помнит ли она художника? И что их связывало в круговороте тех лет, пестрых, пугающих и лихих?»

* * *

От мыслей о картине Льва отвлек доносившийся из раскрытых дверей в конференц-зал голос друга:

– Изучение поведения серийных убийц позволяет говорить о последовательной смене фаз от так называемой фазы ауры до фазы депрессии.

– Убийство и пытки как незначительный этап пропускаем, значит? – съязвил Озеркин.

– Почему же? – поднял на него глаза Крячко. – Вас это не минует.

Глеб, прищурившись, оглядел группу. Все злорадствовали.

«Какое трогательное единение!» – кисло подумал Крячко.

– Итак, – голос лектора сразу привлек внимание зала, – фаза ауры – одна из самых сложных для криминалистов. Потому что ни мы, ни те, кто находится (а зачастую живет) с серийным убийцей в одном помещении, не догадываемся о том, что с ним в этот момент происходит. И только обнаружив тело, мы видим результаты этой стадии, которые, как и весь его modus vivendi, формируют его modus operandi.

– Образ действия, – Леля Берегова ловила каждое слово Крячко.

– То есть почерк, – не глядя на сестру, так же уверенно и строго произнесла Лиля.

– Все верно, – включив презентацию лекции о Михаиле Туватине, кивнул Крячко.

Когда его вытянутое лицо появилось на экране рядом со скриншотами его соцсетей, Папка хмыкнула:

– В профиле во «ВКонтакте» все зачищено. Оставшиеся посты мало что дают.

– А вам знакома недостающая часть? – Крячко внимательно посмотрел на нее.

– Ну-у-у, – она притворно смутилась, – случалось читать.

Ее игровой ноутбук ожил, и на экране появились удаленные посты убийцы девятилетней Лизы Киселевой.

– Помыться хочется, – брезгливо сказал Назаров. – Такая чернуха теперь весь курс будет?

– Сказал человек, – огрызнулась Папка, – который провел самую значимую часть карьеры на кладбищах.

– В предстоящей работе, Олег, – глядя на молодого человека в упор, ответил Крячко, – жестокости еще больше будет. Вы, возможно, просто ощущаете, что сферой деятельности ошиблись?

– Нет, – отчеканил Назаров. – Простите.

Его смущению обрадовался только Озеркин. Назаров смерил его презрительным взглядом, истинным адресатом которого, как подумал стоявший в коридоре Гуров, был, конечно же, проявивший хватку Крячко.

– Итак, серийный убийца – заложник тяги к специфической форме насилия, которую он мечтает применить к жертве, – продолжал полковник. – Собственно, фаза ауры зачастую и начинается с продолжительной фантазии, бережно и тайно лелеемой садистом мечты. Субъект как бы выпадает из объективной реальности, может испытывать галлюцинации. Время для него замирает, сенсорные ощущения приобретают особую остроту. Важной эмоцией становится томление, навязчивое желание найти партнера, который станет частью ритуала, в который серийник возвел лишение жизни. Фантазии о том, как это произойдет, постепенно становятся все более детальными, жесткими.

– Его можно остановить в этот период? – подал голос Банин. – Лечить, может быть?

– Ну да, – пожала плечами Папка. – А он потом, как пациент Бухановского, соседского мальчика убьет.

– Этот пациент, – Банин сохранял спокойствие, – прекратил принимать назначенные ему медикаменты. Саботировал лечение.

– Совершенно верно, – подтвердил Крячко, отчего Папка закатила глаза. – Никто не может предусмотреть все варианты. Особенно в нашем случае, потому что серийные убийцы ни с кем свое состояние не обсуждают. Их эмоции для них не вербализуемы. Естественным развитием представляется только потакание своим желаниям. Субъект может пытаться притупить их вредными привычками, однако это не позволит ему вернуться мыслями в реальный мир. Возвращение в него происходит посредством троллинга. Но об этой фазе мы поговорим позднее. А сейчас, – он посмотрел на Папку, – сбросьте, пожалуйста, добытые вами скриншоты в общую группу. Я даю всем пять минут, чтобы найти в постах (комментарии пока не смотрим) коммуникативные маркеры фазы ауры, свойственные конкретному убийце. К какому временному промежутку относятся эти тексты? Когда они были опубликованы по отношению к дате Лизиной смерти?

– Скинула, – улыбнулась Папка.

– Спасибо, – Крячко выставил таймер на телефоне. – Время пошло.

* * *

На экране телефона Гурова тем временем запустилось приложение Arts & Culture, позволяющее искать произведения визуального искусства. Он надеялся найти заинтересовавшую его картину.

Однако сотовая связь в этой части здания была хуже, чем везде, и ему пришлось отступить в нишу с высоким окном, из-за чего полковника не заметил вышедший из кухни Штолин. От Гурова не укрылось, что Степан Матвеевич был сердит. Вызываемый абонент, очевидно, не отвечал ему, и старик злился, даже набирая другой номер:

– Дозвонитесь до нее! Я лучше вас знаю, что с ней такого не бывает! Наше ведомство водит гостей только на ее экскурсии! Выясните, в чем дело. Ваши сотрудники легко найдут время на это, ведь она живет от галереи в двух шагах! Если возникнут какие-то… трудности, дайте мне знать.

«Слишком эмоционально для человека, чья работа включает копчение судаков на природе, – подумал Гуров. – Здесь кроется какая-то тайна. Надо будет невзначай расспросить Юдина».

Будто в ответ на его мысли на экране телефона высветилось сообщение Юдина: «Скоро буду. Въезжаю на мост».

Зато Arts & Culture потерпело полное поражение. Приложение не нашло точного совпадения, предложив только схожие изображения. Первыми вышли ссылки на зловещий «Портрет А. П. Струйской» Федора Степановича Рокотова и мистический «Портрет М. И. Лопухиной» Владимира Лукича Боровиковского, навлекавший гибель на красавиц, рискнувших на него посмотреть.

Обе картины – Гуров знал это – в данный момент находились в Государственной Третьяковской галерее, поэтому он написал короткое сообщение своей подчиненной – оперуполномоченной Армине Ароян. В команде девушка выполняла требующую особой насмотренности задачу фотографирования мест происшествий. Она обладала особым взглядом и редчайшим даром визуального рассказчика. Если висевшая в гостинице картина неизвестного художника как-то связана с портретами русских дворянок восемнадцатого века, Армине найдет ее.

– Они все проверят. Не надо никуда ходить. Тебя увидят. Тебе нельзя! – раздраженно убеждал кого-то по телефону Штолин.

Не решившись идти через холл, Гуров незаметно прошел через кухню и оказался на небольшой веранде, за которой начинался песчаный пляж. Там, глядя на реку, нетерпеливо курил Юдин.

– Лев Иванович, я договорился. Нас ждут. Материалы подготовили.

– Тебе на поисках Соновой не надо быть?

– Нет. Там наши не могут от волонтеров отбиться. Из фанаток пропавшей без вести такая толпа собралась.

– Какими судьбами, юноша? – послышался за спиной полковника голос Штолина. Тот нес на подносе бокалы с цитрусовым взваром и домашней пастилой. – Брадвин сжалился и разрешил вам не участвовать в поисках века?

– На эти дни я приставлен, – Юдин шутливо перекрестился, – ко Льву Ивановичу.

– Похвально! Хотя мы тоже располагаем транспортом. Который, конечно же, к услугам дорогих гостей, – Степан Матвеевич протянул Гурову бокал.

Тот покачал головой. Старик пожал плечами и вернулся к разговору с Юдиным:

– А что говорит Колосов?

– Да все то же, что в интервью.

– Оно понятно. Я про батюшку. Патриарха клана, чьи деньги предопределили этот брак.

– По-вашему, Флора Сонова вышла замуж по расчету, и свекр знал об этом? – насторожился Гуров.

– Как знать? – Степан Матвеевич подал бокал Гурова уставшему Юдину. – Просто мне кажется, в доме Колосовых нельзя существовать вне прочерченной Никитой Гавриловичем системы координат. «Мой дом – мои правила». Как в недавнем фильме «Достать ножи», помните?

– Я предпочитаю огнестрельное оружие.

– Интересно, как на такие шутки смотрит ваша жена. Она ведь известная актриса и наверняка была на российской премьере фильма? Почему же вы так далеки от важнейшего, по словам Ленина, искусства?

– Потому что интересуюсь чужими жизнями только по долгу службы. И не имею привычки лезть в чужие дела.

– Жизни, которыми мы, Лев Иванович, интересуемся по долгу службы, – примирительно заговорил Степан Матвеевич, – к сожалению, неминуемо превращаются в дела. И хорошо бы обратить на них внимание без «когда убьют – тогда и приходите». Извините, если задел. Простите старика. Илья! – Штолин кивнул Юдину. – Был рад видеть! Лев Иванович, откланиваюсь.

Когда он скрылся в дверях гостиницы, Гуров попросил Юдина:

– Позвони-ка еще в архив. Пусть поищут. Может, среди дел Штолина и на семейство Колосовых что найдется?

– Легко, Лев Иванович. Нет проблем.

* * *

В конференц-зале близнецы Береговы, стоя перед экраном для проектора, отчитывались о выполнении задания, которое дал Крячко. Лазерные указки кликеров скользили по скриншотам с бережно собранными детоубийцей и насильником фразами из тюремного дискурса, кадрами порнороликов, постерами «Ходячих мертвецов». Иногда у Крячко возникало ощущение, что сестры намеренно направляют красные точки презентеров, похожие на прицелы винтовок, на аватар Михаила Туватина, делая легкой мишенью его худое, с диким взглядом лицо.

– Очевидны такие черты субъекта, – металлическим голосом говорила Леля, пока сестра выводила на экран картинки с нападающими зомби, сценами изнасилований из порно, искаженными мукой и выражением беспомощного страдания женскими лицами, – как мизогиния, склонность к сексуальному садизму, зацикленность на теме смерти, влечение к ней.

– Фрейд определял последнее как танатос, – подхватила Лиля, и ни один мускул не дрогнул на ее красивом лице. – В данном случае речь идет лишь об одной из его разновидностей, а именно деструдо.

– Деструктивный инстинкт агрессии, ориентированный на убийство других, – пояснил Банин и спешно добавил «извините», нарвавшись на снабженный двойной дозой гнева и возмущения взгляд сестер.

– Что это говорит о переживании Туватиным фазы ауры? – спросил Крячко.

– Он мечтает об убийстве и пытках женщин, – пожала плечами Леля.

– И, очевидно, стремится к наслаждению созерцанием разложения женских тел, – дополнила Лиля.

– Нереализованная в ходе преступлений сексуальная девиация? – поднял брови Озеркин. – Он латентный некрофил? Какая прелесть!

– Кому как, – пожала плечами Папка. – А мы теперь обречены жить в вечном настоящем, как ученые? Забронзовеем в золотом веке, где всегда правит князь Владимир Великий, Красно Солнышко? Или все же начнем говорить о Туватине и ему подобных в прошедшем времени? Его преступления – завершенная история. Он же больше не выйдет. Сидит пожизненно.

– Кто ему мешает мечтать о том же, о чем и раньше? – откликнулся Назаров. – На мечты у него теперь времени полно.

– Верно, – Крячко сделал знак близнецам садиться. – Пойманный серийный убийца застревает на стадии ауры, поскольку выход в реальный мир из нее является завершением ритуала. Кто может привести пример, когда заключенным в тюрьму серийникам это удавалось?

– Знаменитый побег Теда Банди из тюрьмы в Юте, конечно, – Папка вывела на экран фото харизматичного маньяка, – который привел к четырем изнасилованиям и двум убийствам в университетском общежитии во Флориде.

– Неплохо, – сдержанно похвалил девушку Крячко.

Та, проходя к своему месту, показала язык Озеркину. Тот расплылся в снисходительной улыбке. Папка с готовностью зашипела на него:

– Идиот!

В этот момент на пороге конференц-зала появился Штолин.

– Спасибо, что представили, Елизавета Дмитриевна! – спокойно заметил старик.

– Получила? – прошептал Озеркин.

Не обращая на него внимания, Степан Матвеевич обратился к полковнику:

– Станислав Васильевич! У нас культурная программа горит. Выдвигаемся на интереснейшее мероприятие через полчаса. Могу подать в конце занятия цитрусовый взвар с булочками и домашним вишневым вареньем.

Ученики недоуменно обернулись. На лицах молодых людей читалось, что не ради домашнего варенья они поставили на паузу ошеломительный бег многообещающих карьер.

Крячко разделял их недоумение:

– У нас по плану как раз фаза троллинга.

– Я даже знаю, кто на ней пострадает, – прошептал Озеркин Лиле Береговой.

– Не бери на понт, мусор, – огрызнулась ее сестра.

– Ловческая фаза, – блеснул знаниями Штолин, – безусловно важна и…

– И позволяет сотрудникам правоохранительных органов распознать убийцу. Ведь на этой стадии он перестает действовать как обычные люди…

– У которых принято придерживаться графика запланированных организаторами мероприятий…

Молодым коллегам показалось, что между мужчинами, подобно очагу боли в израненном теле, назревает большой конфликт.

– График, – с нажимом проговорил Крячко, – не поможет этим отрокам разобраться во вселенной серийного убийцы.

– А я читал, что современные серийники весьма образованны. Тот же Остряк, например. Кажется, он был ученым-гуманитарием, нет?

– И, чтобы быть им равными, мы едем в театр «Теремок»? – поднял бровь Крячко.

– Напрасно иронизируете, коллега! В нашем кукольном театре много прекрасных спектаклей для взрослых, в том числе о Холокосте. Но туда мы вас, конечно, в импровизированном отпуске не зовем. После лекции полковника Крячко преподаватели и группа едут в энгельсскую картинную галерею. Там у нас Роберт Фальк, Илья Машков, Аристарх Лентулов, Петр Кончаловский, Александр Куприн. Выставку специально ради нас пока не закрыли.

– Искусство вечно, а потому подождет, – не отступался от решения Крячко. – Я планировал провести этот день иначе. И не готов отказаться от плана занятия ради культурно-просветительской работы.

– Станислав Васильевич! – Голос старика стал жестким.

Крячко подумал, что Гуров на его месте бы внутренне торжествовал. Перед ним был Штолин, который сыскал славу жесткого, резкого на расправу следователя:

– Я, конечно, понимаю, что у вас в Москве принято иначе. Но здесь, в провинции, люди чтят традиции гостеприимства и радуют не только угощением, но пищей духовной. Мы ходим в театры, посещаем музеи, гуляем по набережной. Это уважение. Вы готовы отвергнуть его, не проведя ни одной лекции.

Молодые кадры обратились в слух. Крячко знал, что не свернет под давлением. Как и Гуров, сворачивать с намеченного пути в такие моменты он просто не умел.

– Не привлекает живопись художников творческого объединения «Бубновый валет», можно посмотреть работы художников-новаторов второго десятилетия XX века. Имена Давида Загоскина, Валентина Юстицкого ничего не говорят вам, нет? Это основоположники саратовского авангарда. Но если вы предпочитаете творения столичных знаменитостей, то работы Александры Экстер, Бориса Эндера в нашем захолустье тоже есть.

Очевидно, Штолин старался перевести их конфликт из разряда личного в социальный, столкнув лбами провинциальную элиту и неблагодарных москвичей. Приходилось признать, что, судя по настороженно-любопытным взглядам студентов, ему это удалось.

– Я поклонник работ представителей объединения «Мир искусства», – деловито ответил Крячко. – Но их выставка, кажется, была в саратовском музее. И уже закрыта. Так что авангард так авангард.

Он мысленно в очередной раз поблагодарил жену за активную просветительскую работу, которую она вела во время семейных ужинов, ведя с ним разговоры о светских событиях, происходящих на просторах необъятной Родины. Сенсации театральной Москвы, сплетни отечественной киноиндустрии, выставки – согласно данному жене еще до свадьбы обещанию, дома Крячко был готов обсуждать все, кроме работы. О его настоящих делах они с женой говорили, только когда он чувствовал, что утонул в той или иной истории. Что столкнулся с очередным сложным делом. И отныне все, что лежит в неприметной для всех папке из архива: документы, отпечатки подошв, шин, пальцев, прижизненные и посмертные фото жертв, – будет жить в его иногда, кажется, готовой разорваться голове.

Озадаченные студенты уставились на преподавателя в ожидании указаний.

– Что ж, – попытался казаться невозмутимым Крячко, – перейдем от наших слайдов к живописи.

Студенты потянулись к выходу. Задержался только Банин, подошедший к полковнику со словами:

– Спасибо за лекцию.

Крячко выходил из конференц-зала в задумчивости. Что-то здесь не так. Как и их с Гуровым приезд, Штолину зачем-то нужна эта поездка. Согласие на нее было наиболее логичной возможностью разузнать его планы.

Когда он вышел из гостиницы, слушатели его лекций уже садились в автобус. Сестры Береговы не спешили в салон, наблюдая за волонтерами «ЛизыАлерт», которые прочесывали лежащий через протоку остров.

– А где-то сейчас, может быть, уже нашли труп Флоры Соновой, – мечтательно протянула Лиля.

– И кто-то его вскрывает, – меланхолично откликнулась ее сестра.

– А на что нам приходится тратить свою молодую цветущую жизнь?

– Да уж.

– Да!

* * *

В отличие от них, экзотически красивая оперуполномоченная московского сыска Армине Ароян с воодушевлением входила в Государственную Третьяковскую галерею. Здесь прошло ее детство. Художественная школа, где она училась, находилась неподалеку, и их часто приводили на выставки в ажурное здание по адресу Лаврушинский переулок, дом 10.

В гардеробе ее уже ждала старая знакомая. Высокая, прямая, с крупными чертами лица и длинным черным каре Мария Львовна Гурвич была когда-то ее педагогом по художественной лепке и работала экскурсоводом в галерее.

– Не жаль мне лет, растраченных напрасно, не жаль души сиреневую цветь! Ты только заходи ко мне почаще, покуда не пришлось мне умереть, – продекламировала она и распростерла руки для объятий, отчего ее широкая шаль с «Кувшинками» Клода Моне раскрылась, как роскошный павлиний хвост.

– Первые две строки, – Армине по-детски прижалась к ней, – точно Есенин. Остальное я не узнала.

– Потому что это, – понизила голос Гурвич, – моя постыдная самодеятельность. Так что не запоминай ты эту пошлость. А пойдем-ка лучше со мной. Отведу тебя к дамам, – она загадочно улыбнулась, – которых ты так хотела видеть.

Через несколько минут они остановились у картины, которую знает каждый школьник.

– Итак, портрет юной графини Марии Ивановны Лопухиной, заказанный в тысяча семьсот девяносто седьмом году мужем. Сентиментализм. Холодные тона. Пейзажные зарисовки. Хрестоматийный образ женщины-загадки. Урожденная Толстая была обаятельна, умна и богата, блистала в свете. Говорили, что отец-масон заточил ее душу в этот портрет.

– Как в случае с Дорианом Греем?

– Верно, детка. Шептались, будто ранняя смерть дочери от скоротечной чахотки – кара отца за рьяное увлечение оккультизмом. Будто бы он слишком дерзко заигрывал с темными силами, и они ему ответили.

– А что за легенда о смертоносности картины? Звучит как фильм «Звонок» восемнадцатого века, – рассмеялась Армине.

Мария Львовна улыбнулась в ответ:

– Скорее русский «Плачущий мальчик». На самом деле никто не знает, откуда взялась легенда, что юные девушки, посмотрев на картину, умирали от той же болезни, что и Лопухина. Но есть версия, что дело в материале, из которого тогда было модно шить платья.

– Муслин? – Армине указала на наряд юной графини.

– Ты еще помнишь услышанную когда-то здесь лекцию? После всех этих лет?

– Всегда.

– В конце восемнадцатого века муслиновые платья действительно называли чахоточными. Они смотрелись воздушными и подчеркивали фигуру, но совершенно не грели обладательницу, что, конечно, опасно для здоровья во влажном климате Балтики в бальный сезон. В результате зимой юные аристократки часто болели воспалением легких и туберкулезом… Вот и весь смысл.

– Значит, никаких кармических наказаний и мистики?

– Да. Хотя, если говорить о воздаянии за грехи, то давай лучше посмотрим второй портрет.

Мария Львовна подвела Армине к изображению Александры Петровны Струйской.

– Что скажешь?

– Рококо. Глубокий нейтральный фон. Золотистый сфумато.

– Верно. Портрет тоже заказан мужем. Отставной прапорщик Струйский обожал свою вторую жену, посвящал ей поэмы, величал Сапфирой. В целом же Николай Еремеевич был глубоко порочен, экзальтирован, склонен к садизму, жесток. Мог приговорить крестьян к пыткам за придуманное преступление. Хозяин произносил обвинительную речь, выносил приговор и придумывал для провинившихся казнь. Устраивал для гостей представления крепостного женского балета и охоту на крепостных.

– А что жена?

– Сначала, когда Рокотов писал портрет, была чистым созданием. Но после смерти мужа стала править не многим менее жестко. Организовала мастерские по производству изысканных тканей, где трудились маленькие девочки. Присутствовала при пытках, наказала крестьян и даже животных за убийство ее сына, изнасиловавшего ребенка.

– Какой ужас! Вот и верь после этого поэтам… – Армине начала читать по памяти: – Ее глаза – как два тумана, полуулыбка, полуплач, ее глаза – как два обмана, покрытых мглою неудач…

– Заболоцкий описал женщину, которую видел на портрете. А она действительно будто фея…

Позже они сидели в зале любимого художника Армине – Михаила Врубеля. Рабочий день был давно окончен, и Армине казалось, что она попала в дивную сказку. Исполинские картины окружали ее в царстве абсолютного безмолвия.

– А что вы скажете об этом? – Она решилась показать Марии Львовне сфотографированный Гуровым в Энгельсе портрет.

– Ну, это интересная манера письма. Хотя я не знаю, конечно, кому она принадлежит. Тут тебе больше скажут наши реставраторы: для них мазки красок как почерк. А лучше спросить реставраторов в том городе, где нашлась картина. Та-ак, что тут еще есть? – Она задумалась. – Внешне незнакомка напоминает Лопухину, но по настроению больше Струйскую. Золотая полутень как у Рокотова опять же. Героиня изображена фронтально, голова чуть повернута влево. И наряд похожий. Струйская одета в серебристое платье с желтой накидкой. Здесь похожее платье из популярного в девяностых люрекса. Может быть, из-за золотого плаща не видно, что оно украшено пайетками или стразами по моде тех лет. Даже мягкие ритмические повторы складок одежды те же.

– Зачем это? Ведь такая манера живописи в девяностых устарела.

– Ну, скажешь тоже! Устарела! Может, художник считал, что его муза прекрасна, как дамы той эпохи, и в современности ей равных нет? А может быть, она внезапно и загадочно ушла из жизни в расцвете лет, как Лопухина? Или была вынуждена существовать рядом со злом и постепенно вместе с детьми пропиталась им, как Струйская? Между прочим, в ее биографии есть моменты вполне в духе девяностых. Например, как-то муж проиграл ее в карты, и она жила несколько дней в поместье победителя.

– А художнику это зачем? Если портрет заказан кем-то крутым в девяностые, правдиво изображать его жену или подругу было опасно.

– Ну, подлинного творца земными запретами не удержишь. И потом, когда Рокотов работал над картиной, ходили слухи, что он влюблен в Александру Петровну. Может быть, и за этой картиной стоит трагическая потеря, как минимум душевной чистоты и любви?

Армине замерла перед трепетной героиней «Сирени» Врубеля и задумчиво произнесла:

– Как знать…

* * *

Когда Гуров читал отправленное помощницей сообщение, а Юдин, согласно его приказу, парковал машину возле энгельсской картинной галереи, ее директор Екатерина Павловна Савина нервно мерила короткими шагами фойе, пугая администратора.

Она была полноватой круглолицей шатенкой с проседью, чьи густые волосы спадали на плечи мягкой, привычно подвитой электрическими щипцами волной. Ее далеко не новый, но когда-то дорогой и хорошо скроенный брючный костюм серо-голубого цвета как нельзя лучше подходил к случаю: музей выполнял привычную барщину, то есть принимал очередных смирившихся с неизбежностью культурного обогащения гостей.

Проблема с этим была лишь в том, что программу назначали одни, а компенсировать ее приходилось другим. Иногда Екатерина Павловна казалась себе цирковой лошадью, годами выполнявшей поклон с хлебом-солью в фойе, галоп по залам, гарцевание перед жемчужинами музейной коллекции и финальный прыжок через огонь с магнитиком на холодильник под финальные аплодисменты. Не клоун в смешных ботинках со слезопусканием из глаз – и на том спасибо. Как только держатся обреченные жить на той же арене сотрудники школ и библиотек?

Профессиональное выгорание давно стало частью рутины, от которой ее, как ни странно, почти уберегла еще более колготная административная деятельность. Она давно водила экскурсии только для совсем-совсем випов. Гости попроще наслаждались рассказами ее опытных и квалифицированных – в галерее к этому подходили серьезно – коллег.

Но сегодня ей пришлось-таки выйти «на фронт» из своего комфортного кабинета с умиротворяющей даже после визита губернатора репродукцией ренуаровского «Собирания цветов». Глава экскурсионного отдела Маргарита Ивановна Свалова, которую в галерее звали королевой Марго, катастрофически опаздывала на работу и, что уж совсем на нее не похоже, не брала телефон.

– Уважаемые гости! – натянуто улыбнулась Екатерина Павловна, окинув опытным взором делегацию. «Спасибо, что не приехали в автозаке!» – чуть не вырвалось у нее при взгляде на приехавших в автобусе МВД и «Toyota RAV4» гостей.

Ей давно хватало секунды, чтобы понять, как долго продлится экскурсия, сколько вопросов задаст конкретная старушка с блокнотом и насколько серьезно сорвешь голос с толпящимися в холле школьниками в каникулы, перекрикивая мучительную какофонию, в которую густо сливаются хихиканье над мемами в телефонах, наготой скульптур и репликой очередного настырного идиота, уверенного, что задает остроумный вопрос.

Принадлежность новых посетителей к органам была очевиднейшим секретом Полишинеля. Экскурсантов объединяли дисциплинированность, решительность, настороженность и хладнокровие. Их лица, в сущности, были хищническими. Исключение составлял разве что полноватый невысокий русоволосый мужчина с голубыми глазами и доброй усмешкой, следовавший за рослым, крепким шатеном с крупными, но изящными чертами лица, слишком умным, а потому тяжелым взглядом. Ее удивила его серьезность и какая-то настороженность, будто он знал опасности жизни лучше других и всегда был настороже.

Когда невзрачная администратор музея, встречавшая у автобуса гостей, едва не упала, споткнувшись, Гуров подхватил ее и, кажется, даже не слышал, как та рассыпалась в благодарностях. «Такой, – подумала Екатерина Павловна, – видит тебя, только пока ты жертва. А поверишь ему, решишь, что теперь счастье, – а герой уже ускакал на белом коне, только пылью дыши. Жаль, Марго нет. Она бы все сразу про него поняла и высмеяла. И куда запропастилась? Теперь бросайся грудью на амбразуру к этим випам из МВД! И почему в любой группе женщины всегда противнее? А здесь еще и вдвойне…»

Как и Гурову на приветственном обеде, ей бросились в глаза близнецы. Высокомерные, амбициозные красотки с очевидным синдромом отличницы уверенно топтали жизнь, как дорожку к музею, каблучками, преследуемые свитой обожателей. Штабелями сами собой укладывались: молодой мужчина со светло-русыми волосами, прямым носом и не по годам печальными серыми глазами цвета прогоревших углей; юный плейбой, шагавший к храму искусства так, будто доставил в своем лице его сотрудникам главный экспонат; и рассеянный толстяк, словно сошедший с картины «Страна лентяев» Питера Брейгеля-старшего, хотя что-то подсказывало Савиной, что под непритязательной внешностью скрывался наделенный цепким умом, деятельный человек, как под цветущим лугом с «Лоскута травы» Ван Гога пряталась голова прекрасной крестьянской женщины. Вот только двуличие здесь предопределялось не нищетой, заставлявшей экономить холсты, как у Ван Гога, а пониманием человеческой природы, ведь люди редко воспринимают то, что не излучает опасность за версту, всерьез.

Благо у парочки, которая замыкала шествие, даже намека на двуличие не было. Татуированная невротическая девица и ошпаривший экскурсовода ядовитым взглядом нарцисс воплощали такую незамутненную, дистиллированную взаимную любовь-ненависть, что вызывали гремучую смесь оторопи и восхищения. Глядя на них, Екатерина Павловна расплылась в растерянной натянутой улыбке и, не снимая ее, отчеканила привычный текст:

– Я рада приветствовать вас в нашей картинной галерее. Вы познакомитесь с уникальной экспозицией одного из лучших музеев провинции, – она слегка кивнула мужчине, у которого диагностировала синдром спасателя, и его другу, без труда признав в них москвичей. – Мы начнем с зала мастеров реалистического направления, творческое кредо представителей которого сформировалось еще до Октябрьской революции тысяча девятьсот семнадцатого года. Вы увидите работы таких знаменитых художников, как Игорь Грабарь, Михаил Нестеров, – одна из близнецов улыбнулась нашептывавшему ей что-то качку, и это отвлекло Савину, – Евгений Герасимов…

«Где, черт возьми, носит Свалову? Вот уж кто умеет ставить таких девиц на место!»

– Важной вехой нашего эстетического путешествия, – продолжала она вслух под усмешки парочки заклятых врагов, – станет посещение зала, посвященного произведениям Павла Кузнецова, чье творчество получило широкую известность не только в нашей стране, но и за ее пределами. Надеюсь, наша экскурсия доставит вам удовольствие. Прошу за мной!

Когда гости вяло подчинились ей, Савина наконец облегченно выдохнула и широким жестом пригласила их в зал, на мгновение зло поджав губы: «Ну, Свалова!.. Не видать тебе командировки на конференцию в Русском музее зимой!» Гримаса гнева еще не покинула ее лицо, когда благоговейную тишину холла, где гостей окружили картины, разрезал звон стационарного телефона в кассе, и администратор поспешила к нему, бросившись на защиту главной музейной святыни – безмятежного созерцания.

В следующую секунду она побледнела и какой-то комично прыгающей, мельтешащей походкой пробежав через холл, передала трубку Савиной. Вероятно, она забыла о прекрасной акустике здания, когда театральным шепотом, артикуляционной безупречности которого позавидовал бы любой актер МХАТа, произнесла:

– Светлана Ильинична! Там Антоша звонит. Из дома королевы Марго. В смысле, Сваловой. Говорит, Маргарита на работу не придет. Потому что… умерла.

Полноватая заспанная кассирша в кассе у входа вскрикнула. Гости из МВД дружно обернулись.

– Как умерла? – всплеснула руками Савина, сразу ощутив себя мишенью, в которую прицелился общий интерес. Десять следователей выжидательно смотрели на нее. – А кто же теперь проведет «Тотальный диктант»?!

Татуированная девица и ее оппонент фыркнули.

– Люди как люди, – покачала головой, глядя на Савину, одна из близнецов.

Ее сестра тут же продолжила:

– Их просто немного испортил рабочий вопрос.

– Я так понимаю, лекция отменяется? – Назаров равнодушно скользнул взглядом по морскому пейзажу на стене, попытавшись небрежно приобнять Лилю.

– Это не распространяется на повышение квалификации, – процедил Юдин. – Автобус отвезет всех в гостиницу. Лев Иванович, разрешите попросить вас проводить ребят на ужин и объявить отбой по вашему усмотрению. Главное, чтобы по номерам все разошлись до того, как часы пробьют полночь, и карета с домашним заданием от полковника Крячко на завтра, – Илья обвел взглядом молодых коллег, – не превратилась в тыкву.

Его слова, очевидно, не произвели нужного эффекта на повышавших квалификацию коллег. Те на удивление дружно обступили Гурова, Крячко и Юдина небольшой толпой.

– Молодые дарования выступают в едином порыве, – пробормотал Гуров.

Юдин согласно кивнул:

– Народ бунтует.

Крячко вытер пот со лба:

– Экипажу «Потемкина» спагетти не зашли.

* * *

Береговы, Назаров, Банин, Папка и Озеркин заговорили хором. Все и сразу. Лев с интересом отметил, что громче всех звучит голос Папки, обычно будто бы несколько отстраненной от других:

– Нет, серьезно?! Мы приехали в эту ж…

Банин спас положение:

– …желанную местность.

– Окей. Допустим. Чтобы учиться раскрывать преступления. И тут наконец убийство…

«Наконец! Что в душе у этих детей?» – внутренне ужаснулся Гуров.

– И не бытовуха какая-нибудь! – перехватила знамя революции Лиля. – А самый что ни на есть тру-крайм-кейс!

«Еще одна!»

– Почему? Может, там как раз семейный конфликт? – Илье не удалось даже близко изобразить уверенность в озвученной версии. Гуров и Крячко посмотрели на него с сочувствием.

– Не было у нее, – запальчиво заговорила Леля, – никакой семьи! Для младенцев и прессы придержите свой, – она показала кавычки пальцами, – семейный конфликт.

– Я бы на его месте ни одну из них не выбрал, – тихо проговорил Крячко, глядя на Юдина и Береговых.

Гуров понимающе кивнул.

– Тут на сайте галереи и кафедры факультета СГУ, с которой она сотрудничала, – Банин держал телефон, – сказано: «Маргарита Ивановна посвятила свою жизнь музейному делу». И есть цитата из интервью «Городу 64»: «Моя подлинная семья – это картины. Когда я прихожу в свой одинокий дом, меня встречают коты с репродукций Пьера Боннара. Я вкушаю его “Персики на тарелке”, припадаю к “Чаше с фруктами на столе”»…

– Короче! – щелкнув жвачкой, подытожил Назаров. – Давайте найдем, кто убил эту девочку с персиками.

– Да при чем тут Валентин Серов? – встрепенулся Банин.

– Вот это, – огрызнулся Назаров, – еще надо выяснить!

– Вы все идиоты! – шикнула на них через плечо Папка и, обернувшись к старшим, добавила: – Ну правда же! Вы можете показать нам мастер-класс по раскрытию убийств вместо – извините за правду, ага? – скучной лекции!

– Значит, скучной? – не выдержал Крячко.

– «Говорят серийные убийцы» Джоэла Норриса, – пообещал Банин, – мы и так прочитаем.

– Так у нас будет не только теория! – попытался оправдаться Крячко. – Потерпите. До дела Остряка еще дойдем.

– А что толку в лекциях о пойманном и приговоренном к пожизненному маньяке? – развел руками Назаров. – Давайте по горячим следам расследовать свежее преступление!

– Степан Матвеевич, – Банин серьезно посмотрел на Штолина, – вы же знаете, что от нас может быть толк!

– Не ото всех, – хором встряли близнецы, – конечно.

– Жертва, – Штолин говорил назидательно и, как заметили все, нарочито нудно, – жертва – одинокая женщина. Убита в собственном частном доме. Все входящие сулят сыщику вышедшее из-под контроля ограбление.

– Благодаря зачитанному коллегой интервью мы практически побывали в этом доме, – подлил яду Озеркин. – Почему бы нам, дабы подтвердить вашу версию, не лицезреть ее обитель живьем?

Он сделал логическое ударение на последнем слове и злорадно поймал на себе быстрый взгляд Папки, пропитанный ненавистью.

«Господи! – с тоской подумал Гуров. – До чего же их это бодрит!»

Надо было что-то делать с этим детским садом, полным вспыльчивых, неумело флиртующих, заносчивых и обидчивых людей. И желательно так, чтобы приблизиться к разгадке плана Штолина, потому что не бывает таких совпадений, как найм для проведения экскурсии и убийство экскурсовода, которого ожидают лучшие следователи страны и области.

– Значит, так! – В тишине сквера командный голос Гурова прозвучал так, как будто на сцену наконец спустился Deus ex machina. – Мы готовы изменить программу лекций и открыть вам тонкости осмотра места преступления.

Молодые люди захлопали.

– Но! – Гуров предупредительно поднял руку. – Больше никакой грубости, – он внимательно посмотрел на Озеркина с Папкой. – И перепалок.

Назаров удовлетворенно хмыкнул. Гуров тут же перевел взгляд на него:

– И злорадства.

Береговы одновременно подняли руки и хлопнули ими в ладони. Гуров обратился к ним:

– И по поводу чужой смерти тоже.

Сестры смущенно кивнули.

– Уверен, – как ни в чем не бывало продолжал Гуров, – руководитель отдела по расследованию особо важных дел Следственного управления Виктор Павлович Брадвин одобрит нашу инициативу.

Лицо Юдина, прекрасно знавшего нрав начальника, такой уверенности совершенно не выражало.

– У меня также нет сомнений в безоговорочной поддержке московского руководства. Итак, – он сделал паузу, – мы договорились?

– Да! – грянули хором студенты.

– Тогда идем в автобус, на котором приехали. И отправляемся осматривать место, где нашли жертву.

Слушатели курса медленно потянулись к ведомственному транспортному средству.

– Орлов нас укокошит, – прошептал Крячко.

– Будем верить в его ангину, – улыбнулся Гуров. – Может, он и не узнает до поры до времени ничего.

– Ну-ну.

* * *

– Бессовестные! – хрипел в трубку Орлов, пока автобус пробирался в потоке машин по узким улочкам к окраине Энгельса. – Не успели приехать, как сорвали обучение по федеральной программе! Вместо разбора резонансных дел зверских серийников везете лучших следователей области на рядовое убийство! Хоть садись в поезд и лично лекции молодым коллегам читай!

– Ну, пока не доказано, что убийство рядовое, – держал оборону Гуров.

– Да тут к гадалке не ходи! – пыхтел начальник. – У меня тут Брадвин на связи. Толковый мужик, кстати! Но выгораживает вас, обормотов! Благодаря ему осмотр места преступления почти онлайн смотрю! Классика такая, что хоть сейчас в учебники для юных дарований сыска бери. Жертва вышла во двор, наткнулась на грабителя – и тот ее ножом по горлу полоснул, – Орлов зашелся в кашле. Было понятно, что его угрозы приехать слабее сотрясания воздуха, вырывавшегося из его легких. – Даже Верочке понятно.

– Почему «даже»? – послышался знакомый грозный голос.

Гуров и Крячко переглянулись. Наконец-то свершилось, и мишенью Верочки стал Орлов. Все в конторе знали, что справиться с ней в гневе – задача со звездочкой.

Похвалы преподавателей оконченного ею с отличием следственно-криминалистического факультета не были напрасны. И уже по истечении первого месяца службы Верочка получила на работе прозвище «Викинг» за боевой характер, преданность делу и суровую неуступчивость.

Однако многие педагоги сожалели, что одна из лучших студенток курса осела в мягком секретарском кресле вместо «настоящей» карьеры. Как однажды сказал с восторгом ее научный руководитель, эта девушка на восемьдесят процентов следак, на пятнадцать – омоновец и на пять – большая проблема.

– Лев Иванович! – Верочка отняла у начальника, побежденного кашлем, телефон. – Правильно вы на место преступления едете. На посмертных фото жертвы видно, что убийца не тронул надетые на ней украшения. А это, между прочим, гранаты из Чехии. Такие серьги и колье, – она бросила победный взгляд на задыхающегося Орлова, – в восстановленных ювелирных лавках пражского еврейского гетто продают. Там хорошие камни, состаренное серебро, винтажный дизайн. Любой домушник или наркоман, нападающий в подворотне, оценил бы.

– Спасибо, Верочка! – похвалил Гуров. – Будем копать эту версию.

– Удачи, Лев Иванович! – Ее голос потеплел от несмелой улыбки. – Я тут за всем прослежу.

– Ладно! Покажите там всем столичный класс, – смирился Орлов. – Мастер-класс. Короче, не посрамите Отечество. И Родина вас не забудет.

– Про «Гексорал» не забудьте, – прервала его Верочка. Послышался «пшик» и стон Орлова.

– Начальство отключилось, – констатировал Гуров.

– Во всех смыслах, – улыбнулся Крячко.

– Да вот же, – послышался за их спинами воодушевленный голос Назарова, – этот дом!

* * *

У аккуратного забора из металлического штакетника стояла окруженная журналистами бело-синяя машина. Три саратовские акулы пера вяло кружили вокруг, фотографируя ведомственный автомобиль, злого водителя Семеныча и работу экспертов. Чтобы сделать кадры с последними, приходилось припасть к промежуткам между ламелями.

– Слава богу, Корсаровой нет, – перекрестился Юдин.

– Еще успеется, – скривился Гуров, вспомнив, сколько неприятностей принесла эта склонная к эпатажу женщина в своем костюме клоуна Пеннивайза в его прошлый приезд. Без сомнения, Анастасия обладала феноменальной способностью превращать любое убийство в резонансное и сеять в городе панику, парализующую расследование.

– А студенты мои не теряются! – похвалил Крячко, глядя, как их молодые спутники один за другим ныряют в калитку Сваловой, ограждавшую сад интеллигентной дамы от пытливого любопытства соседей и случайных прохожих, марширующих вдоль уютных домиков, подходящих для съемок скандинавского нуара, с мая по сентябрь по пути на городской пляж.

За калиткой Гуров почувствовал, как время замерло, как бывало на местах преступлений. Он словно попадал в пространство, которое, будто желая наказать убийцу хозяина, всеми силами помогало сыщику. Берегло тряпки с потожировыми следами, укрывало ковром вырванный в драке волос, прятало чашки со следами губной помады и блюдца с отпечатками пальцев, лелеяло въевшийся в охладевшую подушку парфюм.

Здесь, у веранды небольшого желтого, как цыпленок, дома, где под крышей зеленой беседки в ногах уставшего судмедэксперта спала вечным сном Свалова, Гуров увидел жизнь этого места такой, какой она была до вторжения обшаривающих каждый угол экспертов-чужаков. Прислоненная к веранде мотыга говорила о трудолюбии владелицы, забытый на спинке плетеного кресла на веранде вышитый кухонный фартук в муке – о привычке встречать курьеров или соседей, пока в керамической миске с птичками и ягодами поднималось тесто или в просторной духовке подрумянивались амарантовый хлеб и сладкие пироги.

На доске, перекинутой между бортиками окруженной сочной травой ванны, лежал мягкий обмылок. И как на ржавом дне, под водой, обрела свой покой отколотая тарелка с вишенками, так в зеленой беседке, под хлипким столиком, на котором стоял френч-пресс с раздавленными листьями мяты, цедрой лимона и мякотью облепихи, неподвижно глядя вверх, неестественно вытянулась сотрудница энгельсской картинной галереи Маргарита Ивановна Свалова.

По заросшей травой дорожке вдоль цветущих кустов помидоров и клубники, несмотря на каблуки-небоскребы, к ней уверенно зашагали близнецы. За ними, оттеснив Назарова, будто сканируя пространство опытным взглядом, шел Банин.

– Угодья у Сваловой и впрямь как с полотна Пьера Боннара. Весьма напоминает его «Весенний пейзаж», написанный в тысяча девятьсот тридцать пятом году.

– Моя бабушка, – Назаров обогнал его и протянул сорванный одуванчик Лиле, – называла такой пейзаж «Лень полоть» или «Руки из…».

Девушка обернулась, чтобы равнодушно принять цветок, и бросила колкий взгляд в Банина:

– А ты, значит, подлинник Боннара видел?

Они с сестрой с детства дрались за звание безнадежных ботаников даже друг с другом, и, оказавшись вдруг в сериале «Кости», среди таких же амбициозных и желчных зубрил, она воспринимала это как вызов, посланный судьбой с ударом под дых.

– В «Национальной галерее искусства» Вашингтона, – скромно ответил Банин. – Ездил туда в командировку в прошлом году.

В отличие от близнецов, стеснявшихся мамы-диспетчера и папы-таксиста, Павел рос в семье докторов наук, защитившихся по генетике и робототехнике в самые суровые для этих наук времена. В их типичной российской семье из мамы и бабушки поднятая бровь была вестником разворошенного осиного гнезда, где слова кололи острее самых ядовитых жал. Обоюдная ненависть бесконечно любимых им женщин научила Банина относиться к женской злобе просто как к фону, на котором он строит свои умозаключения, прикрывшись отрешенным видом, служившим ему в детстве броней наравне с полным хвалебных записей дневником.

– На конференции по этике использования технологии распознавания лиц? – заинтересовалась Папка.

Казалось, Банин понял, что сболтнул лишнее:

– В том числе.

Гуров отметил, как глаза Папки сощурились. Ее детское лицо с умильной пухлостью стало настороженным, дерзким. Так реагируют фанатики при посягательстве на их страсть. Эта девушка мечтала натренировать искусственный интеллект для стражи правопорядка, как живущую в аэропорту ищейку. И считала себя рожденной для этого. Вот только начальство откровенно не одобряло ее экстремальный вид и опасалось порой некорректных методов работы. Еще до учебы на факультете компьютерных наук и информационных технологий СГУ имени Н. Г. Чернышевского Папка была одним из лучших хакеров на постсоветском пространстве. Эта девушка будто воплощала собой искусственный интеллект. Те же скорость, адаптивность и склонность к соревновательности, но никакого милосердия и житейской мудрости. Как написал о ней в соцсетях один из сокурсников (его аккаунт потом был взломан, а счета опустошены), «полная атрофия такта и нежных чувств».

Банин зря проговорился, что его отправили на международный съезд компьютерных гениев, служивших криминалистике, куда мечтала попасть Папка. Теперь она превратит расследование смерти Сваловой в соревнование, где остальные (и прежде всего Павел) будут обязаны принять участие, только чтобы ей было интереснее победить.

– Матушка моя эту галерею любила, – небрежно закусив травинку, Озеркин сполоснул руки в послушно полившейся из крана над уличной ванной воде. – Думаю, периодическое созерцание экспозиции поддерживало в ней склонность к эстетическим изысканиям. И скрытый садизм.

Он задержал взгляд на Банине:

– Паша, скажи нам как внук генетика. Как в человеке формируются любовь к прекрасному и садизм?

– Как внук генетика, – Банин говорил невозмутимо, – со всей ответственностью заявляю, что они наследственные.

– Ой!.. Папочка, ты уже волнуешься за наших детей?

– Я волнуюсь лишь о том, что ты, оказывается, еще не украшаешь собой клуб чайлд-фри. Бездетность станет твоим лучшим вкладом в генофонд. Кто теперь папочка?

– Давайте-ка ближе к телу, – скомандовал ученикам уставший от этих колкостей Крячко. – А то кто-то – не будем показывать пальцем – пожалеет уже, что родился.

Озеркин с трудом отвел нежный взгляд от наполненных презрением глаз Папки. Оба сосредоточенно прислушались к словам Крячко:

– Итак! Мы со Львом Ивановичем будем рады лицезреть, на какие чудеса дедукции способен провинциальный сыск.

– И постараемся не упасть в обморок от восхищения, – проворчал Гуров.

– Мы принимаем бой, – воинственно кивнула Леля, и близнецы, одновременно шагнув вперед, бесстрастно склонились над трупом Маргариты Сваловой.

– Очевидная чрезмерная жестокость, – хладнокровно скользила по застывшему телу Леля. – Синяк под глазом, след сильного сжатия на запястье. Скула сломана. Верхняя пуговица блузки оторвана. Ее тянули за воротник, хватали, мотали из стороны в сторону, притягивали к себе.

– Тело исколото, – Лиля рассмотрела раны на правом боку и над грудью жертвы и подняла глаза на Крячко. – Явно личный мотив. Убийца знал жертву.

– Возможно, – ответил тот. – Сексуальный мотив? Ревность?

Назаров подошел к жертве:

– Ну, она не раздета. Одежда не порвана. Множественных колото-резаных ранений, имитирующих фрикции, как наносил Чикатило, например, нет. Вскрытие, конечно, покажет, – он заулыбался начатой шутке, но быстро взял себя в руки, наткнувшись на суровую реакцию остальных, – было ли изнасилование. Но вообще, – Олег скривился, в нем проявился с юных лет избалованный женским вниманием мужчина-приз, – она какая-то… никакая. Вот вроде, – он обошел жертву, неотрывно глядя на нее, – и стрижка свежая, и серьги, пардон, цыганские, и брюки в облипку. Волосы крашеные, а корни седые.

Пожилая эксперт, снимавшая отпечатки пальцев с подлокотников стоявшего в беседке складного кресла, нервно поправила волосы и окинула Назарова взглядом, хорошо знакомым Гурову по невербальному общению театральных коллег жены: «На себя посмотри».

Тем временем Олег присел на корточки и аккуратно провел большим пальцем по сухому краю губ Сваловой:

– Даже гигиенической помады нет. Какая женщина, даже отчаявшаяся, но в поиске, это допустит?

– У нее работа публичная, – Папка помахала в воздухе телефоном с открытым сайтом галереи. В разделе «Сотрудники» под фотографией Сваловой были забронированы все экскурсии. – По несколько лекций в день. Мог быть тайный поклонник, какой-нибудь постоянный посетитель, ценитель искусства…

Назаров присел на корточки и понюхал запястье Сваловой:

– Духи для дневного выхода слишком пряные, завлекающие. Это запах желания нравиться. Даже свирепого. Но нереализованного. На аромат сердцеедки и музы никак не тянет.

– Подумаешь! – пожала плечами Папка. – Не умела себя преподнести.

– Ну нет! – Назаров поднял указательный палец вверх. – Женщина, которая не умеет себя преподнести, – его взгляд задержался на безразмерной черной одежде Папки, – просто не знает, что красива. А эта женщина, – он кивнул на жертву, – прожила достаточно, чтобы догадаться, что красивой не была никогда.

– Проявите уважение, – прервал Гуров, обводя взглядом всех. – И смиритесь, что жертвы не побегут перед гибелью в салон, чтобы вам нравиться, когда окажутся в самом, – он с сожалением посмотрел на убитую, – в самом горестном положении.

Его взгляд обежал сад:

– Сад без мужской руки, но ухожен. Весь тяжелый труд, – он указал на систему автополива и легкий мотокультиватор для вспашки и рыхления земли, – передан автоматике. Устройство садовых дорожек явно выполнили мастера. Арочная теплица из поликарбоната нестандартного размера. То есть сделана на заказ. Пленкой закрыт небольшой, но все же вкопанный бассейн. Значит, финансовые средства позволяли жить с комфортом, не завися от мужчины. То есть одиночество – выбор, а не необходимость. Назаров! У вас есть продолжения?

– Ну, вот стрижка короткая, костюм брючный, туфли на низком ходу. Какие-то бабу…

Лиля предостерегающе прервала его:

– Балетки.

– Бабулетки. В смысле, пуанты. Ну, вот это вот все!..

– Балетки, – Банин заполнил паузу, – вошли в моду благодаря Бриджит Бардо. Бывшая балерина уверенно чувствовала себя в них…

– Ну, вот тут до Бриджит Бордо как до Пекина, Паш! – Назаров вернулся в строй. – Ремешки эти с бляшками, подошва плоская… Обувь допотопной голландской школьницы!

– Назаров! – Голос Гурова стал угрожающим.

– Мне кажется, тут дело в сознательном отказе от внимания людей вообще. Не только мужчин. Что как-то странно для музейного работника. Обычно творческие девушки все такие, – он повел плечом, – внезапные! Противоречивые!

– Спасибо, – веско поблагодарил Крячко. – Есть еще желающие высказаться о женской моде? Садовой технике? Мотивах? Фрикциях Чикатило?

– Думаю, что выражу общее мнение, – деликатно заметил Банин, – если скажу «нет».

– Я не удивлен. Принято.

* * *

Пока остальные работали во дворе, Озеркин был в кухне. Он сделал ставку на дом как место, где Маргарита Свалова проводила большую часть своего времени. Интерьер, по его наблюдениям, походил на вторую кожу фигурантов. Приглядись к нему непредвзято – и получишь всю подноготную хозяина на блюде: его маленькие радости, потаенные мысли, скрытые пороки, бремя утянувших на дно страстей.

– А Свалова разбиралась не только в полезном для здоровья искусстве! – Глеб высунулся в кухонное окно.

Не разделив всеобщего удивления, Гуров одобрительно кивнул, заметив в его руке найденную алюминиевую ложку. Парень противен до невозможности, но в наблюдательности и чутье ему не откажешь. Пока остальные строили предположения, какой была жертва, по ее внешности, Глеб отправился туда, где modus operandi женщины проявляется сильнее всего.

Озеркин помахал ложкой:

– Еще теплая. Интересно, какой наркотик Маргарита Ивановна грела в ней? Экстази? Героин? Или образец менее классического искусства?

– Вряд ли, – Папка появилась в том же окне, и Гуров подумал, что они с Глебом напоминают марионеток в двухэтажном деревянном ящике, который служит сценической площадкой в народном кукольном театре, и сейчас начнут браниться и драться, как пучеглазые Джуди и Панч. – Ложка не почернела. Ее и нагревали-то, скорее всего, один раз.

– Зачем?

Гуров видел, что задавший вопрос Крячко не спускает глаз с Береговых. Долгие годы совместной охоты за преступниками и крепкой дружбы могли заставить его поклясться, о чем тот думал. О том, что сейчас они станут свидетелями непобедимой силы под названием «женская солидарность». И действительно, в войну полов с азартом включились близнецы.

Леля подняла рукав блузки Сваловой:

– Уж точно не ради дозы. Следов уколов нет.

– А шприцы, – Озеркин показал стоящую на кухонном столе покрытую неплохой графикой коробку из-под обуви с лекарствами, – есть! Звоните в наркоконтроль.

– Может, потерпевшая была диабетиком? – предположил Крячко.

– Не знал, что инсулин в ложке греют, – хмыкнул Озеркин. И опешил, потому что Лиля вырвала у него находку и, поднеся к веснушчатому носу, сморщилась:

– Что и требовалось доказать.

Они с сестрой заговорщицки обменялись взглядами, и Гуров вдруг вспомнил давнее дело тройняшек-циркачей из клана воздушных гимнастов, которых они с Крячко когда-то ловили. Один из братьев шел на вечеринку, которую устраивала за городом золотая молодежь. Развлекая гостей трюками и жонглируя, он помогал близнецам незаметно проникнуть на чердак и попасть по канату в соседний коттедж. Если кто-то из воров попадался гостям, в пьяном угаре те принимали его за того, кто стоял на голове, давал всем прикурить от своих пальцев или распиливал очередного мажора на первом этаже. К тому моменту, когда Гуров и Крячко раскрыли эту серию дерзких ограблений, ребята уже покинули страну. Ходили слухи, что цирковое братство до сих пор прячет их, гуляя в скрытой под масками и плащами толпе ряженых в Рио или Венеции или выставляя назло полиции в обманчивом свете старых прожекторов.

Леля задрала штанины жертвы, внимательно осмотрев икры и щиколотки над бордовыми туфлями со стоптанными каблуками.

– Ну-ка, ну-ка!.. – Она ловко подцепила что-то пинцетом над стопой и аккуратно подтянула, вращая вокруг оси. – Оп-ля!.. Ну, привет!

Окружившие ее коллеги увидели в лапках инструмента что-то маленькое и серое.

– Какое-то насекомое? – вооруженный дихлофосом Озеркин торчал в окне.

– Не насекомое, а паукообразное, – восхищенно произнесла Леля. – Превосходный экземпляр Ixodes ricinus. Более известный как собачий или европейский лесной клещ. А этим, – она кивнул на «Раптор», – себя ороси.

Ее сестра тоже склонилась над находкой с благоговением:

– Окрас серый, а не красно-коричневый. Тело в десятки раз увеличено. Значит, особь сыта.

Она завороженно улыбнулась:

– Покровы задней части самок этого вида эластичны и вмещают в сотни раз больше крови по сравнению с весом голодного клеща.

Эксперт следственной группы, устроившийся перекусить на лавке неподалеку, скривился и отложил шаурму.

Лиля подняла глаза на Крячко:

– Судя по диаметру, клещ впился утром, часов десять назад.

– Спасибо, дядя Коля Дроздов, – Озеркин брызнул из дихлофоса в летящую осу, – за раскрытое дело и наше счастливое детство. Сотрудницу картинной галереи убил клещ. Расходимся!

– Клещ только помог убийце застать жертву врасплох, – голос Банина доносился со стороны ухоженной клумбы с желтыми тюльпанами.

– Соучастник, значит?

– Клещи, – не обращая внимания на Озеркина, продолжал Банин, – обычно попадают на человека с травы.

Гуров был готов спорить: удивленные близнецы впервые встретили мужчину, который с такой легкостью говорил о том, что их привлекало. К сожалению, эта реакция не укрылась и от Юдина с Назаровым.

– Клумба взрыхлена. На траве у дорожки инструменты, вырванные сорняки, – он поднял брошенную в траве тяпку. – Жертва начала утро с садоводства. Пока полола, паразит заполз на ногу. Свалова его заметила. Видимо, когда застегивала, – он кивнул на сношенные туфли, – эти старомодные ремешки.

– Дальше, – Леля улыбнулась ему, – жертва попыталась вытащить клеща, применив испытанное народное средство.

– Залила членистоногое подогретым подсолнечным маслом, – Лиля указала на ложку, найденную Озеркиным.

– Как это проясняет ситуацию с убийством? – Гурову начинало нравиться преподавание. К своему стыду, он бы не догадался про ложку с подсолнечным маслом, а танатолог в морге, скорее всего, даже не стал бы упоминать в отчете, что на жертве был клещ.

– Убийца появился в тот момент, – откликнулась Папка, – когда она его, мягко говоря, не ждала. Ей угрожала природная опасность, и мозг был занят тем, как с ней справиться. Появление гостя в этот момент наверняка заставило ее растеряться.

– А если визит был запланированным?

– Вряд ли. Иначе хозяйка не возилась бы в саду до последнего, едва успев принять душ. И заметила бы это чудо природы до того, как облачилась в деловой костюм.

– Может, жертва была рассеянной?

– Вот уж нет! – Назаров вошел в гостиную, где уже рылся Озеркин. – Здесь полный ящик ежедневников. И все страницы заполнены: где, какие лекции, группы, организация квизов, детских праздников, квестов. Должно быть, она неплохо зарабатывала в галерее.

– Логично для дамы с претензиями, – в голосе Озеркина послышалось презрение. Гуров слышал такое много раз от детей успешных и жестоких родителей. От взрослых, выросших за фасадом идеальной семьи духовных интеллектуалов с улыбкой на изготовку на случай визита любопытной соседки с елейным вопросом, почему их сын или дочь не гуляют во дворе, пока те залечивают полученные накануне за тройку по математике синяки. По своему опыту он знал, что задавать вопросы сейчас не нужно. Живущая прошлым жертва сама ищет, на что натолкнуться взглядом, чтобы заговорить.

Так и случилось. Стоило Озеркину увидеть на полке тонкую вазочку с засушенной лавандой, как его голос зазвучал резко:

– Репродукции этого – как там его? – Боннара висят рядом с календарем, полным пейзажей Томаса Кинкейда, а это такой же символ художественного мещанства, как кот Мурр.

На этот раз удивленно переглянулись Папка с Баниным. Гуров впервые увидел в глазах девушки подобие уважения к своему вечному желчному оппоненту.

– Дулевский фарфор с барахолки, – Озеркин шел по комнате так, будто жил в ней и презирал годами, – стоит в серванте от ИКЕИ, на мойке – кружка-ведро. Значит, фарфор – для понта, а вот эта кадка – для утреннего кофе. «Черная карта», кстати, такая дрянь.

– Может, ей рисунок на кружке дорог был?

Гуров видел, что задавший вопрос Крячко с его интуицией был согласен с парнем, но хотел дать ему выговориться и научить своему видению места преступления коллег:

– Норштейн дорог представителям многих поколений. Они на нем выросли. Но этот кадр из «Ежика в тумане» есть на кружках одной из последних коллекций Императорского фарфорового завода. В Саратове есть фирменный магазин. Судя по декоративной тарелке с Шагалом, – он подошел к стене и перевернул сувенир, показав остальным клеймо в виде двуглавого орла и числом «1744», – Свалова там бывала. Будь она такой эстеткой, как хотела казаться со всеми своими репродукциями и сервизом, купила бы тонкую и легкую кружку с Ежиком там. Вообще все здесь какое-то фальшивое, нарочитое, что ли… Кимоно наброшено на кресло, но… – Озеркин поднес шелк к носу, – оно не пахнет ничем. Ни духами, ни кремом для тела, ни потом, в конце концов. Эта ткань ничего не впитывала, потому что не соприкасалась с телом. Значит, дома хозяйка носила что-то попроще.

Папка подняла плед, наброшенный поверх постельного белья на кровати:

– Флисовый спортивный костюм.

– Как богемно!

– В пайетках вечернего платья в шкафу, – сморщился Назаров, – проплешины.

Гуров внутренне усмехнулся очевидным мыслям этого ловеласа от МВД. Таким в голову не приходит, что женщины с неспортивными телами средних лет тоже носят такое.

– Тюбики с косметикой, – Папка сидела за трюмо в углу комнаты, – все пустые. Сыворотка для лица, средство для умывания, крем для век разрезаны, чтобы выскрести со стенок остатки средства. Роскошной жизнью это не назовешь.

– Ну, богема, – пожал плечами Крячко, – состояние души, а не банковского счета.

– Не до такой же степени! – Папка не успела взять удлиняющую тушь для ресниц, как кисть сама выпала ей в ладонь: – Вот, смотрите. Пластиковая резьба отломана. Это чтобы вычерпать скопившуюся под ней тушь.

– Может, не успела купить в этот раз? – Гуров понимал, что Крячко выбирает, кого из ребят действительно можно привлечь к расследованию. И удивился тому, как быстро сдали позиции фавориты Штолина – близнецы. Казалось, те, кто легко называл вид членистоногих на латыни, растерялись при виде самых тривиальных, бытовых вещей. А они, как известно любому сыщику, самые правдивые рассказчики.

– Обувь тоже не успела купить? – Озеркин стоял у обувницы Сваловой. – Кроссовки, даже мокасины без стелек. Эта деталь быстрее всех снашивается. Отклеивается, съезжает, мнется. Можно выкинуть, а обувь носить. Сейчас тепло. Переобуваться на работе не нужно. Никто не заметит, что денег на новую пару нет.

– А если она копила на что-то большее? – Крячко тоже исподтишка наблюдал за близнецами, окончательно сдавшими лидерские позиции. Они даже не вошли в дом, оставшись в саду, словно предпочли держаться поближе к живой природе, в исследовании которой были сильны. Полковник напрасно ждал, что, услышав простой вопрос, Леля и Лиля включатся в разговор.

– Это не мокасины, – Банин проворно опустился на колени, чтобы рассмотреть скромную пару на нижней полке. – Лоуферы. Язычок, – он провел пальцем по верхней части полуботинка, закрывающей ступню между пяткой и пальцами, – заходит на подъем стопы. Модель придумана норвежским сапожником… Ладно. Это никому не интересно.

– Как насчет этого? – Гуров указал на шкатулку с драгоценностями.

Назаров покачал головой:

– Они дешевые. Значит, на лучших друзей девушек убитая не копила. Дом себе выстроила двухэтажный, каркасный, – он просмотрел сложенные на столе документы. – Ипотека за него выплачена. Проект недорогой, но она жила здесь одна, хотя такие дома предназначены для небольшой семьи.

– Реставратор и искусствовед могла хотеть путешествовать, – скептически заметил Крячко.

– Тогда бы в истории браузера, – Папка сидела за компьютером жертвы, – были ссылки на сайты турагентов, рейтинги маршрутов, средневековых замков, домов с привидениями, горящих туров. Но в компе ни одной ссылки такого рода.

– Ни на что она не копила, – заявил Банин, на удивление легко открыв тугую железную банку для сыпучих продуктов с нарисованной горкой блинчиков, – потому что закупалась впрок. На такую зарплату это непросто делать. Вот, смотрите. Это из FixPrice. Правда, Свалова хранила в ней не крупы, а дешевую морскую соль для ванн. Смешивала с… – он принюхался, – корицей для выпечки и ароматическим маслом. Кажется, эвкалиптовым. Оно самое дешевое в сетевых магазинах и аптеках. А в «Магнит Косметик» вообще сейчас с большой скидкой. Вместе эти ингредиенты дают весьма действенную антицеллюлитную соль для ванн. Оказывает легкое местное раздражение, увлажняет. Неплохой вариант для женщины, которая готовится к важному свиданию или просто умеренно следит за собой, например.

– Ниче се умеренно! – Назаров присвистнул, открывая неприметный ящик шкафа. – Что это?

– Коллекция советских серебряных пудрениц-ракушек из первой партии Ленинградской ювелирно-часовой фабрики, – Банин был явно ошеломлен, держа одну из них. – Здесь клеймо со звездой. Такие ставились в СССР с тысяча девятьсот пятьдесят восьмого по тысяча девятьсот девяносто четвертый год. Изделия такой чистоты не выпускают давно. Разве что с рук или в антикварных магазинах можно купить, но дорого… И почему они в таком идеальном состоянии? Даже золочение на месте.

– Потому что, – Озеркин открыл бережно хранимый хозяйкой красный диплом, – Свалова была в галерее не только экскурсоводом, но и реставратором. Училась после филфака в художественном училище заочно.

– Эти пудреницы того стоят, – зачарованно прошептала Папка, проводя кончиком пальца по металлу, обрамлявшему бледный пластик. Она сделала фото миниатюрных кремово-розовых пластиковых раковин морских гребешков и загрузила их в Сеть. Гуров с интересом отметил в девушке, буквально похоронившей неплохую фигуру в безразмерной толстовке и шароварах-джинсах, не только профессиональный, но и чисто женский интерес. – Ого! На Авито такую за три с половиной тысячи продают. Но зачем их столько? Они же пустые. – она открыла зеркальце и провела пальцем по гладкому углублению под ним.

– Все проще некуда, – Озеркин взял с тумбочки бережно сохраненный Сваловой номер глянца, со страниц которого мечтательно улыбалась Анджелина Джоли. – Кто бы мог подумать? Скромная сотрудница музея держит равнение на королеву роковых голливудских див!

– А что, Анджелина тоже коллекционирует продукцию Ленинградской ювелирно-часовой фабрики? – Назаров с кислым лицом передвигал вешалки в шкафу. – Во всяком случае таких нарядов я, слава богу, на ней не замечал.

– По словам актрисы, – начал читать Озеркин, – ее ранние воспоминания о матери связаны с Guerlain. Маленькая Анджелина наблюдала, как мать наносит макияж, рассматривая пудреницы с вензелем парфюмерного дома. Узнав об этом, представители бренда прислали ей подарочную коробку с пудреницами, которые могли быть у ее матери.

– Что здесь такого? У Дюма в «Королеве Марго» Генрих Наваррский тоже вспоминает мать, пока его любовница наводит марафет, – пожал плечами Банин.

– А то, что хитрые французы соорудили отличную легенду бренда из национальной литературы для объяснения, что в их рекламе делает Лара Крофт, – Папка показала на прикрепленную к зеркалу Сваловой страницу из журнала. На картинке задумчиво брела по лавандовому полю Анджелина Джоли.

– Это, – в голосе Банина послышалась ностальгия, – их с Питтом поместье в Провансе. Вокруг виноградники, старейшие шато, потомственные виноделы, лавандовые поля…

– Кто будет думать про лаванду, когда рядом Анджелина Джоли?! Пусть Джоли хоть по картошке в мешке среди колорадского жука гуляет! – Назаров приложил к себе весьма откровенное платье жертвы. – Какая разница?!

– А такая, что подобные лиловые волны, – Банин кивнул на картинку из журнала, – образует не лаванда, а лавандин. Гибрид дикорастущих сортов Прованса. Его кусты имеют как раз такую округлую форму…

Назаров закатил глаза:

– Все понятно!

– А у жертвы, – продолжал Банин, – под окном растет лаванда узколистная. Засушен, – он показал на тонкую вазочку с полки, – тот же сорт.

– Как это опровергает мысль, что жертва, несмотря на художественный вкус, – Озеркин протянул шипящий звук, подражая гусенице из советского мультфильма «Дюймовочка», – была глуповата, мыслила по-мещански, но хотела жить красиво?

Парамедики пронесли на носилках тело убитой мимо окон комнаты, и Банин ответил шепотом:

– А если она не повелась? Может, ей, наоборот, это льстило? – Он понюхал духи, стоявшие на туалетном столике. Розовый флакон был таким же, как на картинке с Джоли. – Пусть духи не оригинальные. Звали-то ее все равно королевой Марго.

Гуров тоже думал о прозвище, которое сотрудники дали Сваловой. Как и склад антикварных пластиковых раковин, оно напоминало ему фильм, который он смотрел с женой прошлой зимой, в одной из сцен которого обнаженная Фанни Ардан, игравшая французскую принцессу и шотландскую королеву де Гиз, стояла в облаках пудры перед тем, как надеть платье. Марии предстояли съемки в эпизоде исторической драмы, где герой подглядывал за возлюбленной аристократкой, прячась за гардиной в ателье кутюрье российской императорской семьи Надежды Ламановой.

Оценив с белой завистью стать и пластику актрисы, Мария сказала тогда, что крепкие спина и ягодицы Ардан говорят о неизбежной победе Франции больше всех ее идущих в атаку полков, а сладко парфюмированные клубы свинцовой пудры вокруг ее мраморного тела символизируют интриги, которыми графиня опутала английский престол, даже явственнее ее коварных, но манящих, как бездна, глаз.

Глядя на убитую Свалову, Гуров понимал, что в ней нет ни пленительной русалочьей красоты его жены, ни роковой дерзновенности Анджелины Джоли, ни железной воли актрисы и, что важно, режиссера Фанни Ардан, ни ледяного сердца герцогини де Гиз, матери непреклонной и гордой Марии Стюарт. Но ей определенно хотелось быть красивой и обожаемой, как они. А значит, скрытной. Ведь красивые женщины, покорившие мир, – Гуров знал это не только благодаря общению с киношно-театральной богемой, к которой принадлежала жена, но и по работе с обаятельными женщинами-подследственными, – скрытны. И потому таинственны. Им приходится до поры до времени отрекаться от своих желаний и амбиций, чтобы убедить мужчин, что те сами жаждут их воплотить.

Что, помимо недостатков кожи, любила маскировать скромная экскурсовод Свалова до того, как ее постаревшее лицо исказилось гримасой муки и удивления навсегда? Какие мысли жили в запрокинутой, коротко стриженной блондинистой голове со старомодным персиковым подтоном? Какую тайну унесут в могилу приоткрытые губы? Какое сокровище мечтала сжать безжизненно свесившаяся из-под ткани, укрывшей тело, морщинистая рука?

Разномастный скарб в доме Сваловой кричал, что она была амбициозна, но бедна как церковная мышь, а потому предпочла мнить себя недооцененной этим миром королевой. Королевой, заслуживающей править балом Воланда, но, кажется, минуя желанное мероприятие, осмелилась совершить ошибку, от которой Булгаков отговаривал всех отчаявшихся, – просить у сильных мира сего об исполнении их желания. И это желание, как красноречиво показывала комната, в которой Свалова читала «Белую голубку Кордовы» Дины Рубиной, роман о смерти фальсификатора канувших в пучине русской истории XX века картин, было самым примитивным на свете. Эта женщина хотела денег. И, приди к ней на зов джинн из волшебной лампы, он бы ответил на ее просьбу с иронией тысячелетнего джинна, услышавшего очередное пожелание денег: «Что за оригинальная просьба, моя госпожа!»

– Все в этой комнате про мещанство, – раздался рядом голос Озеркина. – Про фасад, за которым простая тетка с привычкой экономить, дешевым вкусом и простецкими мечтами хочет быть Анджелиной Джоли, у которой своя винодельня и в мужьях Брэд Питт. С такими мечтами эта женщина могла приблизить свою смерть сама, желая из такой жизни вырваться.

– Ее последним желанием было вовсе не это, – все вздрогнули, услышав из окна голос Лели. – Умирая, она хотела разоблачить убийцу.

Оказалось, близнецы ушли в глубь благоухающего сада Сваловой. Держа в руках небольшую, но, как часто бывает у женщин, бездонную сумку Маргариты Ивановны, Лиля стояла у больших завязей тыквы:

– Вот сюда он выбросил ее сумку. Стандартные ценности: ключи от дома, паспорт, кошелек – на месте. Значит, искали что-то еще.

– И, видимо, не нашли, поэтому пришлось выместить раздражение на банке, которая сушилась на пеньке, – Леля подняла с земли один из осколков. – Такой же – в клумбе рядом с местом обнаружения жертвы.

– Хотела нацарапать имя убийцы? – спросил Гуров. Он начинал понимать, что Штолин не ошибся в близнецах.

– Мы же не в «Этюде в багровых тонах» из «Шерлока», – ухмыльнулись сестры.

– Нет, – покачала головой Лиля. – У Сваловой было время на это. Она же не сразу умерла.

– Осколок сам по себе что-то значит, – упаковывая улику в специальный пакет, произнесла Леля.

– Что ж! – согласно кивнул Гуров. – Давайте попытаемся выяснить, что могла иметь в виду Свалова, на допросах родни, друзей, коллег и соседей.

– И с кого начнем? – нестройным хором заговорили ученики.

– Со Степана Матвеевича Штолина, – резко проговорил Гуров. – Это он попросил музейщиков заглянуть к Сваловой. И настоял на том, чтобы кто-то из сотрудников галереи сюда пришел.

Слушатели курса недоуменно переглядывались. Их явно волновал источник скандальной информации, которую только что озвучил Гуров.

– Иногда нужно просто удачно отступить в нишу и стать свидетелем, казалось бы, обычного разговора, – добавил он, обведя взглядом присутствующих.

* * *

Будто следуя его совету, Лиля сделала шаг назад и, оступившись в неудобной обуви, задела бочку для дождевой воды. Та накренилась, и оттуда выскочил, опрокинув девушку, человек.

– Стой, гад! – крикнул Назаров и помчался следом.

Юдин и Банин последовали за ним.

– У бедолаги просто нет шансов, – констатировал Озеркин.

– Вот уж да, – поджала губы Папка.

– Разговорчики! – укорил их Крячко.

– Извините! – откликнулись оба.

В этот момент на дорожке появился Назаров. В его руках золотой рыбкой бился весьма неприглядный, помятый жизнью и недугом алкаш.

* * *

Сотрудники местного отдела ОВД не поверили своим глазам, когда по коридору здания в скромную допросную прошествовал цвет столичного и областного сыска. Кабинеты облетела новость: легендарный ловец Остряка суровый полковник Гуров будет натаскивать на работу со свидетелем зарвавшийся местный молодняк.

Мишень сего действа, правда, сильно диссонировала с масштабом мероприятия. Убегавший из сада убитой Сваловой хромой и помятый мужчина имел при себе документы на имя Анатолия Викторовича Гумнова. Его серое лицо выдавало сидельца, сальные волосы и легкая щетина – такое же презрение к гигиене, как и к окружающим людям. Мелкие черты лица и тонкие губы указывали на бесхарактерность при непомерном тщеславии. Гуров не сомневался: перед ним порочный человек. Впрочем, в этом убедились все, когда Папка тускло зачитала коллегам, поработав с базами социальных служб и МВД:

– Тридцать лет. Воспитанник вольского детского дома. Двадцать три года назад был усыновлен Маргаритой Сваловой, но возвращен в воспитательное учреждение полтора года спустя после совершения трех краж, в том числе в доме Сваловой, и постановки на учет в детскую комнату милиции. С тех пор дважды сидел в колонии для несовершеннолетних и трижды – во взрослой зоне. Кражи, разбойные нападения, нанесение тяжких телесных повреждений, в том числе несовершеннолетней жертве.

Слушавший о своих подвигах Гумнов развалился на любезно предложенном хлипком стуле:

– Ну, соску ту я, положим, не бил. А в остальном – все про меня! Жду аплодисментов.

– Перебьешься, – осадил его Назаров, протиравший влажной салфеткой ботинки Ecco, испачканные во время погони, и забрызганный грязью низ штанин.

– Подпортил шмотки, ментенок? – осклабился, обнажив гнилые зубы, оппонент. – У-у-у! Не расстраивайся! Бегаешь хорошо. Если мы с близняшками договоримся, – он подмигнул сестрам Береговым, – свечку тебя держать возьмем.

– Рот закрой! – приподнялся со своего места Банин.

– А то сам подсвечником станешь, – присоединился к нему Озеркин.

– Не надо, ребята, – Лиля подошла к Гумнову почти вплотную.

– Смотри-ка! – Тот приосанился и состроил ей глазки. – Хорошая девочка запала на Толяна. У хорошей девочки есть вкус.

– Хорошая девочка Толику не светит, – медленно сказала Лиля. – Как и тройничок.

– Ведь от Толика, – вторила ей приблизившаяся к обидчику сестра, – как и приемная мама, все женщины отказываются.

Гумнов выглядел злым и растерянным:

– Вот же сука конченая!

Гуров понял, что пора вмешаться:

– Гумнов, вы предпочтете беседовать только мужским составом?

Гумнов сопоставил силы:

– Вот уж нет! Но ты, начальничек, накинь своим кралям намордники на хлебала, а то че-то в душу не с той стороны без масла лезут!

Он делано захохотал, отчего интеллигентный Банин сморщился. Остальные сохранили ледяное спокойствие.

– Значит, так, Анатолий Викторович, – твердо продолжал Гуров.

– Яволь!

– Что вы делали в саду убитой Маргариты Ивановны Сваловой?

– Яблоки тырил.

– В апреле?

– Скороспелку искал, ага. Позарез надо. Весенний авитаминоз.

– Очевидно, сбор урожая отнял много времени. Потому что камера на фермерском магазине в начале улицы зафиксировала вас три часа назад бегущим от дома приемной матери, – Папка повернула ноутбук к Толику, чтобы тот мог лицезреть собственную персону, которая, озираясь, улепетывает по тихой энгельсской улочке днем.

– Ну, люблю я гулять там. И че?

– Летящей походкой?

– Спорт полезен. А я птица вольная.

– И, как еж, гордая?

По лицу Толика промелькнула тень злобы. Он сощурился:

– Оба знаем, что я волк. Но порода тебе моя, гражданин начальник, без разницы. Ритка жива была, когда я уходил.

– Кто-то может это подтвердить?

– Хмырь очкастый, который к ней приперся в обед.

– А поподробнее?

– А я знаю?! Приходил к ней какой-то олень. В очках. С дорогим портфелем. В залысинах. Она сказала, что он давний знакомый и не поймет, если вместе увидит. Высококультурный. А мы ж – так, стремный сын!

– Его визит прервал вашу беседу? О чем она была?

– Перетерли кое-что по-семейному, и я ушел. Ясно?

– Просто, Анатолий Викторович, ваше общение с бывшей матерью – могу я ее так называть? – оказалось столь личным, что потом вы дождались, когда ее воображаемый визитер уйдет…

– Че сразу «воображаемый»?

– И вернулись, чтобы убить Маргариту Свалову, которая как раз собиралась на работу. Затем вы по какой-то причине не покинули место преступления, а ждали, когда следственная группа завершит осмотр, и наблюдали за работой экспертов. Очевидно, опасаясь, что они найдут улики, которые укажут на вас.

– Вот только не там сидели, – с ироничной досадой заметил Крячко. – Прямой наводкой напротив камер продуктового магазина. Или вы ждали, когда наши сотрудники уедут, чтобы забрать нечто ценное из имущества Сваловой?

– Если б я че-то хотел, – Толик подался вперед, глядя в упор на Гурова, – то не церемонился бы. Давно бы лежало, – он хлопнул себя по одежде, – у меня в карманцах.

– Горлум, – прошептали хором, от неожиданности покосившись друг на друга, Папка и Озеркин.

– Если бы речь шла о привычном для вас ограблении, – возразил Гуров. – Но в домах и квартирах, которые вы обносили раньше, всегда оставался беспорядок, – Гуров показал фото с одного из мест преступлений. – Это как раз квартира, где вы избили открывшую вам девочку-подростка. При, к сожалению, недоказанном намерении изнасиловать.

– Че?!

– А то, что, – Гуров интонационно выделил грамотно произнесенное слово, – после отказа Сваловой из детдома вас никто не брал. Даже бабушки, которые берут шефство над кем-то из воспитанников и организуют ему дни рождения с конфетами, скажем, сторонились вас. Маргарита была личностью, известной в узких кругах. На ее экскурсиях хоть раз побывал каждый житель города. И, зная, что она вас опасалась, никто не хотел иметь с вами дел.

Гумнов уставился на край стола, за которым сидел Гуров:

– Натрепала она всем знатно…

– Рассказала правду. Зная, что ей это принесет выгодное в продвижении по карьере сочувствие. Что и произошло. А вы, достигнув совершеннолетия, покинули детский дом, получив от государства законное жилье.

Толик гордо расправил плечи:

– Я по жизни собственник!

– Который хотел отыграться на малолетках в последней ограбленной квартире за обиды пацанов на районе. Такие быстро срисовывают, уж простите мою природную прямоту с такими собеседниками, лохов. Но с хатой. Верно я говорю?

– Ошибаешься, че?

– А то, что, судя по жалобам соседей, притон в твоей квартире возник так же быстро, как зеленые гнойники на лицах приятелей, сидящих на «крокодиле». – Гуров показал стопку протоколов и покачал головой. – Это ж надо, сколько участковый бумаги на тебя извел!

– Кореша меня не обижали, – Гумнов жалко насупился.

– А откуда тогда эти справки из травмпункта? Многочисленные следы побоев, перелом руки, сотрясение мозга, открытый перелом носа, резаные раны, десятки швов… – Гуров поднял на подозреваемого усталый взгляд. – Мне продолжать, Франкенштейн?

– Ну, было дело! Кто старое помянет…

– Судя по записям об операции в областной глазной больнице, ты допоминался. Добрые кореша чуть левый глаз не выбили.

– И че?

– А то. Зная, как ты любишь искать виноватых в безобидных женщинах, предполагаю, что все обиды перенес на Свалову. И хотел отомстить ей.

Гумнов нервно потер руки, глядя в сторону.

– Как ты ее доставал, говори! – прорычал Гуров. – Сначала по мелочи? Воровал яблоки? Ломал садовый инвентарь? Относил в ломбарды украденные вещи, которые она реставрировала, да?

– Да! Да! Да! – завопил Толик, и все вздрогнули, до того это был сдавленный, истеричный, затравленный, похожий на детский крик.

– Она мне все позволяла. Чувствовала себя виноватой за то, что вернула в детдом. Реально ее косяк, значит. А я и рад стараться! Одних пудрениц, которые она собирала, десятки в ломбарды снес. Пропивал и к ней приходил с пьяной рожей: пусть полюбуется! Ритка только гранаты не позволяла тырить. Говорила, для карьеры ей очень нужно. Ну, что как бы богатая она, востребованная. Мне перепадало с ее зарплат. Че, я против буду?

– А днем к ней сегодня пришел зачем?

– Она на меня дарственную написала. От руки. На свой дом и бабкин в деревне. Говорила, мне туда тикать надо. Потому что там, – он показал руками кавычки, – фундамент моей будущей жизни. «Жизни после смерти». В общем, бред какой-то. Я подумал: «Битву экстрасенсов» пересмотрела. Но она вообще в последнее время странная была. Сама меня нашла. Пожрать принесла. Корешей выперла. Попросила прощения. Стала помогать. Хотя она ведь даже про малолетку ту знала. Я ей на свидании все выложил. Душу облегчил, так сказать.

– Значит, в день своей смерти Маргарита Ивановна показала вам документы и просила зайти за ними, когда ее визитер уйдет?

– Да. И ключи от бабкиного дома в деревне прихватить велела. Я боялся, что их ваши заберут.

– Заберут откуда?

Гумнов стыдливо улыбнулся.

– Из аквариума. Она там переделанные часы, которые на блошиных рынках скупала, хранила. Превращала их в забавные вещицы навроде сказочных и дарила мне, как игрушки. Говорила, что я с ними похож на Электроника. Наша фишка, еще когда я у нее жил, была. Мы тогда с ней к бабке в Синенькие на каникулы ездили. Та меня дюшесом кормила. Померла от инфаркта, когда я с корешами по малолетке Риткину хату обнес. Ритка потому меня и сдала обратно в детдом.

В словах Гумнова впервые слышалось нечто похожее на сожаление. Вопрос Гурова отвлек его:

– Что произошло, когда вы вернулись?

– Склизкий пацан по веранде метался. На работу и ментам звонил.

– Он мог убить Свалову?

– Трусоват для мокрушника. Хотя я не видел тех, кому это впервой.

– Фоторобот старого знакомого Маргариты Ивановны составить поможете?

– Я могу быстро сделать, – подала голос Папка, запуская нужную программу на ноутбуке.

Гуров кивнул ей.

– Отчего ж не помочь хорошему человечку? С такими щечками! – засюсюкал Толик. – Составлю портрет и приятную компанию.

– Насчет приятного Толик явно загнул, – процедил Озеркин, наклонившись к уху Гумнова. – А если Толик в общении с дамой позволит себе лишнего, я вернусь. И сделаю из Толика кролика. Или гномика.

Папка посмотрела на него с благодарностью, неожиданной для всех присутствующих и самой себя.

Гумнов немного помолчал и серьезно обратился к Гурову:

– Ты убивца-то Риткиного поймаешь, начальник? Мать, хоть и бывшая, все-таки.

– Сначала нужно проверить, что там за документы на недвижимость и о каком фундаменте речь.

Толик пожал плечами:

– Ищите. Самому интересно. Заодно девки узнают, – он кивнул на Береговых и Папку, те дружно фыркнули, – что я завидный жених. И, может, найдется на что похоронить Ритку. А так – пусть музейные стараются! Может, выпишут там че на черный день от государства? Не будут же заслуженного работника, как собаку, в аллейке за музеем хоронить? Хотя Ритка в Синенькие на кладбище никогда не хотела. Говорила, там какая-то продавщица злая лежит. Так что пусть лучше из музейного сквера за искусством в стране приглядит. Королева Марго, блин!

Вскоре Папка приступила к работе над созданием фоторобота очередного подозреваемого в убийстве Сваловой. Юдин поехал разбираться с ее наследственными делами. А Гуров, несмотря на оценку мозгового штурма при осмотре места преступления как удачного, принял непростое решение разделить команду, чтобы выяснить все о таинственном визитере Сваловой. И юноше, который прибыл из музея, чтобы ее найти. Приходилось признать, что широкий круг общения Маргариты Ивановны, ее активная деятельность экскурсовода и реставратора, а также, мягко говоря, непростой характер убеждали полковника, что расследование может затянуться и им с Крячко еще предстоит заскучать на волжском просторе по смогу и тесноте Москвы.

* * *

Выпив кофе, Крячко с Пашей Баниным, Лилей и Лелей Береговыми сели в до боли знакомый автобус, чтобы отправиться назад в картинную галерею, где их ждали коллеги Сваловой.

По прибытии никто не сомневался, что директор энгельсской картинной галереи проявляла чудеса профессионализма, отдавая распоряжения об организации гражданской панихиды по Сваловой и одновременно оплакивая ее во время беседы с обязанными найти ее убийцу людьми.

Им налили крепкого чая в старомодные чашки-тюльпаны из тонкостенного дулевского фарфора с розами и птицами, которые, казалось, тоже всматривались в лицо Екатерины Павловны Савиной и слушали происходивший в ее заставленном тяжелой антикварной мебелью кабинете разговор.

Мокрое от слез лицо директора энгельсской картинной галереи выражало одновременно глубокую скорбь и привычную деловитую сосредоточенность. Периодически она громко сморкалась, с неудовольствием отрываясь от чая с мелиссой, который близнецы подливали ей по очереди. Если нутро женской сумки всегда оставалось для Крячко загадкой (он до сих пор помнил, как на первом свидании его будущая жена извлекла из клатча отдельно живую ящерку и ее хвост), то содержимое шопперов Береговых ужасало его вдвойне. Не прошло и пяти минут, как они организовали для поверженного смертью коллеги в шок музейного коллектива успокаивающий чай, ароматерапию с лавандой и мелиссой и пакет домашнего лимонного мармелада, как в его детстве. Все же Юдина можно понять. Кто эти девушки, черт возьми?!

– Так когда, вы говорите, началась коллаборация галереи с полицией, которая предполагала регулярное участие Маргариты Сваловой? – Леля ловко мешала сахар в чашке, не сводя глаз с Савиной.

– Да года три назад.

– С чьей подачи? – Лиля бережно передавала травяной чай директору галереи, ловко приняв чашку из рук сестры.

Савина благодарно кивнула.

– Маргариты. Она рассказала, что ее сосед по дому и давний друг – тот самый писатель, Степан Матвеевич Штолин. Который книгу про местного Дракулу, маньяка-кровопийцу, написал. Как его? Тоже вроде как Дракула, но по-еврейски. Ну, то есть… – она смутилась. – Я не то имела в виду.

Банин передал ей кременкульское печенье в шоколадной глазури из запасов администратора:

– Драганер?

Екатерина Павловна махнула рукой:

– Он самый!

– Я думал, – Крячко определенно начинал уставать от литературных мотивов в этом деле, – Дракула жил в Трансильвании.

– В Саратове, как вы наверняка успели заметить, все свое. Даже Дракула. – Екатерина Павловна пододвинула к нему вазу «Мишек в лесу». – Вообще у нас тут своя Трансильвания. Сами убедитесь. Не совсем у нас, впрочем, – поправилась она.

«Не каждый невиновный способен так шутить после убийства коллеги», – отметил про себя Крячко.

– Все верно, – пояснил ему Банин. – Дракула – румынский князь. А Драганер – российский подросток, который девушек резал. Жил в Камышине Волгоградской области. То есть нам – соседский. Следователь, который его ловил, на прошлые курсы повышения квалификации к нам приезжал. Так и узнали, что Степан Матвеевич его тогда консультировал. Ну, и книгу про Драганера потом написал. Про то, как тот верил, что является потомком Дракулы. Его мама надоумила.

Полковник уставился в чашку.

– Да уж. – Он обратился к Савиной: – Значит, сотрудничество со Штолиным оказалось плодотворным?

– На предварительной встрече он оказался колоритной личностью, – она мечтательно улыбнулась. – Эти шляпа, рубаха, ковбойские сапоги… У нас коллектив женский. Мы были покорены.

– Понимаю, – сдержанно улыбнулся Крячко, поставив чашку.

– Мы и все книги его приобрели. Чтобы во время проверок всяких хвастаться, какие у нас спикеры.

Она указала рукой на полку с батареей твердых переплетов в броских обложках.

– Вы позволите? – Крячко сделал снимок и отправил его с коротким сообщением Гурову.

Савина шумно отхлебнула чай и продолжила:

– Они с Марго отлично сработались. Он взял на себя криминальную часть лекции, она – искусствоведческо-просветительскую. Он пугал страшными историями, она – показом картин. Нам как раз тогда викторианские гравюры из частной коллекции привезли. Мрачные улицы, кричащие девушки, Джек Потрошитель. И еще какой-то… его тезка.

Эрудиция Банина снова восхитила Крячко:

– Джек-прыгун или Джек-попрыгун? Это русский вариант имени персонажа городской легенды Лондона. Буквальный перевод – «Джек-пружинки-на-пятках».

– Ну да. Мы открывались на Хеллоуин. Пришедшим в костюмах – вход бесплатный.

Она увлеклась воспоминаниями и улыбнулась:

– Вообще это как раз была идея Марго. Такая мрачная экстравагантность была в ее стиле, знаете? На День святого Валентина она даже делала бал для местных олигархов, посвященный Струйской. Объяснила, что ее имение было совсем рядом, под Пензой, – Савина махнула рукой. – Во всяком случае, мы приурочили к мероприятию аукцион и продали много пейзажной живописи местных художников. Вырученные деньги тогда очень поддержали галерею. Купили большой экран в зал для открытых лекций. Сделали ремонт в мастерских, чтобы открыть грошовые занятия по рисованию для детей.

Она помолчала и продолжила:

– В общем, мероприятие привлекло много людей в галерею, даже саратовский бомонд. У нас были модельеры Анна Иванова, Павел Ерокин, Лиора Рубин, ведущая Лилия Матвеева, сценарист Светлана Федорова, сомелье Алексей Табаяков, организатор модных свадеб Мария Медичи…

– Я думал, Мария Медичи умерла в семнадцатом веке, – не удержался Крячко.

Савина вздохнула:

– Чего ни сделаешь ради продвижения культурного мероприятия в провинции! Вот и «Тотальный диктант» этот пиарим всеми силами! Штолин, кстати, был первым диктующим, кого пригласила Свалова. О господи! – Она схватилась за голову. – Как эту махину теперь проводить?

– Без Маргариты Сваловой? – уточнил Крячко. Он знал, что жена Гурова в прошлом году читала текст «Тотального диктанта» в одной из столичных библиотек. Судя по тому, сколько раз ей звонили во время юбилея мужа в ресторан накануне, организация мероприятия была делом хлопотным.

– Она его последние три года делала. Была координатором площадки во всем музее и в галерее как филиале. Написание новостей, регистрация, подбор чтецов и ведущих – все на ней! Подружилась с актерами местных театров, даже столичными кинозвездами, которые начинали здесь. Говорила, что однажды Евгений Миронов в нашу галерею «Тотальный диктант» читать придет. Мы уже начинали бояться, что Маргариту переманит какой-нибудь московский музей. На хороших кураторов большой спрос.

– А скажите, – Крячко засмотрелся на необычный натюрморт на стене за директорским столом, – был ли кто-то из коллег в галерее, кто претендовал на эту должность? Или, может быть, хотел руководить другим проектом, начатым Сваловой?

– Ну, это такое почетное волонтерство. Большинству наших сотрудников не нужна обременительная светская жизнь. Разве что Чувину…

– А имя и должность у него есть? – Крячко приготовился сделать запись в блокнот.

– Художник, на чью картину вы смотрите, – местный живописец Вениамин Чувин.

– Он ваш сотрудник?

– Ну что вы! Вениамин Федорович уже давно ушел в мир иной. Большинство его работ находится в частных коллекциях, в том числе за рубежом. Но значительная часть пейзажей Саратова и волжских берегов, а также натюрмортов входит в наш фонд. Вот «Астры», например, – она указала на привлекшую внимание Крячко картину. – Холсты переданы нам в дар внуком художника, Александром Чувиным. Он-то как раз и является нашим коллегой.

Она открыла на ноутбуке сайт галереи и загрузила раздел «Сотрудники». С фотографии смотрел блондин с лицом молодого Олега Янковского. Близнецы были явно заинтересованы. Крячко заметил, что, получив молчаливое одобрение сестры, Леля гуглит «Александр Бориславич Чувин» в своем телефоне за них двоих. Зато понятно, кого нужно брать с собой на беседу с потомком художника.

– Саша недавно окончил местный факультет журналистики, с успехом развивает собственный телеграм-канал об искусстве. Год назад Саша занял свою нишу в музее: ведет наши соцсети, публикует в них арты, созданные с помощью нейросетей, описывает посредством искусственного интеллекта наш фонд. У нас никто этого не умеет, – Савина покорно нагнула голову, выставив вперед руки. – За Сашей – будущее. Мы это понимаем все.

– Екатерина Павловна, – Крячко внимательно посмотрел на нее, – я правильно понимаю, что Маргарита Ивановна каким-то образом встала на пути реализации масштабных планов и, следовательно, больших амбиций прогрессивного юного Александра?

– Марго была старой школы, – вздохнула Савина. – Она верила, что люди должны приходить в музеи как в храмы и созерцать искусство только в намоленной тишине наших залов. А Саша хотел проводить как можно больше мероприятий онлайн, ориентироваться на зумеров и блогеров, продвигаться через фестивали цифрового искусства и бог знает что еще. Маргарита же не сомневалась, что нейросеть можно научить сносно воспроизводить пропорции предметов и человеческого тела. Даже рисовать в духе известных художников, имитируя их стиль. Но у обученной программы никогда не будет уникального взгляда на мир, которым обладали Пикассо, Ривера или Модильяни, их понимания красоты, прожитой ими жизни, пережитых страданий, в конце концов. Разве можно привить технике искру божью, если она не в каждом человеке-то есть? А Саша творит, смешивая в компьютерных программах Кало и Риверу. Знаете, какой пост стал самым популярным за всю историю существования нашего аккаунта во «ВКонтакте»? Его подборка «Десять стен, которые взбесят Рокфеллера».

– Под Another Brick in the Wall группы Pink Floyd, конечно? – грустно спросил Банин.

– Саша так мыслит! Так что с Маргаритой у них было, если хотите, противостояние философий и стилей, – она вздохнула.

Леля и Лиля восхищенно переглянулись.

– Звучит непримиримо, – сказал Крячко. – А как бы нам поговорить с молодым человеком, вступившим в такую масштабную эстетическую борьбу?

Близнецы занервничали, как гончие в предвкушении охоты. «Видели бы их сейчас Назаров или Юдин!» – решил Крячко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.