Юкио Мисима
Музыка. Психоанализ женской фригидности

Yukio Mishima ONGAKU Copyright © The Heirs of Yukio Mishima, 1964 All rights reserved

Перевод с японского Елены Струговой

Оформление обложки Вадима Пожидаева

© Е. В. Стругова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

* * *

От издателя

Заметки господина Сиоми Кадзунори под названием «Музыка», описывающие случай женской фригидности, целиком и полностью опираются на реальные события (хотя все имена изменены) и представляют собой редкий документ, в котором дух экспериментального исследования, проведенного представителем медицинской науки, искусно соединен с хладнокровным самоанализом автора. Когда рукопись попала к нам, у нас не возникло сомнений в том, что ее необходимо опубликовать, но также мы приняли решение привлечь внимание читателей к двум моментам.

Первое: научный подход к изучению женской сексуальности, описанный господином Сиоми, исключает всякую деликатность, что, скорее всего, вызовет внутренний протест, и в первую очередь – у читательниц. В художественной литературе такое материалистическое отношение к сексуальным проблемам вполне допустимо: физиология полностью или частично окутана вуалью двусмысленности, и это призвано подтолкнуть читательское воображение. Но автор заметок ни о чем подобном не беспокоится – если в тексте и появляется специфическое описание секса, в котором автор прибегает к символам или мифологии, дело во влиянии на автора диких фантазий пациентки.

Второе: изложенное в заметках слишком далеко от привычной действительности, от нормальных чувств, которые испытывает женщина, и мы опасаемся, что кто-то из читателей сочтет их фантастическим произведением. Однако мы вынуждены признать, что они основаны на реальных фактах, а следовательно, в данном труде нам предстоит столкнуться с безграничной глубиной и широтой того, что зовется человеческой натурой. Это не всегда приятное зрелище, но, какие бы призраки ни являлись нам, человеческая натура – причудливый мифический лес, и обитает в нем не только героиня заметок Рэйко, но и каждая из вас, читательницы.

1

С тех пор как я открыл медицинский кабинет на четвертом этаже одного из высотных зданий в Хибия, миновало пять лет, и за это время люди постепенно узнали, что такое психоанализ, с которым прежде были знакомы немногие. Конечно, с процветанием американских психоаналитиков не сравнить, но, хотя арендная плата за помещение была высокой, дела шли неплохо, и благодарить за это стоило не только меня лично, но и мою специальность.

Полагаю, отчасти причиной успеха стало то, что я устроил кабинет в центре города, создал такую атмосферу, при которой любой мог свободно прийти сюда и получить небольшую консультацию. В последнее время мой кабинет посещали по пути с работы служащие и девушки из офисов – мимоходом, непринужденно, словно обращались к хироманту (и скрывать сложные внутренние конфликты им было незачем).

Сложилось так, что по мере развития общества с людьми стали обращаться, как с шестеренками механизма, и сопротивляться вовлечению в этот гигантский механизм невозможно. В результате число моих пациентов резко возросло, и было понятно, что даже среди японцев, которым не нужно, в отличие от американцев, бороться с тисками пуританской морали (особенно это касается жителей больших городов), растет количество людей, страдающих неврозами.

Поэтому среди моих пациентов, как уже говорилось, есть служащий и девушка из офиса. Хостес из бара и светская дама. Телепродюсер и профессиональный игрок в бейсбол. Без преувеличения можно сказать, что это самые современные профессии.

Одни пациенты приходят по рекомендации моих друзей-медиков, другие – без каких-либо рекомендаций. Во всяком случае, перемены в обществе значительны, и визит к психоаналитику не считается, как прежде, позором для семьи. В отличие от посещений зубного врача, большинство пациентов стесняются попадаться другим людям на глаза, но в последнее время меня удручает, что многие приходят из-за привычки к бесполезным признаниям, – другими словами, чтобы удовлетворить свой психологический эксгибиционизм, – и чаще всего это женщины.

Конечно, с любого клиента я беру установленную плату. На самом деле это часть лечения. Мой учитель, профессор F, говорил, что бессознательное использование смысла, который несут в себе деньги, имеет целью упорядочить психику пациента, поэтому следует избегать и предоплаты, и отложенной оплаты нескольких сеансов постфактум, а поставить дело так, чтобы пациент передавал оплату психоаналитику после каждого приема.

Если меня спросят, кто из множества пациентов произвел на меня самое сильное впечатление, я отвечу, что среди них были как люди с тяжелыми заболеваниями, так и те, кто жаловался на странные симптомы. Но все-таки в первую очередь я должен назвать Юмикаву Рэйко.

И не потому, что она, как будет изложено дальше, посетила меня с ужасной проблемой. Причина в том, что эта женщина в конечном итоге заставила меня буквально содрогнуться от того, насколько причудливы человеческая душа и тело.

Как психоаналитик, я сталкивался с разными случаями и стараюсь из любого дела извлекать пользу для своей практики, но чем больше я узнаю, тем глубже чувствую, что мир сексуальных желаний человека безграничен, его так просто не понять, в нем нет общего для всех представления о счастье. Мне хочется привлечь внимание читателя именно к этому.

2

Моя клиника состояла из трех помещений с плотно закрывающимися дверями и прекрасной звукоизоляцией. Чтобы предотвратить естественные ассоциации, возникающие при чрезмерном возбуждении органов чувств, в них не было ни цветочных ваз, ни картин в рамах, зато в приемной я постарался по возможности создать приятную обстановку: большие окна, удобные кресла, обивка которых продуманно сочеталась с цветом стен, на журнальной стойке – иллюстрированные японские и европейские журналы, ваза со свежими цветами. Как-то раз пациент, вынужденный долго ожидать своей очереди, съел желтые хризантемы из вазы, но то был исключительный случай.

Хризантемы мне вспомнились потому, что утром, когда в мою клинику впервые пришла Юмикава Рэйко, они стояли в вазе, – определенно, это было ясное осеннее утро.

Накануне мы созвонились и договорились о приеме, и в этот день Юмикава Рэйко была первой посетительницей. По телефону она производила нормальное впечатление, хотя довольно низкий голос выдавал смену настроения, а в тоне проскальзывала легкая нервозность. У нее было рекомендательное письмо от врача из больницы, моего давнего друга. С какой стороны ни посмотреть, этот случай не представлялся мне сложным.

Тем утром я пришел в клинику, поздоровался с ассистентом Кодамой и медсестрой Ямаути, и ко времени, на которое мы договорились с Юмикавой Рэйко, переоделся в белый халат. Она пришла в ярко-красном пальто, опоздав минут на семь. За ее приверженностью к цвету, привлекающему взгляды, скрывалось некое состояние души.

Меня поразила красота Рэйко: ей было двадцать четыре или двадцать пять, но на фоне ярко-красного пальто дорогая, неброская косметика казалась естественным цветом лица.

Правильные, но не холодные черты. Хорошей формы нос делал ее профиль очень привлекательным, однако не вызывал ощущения, будто его владелица высокомерна, – он был достаточно мил. Пухлые губы, небольшой изящный подбородок. Ясные глаза – в них не было ничего, что называется, ненормального.

Но когда я вышел поздороваться, она попыталась приветливо улыбнуться, и именно в этот момент щека у нее задергалась в тике.

Я сделал вид, что не заметил этого спазма – явного признака истерии. Тик был не такой уж страшный: несколько раз легкой зыбью скользнув по щеке, он исчез.

Девушка явно пребывала в замешательстве. Я умело притворился, что не обратил внимания, но она все поняла. Может быть, подобное сравнение прозвучит странно, но в ту минуту она походила на красавицу, которая на краткий миг обернулась лисой.

В ясный день поздней осени за окном стеной выстроились офисные здания, театр, отель, другие многоэтажные дома, и в моей приемной, где каждый посетитель чувствовал, что находится в современной клинике, возникшая фантазия была абсолютно неуместна.

Я пригласил Рэйко в кабинет, заверил, что здесь нет причин беспокоиться насчет посторонних глаз и ушей. Потом предложил ей сесть в кресло, которое во время сеанса принимало удобное для пациента положение, положил на стол перед собой блокнот и, стараясь сделать вид, что не придаю записям особого значения, устроился на низком стуле.

Когда мы остались вдвоем, она приятным голосом изложила суть дела:

– С нынешнего лета у меня отчего-то плохой аппетит. Я думала, летом в этом нет ничего особенного, но порой возникала тошнота. Такое было не раз, снова и снова, и это очень мешает. Я пыталась пить готовые желудочные таблетки, но совсем не помогло. Я заметила это недавно и испугалась. – Рэйко острым кончиком языка облизнула верхнюю губу и запнулась. – Я предположила, что беременна.

– Был повод подозревать? – сразу спросил я.

– Да, – с гордостью произнесла Рэйко и после столь смелого ответа продолжила: – Об этом я хочу рассказать позже, по порядку. Я пошла к врачу, но оказалось, что признаков беременности нет. Несколько раз посещала терапевта, господина R, но после разных обследований никто ничего так и не понял, и на основании моих жалоб меня направили сюда.

Затем Рэйко по собственному почину принялась рассказывать о своей семье, о том, как она росла; я не перебивал, дав ей возможность говорить. Вот что она рассказала.

Юмикава – богатая семья из города Кофу, отец принадлежит к семнадцатому поколению знаменитого старинного рода. Сама Рэйко, когда окончила в родном городе женскую школу, пожелала продолжить учебу в Токио в женском университете S и жила там в общежитии. Обещала после окончания университета сразу вернуться домой, но потом решительно отказалась от этих планов, поскольку терпеть не могла жениха – троюродного брата, убедила отца, что ей нужно еще немного изучить общество, и устроилась на службу в крупную внешнеторговую компанию. С тех пор прошло уже два года, и, если она теперь уедет в родной город, ее ждет свадьба с противным ей мужчиной. Так что она решила и дальше оставаться в Токио, снимает квартиру, живет, как ей нравится, а любящий отец, хотя на словах и сердится, присылает ей достаточно денег.

Прекрасное положение, – кажется, большего и желать нельзя. Зарплата, которую Рэйко получает в компании, по сути, идет на карманные расходы: нет необходимости отправлять деньги родителям, это они полностью обеспечивают ее. Отец, похоже, уверился в том, что при благополучной во всех отношениях жизни со здоровьем дочери все будет хорошо.

Однако с наступлением осени к упомянутым выше симптомам – отсутствию аппетита и тошноте – добавился замеченный мною ранее тик.

– Так странно. Как будто мое лицо незаметно для меня забегает вперед…

Такое высказывание, типичное для психолога, указывало на незаурядный ум, но пока она говорила, ее щека снова задергалась в тике, и я чувствовал, что Рэйко усилием воли удерживает на лице напряженную улыбку, – чудилось, будто она мне подмигивает. Она старалась побороть тик, а он, наоборот, проявлялся: такие шутки всегда играет сопротивление истерического свойства.

И тут Рэйко вдруг произнесла нечто странное:

– Доктор, почему так происходит? Я не слышу музыки.

3

Я спросил, в чем дело, и оказалось, что имеет место следующее: например, когда она слушает радиоспектакль, диалоги героев звучат четко, а сопровождающая их музыка исчезает, будто внезапно солнце скрывается тенью, и становится тоскливо. Тогда я уточнил, как обстоят дела с чисто музыкальными программами, и выяснилось, что, едва начинается мелодия, сколько ни увеличивай громкость, Рэйко ничего не слышит; через некоторое время объявляют следующую композицию, и это она слышит прекрасно. То есть когда у нее в голове всплывает слово «музыка», собственно музыка исчезает. Понятие «музыка» уничтожает саму музыку.

Это показалось мне необычным помрачением рассудка, и я захотел немедленно провести эксперимент. Я попросил у медсестры транзисторный приемник и принялся крутить диск настройки. На какой-то станции передавали лекцию на английском языке – ее Рэйко отлично слышала.

Я снова повернул диск настройки, и с другой радиостанции в комнату вдруг ворвалась громкая латиноамериканская музыка. В глазах Рэйко появилась странная, тревожная растерянность, наподобие той, какая бывает у человека, который пытается увернуться от автомобиля на забитой машинами дороге. По взгляду нельзя было понять наверняка, слышала Рэйко начало музыки или нет, но чувствовалось, что она стоит перед выбором: «Ах, что делать? Сказать, что я слышу, или сказать, что не слышу?» Однако спустя миг стало ясно, что она ничего не слышит. С ее лица пропали живые краски, глаза остекленели; она молчала, широко распахнув глаза.

Прозрачные, они налились слезами.

Я намеревался если не сегодня, то со следующего раза применить метод лечения, построенный на свободных ассоциациях, но рассудил, что есть и другой способ: пока пациент эмоционально нестабилен, задавать ему прямые вопросы, не оставляя времени почувствовать враждебность к психоаналитику. Даже у профессора F, считавшего, что при первом визите выявление симптомов должно основываться не на вопросах и ответах, а на методе свободных ассоциаций, этот недозволенный прием однажды привел к замечательному успеху.

– Вы говорили о возможной беременности. Вы продолжаете встречаться с этим партнером?

– Да. – На этот вопрос она ответила неожиданно приветливо, словно ей было приятно. – Когда я пришла работать в компанию, в том же отделе были молодые мужчины, которые старались привлечь мое внимание, но все они слишком обхаживали меня, а я, наоборот, чувствовала к ним неприязнь и держалась отстраненно. А этот человек…

Рэйко достала из сумочки чехол для проездного билета, а оттуда извлекла фотографию.

На фотографии был юноша в спортивных трусах и майке, явно участник студенческой команды гребцов. Он стоял в шлюпке-одиночке, с веслом в одной руке, и улыбался, подняв другую руку. Судя по эмблеме на груди, он был студентом университета T, известного сильной гребной командой.

Хорошо сложен, высокого роста, лицо современного красавчика – девушки таких юношей обожают.

– Это студенческая фотография, но он и сейчас выглядит как студент, и в компании о нем очень хорошего мнения, – добавила Рэйко, взглянув на снимок.

– Замечательно, – неопределенно поддакнул я.

Как следовало из дальнейшего рассказа, через несколько месяцев после прихода Рэйко в компанию стало понятно, что сердце этого молодого человека – Эгами Рюити, кумира всех конторских девушек, для которых она была явной соперницей, – не удалось завоевать никому. Некоторое время Рэйко держалась очень холодно, молодой человек тоже не выказывал интереса, так что в коллективе возникло некое подобие женской дружбы и Рэйко позволили примкнуть к союзу, окружавшему неприкосновенного Рюити.

Такое показное безразличие с обеих сторон и противодействие сослуживиц, наоборот, легко взращивают особые чувства, поэтому Рэйко не смогла избавиться от возникшего у нее интереса к Рюити. Можно сказать, что она влюбилась в него против воли.

4

Я не ставлю целью написать роман, так что, думаю, лучше просто изложить основные моменты.

Итак, Рэйко и Рюити быстро подружились, случайно встретившись вне службы, и молодой человек сказал, что Рэйко нравилась ему с тех пор, как появилась в компании. Рэйко за те несколько месяцев, что видела его на работе, убедилась, что он не сердцеед и не ловелас, поэтому сразу поверила признанию в любви – для уже влюбленной девушки это было немыслимым счастьем.

Они встречались, всячески заботясь о том, чтобы об их отношениях не узнали в компании, и через два месяца Рэйко согласилась на интимную близость. По ее словам, это согласие было внезапным.

– Вы впервые согласились на близость?

– Что вы имеете в виду?

– Для вас это был первый опыт в жизни?

Рэйко запнулась, глаза потемнели. По щеке опять молнией скользнул злополучный тик.

– Думаю, стоит рассказать вам все. Когда Эгами захотел интимной близости, для меня это было мучительно, просто ужасно. Я родилась в приличной семье, так что в этом отношении не была распущенной или развратной, в студенческие годы встречалась с несколькими парнями, но всегда блюла себя. Только после знакомства с Эгами я, как обычная женщина, стала мечтать о замужестве, но чем больше любила его, тем сильнее этого боялась – меня охватывал ужас при мысли, что впечатление о моей невинности, которое я желала ему внушить, может рухнуть. Дело в том, что в ранней юности мной… овладел ненавистный мне жених. Я его еще больше возненавидела, и, как уже говорила, поступила в университет в Токио, чтобы от него убежать. Я все время думала, если… когда мы с Эгами поженимся и раскроется, что я не девственница, уж лучше умереть. Когда Эгами захотел близости, не упомянув о женитьбе, может быть, он так осторожно выведывал… рассчитывал, что я не соглашусь. Но я полюбила его по-настоящему, и мне это показалось своего рода шансом, поэтому… Поэтому после долгих и мучительных раздумий я все-таки согласилась. Он, наверное, понял, что я не невинна, однако промолчал. Это больно ударило по моей гордости. И потом он тоже ничего не говорил. Я заподозрила, что, возможно, Эгами сейчас молчит, чтобы после использовать это как козырь, в случае если я буду настаивать на свадьбе. Думаю, мое подозрение не так уж беспочвенно. Эгами и дальше ни разу не заводил разговора о женитьбе. Наши отношения продолжаются почти год, а нынешним летом появились симптомы, о которых я вам говорила. Это очень печально, но я по-прежнему очень его люблю. Даже намного больше, чем раньше. И мне страшно, до каких пределов меня может довести эта любовь.

Разумеется, в мой кабинет не стоит ходить за советами по личным вопросам. Я порой думаю, что с ними лучше обращаться в газетную колонку, где такие советы дают. Да и то сказать: подобные истории так банальны, что ими не заинтересуются даже в газетах. Однако я засомневался – очень уж логично звучал рассказ Рэйко. Интересно, что женщина, которая так логично излагает свою любовную историю, страдает при этом истерией. Мне было кристально ясно, что тик, отсутствие аппетита, частая тошнота – не физиологические симптомы, а, несомненно, признаки истерии.

В Америке при наблюдении у психоаналитика пациент в большинстве случаев приходит на сеанс каждый день или через день, а в Японии принято, чтобы в начале лечения назначались часовые встречи раз в неделю. В тот день я уделил Рэйко время с десяти до одиннадцати часов, поэтому назначил ей следующий сеанс неделю спустя, в тот же день, с десяти до одиннадцати утра. Пациент тоже несет ответственность за соблюдение договоренностей и обязан пообещать, что в случае пропуска, пусть даже из-за неотложных дел, оплатит сеанс.

Время истекло; получив плату, включавшую и деньги за первичную консультацию, я отпустил Рэйко.

5

Вторая наша встреча должна была состояться спустя неделю в тот же час и в тот же день, но через пять дней после ее первого посещения мне экспресс-почтой пришло письмо. В нем Рэйко сообщала, что не сможет прийти на второй прием:

Глубокоуважаемый господин Сиоми!

После того как я, набравшись храбрости, посетила Вас, мне показалось, что, выплеснув долго копившиеся во мне чувства, я испытала облегчение физически и душевно, однако со следующего дня проявился противоположный эффект.

Лицо безостановочно подергивается; стоит подумать, что тик прекратился, как он возникает с новой силой, из-за чего я все это время не хожу на службу. Я не в силах смотреть на еду, но, опасаясь, что могу умереть от голода, заставляю себя есть, после чего иногда сразу возникает рвота и пища не задерживается в организме. Я боюсь, что, если еще раз приду к Вам, неизвестно, насколько кошмарная реакция меня ожидает.

Эта мысль пугает меня. Мы договорились, но я хотела бы, чтобы Вы позволили мне в нынешнюю среду пропустить прием.

Если честно, в прошлый раз я намеренно не сказала Вам кое-что важное. У меня не хватило смелости сказать это в первую же встречу. Я сама ставлю себе диагноз: может быть, и ужасные симптомы возникли оттого, что я держу это в себе. Есть ли смысл в том, что я, не собираясь открывать Вам всего, стану нагружать Вас пустяковыми угрызениями совести?

С первого взгляда письмо казалось весьма сдержанным и логичным, но концовка этому явно противоречила. Рэйко говорила «кое-что важное», а потом сразу же называла это «пустяковым».

К адресу она добавила свой номер телефона, что, несомненно, указывало на ее планы: в противоположность написанному, Рэйко хотела прийти ко мне снова. Хотеть-то хотела, но так, чтобы теперь ее об этом умоляли.

Письмо открыло мне ту сторону ее характера, которую на первом сеансе я толком не разглядел, – ее высокоразвитое эго. Хотя мы встретились всего один раз, она тут же объявила психоаналитику войну. Она вряд ли лгала, что ее состояние ухудшилось, но в самом этом ухудшении скрывался план: она планировала бросить мне вызов.

Я сразу позвонил ей на квартиру и узнал, что ее нет дома; во второй половине дня позвонил опять, и мне вновь сообщили, что она отсутствует. «Она намерена взять трубку на третий звонок», – предположил я, и, как и рассчитывал, на третий звонок в пять часов вечера она тут же подошла к телефону и извинилась:

– Я выходила и только что вернулась.

Я привык к подобным уловкам, поэтому принялся мягко, многословно и настойчиво упрашивать ее обязательно прийти послезавтра на прием, о котором мы договорились.

– Временное обострение состояния – нормальная реакция. Беспокоиться не о чем – более того, это доказывает эффективность вашего первого обращения. В любом случае не стоит останавливаться на единственном сеансе, поэтому я вас очень прошу, как бы вам ни было тяжело, обязательно приходите послезавтра.

– И вы будете меня ждать? – с нарочитым сомнением спросила она чуть охрипшим голосом.

– Да, буду ждать.

– Правда? Но… Хорошо. Я приду.

Как и следовало ожидать, Рэйко пришла в назначенное время. Теперь она надела скромное серое пальто; костюм под ним тоже был серого цвета.

Когда ее проводили в кабинет, она нервничала и была встревожена. Наконец заговорила:

– Мне стыдно рассказывать об этом, но, думаю, вы меня не поймете, если не расскажу. Поэтому я расскажу, но вы, пожалуйста, на меня не смотрите. Отвернитесь к стене, пожалуйста. Да, вот так хорошо… При нашей близости с Эгами я ни разу ничего не почувствовала. Он очень обаятелен, идеально сложен, в общем, такой типаж мне нравится, – более того, он ни словом не обмолвился, но, похоже, немало встречался с женщинами не из нашей фирмы, так что обходиться с ними умеет, и все-таки я ничего не чувствовала. Думала, что почувствую в следующий раз, но напрасно. Однажды он, устав от этого, помрачнел, и тогда я решила притвориться, сделать вид, будто получаю удовольствие, но невозможно притворяться долго, и я то огорчалась, то шутила. Больше всего меня беспокоит, что это изменит его отношение ко мне. Я где-то читала, что, если женщина не получает от близости удовольствия, это сильно ранит гордость мужчины и он начинает эту женщину ненавидеть. Однажды он после близости вроде бы шутливо спросил: «Ты правда меня любишь?» Это было так больно, что грудь готова была разорваться. Но ведь я очень его люблю. Люблю, люблю, люблю до безумия. Я не знаю, что делать, – в самый важный момент моя любовь оборачивается своей противоположностью… Я нервничала, думая об этом, и с лета у меня появились проблемы со здоровьем. Так я поняла, что причина во мне. Полностью осознала. И до сеанса понимала. Было бы хорошо, если бы вы сделали так, чтобы я начала чувствовать. Для этого я и пришла к вам. Если я стану чувствовать, признаки болезни должны сразу исчезнуть.

Я позволил ей говорить так, как она хочет, но, обернувшись и взглянув ей в лицо, заметил, что, хотя щеки ее пылают, глаза сверкают и она избегает моего взгляда, тика у нее совсем нет. И вдруг она произнесла фразу, которая меня поразила:

– Я, наверное, говорила, что не слышу музыки.

– Да.

– Так вот, это неправда.

– Неправда?

– Но в этом не было дурного умысла. Я хотела вас проверить. Я не могла запросто заявить: «Я ничего не чувствую при близости с мужчиной», поэтому, сказав про музыку, хотела, чтобы вы меня поняли. Но вы совсем не поняли, и я… вы меня простите… я сделала вывод, что помыслы у вас совершенно чисты, чего не скажешь по внешнему виду.

– Нельзя подшучивать над доктором, – невесело усмехнулся я, но Рэйко от такой победы заметно оживилась.

– Я очень довольна, что призналась. У меня давно не было такого хорошего настроения. Вдруг благодаря этому я смогу совсем излечиться?

С тех пор как Фрейд опубликовал свои исследования об истерии, методы психоанализа во многом изменились и значительно продвинулись. С эпохи всемогущества гипноза, то есть с конца девятнадцатого века, эти методы прошли несколько этапов развития и стали такими, какими мы видим их сегодня, – теперь они сложны, тщательны и требуют долгой работы. Можно истолковать скрытый смысл некоторых симптомов и объяснить его пациенту, однако этого не всегда достаточно, чтобы высвободить чувства, являющиеся источником этих симптомов, и нащупать путь к исцелению, – это наблюдение и породило метод свободных ассоциаций, который используется по сей день. Вдобавок у женщин, подобных Рэйко, с высоким интеллектом и выраженным эго, попытки самоанализа не обладают никакой целительной силой – более того, во многих случаях скорее вредны.

Кроме того, ее аналогия была слишком проста, а толкование слишком прозаичным – меня это не удовлетворяло. Она утверждала, что ее слова «я не слышу музыки» были ложью, но так ли это? Была ли музыка лишь красивым символом оргазма? Или между понятием «музыка» и страстно желаемым ею оргазмом существовала тайная символическая связь? Вот какие вопросы занимали меня в первую очередь.

Я решил за оставшиеся пятьдесят минут попробовать для начала метод свободных ассоциаций.

6

Удобное кресло у меня в кабинете можно установить в трех положениях – пациент в этом кресле может даже лежать на спине. Но я установил его так, чтобы спина Рэйко находилась под углом примерно сорок пять градусов, а взгляд был направлен на пустую серую стену и потолок.

Я сел на низкий стул у изголовья, чтобы Рэйко меня не видела.

– Все хорошо? – начал я проникновенным, внушающим доверие голосом: такой тон и мне придавал уверенности в себе. – Я хочу, чтобы вы открыто говорили все, что приходит в голову. Давайте договоримся, что вы полностью отбрасываете следующие мысли:

(1) Это неинтересно.

(2) Это не имеет отношения к моей болезни.

(3) Об этом говорить стыдно.

(4) Это рассказывать неприятно.

(5) Сказав это, я рассержу доктора.

Договорились? Полностью выкиньте эти пять соображений из головы.

– Да, хорошо, – сразу ответила Рэйко.

В ее словах отчетливо звучала решимость поручить свое тело моему лечению, и это меня успокоило. В то же время на мгновение где-то на краю сознания мелькнула мысль: а не таким ли тоном она говорила, отдавая свое тело красавцу, который не дал ей ничего почувствовать?

– Например, такая ситуация. Вы в деревне, смотрите на пейзаж. Рисовые поля. Суходольные поля. На холме роща. Несколько домов, в небе кружит коршун. Я хочу, чтобы вы сказали мне, как вы это видите, что это вызывает у вас в душе. Пусть даже вы заметили выгребную яму, пусть вместо коршуна летит самолет, пусть по меже идет не гармонирующая с деревенским пейзажем женщина в норковом манто… Порядок не важен, можете описывать все подряд, без разбора. Считайте, что вы просто докладчик, передатчик. Не нужно при этом давать личные оценки, упорядочивать или искажать описание своими суждениями. Ну что, согласны?

– Да.

Рэйко, словно пациент, согласившийся на некую страшную операцию, закрыла глаза. Взглянув на ее лицо сверху, я обратил внимание на тени красивых длинных ресниц у нее на щеках; она выглядела практически святой.

– Большой сарай. Я вхожу туда. Сарай у дома Сюн-тяна. Дом ведь старый. Сюн-тян – это мой троюродный брат, который потом стал моим женихом, – сказал, что покажет мне интересную вещь. Я… В общем, я так и не вошла. Испугалась чего-то. Не поняла, чего именно. Потом я одна щелкаю ножницами, вырезаю фигурки из голубой бумаги для оригами. Маленькой меня коротко стригли, и руки у меня были ловкие. Я… режу и режу бумагу, и сколько ни режу, голубой лист не кончается, сколько ни тяну, он везде… вот так. Я режу. И понимаю, что за это время голубой лист слился с синим небом. Я опять берусь за ножницы, и тут небо разрывается, из разрывов… Ах, как ужасно!

Рэйко с криком закрыла лицо руками.

– Чего вы испугались? Скажите все! Скажите, и страх исчезнет.

– Бык…

– Бык? Что он делает?

– Выскочил бык. Бешено вздымая пыль, стремительно мчится на меня. Два его рога… Нет, это не рога, у них непристойная форма… Да, это не рога. У них форма мужского члена. Все это приблизилось и вдруг исчезло. Мгновение – и я уже ученица женской школы. Подружки надо мной смеются: когда они начинают разговоры об этом, я никак не могу поверить, говорю, если делать это, тело разорвет, нужно будет ложиться в больницу. У меня было об этом очень странное представление. Например, история о женщине с железной нижней частью тела, которая завлекает мужчин и душит их своими сильными бедрами. Наверное, из какой-нибудь сказки Западной Европы. Отсюда возникло убеждение, что железо в нижней части тела нужно всегда доводить до блеска, как обувь. Почему – не понимаю. Считается, что покрытая пылью машина, как и пыльные туфли, – это стыдно, и железная нижняя часть тела – то же самое. Нанести масло… Да, нанести масло с каким-нибудь прекрасным ароматом и полировать… Странно, я в каком-то неизвестном месте, не там, где родилась. Учительская в школе пошива европейской одежды. Я поссорилась с училкой – старой девой, меня выгнали из школы. Но я в такую школу не ходила и не ссорилась с учительницей. Кройка и шитье – ведь это ножницы. Так, поняла! Железная нижняя часть тела – ножницы. Они заржавели, ими неудобно пользоваться, поэтому тетя объясняла, что надо смазать их маслом. Специального масла не было, и она дала мне какое-то импортное масло для волос. Я знала, что у тети есть любовник, которого она прячет от дяди. Однажды летним вечером…

– Однажды летним вечером?..

Рэйко, рассеянно уставившись в потолок, некоторое время молчала.

– Вы что-то увидели?

– Увидела.

– Что?

– Нет, ничего.

Рэйко внезапно закрыла лицо руками и расплакалась.

Откровенно говоря, я вынужден признать, что первая попытка использовать метод свободных ассоциаций закончилась провалом. Казалось бы, Рэйко выказывала мне полное доверие, но на самом деле, чтобы скрыть упорное сопротивление, замаскировать то, что утаивала, она умело злоупотребляла случайными сексуальными символами. Тут явно работала ее фантазия. Фантазия и бессознательное движение мысли странным образом смешивались.

Она слишком много знала о психоанализе!

Поэтому после первого сеанса лечения мы договорились, что она напишет мне письмо, где изложит то, о чем не смогла сказать, перебирая свободные ассоциации.

7

С Рэйко я аккуратно брал плату за каждый сеанс. Пусть в душе она надо мной и посмеивалась, это не имело значения. Меня больше беспокоили легкие признаки истерии; ее жалобам на фригидность – проблему, с которой она ко мне пришла, – я особого значения не придавал. Я перечитал книгу Штекеля[1], где фригидность всесторонне исследуется на основе богатого клинического опыта, и осознал, что неопределенное, принятое в обществе название «фригидность» многозначно и весьма сложно. Меня поразило, что в этом классическом труде, изданном в 1920 году, уже описаны принципиальные основы психосоматической медицины – нового научного направления в современной Америке.

Штекель утверждает, что нынешние времена – эпоха импотентов: большинство мужчин, принадлежащих к высшим культурным слоям общества, так или иначе страдают половым бессилием, а большинство женщин фригидны. Он также смело заявляет: чем ниже уровень образованности человека, тем активнее его сексуальная жизнь, но не благодаря «мощной животной жизненной силе», а просто потому, что она «вегетативного» характера. Во всех отношениях это всего лишь «функция спинного мозга».

Рэйко обманула меня, но, быть может, в этом крылась и ирония: как точно она описала проблему, ныне свойственную всему человечеству. Современное человечество вообще не способно слышать музыку.

Тут я должен сменить тему и затронуть собственную личную жизнь – непростую для меня тему.

Я холост, но причина не в импотенции или склонности к извращениям. Хотя у меня большой опыт длительных отношений с женщинами, со своей нынешней любовницей, медсестрой Ямаути Акэми, я никогда не сожительствовал. Акэми молода, и, в отличие от Рэйко, у нее яркое, приветливое, как будто детское лицо, будто небрежно нарисованное кистью, – такие лица нравятся мужчинам. Акэми никогда не показывала, что ревнует меня к знакомым и тем более к пациентам, однако Рэйко она невзлюбила с первого дня.

– У меня к ней душа не лежит, – сказала мне Акэми после первой встречи с Рэйко, хотя по службе медсестре не следовало бы давать оценок пациентам. – Она не придет. Похоже, обманывает вас, я…

– Все пациенты говорят неправду. Приходят сюда, страдая от собственной лжи. Считается, что у тех, кто искуснее лжет, заболевание тяжелее. И если они аккуратно платят за лечение, не понимаю, в чем обман. Вряд ли кто-то специально приходит к психоаналитику, чтобы его надуть.

На этом все закончилось, но, когда выяснилось, что Рэйко обманула меня с музыкой, Акэми невзлюбила ее еще больше.

В сексе у нас с Акэми не было никаких проблем – желая сохранить свободу, она боялась разве что забеременеть, не выказывала ни намека на симптомы нервной болезни, а по своему складу была легковозбудимой, чувственной женщиной.

Как-то ночью Акэми сказала, что прежде чувствовала себя совершенно свободной, разве что нуждалась в физических отношениях и удовольствии от них, но после знакомства с Рэйко все изменилось. И продолжила:

– Я столкнулась с этой женщиной и теперь мучаюсь. Она пришла на консультацию, поздоровалась, мы обменялись беглыми взглядами, и в тот же миг я будто прочла ее мысли: «Как так?! Эта женщина надела белый медицинский халат, но сквозь него просвечивает самое обыкновенное женское тело – стоит мужчине ее коснуться, она готова визжать от радости». И от этой мысли я застыла: ее фригидность сияла, как новый, белоснежный, сверкающий холодильник, и это раздражало. Прежде я жила мыслью, что мне подвластны мои душевные порывы, но встретилась с ней и ощутила: «Эта женщина владеет не только своей душой, но и телом». Я как будто оказалась ниже ее.

Эта отчаянная жалоба поставила меня в трудное положение. У Акэми были такие редкие для женщины качества, как нежелание выходить замуж и отсутствие ревности; пользуясь этим, я внушил ей ценность духовной свободы, между тем обеспечив свободу и себе, а вдобавок поддерживая между нами подлинно современные отношения без взаимных притязаний. Но Акэми зашла слишком далеко – теперь ее манила нелепая свобода плоти, и это загоняло меня в тупик. Поэтому я изо всех сил постарался исправить ее заблуждения:

– Акэми, это не так. Комплекс неполноценности и потеря свободы как раз у нее. Ведь свобода женщины именно в том, чтобы, воспламенившись телом, найти в нем все свойственные человеку наслаждения, – с этого и начинается подлинный жизненный опыт. Подумай, она-то ведь тоскует по телу «обыкновенной», простой женщины. Ты наверняка и сама заметила. И очень странно думать, будто она свободна духовно и физически. Физическая неудовлетворенность ведет к потере душевного равновесия, а это заканчивается пустой суетой и бесплодными усилиями. Часто фригидная женщина, страстно желая получить удовольствие, меняет мужчин как перчатки, и, хотя со стороны выглядит свободной, нет человека несчастнее.

Моя логика вроде бы убедила Акэми, но, видимо, ее, словно прекрасные поэтические строки, все-таки влекла мысль о том, что фригидная женщина, порабощая мужчин, может им не принадлежать. Вероятно, это представлялось ей абсолютной победой в любви.

В конце концов я повысил голос:

– Хочешь стать истеричкой? Хочешь, чтобы люди тебя жалели, глядя, как у тебя дергается щека? – попенял я Акэми, и она наконец-то прислушалась.

Той ночью Акэми, как обычно, кричала от наслаждения, а потом почему-то заплакала. Абсолютно здоровая женщина сожалеет о собственном здоровье – если Рэйко так на нее подействовала, как же не содрогаться, наблюдая скрытую во фригидности опасность, которая, подобно яду, действует не только на саму носительницу сексуального отклонения, но и на других?

Признаться, этот вечер странно повлиял не только на Акэми, но и на меня.

В какой-то миг мне показалось, будто я слышу, как шуршит игла по бороздкам вращающейся пластинки, где уже нет записи. Эти бороздки – бесконечная колея, и шорох трения не прекращался, он звучал у меня в ушах неотступно. Как будто музыка на пластинке закончилась в далеком прошлом, куда моя память не могла вернуться. Музыка умерла очень давно.

Это длилось какие-то секунды; потом я потряс головой, желая избавиться от наваждения, и с воодушевлением вернулся к блаженному слиянию наших тел. В моей спальне не было патефона, и никто не ставил пластинки.

8

Пришло письмо от Рэйко.

Глубокоуважаемый господин Сиоми!

Прошу простить мое недавнее поведение. Вы уделили мне столько внимания, а я чувствую, что не смогла честно описать свои ощущения, и сама себе противна.

Я говорила Вам тогда о ножницах – они и в самом деле запечатлелись в памяти. Про них я специально говорила иносказательно.

В детстве мы все играли перед сараем у дома Сюн-тяна, один мальчик принес ножницы и сказал: «Будем играть в „камень, ножницы, бумага“ – кто проиграет, тому отрежем его штуку». Я среди них была единственной девочкой и первой проиграла. Сюн-тян меня пожалел, пытался остановить приятелей, но тот, с ножницами, его не слушал. Я рыдала, но все навалились на меня, спустили трусики. Тот негодный мальчишка приложил мне к бедру холодные ножницы (я и сейчас с содроганием вспоминаю их жуткое прикосновение), а левую руку грубо просунул мне между ног и закричал: «Вот это да, ничего нет! Проигрушка, у нее уже все отрезали!» Все стали надо мной смеяться, хором распевая: «Проигрушка, проигрушка, всегда проигрывает! Давным-давно отрезали, так и не выросло!»

Обида и ужас, которые я испытала в тот день, терзают меня до сих пор. Я долго мечтала пробраться ночью в дома моих мучителей и отрезать им все ножницами.

Теперь про быка. Это случилось через некоторое время после истории с ножницами. В пригороде Кофу произошел несчастный случай – бык взбесился, поднял на рога и убил крестьянина. Когда я об этом услышала, бычьи рога показались мне похожими на ножницы, и это сходство я перенесла на мужской член.

Наверное, странно, что режущий и отрезаемый предметы вызывают одни и те же ассоциации, но для меня это так. Ножницы сами по себе и эта штука пугали меня до дрожи, поэтому я и хотела ее отрезать. Страшные вещи напоминают мне ножницы и ассоциируются с ножницами, – скорее всего, это детские впечатления.

Еще я так и не сказала Вам, что выросла в тепличных условиях, окруженная заботой, но достаточно рано узнала о сексе, и не просто узнала – своими глазами увидела половой акт.

Кажется, я тогда была в четвертом классе начальной школы. С разрешения родителей во время летних каникул тетя взяла меня с собой на несколько дней в Сёсэнкё[2] – она меня обожала. В той же гостинице жил молодой человек, который приехал раньше нас, – теперь я понимаю, что они заранее обо всем договорились. Как-то ночью, не зная, что я только притворяюсь спящей, он пробрался к тете в постель. Я была потрясена и поначалу не верила, что люди могут вести себя подобно животным, но, каким бы странным это ни казалось, инстинктивно поняла, что лучше и дальше прикидываться спящей. Мне не давала покоя одна мысль: если взрослые должны делать такое, то я не хочу взрослеть. Это событие перевернуло мое сознание: мир взрослых, которых я до того дня уважала, разлетелся на куски. Но тетя и мужчина, которые вроде бы должны были испытывать физическую боль, несли всякий милый вздор, не страдали, и я не могла понять, где они серьезны, а где притворяются.

Что было делать ребенку, который увидел полную противоположность тому, что его всегда окружало? Я очень гордилась своим хорошим воспитанием, поэтому убедила себя, что все, связанное с сексом, сделает меня безобразной. Достаточно было взглянуть на тетю: ее голова моталась по кровати, взмокшее лицо исказилось, стало ужасно вульгарным, в ней не осталось ничего от той нежной женщины, которую я знала.

Господин Сиоми, позвольте мне сегодня на этом остановиться. То, что я написала, совсем вымотало мне нервы.

Я несколько раз очень внимательно перечитал письмо и написал ответ, хотя и с тяжелым сердцем. Мне казалось, что Рэйко, предвидя мою реакцию, уже поджидала ее с холодной усмешкой.

Из Вашего письма этого явно не следует, – обстоятельно начал я, – но могу предположить, что Вас угнетает какое-то страшное воспоминание, связанное с запретом на детскую мастурбацию, и это воплотилось в комплексе кастрации, центром которого стал образ ножниц. История с ножницами классическая, я бы даже сказал, банальная, и я затрудняюсь сказать, правда ли таково одно из Ваших воспоминаний, или же Вы придумали этот эпизод постфактум для удобства сексуальной интерпретации.

Честно говоря, мне не нравится Ваша склонность трактовать все воспоминания с сексуальной точки зрения, исходя из симптомов нынешней болезни. Например, бычьи рога – в Ваших детских воспоминаниях они необязательно несли сексуальный подтекст: возможно, их источник – стресс, который Вы испытали, когда вас отняли от материнской груди и стали кормить палочками или с ложки, либо гнев из-за принуждения к взрослению. Разъяренный бык – это Вы сама, злящаяся, что Вас против воли вырвали из младенчества.

Однако Ваши мысли о странной схожести между ножницами и мужским половым членом – иными словами, режущим предметом и отрезаемым предметом – самая правдивая часть Вашего письма. Это основа вашего аффекта – Вы никак не можете принять различия между мужчиной и женщиной. По какой-то причине Вы твердо убеждены в равенстве полов и не хотите признавать женское начало, полагаете несправедливым, что только мужчина может выступать в агрессивной роли. Вы с детства отказываетесь уступать мужчине и хотите добиться равенства полов любой ценой. Сейчас я вижу Вашу женственность, но в детстве Вы, наверное, как Жорж Санд, были «сильной женщиной в брюках».

В чем причина? В первую очередь на ум приходит брат как соперник за внимание матери.

Был ли у Вас младший брат или близнец, с которым Вы отчаянно боролись за материнскую грудь? Пожалуйста, ответьте мне на этот вопрос во время следующего сеанса.

Теперь о воспоминании, связанном с романом Вашей тети: это не более чем эпизод, в котором проявилась свойственная Вам склонность слишком драматизировать события. Говорят, что наблюдение за половым актом близкого родственника может нанести серьезную психологическую травму, но это вовсе не обязательно. У меня сложилось впечатление, что Вы слегка лукавите и на самом деле увидели так потрясшую Вас сцену задолго до того, как Вам исполнилось десять лет.

Вы можете счесть, что мои рассуждения, поскольку во многом продиктованы интуицией, не отдают должного Вашему опыту, но психоанализ не был бы психоанализом, если бы полностью исключал интуицию. Я считаю, что сугубо научные, объективные методы анализа объединяет именно сила интуиции.

С нетерпением жду нашей третьей встречи.

9

Я отвел взгляд от настенного календаря, подумав, что завтра у Рэйко назначен сеанс, как вдруг в клинику явился нежданный посетитель.

У меня выдался редкий для послеобеденного времени перерыв. Я курил в приемной, рассеянно созерцая в окно толпу и афишу кинопремьеры, смотрел, как поднимаются в ясное осеннее небо многочисленные воздушные шары с рекламой. Эти примитивные рекламные средства я помню с детских лет, – по идее, они давно должны были выйти из моды, но раз их до сих пор используют, значит они все еще приносят некие плоды. Были шары в красно-белую полоску, серебристые, зеленые, тускло-серые. Глядя, как они одиноко покачиваются в грязном городском небе, я почему-то вспоминал своих пациентов.

И тут в приемную без стука ворвался высокий молодой человек. Я насторожился, решив, что это буйный пациент.

– Доктор Сиоми? – властно и громко спросил этот смуглый, очень красивый мужчина.

– Да, это я, но…

Он выхватил из кармана визитную карточку и протянул ее мне:

– Эгами Рюити.

Я вынужден был отвлечься на карточку, но не терял бдительности.

– Вам знакомо мое имя? Я друг Рэйко.

Я указал ему на диван:

– Вы пришли по поводу Рэйко?

– Да. Господин Сиоми, я прошу вас оставить ее в покое!

– Оставить в покое? Что это значит?

– Она ведь часто приходит сюда?

– Раз в неделю. Была всего два раза.

Глаза Рюити слегка покраснели; точно охотничья собака, что ищет хозяина по запаху, он кружил по приемной, и было ясно, что этот совершенно здоровый молодой человек охвачен болезненным возбуждением.

– Впредь больше не встречайтесь с ней, оставьте ее в покое!

– Я вас не понимаю. Рэйко приходит сюда на сеансы лечения.

– Да? Ну хорошо. Я не хочу выставлять себя на посмешище, но…

Он застыл в нерешительности. Потом расстегнул молнию на портфеле, достал женский дневник в красной кожаной обложке и нервно перелистал страницы.

– Вот! – И он бесцеремонно сунул страницу мне под нос.

Это было неприятно, но мне ничего не оставалось, кроме как прочитать. Знакомым мне почерком Рэйко там было написано:

Месяц Х, число Х

На первом сеансе у господина Сиоми меня словно щекотали персиковым пухом. Доктор попросил меня лечь на кушетку, сначала вежливо взял меня за руку, а затем, задавая скучные формальные вопросы, медленно провел ладонью вверх по моим рукам. Было щекотно, я тихонько засмеялась, он шикнул на меня, встал, погасил верхний свет, оставив только лампу на столе в углу.

Я явственно ощутила запах его тела.

– Закрой глаза! Закрой глаза! – сказал доктор.

Когда я закрыла глаза, моих век мягко коснулось что-то теплое и твердое – несомненно, губы доктора. Губы медленно опустились по носу и вскоре накрыли мой приоткрытый от удивления рот.

10

Читая весь этот вздор, я, признаюсь, – какой позор для психоаналитика – отчасти утратил самообладание.

Я должен был сострадать измученному неврозом пациенту с подобными фантазиями, однако во мне проснулась сильная, темная злость. Почему Рэйко обошлась со мной так вероломно? Не иначе, она написала это специально, надеясь, что любовник украдет ее дневник.

Следующий фрагмент был еще ужаснее: в нем я представал воплощением извращенного, нелепого врача-эротомана из дешевых комедий.

Я читал и чувствовал, как Эгами Рюити смотрит на меня с ненавистью и гневом. Приходилось постоянно быть начеку и следить за каждым движением его сильных рук. В подобных обстоятельствах здравомыслящие люди бывают опаснее безумцев.

Не отрывая глаз от дневника, я размышлял, как выйти из сложившейся ситуации. Чтобы снять нервное возбуждение молодого человека, стоило как можно дольше притворяться, будто я читаю. Я несколько раз перелистал уже просмотренные страницы, ища логические неувязки, которые убедили бы его в моей невиновности, но, к сожалению, не обнаружил ни одной – отвратительное сочинение Рэйко было связным и последовательным. Однако я продолжал успешно изображать невозмутимость.

– Присаживайтесь, – сказал я Рюити, который по-прежнему стоял и явно кипел. – Давайте я вам спокойно все объясню.

– Не желаю слушать никаких уверток, – произнес Рюити, но все-таки сел напротив, и я успокоился. – Я пришел не выслушивать ваши объяснения и не ссориться с вами. Хочу сразу сказать, чтобы вы не заблуждались, принимая меня за шантажиста или вымогателя: просто оставьте Рэйко в покое.

– Понятно, – отозвался я, стараясь говорить мягко, но при мысли, что излишняя мягкость может сделать меня похожим на эротомана из дневника Рэйко, мне стало противно. – По правде говоря, я сейчас в ситуации, когда очень сложно отстаивать свою невиновность, но, к сожалению, вы судите со слов одной стороны. Мои медицинские документы представляют врачебную тайну, но я разрешу вам ознакомиться с ними, чтобы вы убедились сами. Вам решать, кому верить, но, думаю, вы хотя бы признаете, что дневник Рэйко и моя медицинская карта – объективно равноценные материалы. А дальше все зависит от вас. Кодама, принеси из третьей папки карту номер восемьдесят пять, – велел я, включив внутреннюю связь.

За те несколько минут, пока мы ждали карту, я почувствовал, что худшее позади. Рюити перевел взгляд на окно – смотреть мне в лицо он не мог.

Кодама принес карту, и я молча протянул ее Рюити. Мой ассистент никогда не видел, чтобы я так поступал, и вышел в недоумении.

Рюити жадно читал. Естественно, в письмо Рэйко он вчитывался сосредоточеннее, чем в мои заметки. Судя по всему, из письма он наконец сделал вывод, что его поведение безрассудно. Так явно не могла изъясняться женщина, которая с первого посещения стала жертвой психоаналитика-эротомана, – дневнику ее письмо полностью противоречило. Рюити совершенно растерялся.

11

Позже Рюити, чтобы загладить вину, пригласил меня выпить. Как я ни отказывался, он настоял на своем и после работы с семи вечера угощал меня в ресторанчике неподалеку; напившись, он рассказал, почему так разозлился, и его мужественная откровенность глубоко тронула меня. Несмотря на простоватый вид, Рюити обладал удивительной способностью к самоанализу. Причиной его гнева стала не только ревность, – как он объяснил, ему невыносима была мысль, что «эта холодная женщина так страстно откликалась на ласки доктора».

Несмотря на вполне здоровый вид Рюити, его самооценка была буквально растерзана в клочья. Как и многие мужчины его возраста, на свою сексуальность он поставил все, что было у него за душой.

Нашу беседу я изложу дальше. По ходу разговора между нами возникла симпатия – нас, мужчин, объединила запутанная загадка, которую представляла собой Рэйко. Но если для Рюити эта загадка таила в себе очарование, то для меня, психоаналитика, она была унизительна.

Постепенно меня охватывал страх, и я уже засомневался в своих способностях и таланте психоаналитика, а такое со мной случилось впервые – я всегда был очень уверен в себе.

Карл Роджерс[3] в своей работе «Клиент-центрированная терапия» подробно рассматривает позицию консультанта и выбор им метода лечения. Роджерс объясняет, что пациент в психологическом и поведенческом смысле ищет в консультанте «значимую замену себе». Благодаря эмоционально теплым отношениям с психотерапевтом возникает полное доверие, вскоре пациент спокойно признается в любых проступках и при этом уверен, что его слова воспримут с пониманием и уважением. Психотерапевт должен стать как бы бумажной фигуркой, в которой при обряде очищения сосредоточены грехи пациента.

Осознавал ли я в полной мере, что влекла за собой эта роль? Не таились ли во мне холодная объективность, прагматичное научное любопытство и другие нечистые помыслы? Может, Рэйко была послана мне с небес, чтобы я задумался над собственным несовершенством?

Такой взгляд подталкивал меня сойти с тропы науки на религиозную почву, и я прекрасно понимал, что мне это не пристало. Но с обычными пациентами трудности в лечении только подстегивали мой боевой дух, а Рэйко обладала странной силой, от которой мой боевой дух сходил на нет.

Как психоаналитик, я имею дело с невидимым глазу объектом – человеческим разумом и не могу не признать, что уже поэтому в моей профессии кроется противоречие. Из всех медицинских специальностей самая наглядная – хирургия: от хирурга требуется извлечь пораженный болезнью орган, используя профессиональное мастерство и соответствующие инструменты, и на этом его вмешательство заканчивается. В психиатрии же единственный инструмент для лечения разума – другой разум, и потому противопоставление здорового человека больному, человека нормального – человеку особенному всегда относительно.

Но я несколько отклонился от темы, так что вернемся к Рюити: чем больше он пил, тем сильнее терял контроль над собой и все многословнее жаловался на Рэйко. Он, несомненно, любил ее и считал, что она тоже его любит (как психоаналитик, я в этом сомневался), но телом Рэйко не давала ему никаких доказательств своей любви: что бы он ни делал, все было бесполезно. Однако эта холодность не утомляла его, – наоборот, его еще сильнее тянуло к Рэйко, она совершенно его пленила.

– Раньше я не представлял, что могу увлечься такой женщиной. Меня словно затягивает в бездонный омут, – сказал он, и этот образ показался мне до странности реалистичным.

Как я уже говорил, я не обязан выслушивать подобные излияния – я не веду колонку читательских писем в газете, – но когда человек, с которым ты не был знаком до сегодняшнего утра, открывает тебе душу, можно и проявить сочувствие. Я слушал, и постепенно у меня возникла гипотеза: а вдруг фригидность и злые выдумки Рэйко проистекают из того, что Рюити под предлогом, что она не девственница, никогда не просил ее выйти за него замуж? Может ли проблема исчезнуть, если Рюити и Рэйко завтра же поженятся? Я и в этом не был уверен. Конечно, не стоило примешивать личное, однако я испытывал двоякие чувства. С одной стороны, как врач, я должен быть осмотрителен – если устрою их свадьбу, а потом болезнь Рэйко усугубится, это будет катастрофа. С другой же – в глубине души я вообще не хотел, чтоб они поженились. В конечном счете мне оставалось одно – убедить Рюити, что Рэйко стоит полечиться еще какое-то время.

12

На следующий день, хотя я готов был поспорить, что Рэйко не появится, она спокойно пришла в назначенное время. Я хорошо выспался, полностью вернул себе душевное равновесие и провел ее в кабинет, ни словом не обмолвившись о вчерашнем происшествии.

Я заметил, что ее прекрасные глаза покраснели, – похоже, она не спала всю ночь. На мгновение меня взволновало необычное предположение. Как правило, мало кому хочется приходить к психоаналитику в таком состоянии, но все зависит от пациента: как ни странно, этим утром у Рэйко, едва она вошла в кабинет, пропал нервный тик, и я решил, что после всех пережитых потрясений психоанализ начал помогать.

Рэйко устроилась в кресле, сняла шарф, и в вырезе костюма обнажился треугольник белой кожи, который она принялась поглаживать своими красивыми пальцами снизу вверх.

– Ах, как легко мне здесь дышится! – воскликнула она. – Знаете, я никогда так не радовалась, как сегодня, когда думала, что приду сюда. Во всем мире я по-настоящему отдыхаю душой и телом только на этой кушетке.

– Я думал, она для вас сродни электрическому стулу.

– Ах, доктор! – серьезно отозвалась она на мою грубую шутку. – В этом все и дело. Может быть, самый закоренелый преступник испытает облегчение, когда сядет на электрический стул.

Было понятно, что она осознает свою вину, но я твердо решил не заговаривать первым о вчерашнем инциденте.

– Что ж, устраивайтесь поудобнее и рассказывайте мне все, что приходит в голову.

Зачастую третья встреча с пациентом, то есть второй сеанс, хоть и не имеет решающего значения для успеха или неудачи метода свободных ассоциаций, знаменует собой ключевой поворот в лечении. Ослабевает нервная реакция, и, что еще важнее, пациент начинает осознавать: он не понимает, в чем заключаются его проблемы. Это «непонимание» очень важно, ведь до второго сеанса пациент был убежден, что знает точно, почему и зачем пришел на консультацию. На самом же деле он обманывался, считая, будто обратиться к психоаналитику его побудила героическая «воля». И третий сеанс открывает ему глаза на неопределенную природу этой воли, а также на другие установки, противоположные тому, что обычно подразумевают под термином «воля».

Именно этого я и ждал; стараясь, чтобы Рэйко не думала о моем присутствии, я уткнул остро заточенный карандаш в блокнот и принял выжидательную позу. Я люблю, чтобы карандаш был заточен очень тщательно, поэтому вынужден прятать его, когда имею дело с пациентами, страдающими айхмофобией, или боязнью острых предметов.

В рассеянном тусклом свете мягкие губы Рэйко готовились сложить слова. Каждый раз, глядя на них, я поневоле задумывался о тайнах человеческой природы. В лишенном ярких красок кабинете губы Рэйко выделялись, как маленький яркий цветок, но в словах, которые вот-вот произнесут эти губы, таилась вся память необъятной вселенной. Чтобы такой цветок распустился, вся история человечества, все проблемы духа должны были по крупицам собраться воедино и черпать силы друг у друга. Через эти прекрасные цветы мы, психоаналитики, связаны с памятью земных просторов и глубин океана.

– Мне стало скучно без работы, – с закрытыми глазами быстро заговорила Рэйко. – Захотелось дойти до офиса, снаружи посмотреть, что там делается. Сажусь, как обычно, в электричку. Что это? Ни одного пассажира. Смотрю в окно, вся реклама – пустые листы бумаги, ни одного знака, ни одной картинки. Выхожу из электрички, но по пути к офису, несмотря на хорошую утреннюю погоду, не встречаю ни души. Наконец понимаю, что сплю, но это не важно. Решаю дойти куда смогу и двигаюсь дальше. На той стороне улицы, где стоит здание нашей компании, нет ни одной машины… Возле здания никого, и в окнах офиса на восьмом этаже никаких признаков работы. Вдруг в одном из окон восьмого этажа вспыхнул яркий свет. Прежде тусклое, словно мертвое, окно вдруг засияло, – наверное, солнечные лучи отразились в распахнутой раме. Я с радостью и надеждой вскрикнула: «Там кто-то есть!» – и сразу же в окне показалась черная тень. Интуиция подсказала, что это Рюити. Он поставил ногу на подоконник и высунулся из окна. Я отчаянно закричала: «Стой, стой!» – но он наклонился вперед еще сильнее и упал вниз головой… Залитая солнцем пустая дорога была забрызгана кровью, словно туда выплеснули целое ведро, а в луже, наполовину в крови, лежал, содрогаясь в конвульсиях, молодой человек. Я бросилась к нему, обняла. Лицо его было ужасно разбито, но я знала, что это Рюити. Я закричала и проснулась. Была полночь, у изголовья резко, отчетливо, зловеще тикали часы. До утра я так и не смогла заснуть. Вот и пришла к вам невыспавшейся.

Я прилежно протоколировал ее сон и размышлял, действительно ли это приснилось ей нынешней ночью; в остальном выдумкой рассказ не выглядел. Если учесть ситуацию, не было бы ничего странного в том, что Рэйко желает самоубийства Рюити. Однако она навязывала мне свою интерпретацию сна как единственно верную, и я поневоле заскучал.

Договорив, Рэйко какое-то время молчала. Ее обтянутая костюмом грудь бурно вздымалась. Потом она резко села на кушетке, закрыла лицо руками и в слезах воскликнула:

– Доктор, простите меня! Это неправда. Все неправда. Я постоянно лгу!

– Все нормально, успокойтесь, – благожелательным тоном ободрил я ее. – Здесь вам нечего бояться, так что не важно, правда это или нет. Я уже говорил: вы можете рассказывать все, что приходит в голову.

– Да, конечно, но… – Рэйко никак не могла унять слезы. Затем достала платок, высморкалась и посмотрела мне в глаза. – А можно немного поднять кресло?

– Разумеется.

Я протянул руку, нажал кнопку и поднял спинку почти вертикально. Рэйко развернула сиденье и оказалась лицом ко мне. Глядя на ее мокрое от слез, ужасно бледное лицо, на спутанные у висков волосы, которые свисали, точно водоросли, я на миг увидел в этой современной девушке призрак Водяной Девы из легенд.

– На самом деле я сегодня пришла, чтобы извиниться перед вами. Но до сих пор никак не могла произнести эти слова. Простите, пожалуйста, за вчерашнее. Рюити поступил нехорошо, но я очень виновата. Я написала этот дневник и подстроила, чтобы Рюити его нашел. Я так не уверена в себе, что у меня не было иного способа удержать его сердце, кроме как заставить ужасно ревновать.

– Другого способа и правда не было?

– Да, я очень виновата перед вами, но хотя бы так…

– Рэйко, – улучив момент, строго произнес я. – Вы правда питаете к Рюити искренние чувства?

– Да, конечно. А что?

– Собираетесь ли вы после лечения, полностью избавившись от фригидности, радоваться новой жизни с Рюити или бросите его, чтобы испытать эту радость в объятиях другого мужчины?

– Конечно, первое. Я пришла к вам, потому что дурно поступила с Рюити, – я все это делаю ради него.

– Нет. – Я решительно положил карандаш на раскрытый блокнот и, глядя ей в глаза, произнес: – Это не так. В отношениях с Рюити вы хотите навсегда остаться фригидной.

– Почему?!

– Это следует из моего анализа. С первого сеанса вы утверждаете, что хотите излечиться от фригидности, однако я вижу, что все ваше существо сопротивляется. Это и есть причина всех симптомов вашего нервного заболевания. Ваша совесть борется с упорным нежеланием излечиться, и из этого разлада возникли и ваш тик, и другие симптомы. Придя ко мне впервые, вы пожаловались, что не слышите музыку, а позже признались во лжи, сказали, что музыка – просто эвфемизм для вашей фригидности. Но на самом деле вы не лгали. Для вашего бессознательного музыка – не символ оргазма, а голос совести, который убеждает: «Ради Рюити я хочу излечиться от фригидности». Но этому голосу противоречит ваше упорное нежелание излечиться, вы запрещаете себе слышать музыку – вот что означает эта метафора… Это также проясняет связь между ножницами и пенисом. Вы обладаете некоторыми познаниями в психоанализе и намеренно придали этим предметам образ сексуальных символов, чтобы ввести меня в заблуждение, но в действительности их легко интерпретировать. Пенис представляет собой ваше собственное сознание, которое вы проецируете на Рюити, его пол и нетерпеливое желание доставить вам удовольствие. Ножницы символизируют отрицание и скрытую враждебность к нему, то есть ваше упрямое внутреннее сопротивление. Искать другие объяснения незачем. Прочитав в вашем письме «странно, что режущий и отрезаемый предметы вызывают одни и те же ассоциации», я уже нашел ключ к решению. На самом деле нет ничего странного в том, что два этих предмета друг с другом связаны, поскольку они оба – часть вас… Так что же? Признайте, вы ведь не хотите излечиться?

Рэйко опустила голову, как смиренная дева на скамье подсудимых.

Не стану отрицать: люблю видеть, когда пациент повержен.

– Ну что? – продолжал настаивать я. – Будете и дальше, используя меня и свой фальшивый дневник, мучить Рюити? Вы хотите косвенно донести до Рюити жестокую правду: «Я ничего не чувствую с тобой, но почувствую с другим мужчиной». Так я прав?

Рэйко некоторое время сидела, не поднимая головы, и молчала. Потом срывающимся голосом произнесла:

– Да, доктор, вы правы.

– Но почему?

– Думаю, если не рассказать вам всего, вы не поймете. В письме вы спросили: «Был ли у Вас младший брат или близнец, с которым Вы отчаянно боролись за материнскую грудь?» Да, у меня был брат. Наверное, это до сих пор сказывается на моей жизни. Я должна рассказать…

– Хорошо, рассказывайте.

Я снова взял острый карандаш и с интересом приготовился слушать.

13

Вот что рассказала Рэйко.

У нее и в самом деле был брат, старше на десять лет. И этот брат был тесно связан в ее памяти с той поездкой в Сёсэнкё, когда она, ученица четвертого класса начальной школы, стала свидетельницей тетиных любовных утех.

Любовником тети был брат Рэйко.

Я впервые почувствовал, что ухватил нужную ниточку: психологической травмы, полученной тогда Рэйко, более чем достаточно, чтобы привести к последующим нервным расстройствам. Как писал Штекель, «все невротики страдали в семье и несут на себе следы болезни настолько распространенной, что один умный человек назвал ее familitis (семейной лихорадкой)». Но у Рэйко довольно тусклый образ отца, комплекс Электры (сильное влечение к отцу) выражен слабо, поэтому я не выявил психологической травмы, связанной с инцестом.

Теперь я все больше доверял своей интуиции. Мои слова из письма к Рэйко: «Говорят, что наблюдение за половым актом близкого родственника может нанести серьезную психологическую травму, но это вовсе не обязательно. У меня сложилось впечатление, что Вы слегка лукавите и на самом деле увидели так потрясшую Вас сцену задолго до того, как Вам исполнилось десять лет», – полностью совпадали с ее признанием.

Рэйко с братом дружили, она безумно его любила. Ходила за ним по пятам и от всей души радовалась, когда слышала разговоры о том, что ее брат хорошо дерется или что он очень красивый мальчик. Лет в девять, когда она однажды вечером забралась к нему в постель (родители это запрещали, и запретный плод казался еще слаще), брат погладил пальцем ее маленькую розовую щель и сказал, что эта раковина передает далекий шум морского прибоя.

– Послушай, Рэй-тян, закрой глаза. Я научу тебя кое-чему, тебе очень понравится. Но об этом никому нельзя говорить.

Брат крепко обнял хрупкие плечи Рэйко, а другой рукой легонько задвигал пальцами там, вызывая в ней неведомые ранее, почти полуобморочные, ужасные и одновременно сладостные ощущения. С тех пор эти ощущения были неразрывно связаны с братом. Рэйко не отходила от него ни на шаг, но брат больше никогда не предавался подобным играм, а сама она стеснялась об этом заговорить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Вильгельм Штекель (1868–1940) – австрийский психиатр, последователь и активный пропагандист идей Зигмунда Фрейда.

Вернуться

2

Сёсэнкё – расположенная к северу от города Кофу долина, одна из самых красивых в Японии, туристическая достопримечательность.

Вернуться

3

Карл Рэнсом Роджерс (1902–1987) – американский психолог, один из создателей и лидеров гуманистической, личностно ориентированной психотерапии.

Вернуться