Джеймс С. А. Кори
Пленник. Война покоренных. Кн.1: Милость богов

James S. A. Corey THE MERCY OF GODS Copyright © 2024 by James S. A. Corey Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A. All rights reserved

Перевод с английского Галины Соловьевой

© Г. В. Соловьева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Урсуле Ле Гуин и Фрэнку Герберту – учителям, с которыми мы никогда не встречались

Часть первая. Накануне

Сколько веков, спрашиваете вы, Каррикс ведет эту долгую войну? Бессмысленный вопрос. Мы покорили Эйджу и Каркст и перемечтали безглазых. Мы выжгли логофетов, превратив их мир в продуваемую ветрами стеклянную пустыню. Вы желаете знать о нашем первом столкновении с этим врагом, но, по-моему, первых встреч, разнесенных в пространстве и времени, было столько, что их невозможно нанести на карту. А вот что касается конца… Я видел, как начиналась катастрофа. Это случилось в ничтожном мирке, называвшем себя Анджиином.

Вы и представить себе не можете, каким бессильным он выглядел, каким слабым. Мы принесли на Анджиин огонь, смерть и цепи. Мы взяли с него все, что сочли полезным для себя, и вычистили сопротивлявшихся. Вот о чем приходится сожалеть. Если бы мы поступили с ним так же, как со многими мирами до него, – выжгли до основания и двинулись дальше, – мне не пришлось бы вести рассказ о нашем поражении.

Мы не поняли, что это за противник, и привели его к себе.

Из последнего слова Экур-Ткалала, хранителя-библиотекаря людской доли Каррикса

1

Потом, когда все закончилось, Дафид изумлялся: сколько важнейших решений представлялись пустяковыми! И сколько непосильных задач по прошествии времени кажутся самыми обычными! Он сознавал серьезность положения, но искал причины не там, где следовало. Его ужасало последнее празднование Конца Лета в Доме ученых. Но, как выяснилось, он ужасался не тому, чему было надо.

– Вы, биологи, вечно ищете исходную точку, задаетесь вопросами о происхождении. А ведь чтобы увидеть, откуда все идет… – разглагольствовал тощий долговязый мужчина, нацелив ему в грудь шампур с поджаренным окороком и яблоками. Сбившись, изрядно выпивший собеседник Дафида начал заново: – Чтобы увидеть начало, надо оторваться от ваших микроскопов. Поднять глаза вверх.

– Верно, – согласился Дафид. Он понятия не имел, о чем толкует этот парень, но чувствовал, что его распекают.

– Поставить мощные датчики. Можно построить телескоп с линзами величиной с планету. Именно с планету. И даже больше. Правда, я этим больше не занимаюсь. Ближние области – вот над чем я теперь работаю.

Дафид вежливо помычал в ответ. Долговязый стянул с шампура кусочек свинины и, похоже, задумался: не уронить ли его вниз, во двор? Дафид представил, как кусок падает на голову кому-нибудь из выпивающих во дворе ученых.

Собеседник все же вспомнил, что делают с едой, закинул кусок себе в рот и проглотил, так что дернулся кадык.

– Я занимаюсь интереснейшей аномалией на самом краю гелиосферы – меньше световой секунды в поперечнике. Вы представляете, какая это малость для телескопов обычного типа?

– Не представляю, – признался Дафид. – Кажется, световая секунда – это на самом деле довольно много?

Тот сник.

– В сравнении с гелиосферой это очень, очень мало. – Он уныло дожевал свинину и положил пустой шампур на перила. Затем вытер руку салфеткой, прежде чем протянуть ее Дафиду. – Лларен Морс. Ближние астрономические визуализации в Даянской академии. Приятно познакомиться.

Пожать ему руку означало коснуться сальных пальцев. И более того, ввязаться в разговор. А если притвориться, будто увидел знакомого, и улизнуть, то придется искать другую компанию, чтобы убить время. Выбор казался малозначащим. В ту минуту.

– Дафид, – сказал он, отвечая на рукопожатие. Заметив, что Лларен Морс продолжает кивать, добавил: – Дафид Алькор.

Лларен Морс изменился в лице. Брови чуть сдвинулись, улыбка стала неуверенной.

– По-моему, я должен помнить это имя. Вы чем занимаетесь?

– Ничем. Вы, верно, вспомнили мою тетку. Она в финансовом комитете.

Лицо Лларена приобрело деловое, официальное выражение – так быстро, что Дафиду почудилось, будто щелкнул переключатель.

– О да. Наверное, так.

– Мы с ней совсем не пересекаемся по работе, – заверил Дафид; пожалуй, слишком поспешно. – Я всего лишь ассистент. Делаю, что велят. На большее не замахиваюсь.

Лларен кивнул и тихо хмыкнул, явно раздираемый двумя желаниями: поскорее закончить беседу и как-нибудь использовать племянника женщины, от которой зависело его финансирование.

– А сами вы откуда? – спросил он.

– Я прямо отсюда. Ирвианец, – ответил Дафид. – Пришел пешком из дома. И заявился-то не ради…

Он обвел рукой толпу в галереях и в залах.

– Неужели?

– Я надеялся повстречать одну местную девушку.

– Она здесь будет?

– Надеюсь, – сказал Дафид. – Ее дружок – наверняка. – Он улыбнулся так, будто пошутил. Лларен Морс напрягся, но тут же рассмеялся. Дафид не раз обезоруживал собеседника, говоря правду под видом шутки. – А вы? Вас кто-нибудь ждет дома?

– Невеста, – сказал долговязый.

– Невеста? – переспросил Дафид, стараясь, чтобы в голосе звучало легкое любопытство. Видимо, вскоре обоим пришлось бы рассказать кое-что о себе.

– Три года, – сказал Лларен Морс. – Мы собираемся уладить все формальности, когда я получу постоянное место.

– Постоянное?

– В Даянской академии я буду всего два года, пока есть грант. Дальше ничего не обещают. Прежде чем пустить где-нибудь корни, надо представлять свое будущее хотя бы на пять лет вперед.

Дафид сунул руки в карманы пиджака и облокотился на перила.

– Видно, постоянство много значит для вас.

– О да. Понимаете, не хотелось бы, рассчитывая на должность, увидеть, как ее отдают другому. Мы вкладываем в работу столько сил, а когда начинают поступать результаты, объявляется важная шишка и присваивает все себе.

Вот и разговорились… Дафид еще полчаса вторил Лларену, повторяя сказанное им точно в тех же выражениях, или используя синонимы, или озвучивая невысказанную мысль собеседника. От дрязг среди ученых они перешли к родителям Лларена Морса, которые поощряли его заниматься наукой, потом к их разводу и его последствиям для Лларена с сестрой.

Лларен даже не заметил, что Дафид не сказал ни слова о себе.

Дафид слушал – потому что умел слушать. Долго учился. Так он отвлекал внимание от себя, а люди, не сознававшие, как сильно они стосковались по слушателю, в конечном счете проникались к нему симпатией. Очень удобно – даже тогда, когда он понимал, что не может ответить взаимной приязнью.

Морс рассказывал, что его сестра не решается сходиться с парнями, которые ей, вообще-то, нравятся. Тут во дворе, внизу, послышался шум. Смех, аплодисменты, и наконец стало ясно, что в центре всего этого – Тоннер Фрейс.

Год назад Тоннер был одним из самых многообещающих руководителей научных групп. Молодой, одаренный, требовательный, хорошо понимающий, по каким законам живут корпорации и ведомства, получающий все более солидную организационную поддержку. Когда тетка, словно невзначай, стала подталкивать Дафида к сближению с Тоннером, намекая, что прочит тому большое будущее, она имела в виду, что лет через десять Фрейс выплатит долги, пробьется наверх и будет весьма полезен научному сотруднику, начинающему карьеру. Дафид мог бы пристать к нему.

Она еще не знала, что работа Тоннера по согласованию протеомов попадет в первые строки доклада совета медри и будет отмечена ученым советом, высшим парламентом и группой Бастиана. Впервые работа одного человека, выполненная за год, оказалась на первых местах во всех трех списках. Тоннер Фрейс – с его натянутой улыбкой и ранней сединой, походившей на испускаемый перегревшимся мозгом дымок, – сейчас был самым знаменитым в мире умом.

С того места, где стоял Дафид, лица Тоннера было не разглядеть. Как и лица стоящей рядом с ним женщины в изумрудно-зеленом платье. Илси Аннализа Янин, отказавшаяся от собственного проекта, чтобы присоединиться к команде Тоннера. Когда она улыбалась, у нее появлялась ямочка на левой щеке и две – на правой. Задумавшись, она выбивала носком ноги сложный ритм, словно ее тело танцевало, пока разум был чем-то занят.

Илси Янин, помощник научного руководителя группы, известная всем также как любовница Тоннера Фрейса. Илси, с которой Дафид надеялся повидаться, хоть и знал, что совершает ошибку.

– Радуйся, пока есть время, – бросил Лларен Морс, глядя сверху на Тоннера и его поклонников. Волоски на загривке Дафида встали дыбом. Морс обращался не к нему, а к Тоннеру, и в его голосе звучала злая издевка.

– Пока есть время?

Но по лицу долговязого уже было видно, что во второй раз фокус не пройдет. В глазах Лларена Морса снова возникла настороженность, как в начале их разговора.

– Пора мне вас отпустить. И так весь вечер продержал, – сказал он. – Рад был познакомиться, Алькор.

– Я тоже, – ответил Дафид и проводил взглядом уходившего в комнаты собеседника. Шампур остался на перилах. Небо потемнело, стали видны звезды. Мимо Дафида проплыла женщина чуть старше его, подобрала шампур и скрылась в толпе.

Дафид постарался отогнать подозрения.

Он устал: конец года, и вся группа работает сверхурочно, заканчивая составлять отчеты. Он чувствует себя не в своей тарелке среди выдающихся интеллектуалов и политиков. Его эмоционально придавила неуместная страсть к недоступной для него женщине. Он стыдится впечатления (отчасти верного), которое произвел на Лларена Морса: он, Дафид, здесь только потому, что его родственница распоряжается деньгами.

Любого из этих доводов хватало, чтобы отнестись к предчувствиям без большого доверия. Вместе они выглядели неопровержимо.

А на другой чаше весов – тень презрения в словах Морса: «Радуйся, пока есть время».

Дафид выругался про себя, поморщился и направился к эстакаде, что вела наверх – к частным салонам, где принимали администраторы и политики.

Пятиуровневый Дом ученых вырастили из лесного коралла. К востоку от него был пустырь, к западу – площадь. От природы криволинейный, он не имел ни одного прямого угла. Невидимые опорные линии и линии натяжения – фундамент переходит в стену, в окно, в элементы декора – делали здание на вид движущимся, живым: что-то среднее между скелетом и лианой, структура, которая закручивается и тянется вверх.

Просторные коридоры, по которым гуляет ветерок, открытые внутренние дворы, частные комнаты для проведения небольших собраний и для проживания, просторные залы для презентаций, танцев и банкетов… Пахло кедром и аккеей. Лирные ласточки, гнездившиеся наверху, пели гостям свои песни.

Большую часть года Дом ученых служил Ирвианскому научному медри и всем научным учреждениям города. Не считая неловкости, которую он допустил – по неведению – в первый год, Дафид с удовольствием вспоминал каждое посещение Дома. Но праздник окончания года – другое дело. Сплошная череда лжи. Минное поле, засеянное золотыми самородками, дававшее надежды и грозившее поражениями.

Смысл праздника состоял, во-первых, в том, чтобы ведущие ученые и исследователи Анджиина могли пообщаться в непринужденной обстановке. На деле «непринужденность» оборачивалась сложными и малопонятными правилами поведения, различиями в статусе, которые были плохо прописаны, но учитывались абсолютно всеми. Одно из множества твердокаменных правил этикета гласило: притворяйся, будто никаких правил этикета не существует. Кто должен говорить, а кто – слушать, кому положено шутить, а кому – смеяться, с кем можно флиртовать, а кто всегда остается далеким и неприступным – все это не озвучивалось вслух, но собравшиеся отмечали любую оплошность.

Во-вторых, это было время, когда все отбрасывали политес и начинали открыто гоняться за грантами перед началом нового семестра. Поэтому каждый разговор, каждая реплика были пронизаны намеками и сведениями относительно того, какие исследования будут в приоритете, какие нити на следующий год будут вплетать в большой интеллектуальный ковер, а какие – обрезать, кто станет возглавлять научные группы, а кто – трудиться под началом блестящих умов.

И наконец, на праздник мог явиться любой член сообщества: теоретически даже зеленый подмастерье. На деле же Дафид оказался здесь самым молодым и к тому же единственным ассистентом-гостем. Другие люди его положения зарабатывали, разнося напитки и тапас более достойным.

Одни надели пиджаки со строгими воротничками и жилеты цветов своих медри и институтов. Другие явились в костюмах из некрашеного полотна, введенных в моду руководством. Дафид придерживался строгого стиля: длинный угольно-черный пиджак поверх вышитой рубахи и облегающие брюки. Нарядно, но не слишком.

В части здания, отведенной для высших, имелась почти невидимая охрана, но Дафид шел с ленивой уверенностью человека, привыкшего, что перед ним почтительно открывают двери. Было бы совсем несложно запросить у местной системы местоположение Доринды Алькор – но тетка могла увидеть запрос и понять, что он ее ищет. Если ее предупредили… что ж, лучше бы ей не знать.

Окружавшие его люди незаметно стали чуть старше: вместо простых ученых, клерков, репортеров и писателей – руководители, политики, высокопоставленные офицеры. Строгие пиджаки здесь были скроены чуть лучше, вышитые рубашки были чуть ярче. Оперение говорило о статусе. Он продвигался сквозь средоточие власти, как микроб, что пробирается к сахару: руки в карманах, вежливая, ничего не выражающая улыбка. Нервозность была бы сразу замечена, поэтому Дафид постарался отвлечься. Он шел медленно, любовался произведениями искусства в округлых нишах, которыми были усеяны стены из лесного коралла, брал с подноса бокал и оставлял его на следующем подносе, заранее зная, что́ найдет в следующей комнате.

Тетка стояла на балконе над площадью, и он увидел ее первым. Она распустила волосы – такая прическа была призвана смягчать очертания лица, но строгий рот и сильный подбородок взяли верх. Ее собеседник был незнаком Дафиду: старше ее, с аккуратной седой бородкой. Он говорил быстро, подчеркивая слова сдержанными жестами, тетка внимательно слушала.

Дафид описал круг, приблизился к арочному окну на балкон и только тогда изменил походку, направившись прямо к ней. Она подняла глаза, увидела его, слегка нахмурилась, но тут же улыбнулась и помахала ему.

– Мур, это мой племянник Дафид. Работает у Тоннера Фрейса.

– А, молодой Фрейс! – Бородатый пожал Дафиду руку. – Команда, в которую стоит вступить. Первоклассная работа.

– Я большей частью готовлю образцы и прибираю в лаборатории, – сказал Дафид.

– Все равно. Это останется в вашем личном деле. И впоследствии откроет вам многие двери, не сомневайтесь.

– Мур из научного совета, – представила его тетка.

– О! – Дафид улыбнулся. – Что ж, очень рад с вами познакомиться. Я пришел сюда как раз ради знакомств, которые помогли бы мне продвинуться. Теперь могу отправляться домой.

Тетка поморщилась, но Мур со смехом похлопал Дафида по плечу:

– Дори хорошо о вас отзывалась. Все устроится. Но мне пора бы…

Он показал себе за спину и с понимающим видом кивнул тетке. Та кивнула в ответ, и мужчина удалился. На площади внизу царило оживление: тележки разносчиков еды, гитаристы… Музыка долетела и до них. Нити мелодии плавали в звонком, насыщенном запахами воздухе. Тетка взяла его под руку.

– Дори? – спросил Дафид.

– Опять это твое самоуничижение, – упрекнула она, не желая замечать его шутливого тона. У нее заметно напряглись мускулы шеи и плеч. Все претендовали на ее время и на деньги, которыми она распоряжалась. Видимо, она весь вечер отбивалась от них, и ее терпение было на исходе.

– Это не так здорово, как ты воображаешь.

– Зато всем спокойнее, – сказал Дафид.

– На этой стадии карьеры лучше внушать беспокойство. Ты любишь, когда тебя недооценивают. Это минус. Рано или поздно придется произвести впечатление на кого-нибудь.

– Я просто решил показаться тебе на глаза. Теперь ты видишь, что я пришел.

– Я рада.

По ее улыбке было видно, что она простила племянника – хотя бы отчасти.

– Ты хорошо выучила меня.

– Я обещала сестре присмотреть за тобой. Клянусь этой доброй, ушедшей от нас душе, что ты будешь достоин ее, – сказала тетка. При упоминании о матери Дафид поежился, и тетка заговорила мягче. – Она предупреждала, сколько терпения нужно, чтобы растить детей. Поэтому я и не обзавелась своими.

– Я всегда был неважным учеником, но это моя вина. Ты учила хорошо. В целом я многим тебе обязан.

– Нет.

– О-о, а я совершенно уверен в обратном.

– Я хотела сказать: нет, ради чего бы ты меня ни улещивал. Я вижу, как ты чуть ли не с рождения очаровываешь людей лестью. Не упрекаю тебя в манипуляции – это полезное умение. Но я владею им лучше тебя. Не знаю, почему ты сейчас докапываешься до меня, но нет.

– Я познакомился тут с одним из Даянской академии. По-моему, он не любит Тоннера.

Она взглянула на него пустыми акульими глазами. И почти сразу выдала легкую, безрадостную улыбку, словно упустила взятку в карточной игре.

– Не задавайся. Я действительно рада, что ты пришел.

Она пожала ему локоть и отпустила. Дафид вернулся той же дорогой: через залы, потом вниз по широкой эстакаде. На лице его играла дежурная улыбка, но мыслями он был не здесь.

Тоннера Фрейса и Илси Янин он нашел на первом уровне, в помещении, которое вполне могло бы служить танцевальным залом. Тоннер, уже снявший пиджак, облокотился на большой деревянный стол. Возле него полукругом выстроились ученые, около полудюжины: театр с единственным актером по имени Тоннер Фрейс. «Наша ошибка – в попытке выстроить стратегии согласования на информационном уровне, а не на уровне продукта. ДНК и рибосомы – с одной стороны, пластинчатые квазикристаллы и программа быстрого реагирования – с другой. Это все равно что использовать два различных языка, смешав их грамматики, когда нам требуется руководство по сборке стула. Не ищите объяснений, просто начинайте собирать – так будет намного проще». Голос Фрейса был поставлен, как у певца. Слушатели захихикали.

Оглядевшись, Дафид без труда отыскал взглядом Илси Янин в ее изумрудном платье, двумя столиками дальше. Длинный орлиный нос, широкий рот, тонкие губы. Она смотрела на любовника со снисходительной усмешкой. Дафид, всего на секунду, возненавидел Тоннера Фрейса.

Он не обязан этим заниматься. Никто его не просил. Проще всего развернуться на месте и затеряться на площади. Тарелка жареной кукурузы, острый бифштекс, и можно возвращаться к себе: пусть политические интриги разыгрываются без него. Но Илси заложила за ухо прядь каштановых волос, и он двинулся к ее столику, будто бы по делу.

Ничтожные события незаметно для всех решают судьбы империй.

Она увидела его, и ее улыбка изменилась. Оставшись искренней, она теперь выражала что-то другое. Более сдержанные чувства.

– Дафид? Не ожидала тебя здесь увидеть.

– Были другие планы, да сорвались, – ответил он. Мимо проносили поднос, и он взял стакан, в котором оказался холодный мятный чай. Дафид рассчитывал на что-нибудь покрепче. – Решил посмотреть, как выглядят лучшие умы планеты с распущенными волосами.

Илси подняла стакан и указала на толпу.

– Под утро – вот так.

– Танцев не будет?

– Возможно, позже, когда народ чуточку захмелеет.

В ее волосах виднелась преждевременная седина. Лицо же оставалось молодым. Казалось, она не имеет возраста.

– Можно вопрос?

Она приняла замкнутый вид.

– Конечно.

– Ты не слыхала, не занимается ли нашими исследованиями другая группа?

Она сразу рассмеялась – так громко, что Тоннер обернулся и кивнул Дафиду, прежде чем продолжить выступление.

– Насчет этого не беспокойся, – сказала она. – Мы так далеко ушли и за прошлый год добились такой известности, что у соперников нет шансов. Кому захочется идти по чужим следам?

– Хорошо, – сказал Дафид и без всякой охоты глотнул чаю. Один из слушателей Тоннера сказал что-то такое, из-за чего оратор поморщился. Илси шевельнулась. Между ее бровями пролегла морщинка.

– Чисто из любопытства: почему ты спрашиваешь?

– Просто… уверенность стопроцентная, без допуска на ошибку? Никто не попробует перехватить нашу программу?

Илси отставила бокал и опустила ладонь ему на плечо. Морщинка между бровей стала глубже.

– Ты что-то слышал?

Дафид ощутил приятную теплоту от ее внимания, от прикосновения ее руки. Это мгновение представлялось важным и действительно было таким. Позже, оказавшись в сердцевине урагана, спалившего тысячу планет, он вспомнит, как все начиналось: с руки Илси Янин у него на плече и желания удержать ее там.

2

Всем известно, что люди – не коренные жители Анджиина.

Как они попали на планету, зачем пришли? Все скрылось в тумане времени и истории. Секта галлантиан утверждала, что они прибыли на тяжелом корабле вроде сказочного ковчега Пишты, только этот плавал меж звезд. Теологи-серенисты говорили, что бог открыл щель, позволившую верным спастись, когда погибла прежняя вселенная; из-за ужасных грехов ее обитателей – мнения о природе этих грехов разнились – он счел, что уничтожить их будет наименьшим злом. Поэтические натуры считали, что их принесла гигантская птица с Эрриби – ближайшей к солнцу планеты, которая могла быть их родиной, пока разгневанное солнце не обратило ее поля в пустыни и не вскипятило небеса.

Однако и ученым было что сказать, хотя ненадежная человеческая память не сохранила подробностей. Жизнь на Анджиине зародилась миллиарды лет назад из непериодических квазикристаллов кремния, углерода и йода. Эта жизнь передала через квазикристаллы инструкции для следующего поколения; при этом случались мутации, небольшие усовершенствования отдельных организмов. За долгие эпохи в океанах и на четырех огромных континентах развилась сложная экосистема.

А за три с половиной тысячелетия до описываемых событий откуда ни возьмись в ископаемых отложениях объявился человек – в виде невероятно тугих спиралей слабо связанных оснований, нанизанных, как бусины, на цепочки фосфатов. И не только человек, но и собаки, коровы, капуста, полевые цветы, жуки и пчелы. Вирусы. Грибы. Белки. Моллюски. На острове к востоку от Даишского залива ни с того ни с сего возник невиданный в генетической истории планеты биом. А меньше чем столетие спустя нечто – никто не знал, что это было, – превратило большую часть острова в стекло и черный камень. Если первопоселенцы и вели какие-нибудь летописи, те пропали. Немногочисленные остатки нового биома выжили на краях острова и на близлежащем побережье континента, откуда, подобно пожару, распространились по всей планете.

Две разновидности жизни на Анджиине большей частью не замечали друг друга, конкурируя разве что за солнечный свет и некоторые минералы. Изредка кто-нибудь начинал паразитировать на существах другого биохимического ряда ради сложных белков, воды и соли. Но общепринятая мудрость гласила, что примирить два биома по-настоящему невозможно. Человеческие дубы и вязы слишком сильно отличались – на микроуровне – от местных аккее и брулам, хотя издалека их можно было перепутать. Даже если эволюция приводила к сходству в окраске, наружности и формах, из-за глубинных несовпадений живые организмы одного и другого типа не годились друг другу в пищу.

Пока Тоннер Фрейс не понял, как наладить взаимодействие между ними, и не изменил все.

– Я бы глотнула еще пива, но уже жалею о том, что выпила лишнего, – сказала Джессин.

Сидевшая с ней рядом Иринна усмехнулась. Над ними возвышалось здание Дома ученых, стоявшее на краю площади. На его стенах играли, скользили, переливались огни: казалось, лесной коралл колеблется под воздействием сильного течения. Небо за зданием потемнело и сияло звездами.

Тоннер с Илси, возглавлявшие чествуемую группу, ушли внутрь. Кампар, Дафид, Рикар как-то… откололись. За столиком осталось всего четверо. Случайный прохожий принял бы их за членов одной семьи. Ньол – морщинистый, много чего переживший отец. Синния – его седая супруга. Джессин – старшая дочь, а Иринна – младшая. Все это было не так – но в каком-то смысле, пожалуй, так.

– Может, уже хватит, а? – заметил Ньол. – Ты не перебираешь?

Иринна хлопнула ладонью по столу:

– Есть повод перебрать. Когда, если не сегодня?

Ньол болезненно поморщился и откашлялся, но Синния взяла его за руку:

– Они молоды, милый. Оправятся быстрее нас.

Джессин еще не забыла своего первого знакомства с участниками группы. Разумеется, Тоннер Фрейс и Илси Янин, недавно бросившая свой проект, чтобы присоединиться к нему. Ньол произвел на Джессин большое впечатление: изрезанное глубокими морщинами лицо, лаконичная речь, налет разочарованности. Она ожидала найти в Ньоле и Синнии некоторую озлобленность: невиданное дело – работать ассистентами в этом возрасте. А выяснилось, что они глубоко удовлетворены своим положением в медри. Иногда это заставляло ее ставить под вопрос собственные амбиции.

– В конце каникул на недельку съезжу домой, – сказала Иринна. – А до тех пор у меня пусто.

– Пусто? – блеснула глазами Синния.

– Пусто, – повторила Иринна. – Никого и ничего. Ни одного человека на примете. Не надо заполнять базу данных. Впервые в жизни могу расслабиться и неспешно отдохнуть.

Джессин улыбнулась.

– Это ты сейчас так говоришь. Но сама знаешь: стоит Тоннеру выдать новую идею и попросить кого-нибудь заняться этим, ты будешь тут как тут.

– И ты тоже.

– А я и не утверждаю, будто не работаю в отпуске.

Иринна отмахнулась, будто отгоняла мошкару.

– Я пьяна. Лицемерие и пиво ходят рука об руку.

– Правда? – удивился Ньол. – Не знал.

Джессин симпатизировала Иринне, потому что видела в ней… нет, не себя в юности, а ту, кем хотела быть: остроумную, хорошенькую, с первыми ростками самоуверенности, пробивавшимися из-под почвенного слоя сомнений. Дафида, где бы тот сегодня ни был, Джессин любила за его тихую полезность. Кампара – за добродушный юмор, Рикара – за неизменное чувство моды и бодрый цинизм. А в этот день она любила всех еще и потому, что они были победителями.

Они месяцами не вылезали из лаборатории, почти не бывали дома и за это время успели сродниться, узнали друг друга куда лучше, чем при обычном сотрудничестве. В работе появился какой-то семейный ритм. Ничего явного, но Джессин поневоле узнала всех. Могла сказать, когда Рикар вздумает перепроверить белковый анализ, а когда согласится с сомнительными результатами. В какие дни Иринна будет молчаливой и сосредоточенной, а в какие – рассеянной и болтливой. Научилась различать по вкусу кофе, кто его варил – Дафид или Синния.

При желании она могла вспомнить, как тихо стало в лаборатории, когда начали поступать первые результаты. Радиомаркеры в белковых мембранах из стебелька анджиинской травы. Маленький, почти невидимый стебелек оказался осью, на которой повернулся мир.

Их странная, нелепая, разнородная группка прививала одну ветвь жизни к другой. Два совершенно несовместимых способа передачи наследственной информации усадили рядом и уговорили работать вместе. Тонкий стебелек означал биохимический брак длиной в тысячу лет. С час или даже меньше того они, девять человек, были единственными, кто знал об этом.

Сколько бы всего ни сулил им успех, какие бы почести они ни заслужили, Джессин бережно хранила в памяти тот волшебный час. Их маленькая тайна, одна на всех. Переживание, о котором могут говорить только свои, только те, кому знакомо это сочетание трепета и удовлетворения. Джессин рассказала об этом брату – она рассказывала ему все, – но и он мог лишь догадываться, что она имела в виду.

На другом краю маленькой площади заиграл оркестр. Две трубы сплетали и разводили голоса, барабанщик убыстрял ритм и усложнял песню. Иринна схватила Джессин за руку и потянула – «вставай». Упрямица Джессин не противилась. Они влились в общий танец. Движения были простыми, знакомыми с детства, их не мог забыть даже подвыпивший взрослый. Джессин отдалась музыке и блаженству. «Я состою в самой успешной научной группе на планете. Я не слишком стесняюсь плясать у всех на виду. Сегодня мозг не подведет меня. Сегодня хороший день».

После танца они уже не застали Ньола с Синнией – Джессин решила, что те вернулись в свой маленький домик на краю участка медри. Допив пиво, Иринна состроила рожицу.

– Выдохлось? – спросила Джессин.

– И нагрелось. Но праздник есть праздник. Кстати, спасибо тебе.

– Спасибо мне?

Иринна потупила и снова подняла взгляд, слегка покраснев.

– Ты и остальные… вы были так добры, что позвали и меня.

– Ничего подобного, – возразила Джессин. – Все это время ты выполняла свою часть работы.

– И все-таки… – Иринна чмокнула ее в щеку. – Все-таки спасибо. Лучшего года у меня не бывало. Я так благодарна.

– И я тоже, – сказала Джессин. После этого они, по безмолвному уговору, разошлись. Праздник окончания года вылился на улицы и в переулки: музыка, смех, пафосные пьяные споры ученых, силившихся показать собеседнику, кто тут самый умный. Джессин шла сквозь ночь, руки в карманы, и на душе у нее было спокойно.

Сейчас она существовала отдельно от медри, хоть и оставалась внутри него. Ее группа была осью этого полусвета, основанного на статусе и интеллектуальных достижениях. Так будет не всегда, но в эту ночь она – победительница. Эта ночь более чем хороша, и никакая темнота в углах сознания не испортит ей настроения.

Их с братом квартирка располагалась в одном из старых зданий – не выращенном из коралла, а выстроенном из стекла и камня. Джессин любила этот дом за старомодность и тишину. Джеллит любил его за близость к своей лаборатории и к лапшичной, куда он привык ходить. Его группа наверняка участвовала в празднестве. Брат вернется под утро или пришлет сообщение, предупредив, что заночевал у кого-нибудь: ждать его не надо. Он не из тех, кто пропадает, заставляя ее волноваться.

Она посидела за столом, раздумывая над тем, поесть перед сном или ограничиться стаканом воды. И поймала себя на том, что улыбается. Она так редко бывала довольна жизнью. Непривычное чувство: они хорошо справились. Тоннер Фрейс с Илси Янин, Рикар, Кампар, Иринна, Ньол, Синния, в каком-то смысле даже Дафид Алькор. Их группа проложила путь к новой, единой биологии. О них и о том, что они сделали, будут писать в учебниках для будущих поколений.

Раздался звук, означавший, что система прислала сообщение. От Джеллита? Нет, от Тоннера Фрейса.

Увидев на экране его лицо, Джессин протрезвела. Она видела Фрейса в самом разном настроении и сразу поняла, что он охвачен яростью.

– Джессин, я хочу тебя видеть завтра с утра в комнате для срочных совещаний при лаборатории. Никому не говори. Вообще никому.

3

Лаборатории медри были пугающе пустыми. Дафид шел через плавно изгибавшиеся, переходившие друг в друга коридоры и галереи, через общие пространства, которые весь год были заполнены учеными, мастеровыми-фабрикаторами и представителями различных советов. Сейчас в них почти никого не было. Двое работников в жестких пластифицированных комбинезонах чинили стену. Проскочил человек, спешивший по какому-то внеурочному делу. Залетный воробей порхал по пустому залу в поисках то ли крошек, то ли выхода. Знакомая по проекту создания архитектурного хитина ассистентка одиноко сидела на скамейке, занятая своими мыслями и сэндвичем. А перед закрытой столовой, на составленных в круг трех диванчиках и одном стуле, собрался военный совет.

Тоннер с Илси делили одну кушетку – и вместе, и не вместе: среднее между задушевной встречей и рабочим совещанием. Кампар развалился, заняв весь диванчик. Большой, темный, косматый, он выглядел одновременно смешным и сонным, как медведь на детской картинке. Рядом с ним, строго выпрямившись на стуле, сидел седовласый Ньол. Дафид поискал глазами остальных, но никого не увидел. Когда он занял место на свободной кушетке, Ньол кивнул ему.

– Это все? – спросил Дафид.

– Джессин сейчас подойдет, – ответил ему Тоннер. Он сбросил маску, которую носил в Доме ученых, стер с лица уверенную улыбку. В глазах – гроза, челюсти сжаты. Всякий, кто целый год наблюдал смену его настроений, понимал, что сейчас лучше ждать и помалкивать.

– Синния дома, – сказал Ньол. – Плохо себя чувствует. Про Рикара и Иринну не знаю.

Тоннер заговорил – ледяным тоном, тщательно выбирая слова:

– Думаю, пока не стоит их беспокоить.

По спине Дафида прошел озноб.

Кампар тихо, нетерпеливо хмыкнул и помотал головой.

– Нестерпимое напряжение! О чем, собственно, нам не следует говорить?

– Джессин скоро будет, – сказал Тоннер. Илси переключилась на Дафида, встретилась с ним глазами и поспешно отвела взгляд, словно скрывала общий секрет. К сожалению, у них был всего один общий секрет – тот, который Тоннер собирался раскрыть всем присутствующим.

О приближении Джессин предупредил голос ее брата – громкий и радостный. Вслед за тем оба показались из-за угла. Джессин, маленькая и кругленькая, держалась строго. Джеллит был худощавым и по-жеребячьи неловким, с улыбкой, которая очень подходила к его голосу. А в остальном эти двое были как один человек: золотисто-смуглая кожа, черные глаза и волосы. И родинки на правой щеке, словно божества генетики и эволюции отметили их этим маленьким украшением. Они одинаково жестикулировали, одинаково пожимали плечами – правым, потом левым. Дафиду нравились и Джессин, и Джеллит – как продолжение своей сестры. Они были словно две половинки одного существа.

Джеллита что-то взволновало. Он подошел, широко размахивая руками.

– Внесолнечная активность, никто раньше такого не наблюдал. Согласно некоторым данным – сверхсветовая, хотя все уверены, что это глюк.

Он повернулся к ним, чтобы поздороваться, и его лицо вытянулось.

– Просто нам по дороге, – пояснила Джессин, усевшись на кушетку рядом с Дафидом.

– Закрытое собрание группы? – спросил Джеллит и, не дав никому ответить, добавил: – Пойду выпью чаю. Увидимся дома.

– Увидимся, – согласилась Джессин, обращаясь к его спине. И вздохнула – почти незаметно и наверняка бессознательно. Потом заговорила с Тоннером: – Извините за опоздание.

– Сверхсветовая? – Кампар поднял косматую бровь.

– Джеллит питает извращенную склонность к откровенно ненадежным данным, – пояснила Джессин. – Ему нравится смущать ученый совет.

Кампар хихикнул:

– По мне, обаятельное извращение. Он все еще одинок, а?

– С моим братом – никаких шашней! – отозвалась Джессин. Шутка, которая издавна была в ходу у компании.

– Спасибо всем, что собрались во время отпуска. Извините, что пришлось прервать ваш честно заслуженный отдых, – прервал болтунов Тоннер.

Все повернулись к нему, как слушатели к докладчику. Илси смотрела спокойно, сдержанно и так внимательно, будто не знала, о чем он собирается говорить. Хотя Дафид побился бы об заклад, что она знает.

– У нас проблема. Кто-то запросил у финансовой комиссии грант на перепроверку нашей работы.

Джессин побледнела. Кампар всем телом подался вперед, начисто растеряв весь свой добродушный юмор. Один Ньол не изменился в лице и сохранил осанку – только кивнул, словно заранее ждал от вселенной неприятностей. Тем не менее он первым собрался с духом, чтобы задать вопрос.

– А причина известна? Нас за что-то наказывают?

Тоннер посмотрел на Илси, имея в виду, что всеобщее внимание должно обратиться к ней. Уж не репетировали ли они, подумал Дафид, или просто так настроены друг на друга, что это выходит само собой?

– Насколько мы можем судить, – ответила она, – утверждается, что наша работа слишком важна, чтобы заниматься ею в одном месте, силами одной группы. Ведущих сотрудников следует командировать в другие медри и коллегии для запуска параллельных программ, оставив здесь одного из младших научных сотрудников, который будет руководить уже налаженной работой.

Кампар громко, горько засмеялся. Пожалуй, слишком громко. Дафид огляделся, но поблизости была только девушка с сэндвичем, и она не смотрела на них.

– Передать все младшим, а больших и сильных выставить на мороз? – проговорил Кампар. – Кто-то воткнул нам нож в спину, но, клянусь любыми богами, это не я.

– Началось это, вне сомнений, в нашем внутреннем кругу, – ответил Тоннер, – но есть основания думать, что план представлен тем, кто связан с Даянской академией.

– Какие основания? – спросил Ньол. – Можно узнать?

Илси показала на Дафида, и все взгляды обратились на него.

– В Доме ученых я познакомился с одним… – начал тот. – Лларен Морс. Занимается ближними астрономическими визуализациями, но он знал, что готовится что-то такое. Говорил с усмешкой. А он из Даяна. Поэтому я застал врасплох кое-кого из высшего руководства, а она, та, с кем я говорил, слегка переусердствовала, стараясь ничего не сказать толком.

– Даже если так, это не доказательство связей с Даянской академией. Несерьезно, – возразил Ньол. – Этот Морс мог проведать что-нибудь другим способом. Джеллит ведь тоже занимается ближней астрономией? Может, Джессин, обдумывая план, проговорилась брату.

Джессин сердито фыркнула.

Ньол сделал примирительный жест.

– Не утверждаю, что это ты. Я бы мог и сам до такого додуматься. И знакомые в Даяне у меня есть.

– Да, это только догадка, – согласился Тоннер. – Подтвердим или отбросим. А мне удалось выяснить, кого наметили в главы трех отпочковавшихся лабораторий. Меня, Илси и Джессин. Так что… вряд ли это она. Кампар уже получил место в Барсоне, но откладывал свой переход, чтобы помочь нам закончить первую стадию, так что не вижу оснований обвинять его.

Ньол неодобрительно поджал губы, но больше не возражал.

– Иринна? – спросил Кампар. – Свой первый семестр она провела в Даяне. Но не хочется думать…

– Не она, – отрезала Джессин. – Иринна не могла. К тому же мы – ее первая команда. Мы все тут – молодые ученые, но она лишь ассистент.

При этих словах она смущенно заморгала, стрельнула взглядом в Дафида, потом в Ньола и отвела глаза.

– Отец Рикара – ландграф в окрестностях Даяна, – напомнила Илси. – Десятую часть зданий академия получила от него. Это не решающее доказательство, но… очень похоже, что он.

– Терпеть не могу скоропалительных выводов, – вставил Кампар. – По-моему, мы, как профессионалы, должны найти его и выбить из него правду, а?

– А мы уверены, что запуск новых программ – плохая идея? – спросила Джессин. Видя, что все ошарашенно молчат, она развела руками. – Перехватывают управление – понимаю. Для нас это плохо. Для всех нас. Для каждого в отдельности, по крайней мере, в ближайшей перспективе. Но может быть, это хорошо для программы? Четыре лаборатории с единым центром. Может получиться большое дело. Ну то есть разве мы не хотели подтолкнуть других исследователей? Вдохновить на новые работы? Что такое победа, если не это?

– Группа, развеянная по ветру, – не слишком похоже на победу, – с тихой горечью сказал Ньол.

Изображая удовольствие от сэндвича, который поедает носительница, рой копошится, напирает; мириады подвижных органов чувств наведены на маленькое сборище. Занятая роем плоть принадлежала женщине по имени Эмир Кинред, та теперь и мертва, и не мертва. Рой ощущает вкус пищи во рту носительницы. Сознает, что прежняя Эмир наслаждалась вкусом. Он дает женщине возможность напрячь мышцы лица, чтобы удовольствие изменило его черты. Рой, который есть и не есть Эмир Кинред, расширяет свое понимание удовольствия от еды и сохраняет эту информацию для последующего использования.

Правила, определяющие функционирование этого роя, слишком сложны, чтобы выразить их в простых предложениях, но, будь это возможным, первое правило гласило бы: «Скрываться». Имитация взаимодействия человека с окружающей средой – вот ключ к успеху.

Сосредотачиваясь на своих целях, рой пронзает кожу носительницы миллионом крошечных иголочек-антенн, и эти новые датчики дрожат от жажды видеть / слышать / ощущать вкус.

Два члена группы известны по вводным данным. Тоннер Фрейс, лидер и ключевая фигура. В этот критический момент – самый влиятельный в мире ученый. Илси Янин, вторая по положению. Рой меняет свое восприятие феноменов, открывает в коже Эмир Кинред новые каналы, чтобы впитывать почти неуловимые запахи человека. Запах страха. Гнева. Тревоги. Вожделения. Грусти. Крошечные тела посылают множество химических сигналов. Эмир знает, что́ это за чувства, ее память полна ими и вызывающими их причинами. Следовательно, это знает и рой, и матрицы данных, в которые заложено его понимание социальной динамики целевой группы, обогащаются этим знанием. Чувство, которое рой испытывает при увеличении потока сведений, Эмир определила бы как удовлетворение.

Двое, приблизившиеся к группе, пахнут очень похоже; одно существо женского пола, другое – мужского. Рой устанавливает генетическое родство между ними. «Брат и сестра», – думает Эмир, и рой дополняет свою базу данных этой информацией.

Рой переключается на слуховое восприятие. Кожа Эмир Кинред натягивается, как барабанная перепонка, под мириадами выступающих металлических волосков, превративших девушку в одно большое ухо, и теперь голос мужской половины пары воспринимается как крик: «Внесолнечная активность, никто раньше такого не наблюдал, – произносит он. – Согласно некоторым данным – сверхсветовая». Рой не способен испытывать страх, но ощущает нарастающее давление. Он сознает, что времени осталось очень мало. Брат уходит. Он не состоит в этой группе. Рой сбрасывает его со счетов, переключает внимание на другое, отыскивая новую кожу, необходимую для продолжения миссии.

Они говорят, а рой слушает, испытывая при этом разнообразные, удивительные чувства. Он выявляет неизвестные им самим закономерности в их сердцебиении. Он составляет схемы их взаимоотношений, как вода, отыскивающая пустоты, чтобы просочиться сквозь камень. Он понимает, что может быть ему полезно, а что – нет. То, что бесполезно, будет отвергнуто. Забыто. Уничтожено.

Эмир Кинред улавливает намерения роя. Она знает, что ее срок существования как носительницы истекает. С момента вторжения роя в ее тело и мысли она изнемогает от ненависти, но понимает, что, уходя, рой не оставит ее в живых. Мысль о неизбежной смерти похожа на океан печали.

Эта печаль сейчас бесполезна для роя, поэтому он фиксирует ее в памяти и в дальнейшем игнорирует. «А мы уверены, что запуск новых программ – плохая идея?» — произносит оставшаяся половина родственной пары, и рой наблюдает, рой ждет.

Он не может позволить себе ждать долго.

– Группа, развеянная по ветру, – не слишком похоже на победу, – с тихой горечью сказал Ньол.

Джессин пожала плечами, почти незаметно, но не отвела глаз. Тоннер встал. Дафид поежился бы под его взглядом, а Джессин выдержала.

– Если тебе нужна собственная лаборатория, ты наверняка получишь ее, – сказал Тоннер, – но своей я не уступлю.

– Чертовски верно, – заявил Кампар. – Лично я намерен соблазниться посулами богатства и власти, согласно традиции.

Но Тоннера сейчас интересовала только Джессин. Дафид наблюдал за противостоянием двух непроницаемых лиц – пламя фитиля и камень. Илси окликнула Тоннера по имени, но с тем же успехом она могла звать его из другой комнаты. Молчание двух ученых стало неловким. Камень дал трещину раньше, чем погас огонь. Джессин отвела взгляд.

– Я понимаю, о чем вы, – сказала она.

Дафид выдохнул.

Только теперь Тоннер поморщился и принялся расхаживать по небольшому пространству, между собравшихся, словно стычка лишила его покоя. Кампар, перехватив взгляд Дафида, одними губами выговорил: «Папочка сердится».

– У нас есть окно возможностей, – сказал Тоннер. – Если выясним, чья команда за этим стоит, думаю, найдутся и рычаги воздействия. Даже если они отзовут свой план, кто-нибудь в совете может поддержать его. Тут мог бы помочь ты, Дафид.

– Я сделаю все, что в моих силах, – ответил он, но обещать ничего не стал. Он заранее представлял, каким непростым будет разговор с теткой. Придется как следует подготовиться.

– Илси и Кампар могли бы присмотреться к Иринне и удостовериться, что это не она. Джессин и Ньол займутся нашим другом Рикаром.

– Почему мы? – спросил Ньол. – Нет, я, понимаете ли, не отказываюсь, но…

– Джессин может прозвонить Лларена Морса через Джеллита, – сказал Дафид. – Оба занимаются ближним космосом. Конец года, к нему сейчас нетрудно подобраться.

Тоннер одобрительно кивнул:

– Я буду координировать ваши действия и громко доказывать всем, кто имеет полномочия, как важно сохранить целостность группы.

– Ни хрена себе! – бросил Кампар и одернул мощным плечом. – Я не собирался заниматься дворцовыми интригами в отпуске. Впрочем, таиться в темноте и допрашивать шпионов – не самое скучное занятие, по-моему.

– Простите, – сказал Дафид, толком не понимая, за что извиняется.

Улыбка Илси, мимолетная и усталая, стала теплее, когда она обернулась к Дафиду. Одна ямочка на левой щеке, две – на правой.

– Это нелегко, но даже не представляю, насколько было бы хуже, если бы мы узнали об этом, когда все уже решилось бы и мы были бы бессильны что-нибудь исправить.

– Мы – команда, – сказал Дафид. Илси подалась к нему, пожала запястье. Дафид понял, что откликается на прикосновение, и не стал его затягивать, хотя простой, животной части его существа только этого и хотелось. Он отметил про себя, что девушка с сэндвичем исчезла.

– Итак, – сказал Тоннер, – давайте решим, как будем действовать. Я ничего не хочу оставлять на волю случая. Ставки слишком высоки.

Ньол, прокашлявшись, поднял палец. Тоннер помрачнел пуще прежнего, но заговорил без гнева:

– Что-нибудь еще?

– Да, – ответил пожилой ассистент. – Почему бы не спросить их напрямик?

4

– Так и есть, – сказал Рикар Доматин, демонстративно разводя руками: «И что вы мне сделаете?» Тоннер почувствовал, что у него сжались кулаки, и сделал над собой усилие, чтобы разогнуть пальцы.

В лаборатории все осталось как было. Как в любой день из последних восьми месяцев. Северная стена по-прежнему залеплена записками и таблицами. На столах в пять уровней – подносы с реактивами. Пахнет компостом и очистителями. Можно подумать, что обсуждается обычная рабочая проблема. Сейчас, когда рушилось все, что он пытался построить, такая неизменность выглядела непристойной.

Тоннер обвел взглядом остальных. Иринна, только что вернувшаяся из Аббасата, от родителей, выглядела – единственная из всех – ошеломленной до остолбенения. Ньол был грустен, как всегда. Остальные – Джессин, Синния, Кампар, Дафид и Илси – испытывали разнообразные эмоции, от разочарования до гнева.

Рикар взгромоздился на рабочий стол и подался вперед, уперев локти в бока, сплетя пальцы, словно ждал вопросов. Давал им время осознать, что случилось. Кампар опомнился первым.

– Удивительно непринужденный способ развалить самый важный в нашей жизни проект.

Тоннер оценил количество яда в его голосе.

– Это не моя мысль, – ответил Рикар. – И решал не я. Самар Устад, старший администратор в Даяне. Это он протолкнул решение в совете, а не я.

– Но ты ему подыграл, – сказал Тоннер. – Ты согласился.

– Конечно согласился. А что мне оставалось?

– Отказаться, – ответил Тоннер. – Объявить, что откажешься, если тебе предложат эту вакансию.

Рикар пожал плечами, всем видом выражая усталость.

– Я этого не желал, но так сложилось. Если бы выбор был за мной, я бы оставил нашу группу в прежнем виде еще на несколько лет, а потом медри и коллегия наперегонки предлагали бы мне лаборатории. Но вышло совсем иначе. Вышло как вышло, а если тростник не гнется, он ломается.

– Это мой проект. – Тоннер надвинулся на него. От ярости, испытываемой в последние дни, у него перехватило горло. Рикар склонил голову к плечу.

Встала Илси.

– Сейчас мы – самая известная исследовательская группа на планете. Мы. Группа. Команда. Если нас разбросают, этого уже не будет.

– Я ни о чем не просил Устада. Но он знает свое дело. Он бы не выступил с предложением, если бы не заручился поддержкой. Возможно, потребуется еще несколько дней, но ничего уже не отменить.

– А что будет с нами, остальными? – поинтересовалась Джессин.

– Найдем себе другие места, – сказал Ньол. – Мы сейчас в цене. На ближайший год кто-нибудь возьмет. Потом – как знать.

Синния тронула его за плечо: попытка утешить или призыв помолчать, а может, и то и то.

– Это еще не твоя лаборатория, – сказал Тоннер. – Пока совет не проголосовал, она моя.

– Верно, – согласился Рикар. – На несколько дней.

– Так вали отсюда к черту!

Рикар неспешно сполз со стола, мягко коснулся пола, словно старался не шуметь. Запихнув руки в карманы, он осторожно двинулся к общему залу. Его виноватый вид казался деланым – игра человека, достаточно уверенного в победе, чтобы быть великодушным.

Со щелчком закрылась дверь, и все замолчали. Кампар нарушил тишину злым смешком.

– Я ничего не знала, – сказала Иринна, сделав шаг к Тоннеру. Она крепко сцепила руки на животе и выглядела очень молодой, бледной от волнения.

– Я знаю, – ответила ей Илси. – Никто не тебя не думает.

– Я и вправду не знала.

Тоннер отвернулся. В лаборатории было слишком тихо. Стеллажи, покрытые пятнами от многолетних почвенных проб, настенные экраны, темные, потому что ремонтники в отпуске, узкие окна, через которые молочный свет льется на серые плитки пола. Это было царство Тоннера, но он, хоть и проводил здесь больше времени, чем у себя дома, будто не замечал его. Теперь, из-за угрозы потерять все это, обстановка казалась непривычной, словно Тоннер увидел ее впервые.

– Это пока что не конец, – сказал Тоннер. – Совет ничего не решил. Мы еще можем это предотвратить.

– Что ты надумал? – спросила Джессин.

– Напомнить обо всех прежних одолжениях. Пообещать новые. Если каждый из нас обратится к своим бывшим руководителям и консультантам, мы заглушим обсуждение протестами. Утопим того рикаровского спонсора…

Он щелкнул пальцами, припоминая имя, названное Рикаром.

– Самар Устад, – напомнила Иринна. – Его зовут Самар Устад.

– Утопим его в негодовании. Пусть увидит, во что ему обойдется этот ход.

Дафид тихо хмыкнул. В иной день, в ином настроении, Тоннер пропустил бы это мимо ушей, но сейчас, раздраженный, он не сдержался.

– Что?

Дафид встретился с ним взглядом и отвел глаза. Но потом заговорил довольно спокойно.

– Поднять шум – выход, но это может нам аукнуться. Совет не любит менять решения под давлением общественности. Считает, что это подталкивает людей к таким кампаниям. Им не хочется разбираться со всем этим.

– Ты специалист по управлению исследованиями? – огрызнулся Тоннер, прежде чем вспомнил, кто числится у Дафида в родственниках.

– Если тихо не получится, поднять шум никогда не поздно, – сказал Дафид. – Но после шумихи сделать тихо уже нельзя.

– А стоит ли вообще этим заниматься? – спросил Ньол. – Если война уже проиграна, может, разумнее не гнать волну?

– Нет, – возразила ему жена, и Тоннер с удовольствием отметил, как уверенно звучит ее голос. – Нет, хорошее случается не часто. За него стоит повоевать.

– Как бы ты взялся за дело, Дафид? – спросила Илси.

Ассистент помолчал, обдумывая ответ. Тоннер едва сдержался, чтобы не поторопить его.

– Я бы поговорил с ближним окружением членов совета. Выяснил бы, кто у Устада в союзниках, а кто недоволен им. Зная, кто наш враг, мы сможем выдвинуть встречные предложения. Такие, чтобы его коалиция распалась, а не сплотилась еще больше. Что-то мы потеряем, конечно. В любом случае. Но лучше предложить другой путь, чем просто отказаться от предлагаемого нам. И Даянской академии будет труднее возражать. Это уже другой разговор.

– Времени нет, – сказал Тоннер.

– Справишься за два дня? – спросила Илси, словно не слышала его. Парень встретил ее взгляд, покраснел и кивнул, точно получил боевое задание.

Тоннер, как руководитель проекта, имел право первым выбрать себе жилье. Его инстинкт указал на коттедж бывшего преподавателя с потертыми бамбуковыми циновками и неистребимым – несмотря на все чистки – запахом плесени. Не то чтобы дом ему нравился, но он стоял ближе всего к лабораториям. Если бы он последовал первому побуждению, то выгадал бы полчаса в день на дорогу. Но Илси похвалила более новое, выращенное из коралла здание, где ей особенно понравилась одна квартира, с выходившим на север балконом над длинной изогнутой улочкой. Она отказалась от своего проекта ради присоединения к его команде, их отношения были тогда в первом цвету, и Тоннер надеялся, что, если дом будет в ее вкусе, она станет чаще ночевать у него. Илси не состояла в руководстве, и ей отвели помещение в полуподвальном этаже старой экосферы, в часе пешком, если идти к югу. Она там почти не бывала, но хранила кое-какие вещи.

Он вышел на балкон – добытый специально для нее – и сел в кресло рядом с ней. Тоннер находил Илси бесконечно очаровательной, и его восхищение только усиливалось от ее дурных привычек, среди которых было курение. Это увлечение казалось ему волнующе-экзотичным. Коричневая бумажная трубочка с травкой, зажатая между ее пальцами, пахла марихуаной и чесноком. Он и не думал морщиться, но Илси все поняла и переложила сигарету в другую руку – подальше от него.

– Смотришь на звезды?

– Смотрю, есть ли на что смотреть, – ответила она.

Ночь была безоблачной, но дымка в воздухе отражала свет научного комплекса медри, верфей на западе и раскинувшегося за ними города. Звездная россыпь была не такой густой, как в совсем ясную ночь, и все равно вверху горели миллионы огней. Какое-то время он любовался блеском звезд в небе, свечением домов и улиц внизу, словно этот уголок мира мог отразить космос – надо было только заглянуть в зеркало под нужным углом.

– Не жалеешь, что занялась наукой? – спросил он.

– Иногда, – призналась Илси. – Я была бы хорошим прикладником. Между основным и продвинутым курсами полгода работала на аквакультурной ферме. Большей частью чистила цистерны. С ламинариями справлялась – зашибись.

– Может, и зашибись, но я рад, что ты там не осталась.

Над городом взмыли три огонька: два бледно-желтых и один оранжевый. Транспорт в Обаран или Гленкол. Ему представилось, будто звезды решили вернуться на небо. Он верил в такие сказки, когда был ребенком, и отчасти – даже сейчас. Дети не понимают, а взрослые забывают, что все сказки по сути своей – аналогии.

– В управлении ты бы поднялась, – сказал он. – Уже вошла бы в совет.

– Я не политик. Все лучшие администраторы – политики.

– И Алькор тоже.

– Она знает свое дело.

– Я не про тетку. Я про твоего. Про мальчика.

Илси глубоко затянулась. Кончик сигареты стал ярче огней транспорта, затем померк. Она заговорила, выпуская изо рта белый дымок:

– Злишься, что я взяла его сторону?

– Он простой ассистент. Еще не заслужил права иметь свою сторону.

Она снова поднесла сигарету к губам, помедлила, облизнула большой и указательный пальцы другой руки и, затушив уголек, выбросила его в темноту. Все это – молча. Тоннер понимал, что и он должен помолчать. Какое-то время это ему удавалось.

– Знаю, он нравится всем вам, но я ему не доверяю. Интриган. Ничего не делает просто так. И вечно за всеми наблюдает.

Ее понимающая улыбка была такой недолгой, что могла ему примерещиться.

– По-моему, он обаятельный. Да, интриган, но жестокости я за ним не замечала.

– Значит, я сейчас веду себя жестоко?

– Скажи еще раз, что не злишься на меня.

– Не злюсь. На тебя – нет, – сказал Тоннер. И продолжил: – Просто злюсь. А ты под рукой. Так что я, пожалуй, засранец.

Илси поразмыслила.

– Похоже на то.

– Если у Рикара выгорит… если у меня перехватят проект…

Она повернулась, чтобы лучше его видеть. А когда заговорила, в ее голосе звучал вызов, хотя и мягкий.

– Заканчивай мысль. Если ты лишишься проекта… что тогда?

Тоннер подался вперед и взъерошил волосы. Оранжевый огонек транспорта сменился зеленым.

– Я весь в этой работе. Лишусь ее – не знаю, что от меня останется. Много слышал о том, что каждые десять лет надо изобретать что-нибудь новое и начинать с нуля, но вряд ли меня на это хватит. Так понятно?

Илси прищурилась. На ее губах появилась легкая улыбка, но смотрела она не на него. Куда-то внутрь себя. В такие минуты – когда она уходила в свои мысли, не допуская в них Тоннера, – ему делалось тревожно.

– Ты понимаешь, что́ лежит на весах, – заговорил он, прерывая молчание. – Ты пожертвовала больше всех, чтобы участвовать в этом. У тебя была своя тема. Ты вела ее.

Она отмахнулась от этой мысли – двумя пальцами, словно рука забыла, что уже не держит сигарету.

– Анализ спиралей был тупиком. Все понимали это. Надо было бежать с корабля или до конца карьеры заколачивать гвозди в гроб. Я рада быть вторым номером в твоей команде. Это очень разумный выбор.

– А ты куда как разумна.

Эти слова прозвучали более едко, чем ему хотелось бы, но она отказалась заглотить наживку.

Илси встала, заложила руки за голову, потянулась, склонившись на один бок, потом на другой. Когда она повернулась к двери в комнату, он тронул ее за плечо. Это не было приглашением, но жест вышел очень личным. Тайный, только для них двоих, знак, поданный под конец дня. Тоннер сомневался, что сумеет уснуть. Да, он вымотался, но не устал. Она отстранила его руку и ушла внутрь. Он послушал, как она включает душ: меняющий тон плеск воды, что смывает с нее этот день. Транспорт скрылся за горизонтом. Над головой проходил строй высотных кораблей – нацбезопасности или глубокой разведки, он их не различал.

Душ выключился. Он подумал, не войти ли внутрь, потом вспомнил о Рикаре. Челюсти сжались – до боли. Он уже представлял, как будет сидеть, уставившись в темноту, до самого рассвета. А потом… что? Терпеливо ждать, пока какой-то ассистент спасает его программу? Настоящий кусочек ада.

Илси тронула его за плечо. Когда она успела оказаться у него за спиной? Она протянула стакан, куда плеснула немного – на палец – янтарного виски.

– Без толку думать, – сказала она. – Заходи в дом. Расслабься. Постарайся выспаться. Утром все выглядит светлее.

Он взял стакан и пригубил напиток. По горлу пошло тепло, просочившееся в грудь.

– Ненавижу проигрывать. Ненавижу стыд.

– Знаю.

– Алькор в тебя втюхался.

– И это знаю.

Он одним глотком осушил стакан и поставил на плитку рядом с креслом. При свете дня надо будет убрать. Комната осветилась зеленым и желтоватым мерцанием, и он ощутил себя уснувшим в цветке насекомым. Как ни странно, это успокаивало. Илси уже легла на краю кровати и скорчилась под простыней, отвернув лицо. Тоннер погасил свет, разделся в темноте и забрался в постель. Он не надеялся, что сон придет, но уплыл прочь, едва голова коснулась подушки.

Во сне он пытался добраться до лаборатории, шагая через площадь, а камни мостовой уходили из-под ног. Каждый шаг грозил бедой, земля за спиной и впереди него проваливалась, словно мир пожирал себя.

Позже это было воспринято как предчувствие.

5

Чьим-то глазам ночь видится темной. Для других она яркая. Сложная симфония излучений по всему спектру волн. Рой неподвижен, насколько возможно. Он вибрирует под непривычной кожей нового носителя и получает знание. Он воспринимает тело по другую сторону толстой коралловой стены, какофонию насекомых в почве и в воздухе, короткие, внезапные струи космических лучей, косым дождем падающих на планету.

Сознание истощает силы, а он как раз ищет истощения. Новый носитель непокорен, коварен, в нем больше жизни и сознания, чем в прежнем. Для роя это неожиданно, но он был готов к неожиданностям. Рой недолго живет в этом мире. Он только начинает постигать тайну сознания.

Тело по ту сторону стены шевелится, распрямляется. Рой отступает, опасаясь, что импульсы его радара пойманы, но, когда он бросает новый взгляд, оказывается, что тело всего лишь передвинулось через комнату. Рой успокаивается и замечает, что успокоился. Не носитель, а он сам.

Новый носитель напирает, он непоседлив, он сопротивляется. Но не это привлекает полуавтономное внимание роя. Рой обращает взгляд вовнутрь и что-то там находит. Любовь к варенью. Воспоминание о мальчике по имени Элиал. Безропотное принятие мысли о неизбежной смерти. Все это исходит не от роя и не от носителя. Рой опознает то, что осталось от Эмир Кинред. Девушки больше нет. Рой беспокоится и в результате узнает, что способен беспокоиться. Он был создан, чтобы обучаться, в него заложена пластичность. Он подобен воде – течет туда, куда его направляет вселенная. Теперь ему понятно: вода уносит с собой то, что в нее попадает. Чистота сменяется опытностью, и возврата уже нет. И не должно быть.

Время коротко. Это и благословение, и проклятие. То, что живет месяц, ничем не хуже того, что рассчитано на целую жизнь. Месяц – это все, что осталось для многих людей в этом мире. Но и ждать в тени рой больше не может.

Дверь приоткрывается, и рой сознает, что отвлекся на внутренние стимулы. Он вглядывается в тело за стеной, но тело пропало. В симфонию темноты вступает мужчина. Он старше нынешнего. Белые волосы острижены под самый корень. Длинное лицо со светлой щетиной. В глазах под тяжелыми веками – смешливость и усталость. Рой задумывается, не сделать ли его новым носителем. Тот, что есть сейчас, ничего не заметит.

Мужчина видит его и останавливается. Рой на заимствованных ногах делает шаг к нему. И улыбается.

– Самар Устад.

– Да, – говорит мужчина. – Чем могу помочь?

Рой, или носитель, или девушка, которой больше нет, думает: «Ну и вопрос!»

– Неужели он подумал на меня? – спросила Иринна.

– Он не знал, что и думать, – ответила Джессин.

Двор, теоретически открытый для всех, сейчас пустовал. Ученые большей частью ушли в отпуск, а ремонтники и вспомогательный персонал пользовались этим для починки, переделки и расширения лабораторий и общежитий, оставляя в покое парки, площади и дворики. Джессин особенно любила этот. Голубая и желтая плитка вдоль стен, зелень на обоих ветвях жизни, разраставшаяся летом и умиравшая в холода. Кухонька на западной стороне большую часть года кормила их полентой и пряными бобами, все это готовил старик из Гунара. Окна кухни сейчас были закрыты и темны, но она помнила аромат и улыбку старика, любила этот дворик таким, каким он был обычно.

– Я просто… – Иринна пригладила светлые волосы пальцами, будто поставила точку. Она верила, что Джессин поймет. И вздохнула. – Как ты считаешь, он найдет решение?

С кем-нибудь другим Джессин повела бы себя уклончиво. Пожатие плеч или осторожная фраза вроде: «Тоннер очень умен, но сейчас играет не на своем поле».

Вместо этого:

– Нет.

– Даже с помощью Дафида? Раз Алькор в нашей команде…

– Даже непотизм имеет пределы.

– Он не просто просит сохранить группу, – сказала Иринна. – Это политика, да? Хочет найти тех, кто теряет от выигрыша Даяна. Думает, как доказать совету, что лучше оставить нас вместе. И все прочее. Ведь оно делается так?

– Не знаю. Я нахожу интриги утомительными. Мне нравится наука, в ней все исчисляемо и фальсифицируемо.

Последовало молчание. Нагруженное смыслом. Иринна обвела глазами плитки, скользя взглядом от одной к другой, словно читала. А когда заговорила, в ее голосе было столько фальшивой непринужденности, что это не могло сработать.

– Ты бы согласилась возглавить собственный проект? Если бы предложили?

Трудный вопрос. А должен был быть легким.

Взять собственную группу означало уехать из Ирвиана. А значит, уехать от Джеллита. Если брата не будет рядом, к кому ей идти, когда мозги снова протухнут?

Брат был рядом, когда она была тревожным, подверженным перепадам настроения ребенком. Он изучил перемены ее внутреннего состояния. Когда подступала темнота, когда из глубины мозга доносились яростные крики, он понимал без слов. Он знал, когда оставить ее в покое, а когда вмешаться. Дважды обращался к ее врачу, когда она уже не могла решиться сама. Они скрывали это от других, но брат был для нее и опекуном, и сиделкой, и внешним мозгом, сохранявшим рассудок, когда собственный разум изменял ей.

У Джеллита своя карьера, своя работа, и она думала – надеялась, делала вид, – что, поселившись с ним в Ирвиане, сумеет оттянуть роковой миг на несколько лет. Может, и навсегда. Нет, она не попросит брата отказаться ради нее от своей карьеры и не согласится, если он сам это предложит. Но ее пугала мысль о жизни без него.

Так как же? Возглавила бы она собственный проект?

– Не знаю, – сказала она с притворной легкостью. – Когда не гонишься за призами, живется спокойнее. Я вот смотрю на Ньола с Синнией. Они не первый десяток лет здесь. От проекта к проекту. У них есть дом. Это чего-нибудь да стоит.

Иринна больше не улыбалась. Она ждала другого ответа. Надеялась, что Джессин скажет «да», позовет с собой, чтобы можно было и дальше работать вместе. А Джессин ответила «нет».

– Ньол, Синния и ты, – не без горечи проговорила Иринна. – Рикару будет на кого опереться.

– Если Ньол с Синнией останутся.

Обе понимали, что это слабое возражение.

– Их отсюда ничем не выковыряешь. Оба так и умрут в Ирвиане, – сквозь смех выговорила Иринна. Она еще смеялась! Что ж, прекрасно.

– Пожалуй, так.

– Я просто подумала… есть у нас время? Не знаю. Казалось бы, попасть в начало каждого списка – это хорошо? А получается, что все пошло прахом.

– Даже если нас переведут, – сказала Джессин, – даже если разбросают по всему свету, нам все равно придется работать в одной области. Согласовывать исследования. Делиться результатами.

– Но это уже другое, верно? Мне хочется, приходя в лабораторию, видеть там… нас. Ты понимаешь, да?

– Да.

– Но все меняется, правда? Бывают хорошие времена, а за ними приходят другие. И какие-нибудь еще. Ничто не остается, как было.

– Пусть так, – сказала Джессин. – Ты всегда можешь связаться со мной, даже если мы будем работать в разных лабораториях. С Кампаром. С Илси. Даже Тоннер, наверное, ответит на сообщения.

– Только не Рикар.

Джессин хихикнула.

– Да, Рикар – вряд ли.

Джессин не знала, что еще сказать, поэтому придвинулась к ней и взяла за руки. Они долго сидели молча, переживая, каждая по-своему, предстоявшую им потерю. Иринна пожала ей руки и выпустила их. Ее глаза блестели от непролитых слез.

– Мне надо…

Иринна указала куда-то за пределы двора.

– И у меня есть дела, – солгала Джессин, вставая. – Но я рада была повидаться с тобой.

– Может, Тоннер перенесет свою программу в Аббасат, так что я на каждых выходных смогу видеться с родителями. Они будут рады.

– Остается надеяться на лучшее, каким бы оно ни было.

– Будем надеяться, – согласилась Иринна и ушла.

Джессин засунула кулаки в карманы, выждала несколько долгих мгновений, чтобы Иринна отошла подальше и они избежали неловкого положения, когда двое идут вместе и в то же время врозь.

Вернувшись к себе, она отперла дверь и бросила кофту на стол в передней. С балкона в противоположной части квартиры доносился голос Джеллита, и она, подгоняемая тоской, двинулась туда. Брат говорил живо, взволнованно, воодушевленно: хорошие новости с работы, или выход новой книги любимого поэта, или просто солнечное настроение с раннего утра. Он это умел.

– Долго еще до конца этой серии? – говорил он, когда она подошла. На экране виднелось лицо одного из членов их группы астрономической визуализации. Имя она запамятовала. Она села на деревянный стульчик у дальнего конца перил, постаралась стать маленькой и незаметной. Собеседник Джеллита отвечал так же восторженно. Она посмотрела вниз, на улицу, и попробовала представить жизнь, в которой она ведет свой проект, а Иринна – старая подруга, которую она забрала к себе, – ждет ее в лаборатории. Если бы голова у нее работала чуть лучше. Если бы здоровье было крепче.

– Ладно, – сказал Джеллит. – Я буду. Но сейчас мне надо идти.

Он прервал связь. На балконе стало очень тихо.

– Неудачный день? – спросил ее брат.

Джессин покачала головой. Не «нет», а «не будем об этом».

– О чем речь? Данные сулят прорыв? Я думала, только у меня вместо каникул сплошные драмы.

– Мы принимаем серию данных, – согласился Джеллит. – Может, пустышка. А может, это важнее всего, что было за тысячу лет. Либо-либо. Среднего не дано.

Она захихикала, и он успокоился. Так они и общались, без слов. Если она еще может смеяться в ответ на сказанное им, дела не так уж плохи. Если дела не так уж плохи, он может чуточку расслабиться. Если он чуточку расслабится, она сделает то же самое.

– Я трепещу, – сухо сообщила она. – Что за открытие, какого не было тысячу лет?

– Знаешь, что такое эффект линзы?

– О нем рассказывал тот, как его, из Даяна. Приятель Рикара.

– Лларен Морс.

– Он самый.

– Я поговорил со своими людьми, а он – со своими, и мы совместными усилиями получили разрешение перенести фокус нескольких астероидных датчиков и подключить широковолновое радио. Ответный сигнал – точно между инфракрасным и микроволновым. В этом есть структура.

На Джессин накатила жалость к себе. Не убегая от нее – это было бы слишком просто, – она постаралась слегка отвлечься.

– Структура?

– Масса, само собой, но упорядоченная масса. И, насколько мы можем судить, не экзотическая.

– Не голая сингулярность и не макроскопический квантовый пузырь?

– Возможно, титан с углеродом. Сейчас мы добиваемся более четкого изображения, – сказал Джеллит. Голос его звучал ровно: так бывало, когда он задействовал лучшую часть своего мозга. Другие – не она – считали Джеллита незаметным. Он выглядел легкомысленным, но был умен и знал свою область науки не хуже, чем Тоннер – свою. Если не лучше. Приятно было смотреть, как брат отдается потоку рассуждений. Взгляд его смягчился, на губах заиграла улыбка.

– О чем думаешь?

– О том, что такая, вероятно не экзотическая, материя могла случайно создать эффект линзы. Надо еще проверить, но, если сигналы подтвердятся, я поручусь, что они не случайные.

– Искусственные?

– Искусственные, – подтвердил Джеллит. – Возможно, зонд.

– Откуда?

Джеллит только пожал плечами и ухмыльнулся.

– Мы и сами – пришельцы в этом мире. Может, нас нашли братья, потерянные в давние времена?

По улице, громко смеясь, шли трое в ряд. Порхнула белая птичка размером не больше кулака и тут же метнулась прочь. Мысли о руководстве исследованиями, о научной карьере, о разбитых надеждах на любовь и дружбу померкли. Джессин прижала пальцы к губам.

– Ого!

– Серия заканчивается через полчаса. Не знаю, что она даст, но кое-что мы узнаем.

Джеллит говорил тихо. Она услышала и несказанное: «Но если я тебе нужен, побуду здесь». Джессин шевельнулась, через плечо указала на дверь.

– Валяй, выясняй. Возвращайся, как только узнаешь. Это потрясающе!

В улыбке Джеллита были облегчение, и радость, и головокружение, налетающее, может, раз или два за всю жизнь, когда случается чудо. Он чмокнул ее в макушку, подхватил рюкзачок и скрылся. Через минуту она увидела, как он пробегает под балконом. Длинные, тощие ноги казались непослушными, будто он встал на них в первый раз. Откинувшись от перил, она улыбнулась. И только минуту спустя поняла почему.

Джессин росла в семье прихожан Серрантистской церкви. Старого седого священника звали Нансуи. Когда Джессин, став подростком, узнала, что такое навязчивые мысли и тревога, она обратилась к нему за помощью. Нансуи был терпеливым, внимательным, добрым. Очень скоро они отошли от богословских вопросов. Он большей частью слушал, говорил обычно о том, как трудно жить, будучи крохотной частицей очень большой вселенной.

Однажды он рассказал, как пришел к вере. Тогда он был таким же, как она теперь: молодым, объятым смятением и тревогой. «Слишком глубоко ушел в себя», – так он сказал. Он занялся медитациями и получил задание: ходить пешком, пока он не почувствует, как каждая ниточка носков на каждом шагу вдавливается в подошвы. Ей все еще вспоминалась мягкая улыбка, с которой он описывал, как молодой Нансуи пытался сосредоточиться, скучал, отвлекался, злился, снова обращался к своим носкам. А на третий день пережил то, что изменило всю его жизнь. В промежутке между двумя шагами он получил откровение – о том, как огромна и удивительна вселенная, и о том, какое место он занимает в ней. О том, как ничтожен мальчик на чужой планете посреди огромной галактики. На миг он дотянулся мыслями до дальних краев вселенной и ощутил вес своей жизни, своего эго, своей борьбы – легче пушинки.

«Потом я вернулся к себе и снова сосредоточился на носках», – сказал он, и оба расхохотались.

Другое, но похожее. Ее жизнь пришла в беспорядок. Карьера рушилась. Нормальные люди добивались успеха там, где она не могла, потому что родилась надломленной. Но был еще и мир вне ее головы, полный тайн, поисков, нежданных открытий. В этом масштабе ее беды, пожалуй, выглядели не слишком большими. Просто казались такими, когда она подносила их к самым глазам, заслоняя весь свет.

Она сидела на балконе, наслаждаясь чувством спокойствия, свободы и чуда, пока пустой живот не напомнил, что надо поесть. Но она отогнала мысли о еде. Не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось.

Когда звякнула система, она, будучи в полной уверенности, что звонит Джеллит, ответила не глядя. Глаза на лице, плававшем в воздухе, были круглыми от беспокойства.

– Кампар? – удивилась она.

– Джессин. Да. Хорошо. Надо поговорить. С тобой могут связаться безопасники.

– Погоди. В чем дело?

– Самар Устад убит.

6

– Так, помогите мне разобраться. Вы о нем спрашивали, – сказал безопасник, – но никогда не встречались с ним.

– Именно так, – не в первый раз повторил Дафид. – Мы слышали, что Даянская академия внесла предложение относительно нашей рабочей группы, и я попытался выяснить, к чему это приведет.

В голой маленькой комнате не было ничего угрожающего: естественное освещение, мягкие кресла, никакого стола. Безопасник старался выглядеть спокойным, но на самом деле испытывал неуверенность, если не растерянность. Для Дафида это означало, что они вынуждают его признать свою причастность к этой смерти, не столько запугивая, сколько забалтывая. Запугать было бы проще. Он и так испугался.

– К чему это приведет? – вопросительно повторил безопасник. Дафид был знаком с этим приемом и насторожился бы еще сильнее, если бы только мог.

– Я хотел подготовиться к переменам, на тот случай, если они предстоят.

– Подготовиться?

– Угу, – улыбнулся он и надолго замолчал. Безопасник смотрел на него с пустым, фальшивым дружелюбием – пока не понял, что уточнений не дождется.

– И что вы выяснили?

– Ну, после известия о его смерти то, что я выяснил, наверное, ничего не значит.

Он говорил с легкостью, которой не находил в себе. До того, как уйти с безопасниками, он успел послать сообщения тетке и Тоннеру. С тех пор прошло пять часов, но вестей ни от кого не было. Им почти наверняка не позволили связаться с ним. От этого неторопливый, спокойный и дружеский допрос выглядел ловушкой.

Безопасник насупил брови.

– Это взволновало вас?

– Пожалуй, да, немного, – сказал Дафид. – Это связано с той девушкой?

– С девушкой?

– Я слышал, во время каникул умерла какая-то девушка. Вы говорили об этом с моим научным руководителем, Тоннером Фрейсом.

Улыбка безопасника ничего не сказала ему.

– Мы разбираемся. Почему вы думаете, что тут есть связь?

– Оба умерли, – сказал Дафид. – Не знаю, чем я могу помочь.

– Расскажите еще раз, насчет каких перемен вы беспокоились.

– Я бы не сказал «беспокоился».

– Хорошо, любопытствовали.

Дафид развел руками.

– Я слышал, что возможны перемены, и интересовался, какими они будут.

Безопасник хихикнул, но глаза его заблестели.

– Вы не открываете своих карт, господин Алькор. Так ведь?

– Нет у меня никаких карт. Просто я…

Дверь открылась, заглянул мужчина постарше безопасника, поймал его взгляд и отошел, оставив дверь приоткрытой. Собеседник Дафида поерзал в кресле – с некоторой досадой.

– Я сейчас вернусь. Вам что-нибудь нужно? Кофе? Сигарету?

– Все хорошо.

Дверь за ним закрылась. Дафид не позволил себе расслабиться. За ним почти наверняка подсматривают, пусть камеры и не на виду. Он постарался придать себе спокойный, собранный вид – так, представлялось ему, должен выглядеть ни в чем не повинный человек. Странное занятие, поскольку он и не был ни в чем повинен. Смерть Самара Устада не имела никакого отношения к нему и, видимо, к не-таким-уж-деликатным расспросам, которыми он занимался. Его поведение по определению было бы поведением ни в чем не повинного человека, но случившееся беспокоило его, и он старался держаться как ни в чем не бывало. Это почти наверняка выглядело ненатурально, и, наверное, служба безопасности решила, будто он что-то скрывает.

– Слишком много думаешь, – сказал он себе. И, на тот случай, если его подслушивали, добавил: – Просто говори все как есть, и выйдет как надо.

«Боже, – подумал он про себя, – я не создан для этого».

Дверь снова открылась, вошла женщина, которой он еще не видел. Она жестом предложила ему встать, что он и сделал. Немного подождав, она покачала головой и повторила свой жест.

– Вы свободны. В смысле, можете идти.

– О, хорошо. Я не… спасибо.

Она проводила его по узким, с высокими потолками коридорам здания службы безопасности. Стены высотой в три роста Дафида заканчивались готическими сводами. Балки перекрытий походили на ребра проглотившей его гигантской змеи. В другой обстановке это было бы красиво.

Приемная была просторной, с деревянными скамьями, как в церкви. Люди сидели, расхаживали или подпирали стены, готовясь совершить следующий шаг в путешествии по бюрократическим лабиринтам службы безопасности. Искусственное освещение было холоднее солнечного, с голубоватым оттенком. Пахло застоявшимся сигаретным дымом и чистящими средствами. Тетка примостилась на краю скамьи, как нежеланная гостья. При виде Дафида она встала и кивнула женщине так, будто отпускала подчиненную.

– Я вызвала личный транспорт, – сказала тетка. – Журналисты.

– За мной?

Она развернулась и зашагала. Пришлось догонять ее рысцой.

– Я хочу сказать, что журналисты существуют и лучше, чтобы нашу фамилию не упоминали в связи с этим делом. Я и без того сбилась с ног. Хочешь верь, хочешь не верь, но сейчас это не главная моя забота.

Они вышли на широкую площадь, где ждал транспорт – гигантская таблетка. Пластины раздвинулись, тетка вошла и села лицом назад. Дафид расположился напротив нее.

– Уже известно, что произошло? – спросил он, когда транспорт, вздрогнув, двинулся с места. – Как он умер? Ты же не думаешь, что тут есть связь с нашей группой?

Тетка не ответила – она уже прокручивала накопившиеся в системе сообщения. Транспорт повернул, качнулся и выровнялся. Дафид не любил закрытый транспорт – его в нем тошнило. От толчка тетка тихо крякнула и наклонилась вперед, поглощенная невидимым для Дафида сообщением.

– Это не мы, – сказал он. – Кто бы там ни был, что бы там ни было, это не группа Тоннера.

– Тебе известно, кто его убил? – не поднимая головы, спросила она.

– Нет.

– Тогда не говори, что это не «вы». «Мы» – широкое понятие, оно может вмещать кое-что неожиданное. – Тетка открыла следующее сообщение и выбранилась себе под нос. – Здесь мне придется тебя высадить. Дойдешь пешком?

– Конечно. Да. Что случилось?

– Слишком длинный список дел, – отозвалась она, набирая команду транспорту. – Расскажу, что смогу… когда смогу.

Транспорт встал, пластины раздвинулись. Дафид не спешил выходить.

– Я понимаю. Только… как это скажется на предложении Даянской академии? Понимаю, для вас это мелочь, но для меня она важна. Очень.

Она покачала головой – но не в знак отказа.

– Это был пробный шар. Без Самара, который отстаивал его, оно не пройдет. Но ущерб уже нанесен, сам понимаешь.

Дафид не знал, радоваться ему или ужасаться.

– Понимаю. – Он с усилием поднялся, вышел на тротуар. Утреннее солнце почему-то плохо грело. Может, менялась погода.

– Дафид! – окликнула его тетка, наклонившись и выглядывая между не закрывшимися еще пластинами. – Что-то происходит. Вот-вот объявят. Я надеялась, что мы сумеем отложить это, но перебрала с оптимизмом. Постарайся не попасть в неприятности, пока я не овладею положением.

– Постараюсь. Честное слово.

Пластины сдвинулись, скрыв ее лицо.

Больше он не видел ее.

Рикар Доматин в последний раз глубоко затянулся, затушил сигарету пальцами и бросил окурок в керамическую урночку перед входом в кафе. Мусорить на ирвианских улицах – мелко и низко, а он, хоть и чувствовал себя мелким и низким, желал хоть в чем-то оставаться добропорядочным. Он понял, что очень хочет чувствовать себя порядочным человеком. Стоящим выше тех, кто отверг его.

Внутри кафе делилось на два уровня. Полдюжины шагов вверх и направо – и Рикар оказался за общим столом. Друзья и незнакомцы сидели бок о бок, вглядываясь в экран, где показывали, как он решил, подводку к какому-то спортивному событию. Все прямо-таки замерли, затаив дыхание. Рикар прошел дальше, к ряду кабинок, отгороженных занавесями из бусин и дававших если не уединение, то хотя бы его иллюзию.

Здесь стояли низкие столики, посетители сидели на подушечках. Рикар нашел глазами тех, кого надеялся увидеть. Делегация от Даянской академии была невелика, а он уже три года был в своем ирвианском изгнании, ни разу не показавшись дома. Скинув с плеч пиджак, он прошел к столику, за которым собрались его бывшие соотечественники. Едва он сел, как рыжий мужчина, с которым он учился в первом семестре, наполнил рюмку жидкостью из голубовато-зеленой бутылки и через стол пододвинул ее к Рикару. Рикар пригубил, подождал, чтобы сполна ощутить крепость и вкус черного ликера, выдохнул через нос и только потом осушил рюмку – в один глоток.

– То еще утречко, – заметил кто-то.

Рикар вздохнул и улыбнулся.

– Я с рассвета гостил у наших милых безопасников.

– Устад? – спросил рыжий. – Не воображают ли они, что это ты убил его?

Рикар толкнул к нему рюмку и, пока рыжий наливал по новой, сказал:

– Нет, они в курсе, что с ним моя жизнь была бы куда как лучше. Эта потеря ударила по всем, но… простите, что думаю о себе, – для меня это конец карьеры. В подозреваемые я вряд ли гожусь.

Темноволосая женщина – как ему помнилось, из группы химических преобразований – покачала головой. И заговорила, растягивая слова:

– Он был лучшим из нас. От потери такого человека никто не выгадает.

– Верно, – согласился Рикар. – Но некоторые теряют больше других.

Рыжий толкнул обратно полную рюмку. Рикар решил пить ее помедленнее. Напьешься – лучше не будет. Хотя и хуже стать уже не может.

Он наклонился вперед, скрестил ноги под столом и принялся медленно пить под болтовню остальных. Был же момент, когда он мог сделать другой выбор? Теперь, глядя назад, он думал, что другое решение существовало. Может, лучше было остаться в Даянской академии, а не переводиться к Тоннеру Фрейсу? Правда, тот собрал хорошую команду и плодотворно работал; без него Рикар остался бы мелким исследователем, подбирающим крохи за более успешными. «Если бы он не был так хорош!» Но какой сейчас в этом смысл?

Он заметил, что подвыпившая женщина уже некоторое время о чем-то толкует. Речь шла об экзистенциальной несправедливости смерти, но до того она сказала что-то еще. «Он так и не увидел их».

– Кого не увидел? – (Она сонно моргнула.) – Вы сказали, что он не увидел их. Кого?

– Этих, – произнесла она, будто это что-то объясняло. Рикар вопросительно махнул рукой. Теперь все удивленно смотрели на него.

– У тебя и впрямь весь день выпал, – сказал рыжий.

Рикар заглянул в свою систему. Статус «не отвлекать», установленный по требованию допросчика. Он вернул настройки по умолчанию – и на него хлынуло со всех сторон. Более ста сообщений: от друзей, от журналистов, от новостных порталов, за которым следила система, полдюжины – от отца, со ссылками на те же сообщения, что висели в его списке.

«Неопознанный объект может оказаться кораблем».

«Гости со звезд?»

«Совет обороны восьми наций призывает к спокойствию».

Это выглядело шуткой. Розыгрышем. Потом в груди что-то перевернулось. У него перехватило дыхание. В ролике мелькнуло знакомое лицо, и Рикар стал прокручивать запись с начала. Лларен Морс с блестящим от волнения, едва ли не безумным лицом. Он сопровождал слова размашистыми, резкими жестами, словно отбивался от призраков.

«Мы уже некоторое время отслеживаем эффект линзы. Начиная с его вхождения в солнечную систему. За последние два дня мы выяснили, что внутри него есть материя. Мы пытались послать целенаправленный разведывательный импульс – и эффект исчез. Возможно, они поняли, что мы наблюдаем за ними. Не знаю. Еще рано судить, с чем мы имеем дело, но это определенно, – Морс натужно улыбнулся, – определенно интересно, не правда ли?»

Рикар переключился на сообщения по теме. Высветилось звездное небо с выделенным скоплением расплывчатых пятнышек. Он бы не заметил их, если бы не знал, где искать. Семнадцать объектов величиной в город, широких с одного конца и резко сужавшихся на другом. Поверхность, ячеистая и гладкая, говорила скорее о механизме, нежели о живом существе. Тем не менее разум Рикара упорно пытался разглядеть в этом череп некоего животного.

Он поднес рюмку ко рту и отставил ее, не пригубив напитка.

– Это?..

Он не находил слов.

– Это все происходит на самом деле, – заверил рыжий. – Показались три часа назад, будто их кто-то включил.

– Какая-то секретная оборонная программа, – предположил кто-то из сидящих. Рикар не засек, кто именно, но понял, что человек пытается отрицать пугающее его происшествие. Он снова всмотрелся в картинку. В пустоте плавали семнадцать не вполне одинаковых тайн. Гнев и жалость к себе, владевшие им минуту назад, погасли, в сознание полезло – изнутри – что-то другое, голова будто разбухла. Мелькнуло яркое воспоминание семилетней давности: он был у бабушки в Норткуре, стоял в винограднике, взглянул в ночное небо и впервые в жизни увидел бесконечность, возвышавшуюся над ним, подобно Богу. Только она была страшнее, потому что существовала в действительности.

Может быть, так ощущается религиозный трепет. Или это был просто страх. Так или иначе, хватит с него выпивки на сегодня. Он оглядел кафе и увидел на лице каждого напряжение, которое ощутил на пороге. Тогда он ничего не понял. Теперь испытывал это же напряжение.

– Они что-нибудь говорили? – спросил он.

– Нет. Вообще ничего не делали, – ответил рыжий. – Но, сдается мне, вашей группе больше не бывать в лучах юпитеров. Теперь ни о чем другом не станут говорить.

– Тоннер будет разочарован, – пошутил Рикар и снова засмеялся, поняв, что сказал правду.

Синния нашла прямой эфир из Гленколской обсерватории и велела системе прокрутить передачу без комментариев аналитиков. Семнадцать зондов, или кораблей, или артефактов плавали на поверхности бездны, и только искусственное наложение цветов подчеркивало их удивительно замысловатое наружное устройство. Зонды, или корабли, или астероиды, или аномалии, или чудо. Ньол решил, что каждому из этих определений чего-то недостает. Он приказал своей системе убрать аналитику и комментарии – все предположения были чистым вымыслом. Лишь очень немногие сохранили интеллектуальную честность, и все они говорили о необходимости продолжать наблюдение. Ньолу это казалось более утешительным, чем Синнии. Он все ждал, что это окажется чем-то совершенно невинным. Не заслуживающим паники. Но пока не дождался.

– Давай заварю тебе чаю? – предложил он.

Синния отрицательно мотнула головой, но, подумав минуту, сказала:

– Хорошо бы. Да. Спасибо.

Ньол встал из-за стола, задержался, чтобы поцеловать ее в макушку, и вышел на кухню. В доме было тихо. Даже голоса из системы превратились на кухне в неразборчивое бормотание. Он включил чайник. На кухонном столе еще лежали остатки завтрака. Его тарелка осталась чистой. На тарелке Синнии засохли густые потеки – желток. Он подумал, что скоро пора будет опять поесть, но сомневался, согласится ли она.

Они собирались провести день в саду: полоть грядки и брать образцы почвы для проверки на червей и агтапаразитов. За окном ярко светило солнце. По ветке пекана, росшего за его двором, скакали вороны, толкуя о своих таинственных вороньих делах. Ньол пожалел, что они не вышли в сад. Что бы ни происходило за небесами Анджиина, он ничего не мог изменить. А Синнии было бы не так страшно, если бы она ощущала пальцами землю.

Он заварил чай, налил его в грубую керамическую чашку и отнес в большую комнату. Семнадцать штуковин мерцали в темноте, с каждым новым сканом делаясь все отчетливее; разрешение улучшалось. Он поставил чашку под руку любимой и сел рядом.

– Есть что-нибудь новое?

– Один передвинулся, – ответила она. – Изменил место в строю. А потом остановился. В передаче говорят, что они маневрируют на каком-то ускоренном газе. Продолжают двигаться к планете. Но с нами не столкнутся. Если только не сменят курс.

Ньол сел и помычал в знак заинтересованности. Синния взяла чай и склонилась к экрану, но почти сразу выпрямилась и отставила чашку, забыв сделать глоток. Ее беспокойство передалось Ньолу, под ложечкой завязался узел. Хоть бы она выключила передачу. Ему не хотелось об этом думать, а пока смотрит она, приходится смотреть и ему.

Он наклонился и потер руку Синнии своей ладонью, чтобы утешить ее и утешиться самому. Она покосилась на него, рассеянно погладила по голове и снова обратилась к экрану.

Что бы ни скрывалось за линзовым эффектом Лларена Морса, пусть все это происходит без него. Если бы он был помоложе, то, может, воспринимал бы чудо и тайны как обещание, но сейчас ему больше всего хотелось, чтобы его оставили в покое, наедине с любимой и садиком. Если эти зонды, или корабли, или чудеса что-нибудь значат для него, ему сообщат.

У Синнии перехватило дыхание:

– Смотри. Что-то делают!

Он сначала ничего не заметил, а когда разглядел, решил, что это ошибка в передаче данных. Темно-бронзовый блеск, не более того. Поступил новый пакет данных, изображение обновилось, и плавно изогнутый след, исходивший от объектов – кораблей, зондов или чего-то еще? – стал более отчетливым. Синния стала расширять изображение, пока следы не разделились на продолговатые сфероиды. Зеленоватое гало вокруг них почти наверняка было компьютерным артефактом, но все равно они казались чем-то диким.

– Вроде спор, – сказала Синния. – Я видела, как грибы разбрасывают споры. Очень похоже.

– Или вроде пыльцы, – добавил Ньол. – Может, они собрались нас опылить.

Если она и заметила, что он шутит, то не показала этого.

– Обрати внимание: время передачи сокращается. Они направляются к нам. Все это движется на нас.

Внутри Ньола повис тягостный ужас. Он отбросил его, как обычно поступал с неприятными эмоциями. Тревога пройдет. Исчезнет, когда он разберется в происходящем. Так бывало всегда.

– Может, и так, – сказал он. – Попробую найти хорошую аналитику.

Он занялся своей системой, хотя искать пока было нечего. Если опыт чему-нибудь научил его, то прежде всего тому, что первые догадки почти никогда не подтверждаются. На сбор данных и анализ нужно время.

Синния мяла одной рукой другую, словно хотела выжать отчаяние из суставов.

– Ох, надеюсь, силы обороны с перепугу не нападут первыми.

Дафид склонился вперед и нажал пальцами на верхнюю губу – до боли. Лаборатория гудела, словно сами стены были на грани паники. Тоннер расхаживал от стены к стене, сжимая и разжимая кулаки, выпятив подбородок. Заговорить сейчас было бы ошибкой.

– …Само падает в руки. Нельзя упустить такой шанс, – говорил Тоннер, обращаясь скорее к самому себе, чем к ним. Дафид не сразу сообразил, что он имеет в виду смерть Самара Устада, а не спускавшиеся на Анджиин корабли. Тоннер походил на рассерженного ребенка, когда хмурился. – Где же все?

Кампар, сидевший, поджав ноги, на лабораторном столе, обронил:

– Ничего важнее в истории планеты не бывало. Понятно, что люди немножко отвлеклись.

В научном комплексе сейчас должен был раздаваться шум от ремонта – требовалось закончить его до возвращения ученых. Вместо этого было тихо. Тоннер вызвал всех своих, кроме Рикара. Пришли только Кампар и Илси. Ньол с Синнией вообще не ответили. Дафид догадывался, что они отключили уведомления или не просматривают их.

Илси оперлась на рабочий стол. На экране ее системы виднелись последние снимки объектов. Дафид с удовольствием открыл бы их у себя, но знал, что Тоннер наорет на него. На Илси он, даже разозлившись – а Тоннер явно был зол, – орать не станет.

Задним числом он понимал, что, когда тетка высаживала его посреди улицы, она уже что-то знала. Пока он добирался домой, об этом узнала вся планета. Первый контакт с пришельцами, или с потерянными родичами человечества, или с кем-то еще более удивительным. Все гадали – никто не знал наверняка. Дафид несколько часов просидел на краю кровати, перескакивая от источника к источнику. Он всюду находил одни и те же изображения – и каждый раз дивился им. На вызов Тоннера он отозвался машинально. А стоило бы подумать, остаться дома, как другие, и следить за тем, как вершится история.

– Прекрасно. – Тоннер только что не щелкнул зубами. – Если остальным до этого дела нет, справимся сами.

– С чем именно? – осведомился Кампар. Обычно он не говорил так ехидно.

– Вот это… все следят за этим, – ответил Тоннер. – Все отвлеклись. Нас никто не заметит и не остановит. Это наш шанс сцементировать группу. Взять ее в свои руки.

– Как?

Тоннер в изнеможении взмахнул руками.

– Именно это нам следует обсудить. Должен найтись способ.

– Они ввели цензуру, – сказала Илси.

Кампар соскочил со скамьи и подошел к ней. Тоннер застыл на месте. На его лице замелькали, сменяя друг друга, изумление, стыд, гнев. Дафид, сам охваченный волнением, беспокойством, смятением и благоговейным трепетом, краем сознания отметил, что власть в группе сменилась. Раньше Тоннер был для них верховным жрецом. Теперь фокус внимания сместился, и Тоннер был не в силах это изменить. Дафид отметил про себя эту точку уязвимости, отложил размышления на потом и снова стал рассеянным и испуганным.

– Как это – цензуру? – спросил Кампар, заглядывая через плечо Илси. – Что там цензурировать?

Она указала на экран:

– Уверяют, что идет прямая передача, но это картинки сорокаминутной давности. Смотри.

Она остановила кадр, открыла второе окно и совместила изображения. Дафид со своего места не видел их, но Кампар присвистнул:

– Может, нашим новым друзьям присуща периодичность?

– Или правящий совет хочет держать новости при себе, – сказала Илси.

Кампар издал слабый, тихий звук, похожий на кашель.

– Я удивляюсь, как долго они тянули, не вмешиваясь. Видимо, Джеллит знает, что происходит, но вряд ли ему позволят сообщить нам.

– Можно спросить у Джессин, – сказал Дафид. – Ей он выложит все, если сумеет что-нибудь узнать.

– Попробовать стоит, – согласилась Илси, хотя и без особого энтузиазма. – Пойдемте ко мне. На квартиру. Все. Сейчас же.

– Зачем? – огрызнулся Тоннер. – Какой смысл?

– У меня есть хороший оптический телескоп, – сказала Илси. – Пока что от него мало толку, но после захода солнца можно будет посмотреть. А если вдруг потребуется укрытие, там надежно, почти как под землей. – Илси бросила взгляд на Тоннера, сникла и понизила голос. – Прости. Не могу сосредоточиться. Просто я… Не могла не сказать.

– Ничего, – сказал Тоннер.

– Положение из ряда вон…

– Передо мной можешь не оправдываться. Поступай, как считаешь нужным.

Кампар опустил взгляд и осторожно отступил на шаг, точно по ошибке зашел не в ту комнату. Тоннер замер, слегка поджав губы, опустив жестко вытянутые руки: так ребенок старается показать, что вовсе не обижен. Дафид и прежде видел Тоннера таким, особенно после разочаровывающих опытов, но Илси всегда вытаскивала его.

– И все-таки пойдем со мной, – попросила она. – Поможешь мне с телескопом.

– Возьми Дафида.

Теперь уже напряглась Илси. Дафид не знал, что за безмолвный обмен репликами идет между ними, но не сомневался, что это неприятный разговор. Он бы предпочел не быть замешанным в это.

После недолгой внутренней борьбы Илси закрыла экраны своей системы.

– Хорошо. Мы вернемся.

Она послала Кампару ничего не значащую вежливую улыбку и направилась к двери. Дафид немного помедлил и пошел за ней.

Они молча прошествовали через научный комплекс. Илси ступала широко и уверенно, высоко держа голову. Дафид шел рядом, спрятав руки в карманы, внутри него бурлили невнятные эмоции. Все вокруг дышало тем же напряжением – плодом изумления и страха.

Им понадобилось четверть часа, чтобы добраться до старой экосферы. Грани купола отражали солнце, на протяжении нескольких шагов сверкали и снова гасли, оказываясь темными, ржавыми. Это здание, одно из немногих, не растили, а сооружали, и старело оно как механизм, а не как живое существо. Ступени, спускавшиеся в широкий центральный двор, потускнели по краям и блестели посередине, отполированные многочисленными подошвами. Воздух был прохладным и влажным. Илси замедлила шаг, сменив полувоенную походку на более свободную и менее уверенную. Встав у лифта, что вел на подвальный этаж, она прислонилась к стене.

Подвальный этаж мыслился как строго утилитарный, но во время приспособления под жилье его принарядили. Тянувшиеся вдоль стен трубы выкрасили в яркие цвета – красный, синий, желтый. Рабочие лампочки в гнездах прикрыли вырезанными из бумаги колпачками, смягчив свет так, что он не давал теней.

Попав в комнаты Илси, Дафид поразился скудости обстановки, но потом вспомнил, что она здесь больше не живет.

Наверное, прежде здесь помещался склад или закуток для разводки водопровода. Теперь на его месте была маленькая кухня, выходившая в столовую. Вдоль стен стояли аккуратно поставленные коробки и ящики. Раздвижная дверь, надо полагать, вела в спальню. На стенных полках стояли стеклянные вазы – без цветов. Попахивало пылью. Илси остановилась и огляделась едва ли не с недоумением, словно забыла, зачем пришла. Потом ее взгляд стал сосредоточенным, и она показалась Дафиду врачом на месте катастрофы. Или присутствующим при ее начале.

Он прокашлялся.

– Ты… в порядке?

Илси обернулась так резко, словно успела о нем забыть.

– Я думала, мы хотя бы сохраним группу.

– Да, – отозвался он, но это прозвучало неубедительно.

– Ты знаешь то, о чем мне нужно знать?

– Группу не сохранить.

В ее глазах мелькнула паника.

– Почему? Рикар?..

– Нет. Даянская академия промахнулась. Стреляли наудачу. Мы могли выдержать атаку, потому что выяснили все заранее и знали, от кого она исходит. Идея исходила от Самара Устада, и он почти протолкнул ее. На следующем заседании тем же самым займется дюжина новых группировок, только мы не будем знать о них. У нас есть в лучшем случае год. Не больше.

Илси привалилась к стене и скрестила руки на груди. Он не понял, что значил ее вздох.

– Любопытно.

– Это гонка за статусом. Везде и всюду идет гонка за статусом.

– Почему ты пошел в науку? У тебя не научный склад ума. Тебе бы работать в администрации.

Дафид пожал плечами.

– Отец. Всегда мечтал стать ученым, а места не получил. Я вроде как воплощаю его мечту.

– Его последнее желание?

– Не последнее. Он живет в Астинколе с мачехой. Я должен был на каникулах съездить к ним, да времени не хватило.

– Жаль.

– Съезжу в другой раз, – сказал Дафид. – Если будет другой раз.

– Если будет, – согласилась она. – Хочу извиниться за Тоннера. Попав в трудное положение, он становится мелочным. Не лучшая его черта.

– Патологическое избегание. Понятно.

– Не знаю такого термина.

– Это когда люди действуют, повинуясь инстинкту. Под давлением, не справляясь с обстоятельствами, они подчиняются рефлексам. Тоннер занимает себя мелочами, которые ему под силу. Кампар отшучивается. Джессин уходит в себя. Каждый поступает по-своему.

Ее улыбка. Эти несимметричные ямочки. Дафид вдруг остро осознал, что оказался с этой женщиной наедине.

– А я?

В ее голосе Дафиду послышалось неподдельное любопытство.

– Не знаю. Ты бывала под давлением в неподвластных тебе обстоятельствах?

– А как же, – ответила она. – Вот прямо сейчас.

– Это из-за?..

Он ткнул пальцем в потолок. В небо. Илси перестала улыбаться.

– Да, из-за этого.

– Может, там ничего такого. Мы же не знаем. Может, это окажется удивительным подарком.

– Или нет.

«Послушай, – думал он, – я знаю, это глупо. Я знаю, что это впустую. Но я не первый месяц мечтаю о тебе. Ты на миллион голов выше меня, но если бы ты была не ты, а я – не я? Если бы мы просто встретились в баре и разговорились, я бы не захотел тебя отпускать».

Он попытался придумать менее унизительную для себя речь.

– Слушай, может, сейчас не время и не место, но если дела плохи, было бы глупо ничего не сказать…

Она мотнула головой. Волосы упали ей на ключицу. Взгляд пришпилил его, как булавка – бабочку. Несколько ударов сердца, и уголок ее губ скривился в полуулыбке.

– Ты ничего не говорил.

– Да, понятно. Испортил такое хорошее начало. Забудь. Давай достанем твой телескоп.

Илси плечом оттолкнулась от стены. Дафид не стал отступать назад. Ее губы – имевшие вкус соли и дыма – прижались к его губам. Что-то зарокотало – гром или землетрясение. Мигнул свет.

Вдали завыла сирена.

Часть вторая. Катастрофа

«Мы не разработали логику вселенной, но действуем в соответствии с ней, как и те, кого мы подчинили своей воле. Добро и зло – понятия, используемые низшими созданиями там, где недостает строгого рассуждения. Они не имеют четкого определения и порождают ошибки. Карриксы приобрели все, что приобрели, не нуждаясь в подобных понятиях. Вселенная сообщает каждому существу одну и ту же безжалостную правду. Карриксы выслушивают ее и процветают там, где другие суетятся, высказывая тысячи мнений, а затем гибнут и уходят в забвение.

Истина такова: есть то, что есть. Рак-хунды исполняют нашу волю. Если и существует некое «потому что», то потому, что мы убили или обезвредили все то, что не исполняло ее, оставив лишь то, что исполняло. Гар Эстианский, Кирикишан, Ук, Семь Переменных Лека, Вихревой Призрак. Все это верно и для них. Если здесь встает этический вопрос, это тот же вопрос, которым задается вид, когда его звезда превращается в новую и обращает планету в стекло.

Когда предок вашего рода срезает с дерева ветку и делает из нее орудие – рукоять топора, жердь для палатки, все, что захочет, – вы не судите его с нравственной точки зрения и правильно делаете. Это было бы извращением. Дерево не способно остановить вас и потому становится вашим орудием.

Как вы поступали с веткой, так мы поступили с вами и бесчисленными видами до вас. На вопрос „За что со мной так?“ вселенная никогда не дает ответа».

Из последнего слова Экур-Ткалала, хранителя-библиотекаря людской доли Каррикса

7

Семнадцать кораблей-колоний Каррикса проходили сквозь ужасающе маловероятную пространственную асимметрию, с которой мог справиться лишь холодный алогичный полуразум-штурман. Они держали курс на маяки, установленные пустотными щупальцами в нужных местах. О системе, в которую они собирались вторгнуться, было известно уже довольно много. Их интересовала лишь одна планета, где всего один, самое большее, два вида обладали достаточной абстрактной сложностью и были пригодны для насаждения воли Совран в новых пространствах или для участия в войне. С одной стороны, находка выглядела не особенно интересной. С другой – она сулила одно из самых плодотворных открытий после начала великого противостояния. Ее значение станет ясно позднее, и притом другим существам.

Они вернулись в симметрию перед мембраной гелиосферы, оставив на время полета к солнцу лишь защитный пузырь наведенной гравитации. В плоскости эклиптики виднелось мерцание звезд галактического диска; полуразум колоний впивал свет местной звезды и тысяч других, сравнивал спектры и расположение, подтверждал, что переход вывел их в намеченную точку. Голубовато-зеленое пятнышко, двигавшееся по кривой постоянной орбиты сквозь искаженную пространственно-временную гравитацию, действительно было планетой, которую местные называли Анджиином.

Полуразум не умел радоваться, однако, выполняя задачу, получал холодное удовлетворение. Семнадцать кораблей начали ускоряться, стремясь к солнцу, – их пузырь и разгонял, и скрывал корабли.

Во всяком случае, так они считали.

Они не знали, что на поверхности далекой планеты человек по имени Лларен Морс увидел свою близкую гибель и не понял, в чем дело.

Пробуждались и готовились узлы. Они подрагивали, погруженные в маточную жидкость, и расправляли электромагнитные конечности, их медлительный разум разгорался, ожидая рождения. Рак-хунды пробуждались, чтобы есть, испражняться и требовать одобрения, в соответствии со своей природой. Синены собирали копательные орудия. Карриксы надзирали за подвластными им долями.

На подходе к планете потребовалась небольшая коррекция курса: несколько градусов, не более, согласно отклонениям в асимметрических взаимодействиях. Чего они не предусмотрели – и никто не предусмотрел, – так это сигнала с планеты. Имея широкий диапазон, он охватывал узкую область пространства. Вероятность случайного совпадения была исчезающе низкой, а одна из частот, пробив их защиту, ушла обратно на целевую планету. Семнадцать кораблей приготовились к силовому контакту.

Но время шло, а удара не было. Зелено-голубое пятнышко, хорошо видное в темноте, приближалось. Излучение местной звезды разбивалось, растекалось рябью по поверхности гравитационного пузыря. Враг никак не проявлял себя, и с каждой минутой промедления распорядок все меньше соответствовал распорядку удара из засады.

Полуразум не обнаружил в лучевом выбросе ничего, кроме самого факта его существования. Правда, выброс в какой-то мере соответствовал работе планетарной системы наведения, но имелось и несколько структурных отличий. По некоторым признакам, это было местное изобретение: эволюционная дивергенция, а не повод для тревоги.

Однако то обстоятельство, что обитатели Анджиина обнаружили их приближение, слегка раздражало. Приходилось учитывать новый фактор. Корабли карриксов продвигались с особой осторожностью. Командование колонии решило раньше обычного сбросить пузырь и снять маскировку, чтобы на корабли обрушились шумы и потоки нормального пространства. Они сканировали вакуум – тонкую дымку рассеянной материи, бешеный танец энергетических полей и сил, излучаемых звездой и отражавшихся от ядер мелких планет. Если у Анджиина имелся Протектор, он должен был проявить себя именно в этот момент.

Протектора у Анджиина не было. Ничего не случилось.

Карриксы переключили внимание на планету. Узлы, разбросанные по гигантским кораблям, достигли зрелости и разинули пасти – голодные механические существа, – готовясь принять свой груз. Рак-хунды, синены, мягкие лотарки хлынули внутрь. Те, кто не мог выносить замкнутых пространств и скачков гравитации, вводились в продолжительную кататонию. Остальные укрывались в жидкостных цистернах. Солдаты-карриксы последними заняли свои места – как воины, берущие поводья колесниц.

Анджиин был уже так близко, что стали различимы детали его поверхности – зеленые и черные участки суши, разнонасыщенная синева морей, белизна полюсов и высоких горных хребтов, где геологические формы соприкасались с ледяным космосом, беспрестанно выщербляясь. Решение было принято. Последовали команды. По всей коже, по всем поверхностям кораблей-колоний открылись люки, и нагруженные узлы выплеснулись из них – вовне и вниз.

Они падали тысячами, десятками тысяч. Узлы скакали и пели, обгоняя друг друга, поначалу неторопливо, затем убыстряясь, соревнуясь друг с другом в азартной гонке к разреженным слоям атмосферы, где витали разве что залетные атомы гелия, вылетевшие из воды и камня. Узлы меняли направление, растягивались по кривой такой ширины, что она казалась почти прямой. Продолговатые сфероиды состязались за место в матрице, протягивая к соседям невидимые силовые линии, чтобы сграбастать и загнать на свои места отставших – тех были сотни, затем тысячи и, наконец, сотни тысяч. Словно сжимая огромный кулак, узлы окружали Анджиин своей сетью.

Полуразум собрался – нет, не с мыслями, а с тем, что их заменяло. Примитивные виды общались с помощью звуков и световых лучей узкого диапазона. Присутствовала и хеморецепция, но большей частью неосознанная. Здесь не делились протеинами, не объединяли кровь. Не было слияния ни взрослых тел, ни младенческих организмов. Не было клифа. В технике часто использовали частоты и амплитуды модулированных электромагнитных сигналов; такие модуляции наличествовали и в минеральных каналах, проложенных между структурами. Часть их была преобразована для распространения колебаний воздуха, часть служила для передачи световых последовательностей к механизмам, сооруженных данным видом для этой цели. Все это было густо пронизано закономерностями, языками, смыслом.

Полуразум погрузился в поток речи, распространявшийся ниже узловой матрицы и одновременно – внутри нее. Пустотные щупальца, отправленные на предварительную разведку, вернулись с океаном информации. Без них полуразум потратил бы на сбор необходимых данных не один день. Теперь же он утвердился в своих предположениях, внеся лишь небольшие поправки. Грамматика в целом соответствовала миллионам других грамматик. Аналогии пролегали на такой глубине, что становились осмысленными едва ли не на поверхности.

Он переключил внимание на второй вид. Основным средством коммуникации здесь была хеморецепция плодовых тел, которыми обменивались растительные структуры. Разумные – да. Нагруженные значением – да. Но медлительные. Очень медлительные, глубже укоренившиеся в локальном биоме и зависимые от него сильнее, чем гласили данные пустотных щупалец. Казалось, они почти не сознавали, что происходит над уровнем почвы. Воздух оставался для них тайной, а пространство, звезды, вселенная были окутаны чем-то плотнее темноты.

Полуразум рекомендовал учитывать – по крайней мере, на начальной стадии колонизации, – только первый вид. Позже они смогут определить степень полезности других анджиинских организмов. Полуразум выдал координатору заключение. Каррикс поразмыслил и одобрил его.

В бункерах по всей планете все громче звучали голоса тревоги и страха. Лидеры государств, зон совместных интересов, сообществ связывались друг с другом в надежде, что события этого дня – не то, чем они кажутся. Каждый пытался переложить ответственность на других, но ни одному это не удавалось. К узлам и кораблям за ними полетели радиосигналы: «Назовите себя и объявите о своих намерениях», «Мы желаем мира, но способны защитить себя в случае провокации», «Немедленно отведите свои корабли во избежание последствий». Единства не было, но, если бы оно и было, Каррикса это не интересовало.

Военные базы, построенные местными группировками для защиты друг от друга, оживали, старые средства обороны спешно приспосабливались к новым обстоятельствам. Тихоходные бронемашины, скоростные воздушные корабли и малые мобильные города, предназначенные для поддержки военных усилий и грузоперевозок, рассыпались по равнинам самого большого материка планеты. В воздух поднимались бомбардировщики, истребители и дирижабли заграждения. Открывались ракетные шахты. Уходили под воду платформы подводного пуска. Сильные мира сего бежали в укрытия или одевались в мундиры, чтобы лучше выглядеть в исторический момент контакта. Хаос этого дня выдавал глубинную беспорядочность организма, хотя и был интересен в определенном отношении. Карриксы вышли за пределы обозначенного срока, чтобы понаблюдать за этим миром в его естественном состоянии, прежде чем менять его.

В плотные нижние слои атмосферы поднялись несколько ракет. Хвосты раскаленного газа и дыма показывали, как трудно им двигаться, наперекор тяготению, к матрице узлов. Они взлетели из Ондоска, Ирвиана, Даяна и Соладана – давние соперники наконец достигли согласия, когда в этом уже не было смысла.

Каррикс выждал столько, сколько счел нужным, и обезоружил агрессивные ракеты разрядами с узлов – стрелы молний, ударивших с заоблачной высоты. Одна ракета испустила облако ядерного взрыва, но большая часть бессильно упала или дала обычную химическую детонацию. За несколько секунд узлы медленно, методично выявили места пуска ракет и другие подобные сооружения на всей планете, после чего уничтожили их. Сгорели несколько городов и военных баз. Это еще не было атакой – так певец прочищает горло перед песней.

Полуразум уведомил координатора, что закончил перевод и готов выдать сообщение.

В переводе на человеческие языки это сообщение сводилось к чему-то вроде «сломаем ногу». Карриксу эта идиома была чужда, зато он понимал стоявшую за ней логику: социальное доминирование устанавливается при помощи сокрушительного акта насилия. Узловая матрица полностью переключилась на поверхность планеты, фиксируя положение всех представителей первого вида: сосредоточенных в больших городах, рассеянных по сельской местности и даже редких индивидуумов, избравших одиночество в силу непостижимых и неинтересных для Каррикса причин.

Узлы выявили температурные диапазоны, электрические сигналы нервных систем, тонкие изменения концентрации газов при дыхании, десятки других признаков и меток, позволявших узнать одного среди множества других. Три миллиарда шестьсот семьдесят миллионов восемьсот шестьдесят две тысячи пятьсот тридцать три – и еще двести семнадцать неопределенных сигналов.

Бесстрастная машинная логика разделила вид на две смешанные популяции, а их, в свою очередь, – на подгруппы. В абстрактном неразуме узловой матрицы было принято решение, выделена одна из восьми групп. Полуразум потратил целых несколько минут на окончательное уточнение и подготовку. Узлы получили приказ, и каждому назначили цель для выбраковки.

Бронзовые оболочки ста тысяч узлов раздвинулись, оттуда вышли белые полупрозрачные тела, которые развернулись в атмосфере и отрастили себе кости из углерода и кремния. То были безымянные квазиорганизмы, созданные лишь для того, чтобы исполнить свою задачу и умереть. Огромные, дрожащие, они боролись с ветрами разреженных слоев атмосферы, выжигая питавшие их длинные углеродные цепочки, потом раскрыли мембраны, придали им устойчивость и обратились к полуразуму с чем-то вроде благоговейной преданности. Повинуясь ему, они задрожали – рябь на их поверхности гармонизировалась у поверхности планеты, распространяя в воздухе колебания отчетливого, не дававшего эха голоса.

Будущее надвинулось на обитателей Анджиина – незримо, со скоростью звука. «Вы, каждый в отдельности и все вместе, находитесь под властью Каррикса. Вы были измерены, и сейчас определяется ваше место в долях…»

8

Первые разрывы донеслись от военной базы, располагавшейся к югу от комплекса. В доме Ньола, за толстыми терракотовыми стенами, они казались далекими раскатами грома. За ними последовали тревожные сигналы и сирены. Над базой поднимался густой белый дым. Ньол не знал, атака это или авария. Не исключено, что кто-то с перепугу задействовал давно не использовавшуюся систему и допустил ошибку.

Но разрывы стали доноситься и из других мест; пришлось признать, что это атака. Ответная, поскольку их войска начали первыми, и все же атака. Ньола это огорчило. Он считал эскалацию несвоевременной, но его никто не спрашивал.

Илси Янин смотрела на него через коммутатор домашней системы. Глаза у нее были чуть круглее обычного, щеки горели, но голос звучал уверенно и твердо.

– Это в полуподвале моей сферы. Она укреплена. Тоннер с Кампаром добудут питьевую воду. Иринна…

Система зависла, Илси застыла с приоткрытым ртом, с полусомкнутыми веками – моргала. Каналы связи были перегружены. А как иначе? Ньол ждал.

– Для всей команды, но если вы доберетесь сейчас же…

– Понял, – сказал он, что в целом было правдой. Илси с Тоннером заготовили для него и Синнии нору, на случай, если дела пойдут так плохо, что понадобится укрепленное помещение в полуподвале, но не настолько плохо, чтобы не спасло и оно. Учитывая мощь атакующего флота и предполагаемый уровень технического развития пришельцев, промежуток между этими двумя состояниями выглядел невероятно узким. И все-таки о них проявили заботу.

– Я поговорю с Синнией.

Илси нахмурилась и опять застыла. Ньол подумал, не отключить ли связь. Но Илси снова ожила.

– …Доставить вас сюда.

– Да-да, – сказал Ньол. – Сейчас же.

Илси как будто ответила обычным коротким кивком, хотя уверенности не было. Экран переключился на внеурочное сообщение: «Перегрузка: просим по возможности воздержаться от запросов». Он закрыл систему и откинулся на стуле. В доме было тихо – как всегда. Чудился запах пожара – возможно, только чудился. В такие напряженные моменты воображение разыгрывается на раз-два.

Ньол задумался: надо ли сообщить кому-нибудь обо всем этом? Здесь уже смеркалось – значит, у брата в Чаббит-клоуз вот-вот должно было взойти солнце. Но от него, вероятно, ждали, что он не будет никому ничего сообщать. И потом, всегда можно предположить, что наблюдаются перебои со связью. Он допил остатки чая. Кипяток остыл, на языке остались клочки листьев мяты.

Он нашел Синнию в саду за домом. Она туго заплела волосы, как всегда, когда собиралась на официальное мероприятие или готовилась работать руками. Коса на спине – толще ее запястья – поседела, а когда-то была черной как смоль. Синния стояла на мощеной дорожке, скрестив руки, и смотрела в небо.

В хорошие вечера из дома можно было любоваться закатами. Но в этот день все было по-другому. Никаких облаков, озаряющих небо, да и само оно стало чужим. Высоко в синеве блестели, отражая солнце, мелкие точки. Или они светились сами по себе? Трудно сказать. Точки образовывали сложную, но правильную структуру. Стоило немного расфокусировать взгляд, и между ними протягивались соединительные линии – как в детской оптической иллюзии.

– Они расчертили небо, как миллиметровку, – сказала Синния.

Ньол хихикнул:

– Да уж. – И добавил, помолчав: – Они как будто совсем не двигаются, а?

– Это не орбитальные спутники. Они привязаны к земной поверхности.

– Странно. Но сегодня, пожалуй, все странно.

Сложная сеть точек высоко в небе медленно разгоралась, так, будто менялось солнечное освещение. Ньол задумался о том, какую форму имеют эти объекты и нельзя ли определить ее, наблюдая за их взаимодействием с заходящим солнцем. Наверное, можно.

– И почему мы с тобой никогда не заговаривали о детях? – спросил Ньол.

– Сперва делали карьеру, потом привыкли. – Синния бросила на него хмурый взгляд. – Неподходящее время жалеть об этом – если ты жалеешь.

– Нет. Просто подумал, что, будь у нас дети, сейчас все было бы куда ужаснее.

Синния кивнула.

– Ты с кем разговаривал?

– С Илси. Ей удалось найти нору. Они там собирают продовольствие, готовятся… не знаю, к чему, собственно, готовятся. Может, думают оседлать бурю.

Синния с усилием оторвала взгляд от неба.

– Пойдем к ним?

– Не знаю. Это все от страха. Каждый реагирует по-своему. Но… звучит неприятно. Если те, – он указал наверх, – задумали убить всех нас, думаю, это не поможет.

– Значит, по-твоему, нам ничто не грозит?

Он не понял, что прорезалось в ее голосе: надежда, недоверие или некая смесь эмоций.

– Здесь, вероятно, так же безопасно, как в подземелье с Тоннером Фрейсом. И при этом приятнее.

Синния всплеснула руками, как всегда, когда теряла терпение. Ньол ощутил некоторое раздражение, но сдержался.

– Но надо ведь что-то делать, – сказала она.

Он кивнул, выждав, чтобы ответ не прозвучал очень резко.

– Что же мы можем сделать?

Она взглянула в грозное небо и опустила глаза. Ньол шагнул к садовому сарайчику. Садовые перчатки висели на обычном месте, и он, как обычно, встряхнул их, прежде чем надеть. В пальцах перчаток не прятались насекомые, но он привык делать так. И заметил это только сейчас – в этот день все казалось слишком уж настоящим. Насущным. Он натянул перчатки; кожа за день чуть отсырела. Возвращаясь, он встретился с Синнией, которая тоже направилась к сараю.

Он встал на колени перед ближайшей грядкой и осторожно разгреб землю, открыв еще не пробившиеся ростки. Их было немного: одни, почти белые с зеленоватым оттенком, обладали ДНК, другие, розоватые, относились к квазикристаллам. Он принялся выдергивать их двумя пальцами, расчищая место для экспериментальных бобов, обвивавших деревянную решетку. Оставишь сорняки, и они сольются в почти неразличимую густую зелень, чтобы лучше впитывать свет солнца. Синния встала на колени у другого конца грядки и поглядела на темную почву. Солнечный свет уже стал красноватым. Запах свежей земли радовал, как аромат духов, и Ньол заметил, что его плечи немного расслабились: ушло напряжение, которое, как он знал теоретически, владело его телом. Если придет война, пусть она застанет их в саду, за работой.

На мощеной дорожке бок о бок лежали ростки – бледно-зеленые вместе с розовыми; корешки открыты беспощадному воздуху. Ньолу пришло в голову – не в первый раз, как тут же стало понятно, – что он их убивает.

– Знаешь… – начала Синния и смолкла, недоговорив.

Он постоял, думая, что будет продолжение, и, не дождавшись его, опустился задом на пятки. Колени были мокрыми. Над домом и садом уже сгустились сумерки. А чужаки в небе все сверкали, вися возле уже невидимого солнца. Синния тоже села, глубоко, прерывисто вздохнула и обхватила пальцами колени. Губы ее шевелились так, словно она спорила сама с собой.

А заговорила на удивление обыденно. Почти как всегда.

– Я просто хотела сказать – вдруг со мной что-нибудь случится: мне с тобой было хорошо. – Она кивнула, будто одобряла сказанное. – Хорошо было, – повторила она.

– Думаю, мы не так важны, чтобы нами заниматься, любовь моя. Ассистенты в научной лаборатории… Не так уж важно, что мы делаем.

На глазах у Синнии показались слезы.

– Для меня важно.

Ньол вдохнул, и тут раздался голос – словно рядом с ними стоял невидимка. Голос не был ни мужским, ни женским, не имел опознаваемого выговора, но и не казался машинным. Спокойный, властный.

«Вы, каждый в отдельности и все вместе, находитесь под властью Каррикса».

– Кто это сказал? – чуть слышно шепнула Синния.

Ньол не ответил.

«Вы были измерены, и сейчас определяется ваше место в долях. Если вы возмущены переменами, это не имеет значения. Быстро приспособившись, вы уменьшите неудобства для себя и увеличите свою потенциальную полезность. Приготовьтесь».

– «Потенциальная полезность» – звучит зловеще, – заметил Ньол. Затем встал и стянул перчатку с правой руки, чтобы почесать ухо.

«С целью доказать вам, что подчинение неизбежно, – продолжил голос, так, словно услышал Ньола и спешил подтвердить его правоту, – мы убьем всего одну восьмую часть населения».

Ньол вздернул брови. В воздухе раздался визг, и в левую часть груди, между плечевым суставом и шеей, вонзилось жало осы. Он не видел и не слышал ее, но понял, откуда эта резкая боль. Щека почему-то оказалась прижата к земле. Упал, а как, не помнил. Плечо сильно болело, и с рукой что-то было не так, словно он отлежал ее. Синния вскрикнула и бросилась к нему с расширенными от ужаса глазами.

– Все хорошо, – сказал он, а потом дыхание прервалось. Вот неудача: свалиться именно сейчас, когда Синния и без того встревожена. – Ничего. Все в порядке.

Он хотел сесть, но сил почему-то не хватило. Он облизнул губы, почувствовал на языке комочки земли. И удивился, что по вкусу они похожи на кровь.

Это слегка обеспокоило его, но совсем ненадолго.

Кампар подался вперед, словно подгонял транспорт. Кругом визжала ночь. По небу мчались военные летательные аппараты, от рева их двигателей гудела земля. Огни транспортов, спешивших следом, отбрасывали красные отблески на всю местность. Деревья словно двигались в переливах света: огромные солдаты, торопящиеся встать в строй. Дым пахнул химией и ел глаза.

– Ну же, ну, – бормотал сквозь зубы Кампар. В транспорте никто не мог его услышать, а связь прервалась еще до того, как он покинул подземные комнаты Илси. Дорогу забили беглецы из города, искавшие спасения в сельской местности, и деревенские, надеявшиеся получить защиту в городе. Транспорт Кампара, как и десяток других, съехал с мощеной дороги. Земля колотилась под колесами, темнота скрывала камни, бревна и проволочные изгороди. Он ощущал каждый толчок и ухаб и все ждал поломки, которая убила бы надежду на бегство. Поломки пока не случилось.

Кампар бывал у Ньола с Синнией десятки раз, пока работал в группе. Он добрался бы до них даже без подсказки коммуникационной системы. Он надеялся, что они уже сбежали. Как знать, может, они сидели в одной из десятков машин, промчавшихся ему навстречу.

Он не просто знал их – ел с ними, говорил, шутил, установил с обоими близкие отношения, те, которые рождаются из дружбы и совместной работы. Ньол не бросит свой дом: чем опаснее, тем основательнее он будет окапываться. А где он, там и Синния. Иринна вслух гадала, куда они запропастились, Тоннер рыкнул на нее: они не явятся, если кто-нибудь не сгоняет за ними. Кампар сказал, что съездит.

Он не задумывался. Положение критическое, в таких условиях делаешь то, что нужно. Остановиться и задуматься – кратчайший путь к панике. Паниковать было некогда.

Транспорт наткнулся на что-то, накренился, но не остановился; на панели управления не загорелся тревожный огонек. Оставалось минут десять, даже меньше. Застрянет – проделает остаток пути пешком.

А потом захватит друзей и снова кинется в город, точно герой какого-нибудь серинтистского мифа. Огдан, Отец Мира, меряющий шагами землю, – только на плечах вместо воронов два лабораторных ассистента.

– Ошибка. Я совершил ошибку. Ох, как я ошибся.

Высоко над ним, может, даже выше атмосферы, загорелось что-то яркое. Сквозь крышу транспорта ничего не было видно, но землю вдруг залило золотом. Кампар склонился к окну и прищурился. С неба падали тысячи звезд, а за ними еще тысячи, и еще. Ночь без мрака превратилась в противоестественный полдень. Транспорт вывернул на гравийное шоссе и помчался к домику с садом. Кампар распахнул дверь и выскочил, не дожидаясь, когда он остановится.

Синния сидела в саду, поджав под себя ноги. Ньол лежал, уткнувшись лицом в темную землю. В золотом сиянии кровь казалась черной, как чернила. Он не дышал.

– Ох, нет, – выдохнул Кампар. – Он же не…

Синния обернулась и посмотрела на него. Пустые глаза ответили на незаданный вопрос.

– Не понимаю, – сказала она и повторила: – Не понимаю.

Кампар подошел и сел на корточки рядом с ней. Взял ее за руку. Воздух наполнился пронзительным визгом, который доносился со всех сторон и делался все громче. Кампар ласково потянул Синнию к себе.

– Надо уходить. Поедем со мной. Я отвезу тебя в безопасное место.

«Скорее я умру по дороге, готов поспорить», – подумал он. Но сдержался и ничего не сказал вслух. Сделать это оказалось на редкость трудно.

– О, – сказала Синния. – Да, конечно.

Она встала, свободной рукой стряхнула землю с коленей и дала увести себя к транспорту. Первая волна падучих звезд приближалась к земле, оставляя за собой дымные и огненные хвосты. Если это бомбы, мир через несколько минут полыхнет одним бесконечным пожаром. Кампар предпочел думать, что это не бомбы. Он не изучал физику, но лететь через межзвездное пространство на гигантских кораблях, чтобы разбомбить одну планетку, занятую в основном сельскохозяйственными землями, есть безрассудная трата энергии.

Посадив Синнию в транспорт, он задал обратный маршрут: к экосфере Илси. Колеса стонали, скрежетали, но крутились. Транспорт дернулся, глухо ухнул и повернул к городу.

Через считаные минуты накатила первая ударная волна. Земля вздыбилась и задрожала, как при небольшом землетрясении.

– Что происходит? – спросила Синния, но Кампар не знал ответа. Вопль накатывал теперь волнами, бился, пульсировал, а между тем приближалась новая волна огня и дыма. Что-то пронеслось над ними; рев двигателя оглушал даже сквозь стены транспорта. Истребитель заложил вираж, самонаводящиеся снаряды прошили дымную завесу, отыскивая падающие звезды. Стало быть, вражеские корабли. Их транспорты.

– Все будет хорошо, – сказал Кампар.

Первого захватчика он увидел у самого города. Тот был высотой со стол и длиннее транспорта. Длинное, бледное, по-змеиному гибкое тело, перебирающее сотнями ножек-ножей. Кампар, как биолог, не мог не задуматься, каким образом пришельцы с этими костистыми конечностями строили космические корабли. Всякая техника требует рук, или щупалец, или тонких реснитчатых придатков. Змея-многоножка несколько секунд двигалась вровень с транспортом, потом отвернула. Повсюду грохотали выстрелы, Кампара душил дым.

Транспорт выполз на площадь чуть южнее собора каллантистов. Огромная старая церковь горела. На землю спускалась следующая волна чужих транспортов. Он не мог сказать, сколько их уже было. Больше пяти, меньше десяти. Его транспорт вздрогнул, тревожно пискнул и встал. Осталось уже немного. Дорогу отсюда он знал. Для пешей прогулки далековато, да еще надо прорваться через пожары. Но когда выбора нет…

– Прошу, – сказал Кампар, протягивая Синнии руку, будто приглашал на танец. Та не стала опираться на нее и твердо встала на ноги, приготовившись бежать. Он открыл дверь.

Выла сирена гражданской обороны, которая почти заглушала пушечные залпы, тот самый вопль и рев военных машин. Земля дрожала. Густой дым оседал даже на языке.

– Ньол, – сказала Синния. – Они убили Ньола.

– Да, – отозвался Кампар. – Думаю, сегодня они много кого убили. Но мы идем в безопасное место. Там есть вода и пища. Будем прятаться, сколько сможем.

Мимо пробегали люди, кто в форме службы безопасности, кто в обычной одежде. Кампару даже быстрая рысца давалась с трудом, легкие не выдерживали. Он пожалел, что нет мокрой тряпки – завязать рот. А еще лучше было бы надеть лабораторную маску. Добраться до Илси в таком чаду – хуже, чем выкурить сотни сигарет.

Впереди разрозненно стукали выстрелы, поэтому раздался другой звук. Запинающийся свист: Кампар никогда такого не слышал. На стенах многоквартирного дома плясали тени – в этом доме когда-то жил его парень. В знакомом, по-доброму памятном месте насилие казалось особенно кошмарным. Впереди по улице шмыгнула еще одна многоножка; в квартале, который они только что миновали, что-то взорвалось.

– Не останавливаться, – прокашлял Кампар, обращаясь то ли к Синнии, то ли к самому себе. – Не останавливаться.

Он разглядел опасность слишком поздно. Тени в дыму и огне ничего не значили, представлялись просто фоном для угрозы. А потом стали чем-то большим, и Кампар обернулся. Синнии не было. Он не знал, когда она отстала, но надеялся, что достаточно давно – и смогла спастись.

Эти были другими. Не змеями на острых лапах, а чем-то почти узнаваемым. В длинных тонких конечностях угадывались руки и ноги, только суставы были расположены не так, как у людей. Приземистые тела, покрытые грязным коротким мехом. Несчитываемые выражения лиц. Черные глазки, неправдоподобно широкие рты. То, что было у них в руках, Кампар счел оружием.

Один шагнул к нему. На шее у него висел черный квадратик. Влажно захлебывавшаяся речь наводила на мысль о рыбе, что бьется на причале. Голос, исходивший из черного квадратика, был тем же, что обещал смерть каждому восьмому.

– Мы – мягкие лотарки. Мы служим Карриксу. Ты подчинишься нам, как подчинишься ему.

– Пошли вы на хер, уроды, – сказал Кампар и сжал кулаки, готовый драться. Существо выбросило руку с немыслимой скоростью. Оружие ударило его по лицу, и мир куда-то ушел.

9

Пять дней. Битва за Анджиин продолжалась пять дней.

Дафид лежал животом на мощеной площади, раскинув руки. Колени болели от удара о камень, и он временами шевелился, двигал ногами, отыскивая более удобное положение. Становилось легче, но всего на несколько минут, потом снова начинало болеть. Рубашка прилипла к телу. Он не менял ее пять дней, с начала вторжения. Ему никогда ничего не приходилось носить пять дней подряд. Никогда в жизни. Хотелось вернуться к себе, переодеться в чистое.

Земля была прохладной, а спину грело солнце. Он лежал, повернув голову влево, видел коралловые лестницы, что вели к больнице, и узкие улочки старого города. Камни под ним были темными, но на поверхности слегка просвечивали. Раньше, ступая по ним, он не замечал этого радужного блеска – как от маслянистой пленки на воде. На расстоянии ладони от его плеча сквозь трещину пробились четыре стебелька травы, первый – толще других и ребристый. Разные виды соперничали за клочок земли и солнечный свет. За травинками – можно было дотянуться кончиками пальцев – лежала женщина. Лицо повернуто в другую сторону, на голове – облако густых темных волос. Синяя блуза с вышитыми бархатцами, на одной ноге нет туфли. Их согнали сюда много часов назад, и за это время она ни разу не шевельнулась, только медленно дышала.

Дальше лежали другие. Если бы Дафид повернул голову, то увидел бы больше. Площадь была полна народу – все лежали ничком, раскинув руки. В ушах бормотал и вздыхал утренний ветерок. Люди плакали, вскрикивали. Чудовища или пришельцы – он не знал, как их называть, – расхаживали среди тел и вокруг них, переговариваясь жуткими свистящими голосами. Больше всего было многоножек, именовавших себя рак-хундами, их шаги стучали, как град по черепице. Встречались и мягкие лотарки – приземистые, с неестественно длинными конечностями. Еще Дафид дважды видел массивных существ, которые, по-видимому, распоряжались всем. Разум сравнивал их с гигантскими креветками или немыслимо огромными тараканами, задравшими верхнюю половину туловища под прямым углом, но потом отказался от поиска аналогий. Те, кто был вблизи него, не подавали голоса. Он решил, что это карриксы.

Ему надо было помочиться, но он боялся, что, если попроситься, его убьют.

Четверо из их команды пережили самое страшное в комнатах Илси: Илси, Тоннер, Иринна и он сам. Илси пыталась отыскать Джессин и, вопреки презрительному недовольству Тоннера, Рикара, но связь уже отказала. После первой атаки Кампар отправился за Ньолом с Синнией и не вернулся. Когда отключили ток, они продолжили сидеть в темноте. Когда отказала гидравлика, приспособили под туалет старое ведро для уборки.

Потом их нашли пришельцы. С тех пор Дафид не видел ни Тоннера, ни Илси, ни других товарищей по группе. Дафида увели в загон – тюрьму под открытым небом в загрузочном дворе каменоломни к западу от города. Огороженный прямоугольник длиной с городской квартал и вдвое меньшей шириной – в него согнали сотни человек, которые копошились под холодными глазами рабочих фонарей, или сидели, или спали, свернувшись в пыли. Те, кто не молчал, задавали одни и те же вопросы. Что происходит? Кто эти существа? Не видел ли кто-нибудь их знакомых или близких? Ответов почти не было.

Примерно раз в час рак-хунды или мягкие лотарки добавляли в толпу еще несколько десятков человек, потом некоторых отделяли и уводили. Ночное небо за правильной сеткой, окружившей планету наподобие тюремной решетки, было набито звездами. Дымка была не от облаков, а от пожаров, охвативших всю планету. Но Дафида больше интересовала ограда: выше человеческого роста, из незнакомого ему полумягкого полимера. Ширина ячейки позволяла просунуть в нее кончики пальцев. Все везде было одинаковым, кроме почти незаметных швов, сшивавших полотнища. Уходившие в землю колья опор, видимо, были сделаны из того же материала. Может, он и производился где-то на Анджиине, но Дафид прежде не видел его. Если же все это заранее изготовили и привезли с собой пришельцы, значит они знали, каких существ собираются поместить в загоны. Слон или ложинский лось легко перемахнули бы через преграду. Осьминоги или крысы прошли бы сквозь сетку, даже не заметив ее. Следовательно, пришельцы заранее знали размер животных.

Действуя так же эффективно, пришельцы сортировали их согласно каким-то своим критериям. И переводили свою щебечущую и чмокающую речь на человеческие языки. Они знали, что представляют собой жители Анджиина, до прихода на него. Это было непреложным фактом. Дафид не знал, что с ним делать, но разум вцепился в него, как человек вцепляется в спасательный плотик посреди штормового моря. Если есть закономерность, ее можно выявить. Тогда он поймет, что тут происходит. Понимание было для него и развлечением, и единственным все еще доступным проявлением свободы. Свобода – утешительная иллюзия, и он цеплялся за этот самообман.

Перед самым рассветом явился один из крупных пришельцев – каррикс. Он подтягивал тело при помощи двух толстых передних конечностей; четыре брюшных семенили следом. Две тонкие руки под самым лицом оперировали черным ящичком. На его щебечущую трель, превращенную устройством в звуки ударяющихся друг о друга кусков мяса, обернулись трое мягких лотарков, которые направились к нему. Следовательно, оно обеспечивало что-то вроде синхронного перевода. А также позволяло пришельцам говорить с людьми, несмотря на различия в устройстве организмов и семантических системах. Мягкие лотарки тихо пообщались между собой, после чего повернулись к воротам и ввалились внутрь на ногах-ходулях. Один из них отыскал Дафида, вцепился клешнями ему в плечи и поднял его на ноги, чтобы увести вместе с дюжиной других.

Пленников связали за шеи веревками, кажется изготовленными из того же материала, что и забор. Кто-то из людей в начале цепочки закричал, замахал руками – агрессивно, сердито, испуганно: «Вы не смеете! Убью гадов!» Мягкие лотарки посовещались, отделили кричавшего от других и подождали, пока рак-хунд не затопчет его насмерть ногами-ножами.

Когда тот перестал умолять, вопить и дышать, каррикс взял конец общего поводка и повел их всех – слишком быстро. Дафиду и остальным приходилось бежать рысцой, чтобы не задохнуться. Одни плакали и стонали, другие требовали, чтобы плачущие заткнулись и шевелили ногами. После убийства в голове у Дафида воцарилась странная пустота, никак не желавшая уходить, словно с тем человеком все еще расправлялись. И будут расправляться вечно. Он чувствовал некую отстраненность, только его тошнило, а горло сдавило так, что трудно было дышать. Может быть, из-за ошейника.

На площади мягкие лотарки стали по одному отцеплять пленников от веревки, ставить их на колени, а потом укладывать ничком на камень, разводя каждому руки, как при распятии. Мягко, но настойчиво. Дафид все ждал, что кого-нибудь убьют, но к тому времени, как уложили его самого, этого все еще не случилось. Он оказался на камнях рядом с четырьмя травинками и женщиной в синей с бархатцами блузе.

В свой час взошло солнце. Колени болели. Хотелось сменить рубашку.

Он лежал и прислушивался к боли. Позывы мочевого пузыря сделались крайне настойчивыми, потом более сносными и, наконец, почти болезненными – восходящая спираль, которая не сулила хорошего конца. Земля под ним подрагивала, будто в глубине шла беззвучная стройка, распространявшая вокруг себя ударные волны. А может, дрожал он сам.

Женщина закашлялась – или зарыдала. Рак-хунд прорезал ряды лежащих, кто-то закричал. Дафид приготовился услышать чавканье входящих в тело ножей, но оно не раздалось. По лестнице, которая вела от больницы, сбежало новое, незнакомое создание – помесь козла и ската. За ним проковылял один из новых хозяев, тяжеловесный, зеленый с золотом. Дафид собрался с духом, чтобы встать на колени и попросить помочиться, отойдя в сторону.

Он не успел: завыла сирена, усиленный мегафоном человеческий голос прорезал воздух.

«Акция Ирвианской службы безопасности! Укрывайтесь на месте. Если находитесь на улице, немедленно покиньте ее. Акция Ирвианской службы безопасности!»

Наземный транспорт разгонялся по мостовой, жужжа, как рассерженный пчелиный рой. Дафид воспользовался случаем, вскинул голову и увидел еще с дюжину голов, торчавших по всей площади. Несколько человек приподнялись на локтях. Дафид решил, что они смертельно рискуют.

Пришельцы помедлили, их коллективное внимание переключилось на источник звука. В их движении не ощущалось страха, но, может быть, Дафид просто не распознавал его? Сирены выли все громче. Два аварийных транспорта вывернули из-за угла и промчались в направлении Старого города, сияя бело-красными огнями мигалок. Дафид боялся, что они вздумают пересечь площадь и не заметят лежащих людей, пока под колесами не раздастся хруст. Но безопасники затормозили вовремя.

– Инопланетные пришельцы, – раздался голос внутри транспорта, – у вас есть пять секунд, чтобы сложить оружие.

Но Дафид, сколько ни вглядывался, не заметил у тех ничего похожего на орудия убийства. Пришельцы, по всей видимости, не носили при себе огнестрельного оружия или клинков. А если и носили, было непонятно, как оно выглядит и как можно убедиться, что его сложили.

Около дюжины рак-хундов выкатились из толпы, расположившись между транспортом и огромным зелено-золотым панцирником – карриксом. Козлоскат юркнул вверх по ступеням. Как видно, это был не боец.

Каррикс шевельнулся. Четыре задние конечности почти распластались – так борец приседает, опуская свой центр тяжести. Две тонкие передние руки сложились, скрывшись внутри тела, или под броней, или под скорлупой. Панцирник попятился, поднял переднюю пару мощных ног и потянулся вверх. Так паук вздымает передние лапы, так встает на дыбы медведь. Угроза, а не капитуляция.

Транспорты открылись, из них хлынули люди в защитной броне, с винтовками в руках. Из-за приступа надежды у Дафида перехватило горло. Он встал на колени, не успев даже понять, что делает. Можно было рвануть к краю площади и потом на юг. Он знал все окрестные улицы и переулки. Нашел бы где укрыться. Где затаиться. Бледные звери-тысяченожки вздрагивали, делали выпады, но не двигались с места. Пока.

Воздух на краю площади стал густеть. Откуда-то появилось нечто вроде роя мошкары, темным облачком закружившейся вокруг безопасников. Защищенные броней люди сперва как будто не замечали мошек, но вот на броне, на обшивке транспорта замелькали искорки, защелкали крошечные петарды. Безопасники закричали в знак предупреждения и ринулись в бой. Оглушительно трещали разрывы сверхзвуковых снарядов. Яркие вспышки, вонь химического реактивного горючего. Рак-хунды потекли в контратаку.

В голове у Дафида звучал крик: «Беги!», но тело не отозвалось. Бой на площади заворожил его, наподобие пожара. Мягкие лотарки нацелили маленькие устройства, и воздух зашкворчал, как и во время гибели каждого восьмого на планете. В крышу одного транспорта ударили снаряды, около десятка. Внутри ярко полыхнуло, из открытой дверцы повалил густой черный дым. Бледные существа обтекали безопасников, протыкали тонкими косточками лап защитные доспехи и мягкие тела под ними.

Один солдат вырвался из свалки и устремился на каррикса с винтовкой, треща очередями. В зелено-золотой скорлупе открылись темные дыры, из них брызгала темная жидкость – не то кровь, не то нефть. Задние ноги пришельца несли его навстречу врагу со скоростью бегущего человека. Когда они сблизились, две толстые руки нанесли удар с неуловимой для глаз скоростью. Солдат-одиночка рухнул на колени, сложился – не так, как складывается целый позвоночник, упал – не так, как падают с целыми ребрами, – и комом осел на камни. Над его телом еще стоял прозрачный розоватый туман – разбитая на атомы кровь, как понял Дафид. Винтовка лязгнула о мостовую.

Сирены транспорта, коротко рявкнув, смолкли. Над площадью разлилась тишина. Каррикс опустил передние ноги и устроился на мостовой в спокойной позе победителя или мертвеца. То, что осталось от безопасников, мало походило на людей. Мясо, кровь, ткань. На земле валялись тела четырех рак-хундов – кровь их была светлой, как вода, и воняла уксусом, – но из больницы, по лестницам, уже текли новые: дюжина рак-хундов и за ними – два огромных зелено-золотых каррикса.

Дафид снова прижался к мостовой и раскинул руки. Женщина в синей с бархатцами блузе наконец повернула к нему лицо. Она оказалась старше, чем он думал. Глаза ее были зажмурены, она твердила одно и то же, словно творила молитву: «Пожалуйста, проснись. Пожалуйста, проснись. Пожалуйста, проснись».

Козлоската Дафид заметил, только когда тот очутился у его левого плеча. Три пары – глаз, надо полагать, – смотрели мимо Дафида.

Голос был таким же, как тот, что сделал первое объявление: голос всех пришельцев. Он шел из квадратика на шее.

– Я из синенов. Мы служим Карриксу. Подтверди, что ты – Дафид Алькор.

– Да, это я.

– Должность: научный ассистент.

– Ну… да, так.

– Твое место в долях определено. Следуй за мной.

Поднявшись на колени, Дафид проговорил:

– Мне надо пописать. Помочиться. Знаешь это слово?

Расфокусированные глаза пришельца сошлись теперь на нем. Ворчание и вздох пугающе походили на человеческие. Голос с шеи повторил:

– Следуй за мной.

Козлоскат провел его в больничный туалет, остановился у раковин и, казалось, забыл о пленнике. Дафид закрыл за собой дверь кабинки. Когда боль унялась, он ощутил благодарность – и устыдился. Он прослушал немало курсов по психологии и знал, чем обусловлена благодарность за небольшие уступки насильника. Страх быстро перешел в глубинный гнев.

Он вымыл лицо и руки и кое-как напился из сложенных чашечкой ладоней. Подумал, не снять ли рубашку, не залить ли ее хотя бы мыльной водой, но было ощущение, что он и без того тянет время. Не хотелось проверять, что случится, если они тоже подумают так.

Синен провел его через город. Улицы, по которым Дафид ходил годами, толком не замечая их. Кое-где не хватало знакомых зданий, на их месте светились раскаленные ямы. Ноги ныли, голова кружилась, но Дафид не жаловался.

Они почти час добирались до гражданской посадочной площадки, где ждал корабль пришельцев – цвета бронзы, как и окружившие планету устройства. Сводчатый люк был открыт, рядом ждали пятеро или шестеро золотисто-зеленых карриксов.

– Это транспорт? – спросил Дафид. – Вы меня куда-то увозите?

Проводник не ответил, только качнулся вперед. Внутри стояли, сидели и лежали на полу люди – около дюжины. Кое-кто поглядел на Дафида, устало, без любопытства, но большинство не заметили его появления. Здесь были те, кого Дафид знал в лицо. Женщина, получившая в прошлом году Ланнинский грант за свои стихи, сидела в углу, прислонясь затылком к стене. Рядом стоял старый Вирем Цобар, руководитель проекта, отмеченного в прошлом году ученым советом. Динамика жидкостей. А на той стороне широкого, низкого отсека…

– Кампар!

Сидевший на полу Кампар поднял голову. Его сальные волосы обвисли. Один рукав рубахи обгорел, по щеке зигзагом протянулся рубец. Улыбаясь, он поморщился. Но в его голосе звучало тепло. И облегчение.

– А, Дафид. Рад видеть. Извини, что не успел на вечеринку, меня задержали.

Дафид прошел через редкую толпу и опустился на пол рядом с ним. Ни о чем не думая, он взял в руки широкую ладонь Кампара. Тот ответил рукопожатием. С минуту оба молчали. В глазах Кампара стояли слезы.

В перегруженном мозгу Дафида теснились десятки вопросов: «Что с тобой случилось? Куда нас увозят?» Выбирать один из них не было сил.

С языка слетело:

– Что происходит?

Кампар кивнул, наморщив лоб, будто был погружен в тяжкие размышления. Он долго молчал, потом придвинулся к уху Дафида и заговорщицки понизил голос:

– Полагаю, мы наконец получили ответ на важный научный вопрос. Инопланетяне существуют, и они – полные засранцы.

10

Джессин сидела на полу, в самом удаленном от двери углу забитой людьми камеры, и дрожала. То ли от холода, то ли от усталости, накопившейся в организме. Или от того и другого. Скорее, от того и другого. Сидевшая рядом Илси Янин тоже дрожала.

Свет – тусклое оранжевое мерцание, лившееся из вделанных в стены кристаллов, – красил все одним цветом. Потолки были низкими. Переходя с места на место, Джессин обметала их волосами, а люди повыше не могли выпрямиться. Голые стены и полы, металл – без швов, неприятно-шершавый, – стены наклонены. Казалось, их загнали в основание пирамиды.

– Как думаешь, сколько здесь народу? – спросила Илси.

Джессин, щурясь, оглядела плотно сомкнутые тела: тени среди теней, будто злополучные покойники в очереди на место в аду. Одеты так же, как при захвате, – рабочие комбинезоны, парадные жилеты, халаты с домашними шлепанцами. В углу сидел пожилой мужчина: из одежды – только обтягивающие трусы, волосы растрепаны, будто со сна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.