Артем Рудик
Комната без хороших людей

© Рудик А. А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

«Кто был ничем,

Тот будет всем».

Кто победит в военном споре?

Недаром тот грозил углом

Московской брови всем довольным,

А этот рвался напролом

К московским колокольням.

Не два копья в руке морей,

Протянутых из Севера и Юга,

Они боролись: раб царей

И он, в ком труд увидел друга.

Он начертал в саду невест,

На стенах Красного Страстного:

«Ленивый да не ест».

Труд свят и зверолова.

Велимир Хлебников, «Ночь в окопе»

Первая печать – Чума

Йозеф – Койот, образца зимы 1920 года

Мы с Феликсом стояли перед Страстным монастырём. От него до Малого Спасского переулка было всего десять минут неспешным шагом. Однако почему-то мы оба, не сговариваясь, смотрели на угловатый шпиль его башенной колокольни. Меня особенно интересовал висевший чуть ниже открытой звонницы транспарант. На внушительном кумачовом квадрате белыми буквами было выведено: «Отречёмся от старого мира!»

В лунном свете (фонарей в этом районе не жгли) эта надпись выглядела ещё более помпезно и апокалиптично. Каждое слово сочилось народным гневом, и каждое слово давало надежду на то, что вот уже завтра будет совсем не как вчера. Только подумать! Тысячи лет мы жили по давно изжившим себя законам, и вот сейчас, своими руками, а не руками царей и тиранов, мы строим новый порядок. Можно ли было такое представить, ну, двадцать лет назад?

В самом монастыре нынче располагался пункт призыва и склад военного снаряжения. Здесь народ вербовался на борьбу против интервентов, которые ныне были зажаты под Архангельском и уже практически бежали к себе домой, поджав хвосты. И пусть я уже и устал от бесконечной всепоглощающей войны против всех, отчего и ушёл из Красной Гвардии, меня всё же больше прельщал именно такой вид этого здания.

Церковь была не просто символом того самого «старого мира», от которого мы должны были отречься. Для меня она была куда более личным неприятелем. Всё же во времена царя именно церковники выступили авангардом борьбы с проклятыми вроде меня. Именно с их подачи мы стали изгоями в обществе. Так, Феликс лишился своего скромного дворянского титула. Так я в своё время был вынужден уйти к радикалам-подпольщикам.

Конечно, мы, изгои, чьи тела были изувечены Великим проклятьем, могли бы открыто бороться за своё право на существование. Нас было немало, да и сил у нас хватало. Но проблема в том, что у нас не было общей идеи, да и у церковников, и у царистов были свои проклятые, только назывались они «святые», и силы их укладывались в доктрины о чудесах. Так продолжалось до самой Революции, когда мы наконец смогли поднять голову и поставить свои способности на служение новому миру.

Вспомнив, что я, собственно, всё затягиваю и затягиваю с этим самым «служением», я почувствовал, что пора осмотреть место преступления, и незамедлительно туда направился, а мой напарник поплёлся следом. Пока мы шли, я спросил у него:

– Тебе что-нибудь рассказали о деле?

– Ничего конкретного, ты же знаешь, они меня в детали не очень любят посвящать.

– Тебя они хотя бы во что-то посвящают.

– Ну, я сейчас знаю только базис. Убитый был профессором из царской институтской интеллигенции. Звали Шариков. Жил в своей квартире, которая недавно была «уплотнена». Чем занимался в последние годы, у нас информации нет. До Великой Войны занимался вопросами проклятий.

– Поэтому Особый отдел так в нём заинтересован?

– Думаю, да. Будь это обычное убийство, нас бы не привлекли.

– Ну посмотрим.

Мы подошли к довольно новому дому, под номером четырнадцать. Он был построен пару-тройку лет назад и потому выглядел несколько презентабельнее соседних. Войдя в подъезд и поднявшись на второй этаж, мы постучали в массивную деревянную дверь. Спустя пару минут копошения на той стороне нам открыла пухлая свинка в ночнушке и с керосиновой лампой в руках:

– Кто такие?

– Особый отдел ВЧК, по поводу убийства товарища Шарикова, – сказал я.

– Не сильно вы торопились, – произнесла хрюшка.

– У нас не так уж и много специалистов сейчас. Все на фронте.

– Ну хорошо хоть сейчас пришли. Пройдёмте… – Она пригласила нас внутрь и тихонечко зашагала по тёмному коридору.

Остановившись у снесённой с петель двери, женщина пропустила нас вперёд. Мы вошли в маленький кабинет, где на пушистом ковре раскинулось тело пожилого мужчины. Сам ковёр был слегка окрашен уже засохшей кровью.

План действий был довольно прозаичным. Пока мой коллега осматривал труп, в чём был более компетентен, чем я, мне было необходимо опросить предполагаемую свидетельницу. Поэтому я вновь заговорил со свинкой, стараясь не слишком сильно повышать голос, чтобы не разбудить остальных жильцов:

– Кем вы являетесь?

– Я? – Свинка нахмурилась. – Ну вроде как я его прислуга. Хотя… теперь я вроде вполне свободная женщина и просто помогаю старику. – Она почесала подбородок. – Пожалуй, это зависит от того, кто победит в гражданской войне.

– Вы в этом не уверены? – Я с прищуром посмотрел на неё, чтобы слегка вывести из равновесия и заставить проговориться о большем.

Но она осталась невозмутима:

– Уверена. Я думаю, это будут наши.

Кого она имела в виду под «нашими», я так и не понял, но ответ этот был достаточно бескомпромиссен, чтобы я бросил попытки подобным образом расшатать её спокойствие и перешёл к конкретным вопросам.

– Ладно, поговорим о насущном. Когда его нашли?

– Под вечер. Он заперся у себя с самого утра и совсем не отзывался. Мы забеспокоились и решили вынести дверь. Так и нашли его. Сначала вызвали милиционера. Он тут всё посмотрел, а потом вы пришли. Больше никто и ничего внутри не трогал.

– Совсем никаких шумов не было?

– Нет. Он как зашёл, так и затих.

– Кто и когда последний к нему заходил?

– Кажется… – Она вновь почесала подбородок и задержалась с ответом, будто бы думая, о чём ей стоит говорить, а о чём нет. – Вчера к нему приходил его бывший ассистент, Заречный Павел.

– В котором часу?

– Я уж и не помню… – Она отвела взгляд.

– Покойный практиковал как врач, верно? – спросил я, с порога комнаты приметив лежавший на ореховом столе стетоскоп.

– Да… – вновь неуверенно произнесла моя собеседница.

– Значит, наверное, у него должна была быть книга приёмов?

Она помялась на одном месте и нервно притопнула ногой. Я продолжал наседать:

– Могу я её посмотреть?

Она неловко кивнула и стала удаляться куда-то в глубь квартиры, но на мгновение замешкалась, когда я ее остановил грозно сказал:

– Если там сейчас не будет страницы или последние пометки будут замазаны, то я вас арестую за препятствование действиям органов советской власти. Ну так, мало ли вы решите сейчас сделать что-то, о чём потом пожалеете.

Не ответив, свинка быстрым шагом проследовала в, по всей видимости, свою комнату, и оттуда послышался отчётливый звук перебирания всякого хлама. Чтобы у неё было меньше желания совершать опрометчивые действия, я последовал за ней и встал на пороге уже её каморки. Вскоре она достала книжку в толстом кожаном переплёте и дрожащими руками передала мне.

Я пролистал жёлтые страницы, сверху донизу расписанные именами и датами, вплоть до самых последних страниц. Там, вчерашним числом, действительно числился гражданин Павел Заречный. А вот уже сегодня утром была интересная запись: «Девять часов, Матфей».

Я вопросительно посмотрел на женщину, скрючившуюся напротив меня:

– Значит, никого не было сегодня? А не вы ли вписали посещение мертвеца неким Матфеем?

– Я.

– Кто это такой?

– Я не знаю… – Она стыдливо потупила взгляд.

– Но вы же это и записали, разве нет?

– Доктор Шариков меня попросил после того как встретился со своим коллегой, с Павлом.

– И? Что было дальше?

– Этот Матфей не пришёл. Вернее, я никого вчера не видела из посетителей доктора. Он заперся, и всё тут.

– Другие соседи подтвердят эту информацию?

Вместо ответа женщина легонько несколько раз кивнула головой.

– Хорошо, когда они просыпаются?

– Часам к восьми.

– Отлично, я их опрошу. А пока скажите, где я могу найти этого Павла? Если уж о Матфее вы действительно ничего не знаете.

– Кажется, он живёт в другом конце города, на Пречистенке, в доходном доме.

– Ладно, мы туда съездим.

– Может… – с придыханием обратилась она ко мне, будто бы желая задобрить, – вы останетесь ночевать у нас? Правда, свободная кровать только одна, профессорская, но я могу…

– Нас устроит. Мы осмотрим комнату, а затем проведём оставшуюся ночь у вас.

Печать первая – Феликс – Кадавр с чёрным сердцем

Пока Йозеф общался с не самой приятной дамочкой, я осматривал труп. Седой пёс распластался на ковре, широко раскинув сухие руки и ноги. Он был одет в довольно приличный атласный жилет, со строчкой брюки и белую рубашку, будто бы готовился к какому-то важному приёму.

Но теперь его костюмчик едва ли можно было надеть на какое-нибудь светское мероприятие. Не только потому, что он был бы снят с трупа, но и потому, что все элементы одежды были пропитаны кровью до состояния мокрых красных тряпок. А на рубашке, в районе груди, был огромный разрез.

Вероятно, удар был нанесён довольно широким клинком, вдобавок ещё и острым, ведь пробраться за рёбра не так-то и просто. Я расстегнул пуговицы, обнажив место удара. Чуть левее от центра груди и, соответственно, раны красовалась чёрная пузырчатая опухоль. Прямо там, где должно было быть сердце.

Это интересно, так как не часто встретишь среди людей, близких к высшему свету, подобные «чёрные» виды проклятий. Обычно люди с такими дефектами были крайне стигматизированы и изгонялись…

При мысли об этом я непроизвольно почесал свой собственный «демонический глаз». Из-за него, из-за которого я лишился всего, что имели мои предки. Кто знает, если бы не он, может быть, я был бы на другой стороне баррикад в этой войне…

Конечно, изменённое сердце проще спрятать под одеждой, чем глаз или руку, но неужели никто не видел этого дефекта, ну допустим…

Я посмотрел на его безымянный палец. Затем прошёлся взглядом по стенам. Ни обручального кольца, ни фотографий с морских каникул… Видимо, он отказывал себе во многих радостях жизни, чтобы сохранить тайну. И стоило ли оно того? Особенно теперь, когда наличие или отсутствие подобных отметок больше ничего не значит? Впрочем, не мне судить.

От мыслей о прошлом я вернулся к уликам. Перевернув старика на живот, я смог наблюдать на спине второе отверстие. Видимо, клинок, убивший его, был не только широким, но и длинным. Прямо настоящий меч. Неудивительно, что хватило всего одного удара, чтобы сразить беднягу, перебив сосуды, примыкавшие к сердцу.

Судя по характеру раны, клинок был односторонним и довольно прямым, вроде палаша. Но кто, чёрт возьми, сейчас будет пользоваться палашом? Их уже лет пятьдесят, если не больше, не использовали нигде… кроме Первой Гвардейской Дивизии. Но, во-первых, этой дивизии уже три года как не существует и найти её бывших членов крайне проблематично. А во-вторых, кто, чёрт возьми, будет убивать свою жертву парадным оружием?

Хорошо, отложим этот факт в памяти. Может быть, удар был нанесён и не палашом, но чем-то очень на него похожим. Возможно, мы сможем найти орудие, только когда найдём преступника. Так что это, можно сказать, не слишком хорошая зацепка.

Но как наш призрачный кирасир попал в комнату? Из разговора я понял, что дверь выбили уже после того, как старик был убит. Значит, преступник зашёл не через дверь. Из вариантов оставалось окно. Оно было достаточно большим и выходило на переулок. Выглянув наружу, оценил расстояние до брусчатки. Второй этаж – это, конечно, не высоко, но зацепиться снаружи было особо не за что. Значит, убийца мало того, что был достаточно сильный, чтобы с мечом весом в несколько килограммов подтянуться и забраться в окно, но ещё и оказался высоким и ловким, чтобы всё провернуть незаметно.

Или же всё это неверно, и он использовал лестницу или что-то вроде того. Может быть, подогнал высокую повозку или даже автомобиль под окно. Хотя скорее повозку, какой-нибудь грузовик был бы слишком заметным. С тем же успехом можно было с силой пробиваться через центральный вход.

Но кому пришло в голову устроить такую странную авантюру? Нужно учесть слишком много факторов, в том числе, собственно, наличие доктора в его кабинете в тот момент, когда к окну была подогнана повозка. Для этого неплохо было бы иметь сообщника и недюжинную удачу.

А что, если он попал в комнату не через окно? Что, если он уже ждал доктора внутри, когда тот заперся? Тогда, должно быть, он мог прийти в любой момент, и надо бы расспросить об этом местных. Но всё же версия о гусаре-акробате мне нравится несколько больше. Просто потому, что это было бы забавное развитие событий.

Как мне довелось выяснить на собственном опыте, жизнь любит удивлять в подобных случаях, а потому самые невероятные варианты иногда стоит проверять в первую очередь. По крайней мере, очень часто их можно быстро отбросить и идти дальше.

– Ну что, как очередной буржуазный враг встретил свой конец? – спросил меня внезапно появившийся в дверях Йозеф.

Койот, кажется, что-то да откопал. По крайней мере, это можно было понять по его довольной улыбке.

– Его убили мечом, причём довольно необычным. Палаш или что-то вроде того.

– Время смерти подтверждается? Его действительно убили утром?

– Ну, судя по замутнённым глазам и иссохшим слизистым, можно сказать, что действительно прошло где-то полдня. Но не больше.

– Что-нибудь ещё узнал?

– Ну он был довольно одиноким. А ещё был проклят.

– Опа… Правда? Вот у нас и мотив образовался. В их среде, мне кажется, за такое вполне могут убить.

– Не думаю, что это могло быть мотивом. Он хорошо скрывался.

– Всё тайное рано или поздно становится явным. И когда это происходит, могут случаться самые неприятные события.

Йозеф сделал несколько шагов по комнате и остановился у рабочего стола доктора, внимательно всмотревшись в разбросанные по нему бумаги. Вдруг он взял одну маленькую книжицу и открыл её. Полистав исписанные страницы, он подозвал меня и спросил:

– Что это за язык такой?

Я всмотрелся. Страницы были изрисованы чудными знаками, каждый из которых был старательно выведен и вписан в длинный последовательный ряд, нигде не прерывавшийся. Это мало походило на привычные слова, да и значки не были похожи на буквы, которые я когда-либо видел.

– Какая-то шифровка, скорее всего, – заключил я.

– Стоит пытаться её разгадать?

– Без ключей и навыков криптографии? Не имеет смысла. Да и вряд ли там будет много полезного.

Он покачал головой и продемонстрировал мне обложку, на которой красовались большие белые буквы: «Великое проклятие». Затем он начал листать страницы, заостряя внимание на причудливых и не очень аккуратных рисунках, изображавших различные мутации, происходящие при проклятии.

– Доктор, вероятно, очень увлекался изучением проклятия и его влияния на организм, – сказал Йозеф и, в подтверждение своих слов, кивнул на стол, полнившийся похожими рисунками проклятых зверей.

– Неудивительно для того, кто сам подвергся этой напасти. Но это нам всё равно ничего особо не даёт. Прочитать его записи мы всё равно не сможем, если нам с неба не упадёт ключ. Да и даже в этом случае не вижу особого смысла…

– Смысл взять книжку с собой есть. По крайней мере, когда мы будем говорить с подручным доктора, товарищем Заречным, это окажется дополнительной темой для разговора. Это, возможно, последний с кем погибший говорил перед смертью, и он вполне может что-то знать про его изыскания. Не мог же Шариков в одиночку заниматься всей этой исследовательской чепухой.

– Ну, тогда поехали к нему?

– Э, нет, не сейчас. У меня другой план. Мы идём спать до самого утра. Утром расспросим соседей-работяг о том, что они видели, а уже после поедем на другой конец Москвы. Нам великодушно выделили кровать покойника.

– Ты же не собираешься…

– А почему нет? Не домой же ехать сейчас. Кроме того, когда я был на фронте, то спал на сырой земле, укрывшись одной шинелью. После этого мне любая кровать будет мила и приятна. Да и тебе, насколько я помню, нынче нелегко живётся без собственного угла. Хорошо ли отказываться от бесплатных перин?

– Ну да, я, конечно, сейчас практически бездомный, однако…

– Вот и отлично. Я буду спать первым, а то уже сутки не сплю. А ты постой на вахте.

– Ладно, мы считаем морально приемлемым спать прямо на месте преступления, но зачем нам друг друга сторожить?

– Потому что мы на месте преступления. А ещё потому, что я совсем не доверяю этой свинке. Мало ли что выкинет. Так что давай, я подремлю пару часов, ты меня разбудишь, и я тебя сменю. В восемь опросим местных и двинем дальше.

Печать первая – Йозеф – Нехороший дом

– Ну как там, с допросом? – спросил меня Феликс, когда я вышел на улицу.

Лис всё время, пока я беседовал с заспанными пролетариями, прождал меня снаружи, натирая до блеска новенькие кожаные сапоги специально припасённой тряпочкой. Он утверждал, что привычка трястись над чистотой вещей, в принципе быть не должны, а должны быть грязными, осталась ему с тех времён, когда он ещё жил в родительской усадьбе.

Но, как по мне, натирать до блеска и без того новую обувку, да ещё и в условиях московской слякоти, совсем какая-то дурная идея. Неужели иногда привычки всё же возобладают над самой банальной логикой?

– Да никак особо. Никто ничего не видел. А если и видели, то вряд ли расскажут. Они все… какие-то зашуганные малость, – сказал я.

– Значит, единственной нормальной ниточкой у нас остаётся только Заречный? – Феликс ещё раз провёл тряпкой по и без того блестящей поверхности и только затем встал в полный рост.

– Ну, видимо, да.

Мы оседлали моего служебного коня. Я уселся за поводья, в то время как мой товарищ сел сзади. Большинство казённых лошадей были на фронте, поэтому нам приходилось передвигаться в столь глупом положении. Только подумать, два комиссара Особого отдела ВЧК столицы делят одну лошадь!

Хотя Феликсу всё это было не впервой. У него будто бы всю жизнь ничего своего не было. Ну даже если и не всю жизнь, то два года нашей совместной службы, так точно. Он всегда жил в конторе или у коллег; ездил на чужой лошади; да даже маузер на его поясе на самом деле не его. Табельный пистолет он сломал, и мне пришлось отдать свой, чтобы ему не прилетел очередной выговор с отстранением от службы. Мне не сложно, всё равно мне привычнее винчестер девяносто пятого года. И шашка, конечно.

– Тебе очень повезло, что моя Парижская коммуна раньше была ломовой, – ехидно заметил я, ткнув товарища локтем.

– Опять начинается… Когда же тебе уже надоест корить меня за то, над чем я не властен?

– Так уж ты «не властен». Неужто сложно наконец научиться верховой езде?

– Извини уж, не все рождены крылатыми гусарами.

– Я тоже им не был рождён, но всё же в один момент стал.

– Я хоть и благородный, однако проклятый, так что меня не учили.

– Куда там! Дали коня, шашку и рычажную винтовку – вот и всё обучение! А дальше уж было крещение боем.

– И что, предлагаешь к Будённому под Ростов записаться?

– А почему бы и нет? Там ты быстро освоишься.

– Как минимум потому, что ты тут без меня сломаешься и пойдёшь вразнос. Не хочу видеть этот город в огне.

– Ну, один раз Москва уже горела.

– Как бы не накаркать теперь.

На Пречистенке было необычно оживлённо. Коммуна ловко петляла между зевак и праздных прохожих. И чего их всех притащило в этот рассадник буржуазной нелепости?

– Сегодня Сретение Господне. Помнится, мы с семьёй когда-то праздновали.

– Значит, они все направляются к храму на Преображенке?

– Скорее всего. Думаю, там сегодня будет толпа.

– Уж явно не больше, чем на Сухаревской в выходной день.

– Ну, потребительство – это тоже своего рода религия.

Мы остановились перед доходным домом Рекка. Именно здесь мы должны были найти ассистента Шарикова. Спрыгнув с лошади, я подошёл к сидевшей у парадного входа старой овечке:

– Бабуль, скажи, ты же в этом доме живёшь?

– Да, сынок. С самой его постройки.

– Значит, наверное всех здесь знаешь. Скажи, гражданин Павел Заречный в какой квартире обитает?

– Заречный… Заречный… – Бабушка почесала затылок, а затем вдруг просияла: – А! Химик наш! Косматенький такой… Он в третьей квартире живёт, в одной из комнат. Не помню точно, в какой. У него там лаборатория. Какие он в ней расчудесные свечи варит! К слову, о свечах… Он, кажется, хотел сегодня выйти к храму, поторговать, но что-то я его так и не видела на улице… Вы уж скажите ему, что я бы купила у него сегодня свечей.

– Хорошо, я передам, как только мы с ним побеседуем.

– А вы к обедне разве не пойдёте?

– Рано нам ещё на встречу с боженькой, бабусь, – сказал я и похлопал старушку по плечу.

Убранство в доме там, конечно, было шикарным. Мраморные лестницы, стойка для галош, помпезный декор. Моя рука гневно сжалась на цевье винчестера при мысли о том, сколько людей ютилось в душных и крошечных «коечных» при заводах, пока владельцы этих заводов бродили по таким вот просторным залам с высокими потолками.

Я и сам когда-то жил в царских бараках. Спал на кишащей клопами койке в тёмной и прокуренной комнате на двадцать человек. Мало того, что я работал большую часть суток на прилегавшем заводе, так мне ещё и приходилось приплачивать хозяину за тот рассадник тараканов и мокриц!

Нет, пожалуй, сейчас жизнь даже очень хороша. Да, трудно бытовать в условиях постоянной войны, но хотя бы не живу в бараке и не кормлю икрой толстопузого фабриканта. А все его хоромы и хоромы ему подобных теперь служат жильём для тех, кто ранее был лишён всего. Это единственная возможная судьба всех этих излишеств с лифтами, водопроводами и мрамором.

Мой товарищ с аристократическим прошлым, кажется, не разделял моего презрения к обстановке. Однако всё же был не менее напряжён и мял в руках кобуру.

– Что-то мне здесь совсем не нравится, – произнёс Феликс. – Глаз болит. Да и в целом этот дом какой-то нехороший. Прислушайся-ка…

Я навострил уши, но ничего не услышал. Абсолютно ничего.

– Тихо. Мертвенно тихо.

– Именно… Очень тревожно.

Мы стали медленно подниматься по лестнице. Доставать оружие, приходя в жилой дом, было не слишком профессионально, но и у меня теперь было ощущение, что скоро оно может нам понадобиться. Этакая чуйка сработала.

Вот мы на втором этаже. Третья квартира прямо перед нами. Дверь распахнута. Внутри тихо. Мы осторожно зашли внутрь, взведя курки. Прижавшись спиной к спине, мы медленно изучали одну комнату за другой. Ствол винчестера медленно обшаривал внутреннее убранство: я всё ждал засады за каким-нибудь сервантом.

Вскоре все комнаты были осмотрены. Все, кроме одной, которая была закрыта. Мы подошли к её резной двери. Я прижался ухом к деревянной поверхности. Внутри слышалось какое-то копошение и… рычание? Да, будто бы внутри заперли сторожевую собаку.

– Я думаю, он там, – шепнул я напарнику.

– И скорее всего он нас ждёт, – произнёс он.

– Постучимся, вломимся или попробуем сделать всё тихо?

– Когда мы с тобой работали тихо?

Кивнув, я постучался в дверь и выкрикнул:

– Особый отдел ВЧК! Мы знаем, что ты там. Нас здесь много. Наши люди стоят и под твоим окном, и здесь со мной ещё целый отряд. Так что выходи с поднятыми руками!

Копошение внутри стало громче и отчётливее, да и рычание стало беспокойнее. Кто бы там ни был, он, похоже, собрался выйти. Мне подумалось, что это хороший знак и шантаж сработал. Поэтому я отступил на шаг и приготовился садануть предполагаемому преступнику прикладом по голове.

Однако события развернулись совсем уж неожиданным образом. Дверь внезапно слетела с петель, и зверь с пастью, полной чёрной пены, выскочил прямо на Феликса, стоявшего ближе, и вцепился зубами в его руку, прежде чем тот успел среагировать. Бешеный дядька драл моего напарника за рукав, как озлобленный пёс. Я даже опешил от происходящего, но уже через мгновение пришёл в себя и всё же долбанул прикладом по голове нападавшего.

Тот, конечно, слетел с моего товарища, но даже не думал вырубиться или остепениться. Напротив, он практически сразу вскочил на ноги и стал сверлить нас раскрасневшимися безумными глазами. Всё его тело неестественно дёргалось и дрожало. Тут же он попытался атаковать уже меня.

Благо, Феликс тоже очухался быстро, его демонический глаз загорелся, а маузер исторгнул серию пуль, угодивших точно в голову бешеному. Тот рухнул на землю, но почти сразу же снова вскочил на ноги, окончательно введя нас в исступление. Что это за тварь такая, которой три пули в голову нипочём?

Наконец и я взялся за свой винчестер. Пять патронов моментально отправились в тело бешеного, разом отбросив того на пару метров от нас. Но и это его не убило. Оказавшись в глубине комнаты, он уже не стал предпринимать попытку вновь на нас напасть, вместо этого предпочтя угрожающе рыкнуть и выпрыгнуть в окно. Мы оба бросились следом, подгоняемые истошными криками с улицы…

Печать первая – Феликс – Московская чумка

На улице царил хаос. Бешеный набросился на случайного прохожего, вцепившись в его шею зубами. Через несколько секунд бешеных стало уже два, ибо только упавший прохожий вдруг снова поднялся на ноги с диким взглядом и чёрной пеной у рта.

Не сговариваясь, мы с Йозефом вылетели из окна на Пречистенку и стали палить по заражённым, которые начали бросаться на прохожих. Благо, новообращённые ложились всего с пары пуль в голову. Но пока мы убивали одного заражённого, ему на смену появлялись двое.

Благодаря проклятому глазу я чётко видел, куда через несколько секунд сместится моя цель, и легко предсказывал направление своих пуль. Это позволяло не задеть здоровых и попадать точно в черепушку множившимся безумцам. Но мы могли быстро предотвратить распространение болезни. Отстреляв очередные пять патронов из своего винчестера, мой напарник констатировал:

– Нам нужна помощь! Они множатся слишком быстро. Если доберутся до храма, то обезумевших станет слишком много.

– Рядом с ним наверняка должны стоять вооружённые народные дружинники. – Будто бы в подтверждение моих слов, со стороны набережной раздались ружейные залпы. – Чёрт! Кажется, они уже столкнулись с заражёнными.

Йозеф вскочил на Коммуну и подал мне руку:

– Запрыгивай, надо им помочь.

Я забрался к нему за спину, и мы помчали к храмовой площади. Бешеные рычали и прыгали по улице, как сумасшедшие. Их уже точно было с добрую сотню. Мы не могли перестрелять их всех, но пока это не конь по брусчатке, я продолжал стрелять из своего маузера, не давая тому остыть. Прежде всего, конечно, я старался выцеливать тех безумцев, которые были наиболее близки к тому, чтобы заразить здоровых.

Мой товарищ не отставал, он обнажил шашку и ловко рубил тех, до кого доставал. Почему-то заражённые больше обращали внимание на нас, нежели на поредевшие ряды паникующих прохожих. И это было нам на руку, мы скопили за собой целое полчище тварей, так и норовивших ухватить меня за полы шинели. По крайней мере, увлечённые нами, они не нападут на горожан.

Вылетев на площадь, мы узрели пугающую картину: церковь была в осаде. Ополченцы, которые должны были просто следить за порядком, стали единственным заслоном на пути внутрь храма. Они оборонялись от диких тварей на ступенях, у самых железных дверей, отстреливаясь из трёхлинеек.

– Чёрт возьми! – крикнул Йозеф и послал лошадь в галоп. – Они в западне! Надо скакать к Кремлю, предупредить гарнизон об опасности.

– Скачи и возвращайся с подмогой. Я останусь и помогу им.

– Хорошо, я попробую увести с собой тварей, что увязались за нами!

Я спрыгнул на ходу и, перекувырнувшись, приземлился. Мой товарищ пришпорил лошадь и закричал, увлекая преследователей за собой:

– Попробуйте угнаться за мной, собаки!

С его исчезновением я остался в одиночестве. Подняв ещё один маузер с неподалёку лежавшего тела народника, я рванул в сторону осаждаемых. На площади царил ещё больший хаос, чем на Пречистенке. Одичавшие граждане метались туда-сюда, издавая поистине нечеловеческие звуки.

Я старался не тратить патроны до того момента, как попаду хотя бы на храмовые ступени, а потому уворачивался от бросавшихся на меня дикарей, одаряя ударами и пинками тех, кто подобрался слишком близко. Благодаря глазу я мог идеально петлять между целыми группами заражённых, чётко предсказывая их дальнейшее направление.

На половине пути к ступеням я вдруг заметил странную сцену. Посреди царящего хаоса и бойни происходила битва поменьше. Немолодой батюшка в рясе на кулаках дрался с уже заражённым ополченцем. Они оба двигались довольно быстро, несмотря даже на сковывающую движение одежду священника и неприкаянно болтавшуюся винтовку на шее дикаря. Более того, их бой был похож на танец, в котором они кружили друг напротив друга, то и дело обмениваясь ударами.

Я не мог оставить человека в беде и, прицелившись, засадил дикому пару пуль промеж глаз. Подбежав к батюшке, я крикнул тому:

– Вперёд, бегите к храму, я вас проведу.

– Спасибо конечно, но к церкви мы прорвёмся вместе! – сказал он, подняв винтовку с мертвеца и передёрнув затвор.

– Тогда не отставайте! Мы должны успеть защитить людей.

Теперь мы бежали вдвоём, расталкивая заражённых. Уже подходя к ступеням, где собралась огромная толпа, едва сдерживаемая выстрелами «мосинок», мы открыли огонь, пробивая себе путь наверх. Положив добрые несколько десятков безумцев, мы наконец оказались у дверей храма, встав плечом к плечу с его защитниками. Внутри, за дверями, скрылись здоровые прихожане, и это придало мне сил.

Кровь прилила к мозгу, зубы сжались и пальцы уже не съезжали с пусковых скоб. Выстрелы раздавались непрерывно, и вскоре напор дикарей стал ослабевать. Нам даже удалось их немного откинуть. Мы упорно двигались вперёд, перейдя в контрнаступление и отвоёвывая одну ступень за другой. Но долго это не продлилось, ведь у нас стали заканчиваться боеприпасы.

Один из народников, полностью истратив свой боезапас, бросился в самоубийственную штыковую, за что был тут же разорван озверевшими. Другой же, бросив оружие, побежал прочь. Понимая, что одна из этих судеб может ждать и остальных, я крикнул батюшке:

– Всё, берите людей и закройтесь внутри! Двери должны выдержать их напор, если вы их подопрёте!

– Мы можем не успеть их закрыть.

– За это не беспокойтесь, я останусь и выиграю вам время. Магазинов у меня должно хватить ещё на пару минут стрельбы.

Не говоря ни слова, он кратко перекрестил меня, что-то прошептал себе под нос и отправился внутрь, увлекая за собой оставшихся бойцов.

Я стрелял в два раза усерднее, стараясь максимально эффективно сдерживать нахлынувшие с новой силой живые волны. Медленно отступая, я палил изо всех сил, выигрывая время. Вскоре дверь за моей спиной захлопнулась с грохотом и за ней звякнул металлический засов. Довольный тем, что люди оказались в безопасности, я прижался к двери и продолжал достреливать последнее.

На площадь с диким свистом вылетела пулемётная тачанка красногвардейцев. Заражённые, обступившие меня, тут же отвлеклись на это чудо-оружие и отступили ровно в тот момент, когда затворы пистолетов щёлкнули в последний раз, оповещая об опустошении магазинов. Тачанка встретила любопытных очередью из спаренных «максимов», которая в пару мгновений проредила безумную толпу. Ещё несколько очередей, и площадь была очищена от заражённых.

Истощённый беготнёй я сполз по стальной двери вниз. Передо мной расстилалось поле побоища. Такого количества трупов я не видел со времён Июньских дней в Лодзи. Моя грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но мне всё равно казалось, что я не могу надышаться. Расстегнув гимнастёрку, я хватал воздух пересохшим ртом. Кости заломило.

И в этот миг беспомощности справа от меня послышалось знакомое рычание. Неубиваемый Заречный, с пятью только моими пулями в голове, надвигался на меня в надежде снова попытаться порвать мою руку. Патронов у меня больше не было, да и сил тоже, так что я просто сверлил его взглядом, пытаясь рассмотреть в безумных глазах хоть что-то человеческое.

Благо, случилось чудо, и под свист шашки за спиной дикаря возник Йозеф. Одним движением он снял голову заражённого с насиженного места, после чего тот наконец упал навсегда.

– Надеюсь, этого ему хватит. – Он подал мне руку, чтобы помочь встать.

Я отказался, покачав головой. Тогда он просто сел рядом:

– Ты как, живой?

– Бывало и лучше… – ответил я. – Видел когда-нибудь столько тел?

– На войне видел и больше, – сказал он.

– А в миру?

– Было один раз. Лет пятнадцать назад.

– Какое совпадение.

– Тоже девятьсот пятого?

– Да, в Лодзи.

– А я в Петрограде… Но постой… – Он задумался. – Ты же тогда совсем молодой был. Сколько тебе тогда было, шестнадцать?

– Пятнадцать. У меня день рождения в ноябре. Но ты сам был тогда не сильно старше, так ведь?

– На пять лет больше мне было.

– Это не много. И в двадцать лет люди не должны видеть такое. Вообще никто такое не должен видеть.

– Когда мы победим и советская власть установится, никто и не будет. А пока предотвращаем…

– …и предвосхищаем.

Печать первая – Йозеф – У каждого действия

Я стоял посреди вычурной гостиной номера сто семь, ранее бывшего частью небезызвестного отеля «Националь». А ныне, после недолгой остановки Владимира Ильича, ставшего неотъемлемой частью первого московского «Дома Советов». То есть пристанища различных отечественных чиновников и членов народных собраний. И вот один из них вызвал меня к себе.

Сидя передо мной в костюме-тройке на атласном синем кресле, он недовольно тёр аккуратную короткую бороду, придававшую ему вид типичного врача нашего времени. Будто бы у всех них был единый незримый консультант по моде, заставлявший учёных мужей одеваться исключительно одинаково элегантно.

Но, конечно, этот доктор был не совсем типичным. Об этом говорили и место нашей встречи, и значок Моссовета на лацкане его пиджака. И, конечно, речь шла далеко не о моём здоровье.

– И так, товарищ Ярузельский… Вы ничего не хотите мне объяснить? Ваше бюро вообще может не создавать проблем для моего?

– Мы с моим напарником не знали, что выйдет что-то такое. Да и вообще, это вина не наша, а того зверя, за которым мы охотились. Может, всё сложилось бы хуже, если бы мы не настигли его вовсе. По крайней мере, хочу заметить, что мы спасли многих людей! Это лично отметил товарищ Дзержинский…

– Ладно, спасли. Но что нам делать с целым районом под карантином? У нас там наступление на Мурманск и на Екатеринодар, а Моссовет отвлекает красноармейцев и военных врачей на ликвидацию вашей ошибки!

– Я же говорю, что не наша вина в том, что…

– Ваша. Ваш отдел должен предупреждать такие события, с терактами проклятых и всем, что с ними связано, а не провоцировать их! Мы с товарищем Роговым очень недовольны вашей работой. Вот вы выяснили, кто ещё стоит за этим прорывом?

– Пока что нет, товарищ Семашко… – Я ощущал себя провинившимся школьником, которого отчитывает директор гимназии.

– Ей-богу, лучше бы МУРу поручили это дело!

– У нас просто пока не хватило времени!

– У других хватило, а у вас не хватило…

– Что вы имеете в виду?

Он потянулся к своему портфелю, стоявшему рядом с креслом, вытащил оттуда небольшую новенькую папку и протянул мне:

– Пока вы занимались чёрт-те чем, мои люди в зоне карантина нашли вам свидетеля. Но! – Он резко отдёрнул стопку бумаг, стоило мне за ней потянуться. – Я, конечно, медик, а не детектив. Тем более я не ваш начальник. Но от лица Моссовета хочу попросить вас, как сотрудников Особого отдела, впредь работать с меньшими разрушениями. И вообще, всё это дело хорошо бы было оставить в тайне. Понимаете меня?

– Вполне.

Он всё же отдал мне папку.

– Никто больше не должен знать о том, что вы ищете. Ради государственной безопасности, об этом не должны пронюхать даже ваши коллеги. Есть у меня подозрения, что в вашей конторе не всё чисто. Конечно, я не подозреваю товарища Дзержинского, но кто-то уровнем пониже вполне может быть причастен к тому заговору, что тут вырисовывается.

– Вы считаете, что есть какой-то заговор?

– А вы считаете, что студент-медик и его профессор вдвоём могли разработать биологическое оружие на основании явления, природа которого даже мне не до конца ясна? Биологическое оружие, которое устроило ТАКОЕ. Нет, тут определённо мы имеем дело с чем-то большим, возможно даже, с сектой или чем-то таким. И оно вполне могло проникнуть в глубь наших структур. Знаете ли, враги революции нынче повсюду.

– Допустим. И что вы предлагаете делать?

– Вас сейчас двое, да? Доверяешь своему напарнику?

– Как самому себе.

– Отлично. Вот только вы вдвоём это дело дальше и расследуйте. Никого из своих старайтесь не подключать, тем более в открытую. Также, если будет выбор касательно действий, то старайтесь действовать скрытно. Нам шум не нужен. Особенно в мировой прессе. Уж карантин в центре города, как сложно будет от всех скрыть, ты бы знал…

– Вас понял, товарищ!

– Понял? Отлично! Теперь можешь идти. Я буду лично следить за вашим прогрессом. Как минимум через вашего начальника. Так что с отчётом придёшь не только к Феликсу Эдмундовичу, но и ко мне тоже. Мне важно знать, что подобных эксцессов больше не повторится!

Печать первая – Феликс – Булочка с корицей

Даже несмотря на то, что большинство наиболее дорогих частей интерьера, вроде искусной лепнины, а также часть шикарной мебели были вынесены из «Националя» на народные нужды, столовая отеля всё ещё выглядела довольно роскошно. И эта роскошь теперь не стоила месячной учительской зарплаты за одно посещение.

Не было необходимости прилично выглядеть, чтобы тебе не начистили бока громилы, едва ты появишься на пороге гостиницы в слегка потрёпанном или недостаточно дорогом пальто. Не нужно было выкладывать огромные деньги за самые обычные продукты, вроде свежего хлеба или супа из овощей. Конечно, теперь икры здесь тоже не поешь. Зато запеканка или борщ, например, отпускаются по вполне себе вменяемой цене и доступны каждому, кто только захочет зайти сюда поесть.

Да, не то чтобы теперь это особо популярное место в Москве. Особенно учитывая, что вся эта роскошь теперь ощущается не как золотая мечта, а как мещанство, построенная на рабочей крови. Но сам факт её доступности для каждого… воодушевляет. Всё же чего-то мы уже добились. Хотя, конечно, война ещё не окончена, а враги революции только множатся. Но то ли ещё будет?

Вот ещё каких-нибудь двадцать лет, и все будут одинаково богатыми. У каждого в мире будет возможность есть икру на завтрак, чужой труд будет цениться по достоинству, а такая лепнина и мебель станут обыденностью в каждом доме! Эх, дождаться бы…

Пока я посреди пустующего зала думал о том, как скоро наступит славное время в нашей стране, ко мне незаметно подошёл Йозеф:

– Привет, Феликс.

– А? – В задумчивости, я сначала не понял, кто меня зовёт, но почти сразу же развернулся к товарищу: – О, привет! Что за хмурый вид?

– Да так, ничего, – он покачал головой, – не бери в голову.

– Ладно, допустим. Расскажешь, почему позвал меня сюда, а не в нашу булошную на углу у конторы? А то я был несколько озадачен, когда ты сказал, что сегодня будем обедать тут.

– У меня тут просто была встреча с одним важным товарищем из Моссовета.

– О, так вот почему ты грустный. Тебя опять отчитывали за всю контору? По какому поводу?

– Нет-нет! Не совсем… В общем, это было даже полезно, ибо нам дали подсказку по делу профессора, но давай пока не будем о работе. В конце концов, у нас обед.

– И что, думаешь, здесь неплохо кормят?

– Думаю, что разнообразие нам не помешает.

С этими словами он смело зашагал к стойке, за которой стояла тощая старая кошка с недовольной мордой в смешном поварском переднике. Перед ней, на витрине, было разложено много всяких блюд, но все без изысков. Единственным исключением была выпечка. В наше голодное время одним из главных кулинарных изысков, которым себя можно было побаловать, были булочки, ватрушки, шаньги и прочие хлебные вкусности. Особенно среди прочего выделялись завитушки, политые сладким медовым сиропом со стойким запахом и привкусом корицы.

Они лежали в центре витрины, как бриллианты в коллекции какого-нибудь британского музея, будучи главным украшением меню. При одном только взгляде на них наворачивались слюнки, однако этот позыв мне с усилием пришлось подавить, и когда Йозеф стал обыденно заказывать за нас двоих, вмешаться в этот процесс на словах об этих булочках с корицей:

– Нет, две булочки не надо!

Мой товарищ удивлённо посмотрел на меня:

– Ты что же, не будешь? Мы вроде всегда берём их в той булошной, не думаю, что эти сильно хуже тех…

– Нет-нет! Я не беру их не потому, что сомневаюсь. Выглядят они вполне себе аппетитно! Просто я решил отказаться от некоторых излишков.

– Правда? Почему это?

– Решил следить за своим весом. А то, знаешь, я начинаю терять форму к своим тридцати пяти!

– Послушай, Феликс, с чего ты взял, что…

Тут его прервала недовольная буфетчица:

– Вы будете это обсуждать тут или будете заказывать? Я не могу полтора часа слушать ваши россказни!

– Да-да, простите! – сказал я и обратился к другу: – Заказывай дальше.

– Ну… Ладно, в общем… Всё с едой, давайте вовсе без булочек! – сказал койот. – И ещё две кружки крепкого чёрного чаю без сахара.

Мы дождались, пока нам выдадут еду, сели за дальний столик, где Йозеф спросил у меня, приступая к своей ухе:

– Зачем ты перед ней извинился? Она же нахалка!

– Да так, было как-то неудобно, что мы время отнимаем.

– У кого? Тут кроме нас никого нет! И это её обязанность как образцовой работницы столовой: выслушивать заказы клиентов, даже если они отвлеклись на разговор. Вот она бы не умерла, если бы мы с тобой сейчас поговорили за стойкой. Её-то это как касается?

– У тебя после вызова на ковёр всегда такое настроение с кем-нибудь поругаться. И коли считаешь, что извиняться не стоило, что же ты с ней не поцапался в итоге по этому поводу?

– Да как-то неудобно стало, после того как ты уже извинился.

Мы оба синхронно усмехнулись. Затем койот, уже успевший умять уху и перейти к салату, сменил тему:

– И всё-таки, почему ты решил, что теряешь форму?

– Да нет особой причины. Просто устал от того, что ты у нас кулаки, а я мозги. Хочется, если что вдруг, уметь за себя постоять. Ну знаешь, вдруг придётся подраться с кем-то без тебя или если ты не сдюжишь.

– Ты же всё ещё отлично стреляешь! У храма ты прекрасно справился. Кто бы другой смог сдержать такую толпу?

– Ну, с огнестрелом-то не в счёт. Это ж разве навык? Так, просто способность, которая дана мне с детства и которой я пользуюсь всю жизнь. А вот вдруг будет драка на саблях? А я буду без пистолета и тебя под рукой?

– Что ж ты мне раньше не сказал? Я могу тебя научить.

– Правда?

– Да. С маханием шашкой или ножом точно. У нас в армии были основы фехтования. Да и на войне я опыта поднабрал. Чему-то, глядишь, да и научу. Знаешь, я ведь, перед тем как меня пригласили в ЧК, мог стать инструктором для красных кавалеристов!

– Правда? Не жалеешь, что ушёл в контору?

– Ни капли. Мне здесь нравится, хоть и приходится разгребать что-то вроде этого случая с вирусом, но да кому я рассказываю? Тебе ведь тоже приятно работать в Особом отделе?

– Несмотря на всё… Да, пожалуй, что так. У нас неплохо. По крайней мере не скучно.

– И, к слову, о том, жалею ли я. Если я буду тебя учить, то получается, что я ничего и не потеряю от тех возможностей, которые могли бы у меня быть, обучай я кавалеристов. Воспитаю уж настоящего коммуниста, который хорош и с винтовкой, и с мечом, и с пером.

– Идеальный гражданин, по мнению древних греков?

– Правда? Не знаю ни одного древнего грека, но если они считали так же, то я их полностью поддерживаю.

– Слушай, а ты бы не хотел побывать в Греции?

– Я ровным счётом ничего о ней не знаю! Знаешь ли, в сибирской старообрядческой школе мне об этом ничего не говорили. Как и в трущобах Петербурга. Но почему бы и нет? Там всё ещё есть те древние греки, которые рассказывали про идеального гражданина?

– Нет, но мы можем посмотреть на то, что от них осталось. А ещё погулять по Константинополю, съесть по гиросу, покататься на автомобиле по Лаконии, посмотреть на Акрополь, руины древних театров… В общем, мне кажется, там есть что поделать.

– Ну тогда решено! Закончится война с белыми, закончится эта война с турками у греков, и всё, можем ехать в первый же отпуск.

– Ха! К тому моменту, может, Греция уже будет частью нашей мировой коммуны! Как и Турция!

– Думаешь? Мне кажется, что, несмотря на удалость нашей армии, мы остановимся на Польше и Финляндии. Всё же Ноябрьская революция провалилась, едва ли без Германии мы сможем зажечь пожар мировой революции. Скорее всего, остановимся в старых границах и будем мирно строить рабочее государство дальше.

– Как ты недооцениваешь товарища Троцкого.

– Кажется, что даже переоцениваю. Без обид к нему, но на должность командира всей Красной армии есть и кто-нибудь поумнее. Тухачевский, Ворошилов, Сталин, Дзержинский или…

– Брусилов?

– А хоть бы и Брусилов! Под его командованием служить было вполне неплохо! Уж лучше, чем с Алексеевым!

– Староват твой Брусилов.

– А кто из нас молод?

– Ох, ладно, не наши это заботы. Мы своё дело сделаем. Революция победит, а потом мы с тобой поедем в Грецию, что бы там ни было. Таков план.

– И он хороший, – сказал Йозеф, допив чай. – Но у меня есть план на более близкое время: сейчас ты хотя бы доешь первое, и пока ещё у нас есть время, пойдём немного прогуляемся, пока солнце высоко и допрашивать очередного свидетеля не надо. А то чует моё сердце, что с этим делом спокойствие нам ещё долго не светит!

– Что ж, этот план даже лучше!

Печать первая – Йозеф – И снова нехороший дом

– Дальше никого пускать не велено! Даже сотрудников ЧК! Карантин! – сказал красногвардеец в противогазе, поднимая ладонь вверх в призыве остановиться.

– У нас тут особое разрешение от товарища Дзержинского, – произнёс я и подал ему лист бумаги, который мне выдали в конторе.

Солдат на блокпосте долго всматривался в документ, а затем подозвал своего коллегу. Тот тоже долго смотрел на буквы и чесал лоб. Остановивший нас красногвардеец спросил:

– Ну, что там написано?

– «Особым разрешением главы Временного Чрезвычайного Комитета Ф. Э. Дзержинского, допустить сотрудников Особого отдела ВЧК Й. Ярузельского и Ф. Рокоша в любые зоны, находящиеся под карантинным надзором. Всячески содействовать в их рабочей деятельности и снабжать всей необходимой информацией». Вот что здесь написано. И подпись Феликса Эдмундовича стоит, – сказал его товарищ и отдал мне бумагу.

– Тогда, полагаю, вы можете проходить, – смущённо проговорил красноармеец, когда его сослуживец ушёл.

– Благодарю, – сказал я и, вдруг остановившись, решил спросить: – А у вас, в химвойсках, такое впервые?

– В смысле?

– Ну, карантин-заражённые…

– В Москве – да. В волостях что-то такое и раньше бывало.

– Да ну?

– Ага… – Он слегка потупил взгляд, а затем произнёс: – Быть может, вы мне не поверите, но такое частенько случается в деревнях, где ведьм казнят. Вот не понравится сельским местная ведунья, с ней что-нибудь учудят, а потом вся деревня вот так дичает. Как об этом узнают, так тогда деревню только сжигать и остаётся, ибо живых и разумных там уже нет. Ну, если к тому моменту сами одичавшие не сгниют. У них это быстро бывает.

– Надо полагать, что за колдунов считаются проклятые?

– Ну а кто же ещё-то? – он развёл руками.

– Ну да. Ладно, спасибо за познавательную минутку, но мы с товарищем пойдём, – сказал я и, распрощавшись с солдатами на посту, двинулся на знакомую улицу.

Феликс шёл следом, напряжённо сжимая два пистолета в руках. Видимо, всё ещё не отошёл от вчерашней стрельбы и опасался «повторения банкета». Впрочем, учитывая, что нескольким заражённым удалось пережить вчерашнюю перестрелку и разбрестись где-то в этом районе, из-за чего улицы и перекрыли, опасения эти были не столь уж глупы. Благо, народ в большинстве своём эвакуировали, так что новой безумной толпы можно было бы и не ждать.

Вот мы снова подошли к знакомому дому и снова поднялись по мраморной лестнице на второй этаж. Внутри было пусто. На этот раз абсолютно точно.

Наконец, мы могли спокойно осмотреть комнату покойного Павла. Жаль, его самого допросить больше не выйдет. Например, о его довольно внушительной лаборатории, пусть и пребывавшей в хаосе. Чего тут только не было: конфорки, склянки, перегонные кубы, котёл, всякие чашки и даже пара электрических устройств. Благо, центр Москвы и элитное прошлое дома позволяли снабжать их энергией.

Феликс опустился к столу и заключил, глядя на царивший беспорядок:

– Кажется, он знал, что мы придём. Выглядит всё так, будто бы он пытался спрятать все свои пожитки. – Он указал на наполовину заполненный мешок под столом.

– Скорее всего видел нас в окно. Но тогда выходит, что он был ещё нормальным в момент, когда мы пришли?

Я опустился на корточки рядом с мешком и всмотрелся в ворс ковра. В нём блестели маленькие тонкие стеклянные осколки. Взяв один из них и положив себе на перчатку, я увидел, что на нём были следы чего-то засохшего. Принюхавшись, я почуял знакомый мерзостный запах:

– Заккум. Дерево проклятых.

– Получается, он экспериментировал с его соком?

– И во время суматохи разбил склянку с продуктом своего эксперимента.

– Но пусть заккум и ядовит, он всё же не превращает людей в…

– Помнишь, что сказал солдат? Про то, что такие случаи уже бывали в сёлах, где убивали ведьм?

– Хочешь сказать, что никакой мистики в тех случаях нет?

– Скорее всего ведьмы знали какой-то рецепт. Может быть, профессор с сообщником решили его повторить?

– Но на кой чёрт?

Я промолчал. У меня не было ответа на этот вопрос. Мы продолжили осматривать комнату в надежде найти что-то открывающее глаза на исследование «чёртова дерева». Пока Феликс прилип к книжному шкафчику, вытаскивая книгу за книгой и пролистывая их, я подошёл к скромной кровати в углу комнаты. На табурете возле неё лежала книжка в кожаном переплёте. На её обложке было написано: «Великое проклятие». Неужели она меня преследует?

Достав из-за пояса ту копию, которую я позаимствовал у доктора, я понял, что они абсолютно идентичны: тот же странный язык, те же не очень аккуратные картинки. В общем, та же белиберда.

– У нас тут, кажется, второй «манускрипт Войнича»! – сказал я, продемонстрировав товарищу находку.

– Может, хоть у этого будут ключи к разгадке? – сказал Феликс и вдвойне яростно принялся перелистывать книги.

Внезапно из одной книжки выпал аккуратно сложенный листок бумаги. Мой напарник поднял его и осторожно развернул. Пробежавшись глазами по тексту, он незамедлительно зачитал его мне:

– «Павел, прошу, приезжай сегодня ко мне и забери мои наработки. Время не ждёт. Боюсь, он скоро придёт по мою душу, и только ты можешь сохранить плоды нашего труда. Он не в курсе, что ты помогал мне лечить его врагов, и вряд ли тебя тронет. На тебя вся надежда…» Кажется, это от Шарикова.

– И говорят они о Матфее…

– Почему ты так в этом уверен?

Не дав мне ответить, со стороны коридора разнеслись громогласные шаги, и через несколько секунд на пороге появился батюшка в противогазе:

– Извините, дети мои, что задержался. Рад, что не упустил вас на условленном месте. – Он поклонился.

Мой товарищ поклонился в ответ и вопросительно посмотрел на меня:

– Твой друг?

– Тот самый свидетель, о котором говорил Семашко. – сказал я.

– А ведь это именно тот поп, которого я спас вчера. В иных обстоятельствах он вряд ли стал бы сотрудничать с советской властью, но поскольку я геройствовал…

– Верно. И я рад, что расскажу всё именно вам, дети мои, – сказал батюшка. – Я очень благодарен вам за вчерашнюю помощь.

– Это всё прекрасно, но что именно вы можете нам рассказать о хозяине этой комнаты?

– Многое, я его и шайку его безбожников знаю отлично.

– Что вы имеете в виду под «шайкой безбожников»? – спросил я.

– Эти люди… Среди которых был и этот гражданин. Они… Ну… Верили в Христа вроде как. Но ничего святого в них не было. Они почитали проклятия и мыслили, что это божественная награда, а не кара. У них была целая секта, где почти все были прокляты. И почти все выходили из общего аристократического круга. Эта секта и до сих пор существует.

– Откуда вы про это знаете?

– Они заседают прямо напротив Христа Спасителя. Вроде как в качестве издевательства за то, что наш приход их отвергнул. Да и с Эйнемом у них какие-то связи.

– Кондитерская фабрика… – догадался Феликс.

– Да. Именно, – подтвердил батюшка. – Когда один один из отцов ересь и был изгнан из епархии, его приютили именно в недрах фабрики на Берсеневской набережной.

– Из ваших, значит… А как его звали? – спросил я.

– Отец Матвей.

– Вот картинка и начала складываться, – заключил Феликс.

Печать первая – Феликс – Фабрика товарищества Эйнем

Фабрика из красного кирпича смотрелась сегодня довольно угрожающе. Была дождливая погода, и серые тучи почти касались её довольно невысоких труб. Вода в Москве-реке тихо плескалась, и ввиду того, что сегодня предприятие не работало, этот самый плеск было слышно даже от главного входа.

Да и на всём Безымянном острове нынче было тихо. Возможно, из-за того, что вчера произошло на той стороне реки и введённого карантина. Я бы на месте обычных горожан тоже не показывал лишний раз носу из дома. Но работа обязывает.

Кроме всего прочего, отсутствие людей крайне помогало нашему делу. Ведь если мы снова столкнёмся с чем-то опасным, а целая секта проклятых вполне себе подходила под описание «чего-то опасного», то мы хотя бы не заденем гражданских в процессе погони или борьбы. По крайней мере, мне очень хотелось бы верить, что всё не выйдет так, как было в прошлый раз.

Для этого была как минимум ещё одна причина, и заключалась она в том, что я истратил слишком много сил на ту перестрелку. Ещё бы немного, и мой демонический глаз выгорел бы от столь длительного и активного использования. А вместе с ним выжгло бы и мой мозг.

Никогда бы не подумал, что столь незначительная в плане энергозатрат мутация, какой была моя, могла бы довести меня до самовозгорания. Всё же я никак не воздействовал на реальность и не делал ничего разрушительного. В каком-то смысле я мог бы делать все эти краткие предсказания и без глаза, только это потребовало бы длительных тренировок и определённого таланта. Но мне хотя бы не пришлось нормировать использование собственного зрения.

Впрочем, мне всё равно повезло с проклятием. Оно было не столь устрашающим и иссушающим, как у моего напарника. Да и боли мне не причиняло, оставаясь достаточно полезным в моей основной работе. Возможно, мне повезло даже многим больше некоторых. По крайней мере, у меня проклятие наименее всего похоже, собственно, на «проклятие». Так что я и не особо жалуюсь.

Кроме того, мои навыки могут помочь и в этом месте, полном конвейеров и механизмов, принцип действия которых мы едва ли могли бы понять. Всё же мы с Йозефом коллегиально решили, что искать какие-то тайные ходы и комнаты просто бессмысленно. Мы имеем дело с сектой проклятых, а значит, и убежище их замаскировано исключительно магической силой. Так, чтобы обычные люди его не отыскали.

Правда, если до национализации фабрики они были на короткой ноге с её хозяином и он выступал дополнительной гарантией безопасности, то теперь, когда владелец завода уехал или был убит, они, верно, должны были позаботиться о каком-то ещё средстве защиты. От таких, как мы. Всё же те, кого мы ищем, явно были не идиотами и должны были как-то отвадить любопытные носы от своего убежища. Вот только как?

Исследуя помещение за помещением, в которых пахло чем-то очень сладким, вроде патоки, мы продвигались всё дальше и дальше в глубины цехов. Я внимательно осматривал каждую стену своим глазом, надеясь увидеть трещину или даже целый тайный лаз. Обычно подобные «кротовые норы» возникали исключительно спонтанно, соединяя абсолютно случайные места по всему земному шару. И тем, кто мог их видеть и пользоваться ими, это служило хорошую службу.

Мы довольно долго бродили кругами, так и не увидев ничего подходящего под описание искомой вещи. Все стены были полностью чисты от любых аномалий подобного рода.

– Так-так… – задумчиво произнёс Йозеф, когда мы проходили мимо конвейера, на котором лежали бесхозные шоколадные конфеты, брошенные в спешке эвакуированными рабочими. – Если хочешь что-то спрятать, прячь это на виду, так? В каком-то настолько очевидном месте, куда никто и не взглянет, просто не ожидая подвоха…

– Дверь, – предположил я.

– Дверь? – Мой товарищ удивлённо поднял бровь.

– Ты часто рассматриваешь дверь, прежде чем её открыть?

– Я вообще о ней не думаю в этот момент. Только о том, что будет за ней, и то не всегда.

– Вот это я и имею в виду. Никто не будет обращать внимание на дверь. Особенно если эта дверь и не должна закрываться. Ну знаешь, тот тип дверей, которые непонятно зачем поставлены и только мешают проходу…

– А кроме того, дверь можно перенести куда угодно, если на ней образовалась трещина… – продолжил мою мысль Йозеф.

– Да, в этом плане она идеальна как проход в убежище. Ибо, в отличие от стены, может менять своё местоположение.

– Думаешь, им могло настолько повезти? Ну, чтобы вход в нору образовался прямо на какой-нибудь двери, а выход был в каком-то потайном месте где-то далеко?

– Кажется, будто бы это вполне возможный исход. По крайней мере, если в этом их сообществе состояли действительно влиятельные люди.

Мы снова прошлись по зданию, на этот раз обращая внимание исключительно на двери. И вот, когда мы хотели осмотреть проход в кабинет директора, в темноте длинного коридора что-то злобно зарокотало. Затем послышался металлический скрежет, и что-то стало к нам медленно приближаться.

Мы оба напряглись, замерли и приготовили оружие. Из темноты медленно, царапая невысокий потолок стальным хребтом, выползло нечто механическое. Оно напоминало насекомое-палочника длинным и тонким телом и такими же тремя парами ног. Причём каждая его конечность заканчивалась тремя бритвенно-острыми пальцами, так что, помимо очевидной тяжести ударов, эта штука была опасна ещё и тем, что могла нашинковать нас в салат.

– Голем… Вот же кур… – только и успел произнести Йозеф, прежде чем тварь зашипела как паровоз и бросилась на нас.

Мы, не сговариваясь, рванули в другую сторону. Благо «палочник» едва помещался в пространстве коридора и потому был куда медленнее маленьких и юрких нас. Тем не менее он всё равно угрожающе клокотал сзади, не сильно отставая и угрожая нагнать нас, как только мы выбежим в более просторные производственные цехи. Стрелять по твари было бесполезно, так как всё её тело было железным и едва ли могло «взяться» даже бронебойными пулями винчестера, не говоря уже о том, что стрелять во время подобного бега далеко не самая простая задача даже для меня.

– Кажется, это твой выход, приятель! – крикнул я Йозефу на бегу.

– Ты же не хочешь, чтобы я…

– Именно этого я, чёрт возьми, и хочу. Пули эту тварь не возьмут, а нейтрализовать её надо как можно скорее.

– Мы договаривались, что я буду использовать это только в крайних случаях!

– Кажется, что сейчас как раз такой!

– Это чертовски больно, чтоб ты знал! – сказал он, когда мы уже вот-вот должны были выбежать к производственной линии.

– Будет гораздо больнее, когда он нас настигнет. Причём нам обоим!

– Арх! Чёрт с тобой! – крикнул он и остановился, развернувшись лицом к надвигающейся груде стали.

Когда он снял перчатку, его проклятая рука загорелась неестественным чёрным огнём. Зарычав от боли, койот в одно мгновение подался вперёд и обратился целиком в чёрный дым. На полу от него осталась только одежда. А над ней теперь возвышалось практически эфемерное и аморфное существо.

Пьезомагический голем опешил от такой перемены и замер, прекратив преследование. Затем, поняв, что происходит, он медленно попятился назад, неуклюже передвигая тонкими лапами. Но эту битву он уже проиграл – живая тень сама перешла в наступление, быстро подобравшись к стальному монстру и проникнув в недра его механизмов.

Тварь зашаталась, ударяясь то об одну стену, то о другую. С потолка полетела штукатурка. Голем упал на живот, хаотично маша в воздухе своими лапами. Однако и это вскоре прекратилось. Тварь в последний раз загудела и остановилась навеки.

Всё это продолжалось всего несколько секунд, и вот передо мной снова стоял Йозеф. Правда, недолго, ибо он практически сразу рухнул на пол, застонав от боли. От него пахло палёной шерстью и машинным маслом. Он катался по полу, стиснув зубы так, что они чуть было не треснули. Для него проклятие действительно было «проклятием».

Я опустился к нему, аккуратно разжал его челюсти и влил в пасть заготовленной как раз на такой случай огненной воды. Она должна была хоть немного уменьшить боль, которую он сейчас испытывал. Помнится, он говорил мне, что в момент превращения туда-обратно всё тело будто бы погружается в раскалённый металл, с тем отличием, что оно не сгорает, а мозг не отключается от боли. И всё это приходится терпеть в полном сознании и не имея никаких способов облегчить страдание.

Он несколько минут трепыхался у меня на руках, но вскоре наконец затих и осел. Боль его утихла. Ещё немного полежав, он смог самостоятельно встать. Я помог ему одеться, и мы медленно направились к тому месту, от которого нас отпугнул голем.

– Всё прошло довольно быстро, верно? – Я похлопал его по плечу в надежде немного ободрить. – Да и мы бы в любом случае не справились с големом по-другому, ты же знаешь.

Он недовольно порычал в ответ, а затем сказал:

– Каждый раз я думаю, что лучше умереть, чем ещё хотя бы секунду чувствовать всё это. Но всё равно каждый раз снова прохожу через этот ад. Помнишь, как было с волкодлаком? Я потом месяц в себя приходил. – Он слегка хихикнул себе под нос. – И я вот понять не могу, почему продолжаю это делать. Может быть, ради тебя. Может быть, ради светлого будущего страны. Я не знаю. Просто мне в последнее время кажется, что это и делает меня коммунистом. Я страдаю ради других. Страдаю, чтобы все остальные однажды перестали страдать.

Я посмотрел в его слегка прищуренные голубые глаза и увидел в них безграничную волю к жизни.

– Не знаю. – сказал я. – Мне кажется, что быть коммунистом – это не страдать ради других, но быть готовым разделить с другими страдание. Жевать с бедными и угнетёнными одну чёрствую краюху. Но не ради того, чтобы вечность её грызть. А чтобы однажды вместе же добиться чего-то великого. Я не готов страдать за тебя, мой друг. Но вместе с тобой я страдать готов.

– Некоторые страдания невозможно разделить.

– А ты попробуй хоть раз ими поделиться, Йозеф. Я их в любом случае приму.

– Быть может, однажды. Но не сейчас.

Мы подошли к двери в кабинет директора. Она была открыта. Мы закрыли её, и на той стороне, что до этого примыкала к стене, я увидел светящийся разлом.

– Он здесь! – сказал я и похлопал по свечению.

Йозеф подошёл и вцепился в это место обеими руками. Его пальцы потонули в деревянной двери, как в воде. Напрягшись, он с силой раздвинул проход в некое иное пространство. На той стороне явно просматривались сводчатые стены и пол, выложенные крупными камнями в стиле какого-то старого-старого замка.

Мы поочерёдно протиснулись внутрь, оказавшись в тёмных сырых подземельях. Это был длинный и просторный коридор, на одном конце которого явно сияло солнце. Мы пошли именно в ту сторону и вскоре вышли в огромную округлую залу, в куполе которой была дыра, из которой бил солнечный свет.

В самом центре залы, на небольшом бугорке из земли, росло невысокое толстое дерево. На его многочисленных крючковатых ветвях росли редкие кроваво-красные листья. С этих же ветвей свисали чёрные аморфные фрукты. Заккум, дерево проклятых.

Оно носило подобное прозвище не просто так, ведь вырастало исключительно из тела тех, кто был отмечен проклятием. И в этом дереве, разумеется, как и в других, тоже находился труп, наполовину вросший в ствол. Конкретно эта мумия носила золотую корону с покосившимся крестом сверху и была одета в воинский доспех. Ещё у неё отсутствовала правая рука.

На серебряном пьедестале перед деревом лежал изукрашенный камнями палаш, лезвие которого было покрыто засохшими каплями крови. Неужели ЭТО оружие убийства?

– Теперь мы, кажется, знаем, где Шариков достал сок заккума, – сказал Йозеф.

– Ну и деревцо он выбрал для таких целей…

– Что? Почему?

– Ты не знаешь, кто это?

– Ты про парня, который врос в дерево? Почему нам это должно быть важно?

Феликс об Иштване Великом, проклятиях и воле

В девятнадцатом веке немецкий философ Артур Шопенгауэр предположил мир как единое первородное пространство, в котором разница между человеком, его сознанием и окружающим миром полностью отсутствует. Он назвал это миром воли, из которого мы, люди, благодаря сознанию и формируем образ окружающей действительности, то есть наше представление.

По мысли Шопенгауэра, всё окружающее нас иллюзорно, и увидеть суть вещей мы можем только через эстетическое наслаждение, к примеру картиной или музыкой. Чем-то таким, что растворяет наше сознание в себе и отделяет нас от собственных представлений и желаний.

Если говорить совсем просто, то видимый нами мир – лишь бледная копия настоящего мира воли, где всё и все являются частью одной единой материи. Это очень коллективистская теория, так как по сути своей она убирает разницу между сознанием одного человека и сознанием другого, полностью уравнивая их в мире воли и осуждая эгоизм мира представлений. А также все желания, являющиеся спутниками эгоизма: обжорство, жадность, ненависть и все прочие прелести.

Впрочем, сейчас важно не это, а то, что на мир воли можно влиять, обладая достаточным стремлением. Это влияние не будет вырываться за пределы рамок, установленных судьбой. Однако всё же высвобождение большого количества воли, свойственное гениям, создаёт своего рода переворот в воспринимаемой реальности, изменяя её правила и внешний вид. Особенно часто такое бывает в местах так называемых «переломов в истории».

В первый раз из тех, что были нам известны, это случилось примерно в момент первого пришествия Христа. Тогда в Палестине родился человек, что своей волей сломил устоявшийся языческий миропорядок и привнёс прогрессивный институт монотеизма. Да настолько успешно, что теперь мы отмеряем время начиная с его рождения.

Второй раз, и самый важный для понимания механизма проклятия, случился практически ровно тысячу лет спустя. Тогда в Венгрии, стране одних из последних язычников и кочевников Европы, происходил очередной перелом. Раннее Средневековье сменялось высоким, а цивилизация и централизованная государственность одерживали победу над старыми порядками и хаосом раннего феодализма.

Представлявший западную цивилизацию король Вайк, позже наименованный Иштваном, сражался со своим двоюродным братом Коппанем, представителем старого венгерского язычества и клановой системы. Оба они были по-своему велики и оба обладали правами на престол. Вайк как сын почившего короля, а его брат как самый старший в роду. Всё зависело только от системы, по которой должны были выбрать наследника. По новой, христианской традиции, должны были выбрать Иштвана, а по старой – Коппаня.

Конечно же, тут не обошлось без войны. Вайк повёл на брата рыцарей, а тот, в ответ, традиционных венгерских всадников, ещё недавно кошмаривших Европу налётами. И силы их на деле были равны, и мастерство схоже. А потому исход этой битвы, всего этого переломного момента в истории, решался сражением их воли. И была та огромна у обоих, но разнонаправленна.

Коппань молил своих языческих богов о том, чтобы все люди вернулись к своему естественному виду, подразумевая под этим приобщение к языческим корням. Иштван молил единого бога о силе для победы над братом. И желания обоих исполнились, однако же обернувшись для одного проклятием, а для другого – поражением.

Когда две армии встретились под местечком Веспрем, небеса разверзлись и из небесной тверди в землю ударил огненный шар. То была комета, ударившая прямо в тело Иштвана. Он успел прикрыться рукой, однако та страшно обгорела.

Шар же упал на землю и испустил чёрный туман. То был вирус, вскоре подаривший всем людям животный вид, в исполнение желания Коппаня. Он же, вероятно, и стал причиной проклятия, пробудив возможность влиять на пространство у тех, кто был полон волей, первым обладателем которого стал Иштван. Его обгоревшая рука стала вместилищем силы, что переломила ход битвы и принесла победу.

Коппань был убит и четвертован. Его конечности развесили на четырёх разных замках в устрашение старому миру. А Иштван был коронован в тысячном году, ознаменовав этим не только появление Венгрии, но и приход в наш мир новой силы.

Силы, которую стали бояться и презирать. Силы, что даровала своим носителям только боль и отчаяние. И тем не менее она же была у всех тех людей, что перенесли лишения и силой одной только своей воли к жизни могли пробить себе путь куда угодно. Её не было, к примеру, у наследственных монархов, которые ничего не сделали для власти. Но она была у Робеспьера и Наполеона, которые выковали своё правление сами. Она же вела и многих других великих людей, чья воля к власти была достаточно сильна.

Она есть и у некоторых простых людей, у которых она проявилась в моменты слабости и отчаяния. Таких людей, как мы с тобой. Им воля тоже приносит страдание и тоже дарует силы. Но раньше нас, тех, кто не мог пробиться наверх, унижали, изгоняли и не считали за людей, боясь и наших возможностей, и наших слабостей. Но теперь, после революции, когда наконец-то все могут быть по-настоящему равны, кажется, назревает новый перелом и новая победа над старым порядком вещей.

Памятуя об Иштване и Коппане, я верю в то, что вскоре придёт кто-то, способный окончательно уничтожить былые предрассудки и сделать людей равными и едиными, приблизив нас всех к миру воли.

Печать первая – Йозеф – Матфей

– И я тоже в это верю. Но вы же здесь появились не для того, чтобы пофилософствовать, не так ли, господа чекисты? – сказал грубый мужской голос, когда Феликс закончил свой рассказ.

Мы оба повернулись к его источнику и увидели козла с начертанным на голове красным крестом. Он сверлил нас своими раскрасневшимися глазами, из которых непрерывно лились слёзы. Его просторные монашеские одеяния не оставляли сомнений: перед нами был сектант. Вот только тот ли это был человек, которого мы искали?

– Ты Матфей? – спросил у него я без излишних прелюдий.

– Допустим, да. Что дальше? – Он был спокоен и даже несколько расслаблен, несмотря на постоянное слёзотечение.

– Дальше мы тебя арестуем. За убийство.

– Я никого не убивал.

– Вот в этом мы и разберёмся. Но сначала ты пойдёшь с нами.

– С какой стати?

– С той, что мы из Особого отдела ВЧК.

– У вас здесь нет власти. Вы же в курсе, что мы сейчас в Венгрии? В городе Вышеград, если быть точным. Подземелья под Башней Соломона.

– В Венгрии с каких-то пор убийство стало законным?

– Нет. Но с тех пор, как пала Венгерская Советская Республика, ЧК стал незаконным. Ваша зараза здесь была уничтожена и теперь гонима.

Я слегка наклонился к товарищу и тихо произнёс:

– Слушай, Феликс, прострели-ка ему колено для острастки. Так, за глумление над венгерской трагедией.

Глаз напарника вспыхнул, но стрелять он не стал.

– Не могу. – сказал он.

– Почему? – спросил я.

– Он увернётся.

– От твоего выстрела? Ты же можешь рассчитывать траекторию…

– В том-то и дело. Я просчитал все возможные варианты попаданий. И в каждом он автоматически уклонится от всех моих выстрелов. Даже от серии из всего магазина. Его тело… Я почему-то уверен, что его инстинкты позволяют предсказывать угрозу так же, как мои помогают мне эту угрозу осуществлять. Это что-то вроде чрезмерно сильного вестибулярного аппарата.

Я вновь посмотрел на Матфея. Он не выглядел так, будто бы мог представлять для нас хоть какую-то опасность. Но если Феликс считал, что его невозможно ранить пулей, я был склонен ему верить. В анализе он всегда был лучше меня.

– Итак, – сказал я, – я не собираюсь вступать с тобой в спор по разграничению обязанностей всяких международных служб. Мы сейчас здесь, и мы тебя арестуем, несмотря ни на что. А потом ты выложишь нам всё, что знаешь об убийстве Шарикова.

– Ну, вы можете попытаться меня арестовать. Но не думайте, что я не буду сопротивляться. Я это место не просто так охраняю.

Он достал откуда-то из-под своей мантии шашку. Это, очевидно, был вызов лично мне, и я не мог его не принять. Мой меч также легко выскочил из ножен, и, крутанув восьмёрку для разминки, я приготовился к тому, чтобы пообрубать этому наглому сектанту всё, чем он там собрался сопротивляться. Конечно, я понимал, что раз он может уворачиваться от пуль, значит, и от шашки моей увернётся. Но мой план состоял в том, чтобы он как можно быстрее «перегорел», используя свою способность слишком долго.

– На войне, знаешь ли, я достаточно махал этой штукой, – сказал я. – И я достаточно хорошо фехтую, чтобы порезать тебя, какой бы силой ты там ни обладал! Лучше сдавайся без боя и тогда сможешь на следующий день проснуться со всеми своими конечностями.

– Лучше бы ты на войне и полёг, краснопузый, вместо того чтобы тут кичиться. За царя-батюшку. Хоть бы жил без позора. – Он, в отместку, также стал пытаться вывести меня на эмоции, чтобы я оступился и совершил ошибку.

Но мы оба были непреклонны и потому всё ещё стояли друг напротив друга, не сделав и шага.

– Ну, твой царь-батюшка с позором умер. А я всего лишь живу с этим позором. К тому же что же ты по нему страдаешь? Он нас, проклятых, ненавидел. Да и весь народ в целом.

– А как нас можно любить? После того как мы допустили, чтобы с царской семьёй сделали такое?

– Нет ничего более бескорыстного, чем любовь раба к своему хозяину.

– От раба и слышу. Морда жидовская!

– Польская, вообще-то.

– Один чёрт, предатели всего святого.

– Не самая плохая роль, знаешь ли. Всяко лучше, чем целовать господские пятки.

– Вы драться не собираетесь, как я понимаю, – сказал язвительно Феликс, наблюдающий за тем, как наша словесная перепалка перетекает в фарс. – Вы похожи на двух собак, которые остервенело лают друг на друга из-за забора, но никогда не нападут. И это уже даже не смешно.

– Да ладно тебе, любая хорошая драка должна начинаться с крепких слов, – сказал я.

– Да, тем более мы вроде как идеологические враги. Тут уж сам бог велел задеть друг друга, – подтвердил мои слова мой противник.

– Это глупо. – Лис развёл руками. – Мы с вами все здесь взрослые люди и все всё прекрасно понимаем. И если уж взрослые люди задумали поубивать друг друга, то пусть убивают без храбрящих кричалок и не тратят время. Мы же не былинные герои и не персонажи какой-нибудь дрянной книги.

– Умеешь ты портить веселье, Феликс.

– Делу время, а потехе час, друг. Ладно, я вам помогу начать.

С этими словами лис вскинул оба маузера и открыл огонь по монаху. Тот, как и предсказывалось, увернулся от всего залпа. Однако это дало мне столь необходимое окно для инициативы. Я рванул к своему врагу и нанёс стремительный рассекающий удар в район его живота.

На удивление, козёл смог отпрыгнуть и от этого удара, оставшись невредимым. Однако теперь он был обязан защищаться и уклоняться от града моих ударов. Фехтовал он не очень хорошо, но его чёртова способность позволяла ему отскакивать всякий раз, когда он открывался или не успевал поставить блок от моих разящих скоростных замахов.

Феликс также не переставал стрелять по нам, создавая лишнее напряжение для Матфея. И мы кружились в смертоносном танце, высекая искры из металла. Если быть менее поэтичным, то кружился только я, применяя всё мастерство, полученное на фронте, чтобы не давать противнику ни минуты расслабиться. Я осыпал его ударами, а он неизменно от них уклонялся, всё же будучи не в силах мне ответить.

В какой-то момент мне стало казаться, что скорее один из наших мечей треснет и сломается от такого напряжения, нежели кто-то из нас сдаст текущие позиции. И вот тот, с кем это случится прежде соперника, и проиграет в дуэли. Думая об этом, я на секунду забылся и слегка оступился, допустив ошибку. Да такую, что мой противник, будучи совсем уж неуклюжим мечником, смог всё-таки пойти в контратаку.

Я отпрянул, но его клинок прошёлся в точности по моей проклятой руке, распоров и перчатку, и длинный ворот плаща. В момент, когда моя проклятая плоть показалась на свет, оступился уже мой оппонент, на секунду замерев и потеряв всякую концентрацию. Этим не замедлил воспользоваться я, со всей силы вмазав ему кулаком по носу. От удара он не только не смог уклониться, но и полностью потерял равновесие, выронив шашку и приземлившись на каменную кладку.

– Я сдаюсь! – совершенно неожиданно произнёс он и поднял копыта в воздух.

– Быстро ты сдулся, – сказал я, убирая клинок обратно в ножны.

– Я больше не хочу с тобой драться.

– Что это он вдруг стал таким шёлковым? – спросил Феликс, также убравший оружие.

– Выясним, когда приведём его в контору и намнём бока, – заключил я.

Печать первая – Феликс – Допрос

Я проходил через приёмную со стеклянной бутылью, когда наш штатный секретарь вдруг остановил меня неожиданным вопросом:

– Я так понимаю, что ваше дело оказалось не столь уж и скучным, как следовало бы полагать?

– Учитывая, что мы подвергли опасности полгорода? – Я задумался на секунду, а затем продолжил: – Вполне. Это даже не слишком похоже на наказание.

– Теперь вас едва ли кто-то снова накажет или отнимет ваше дело. Начальство отметило вашу роль в устранении угрозы заражения.

– Но всё планировалось не так?

– Планировалось, что вы сразу провалитесь и будет резонный повод вас отстранить.

– А оно вот как вышло, ха! – Меня обуяло злорадство над несбывшимися планами Бельчина, нашего начальника.

– Но этот успех всё ещё не искупает ТОТ СЛУЧАЙ… – Ибис помрачнел.

– Ну да, ТОТ СЛУЧАЙ… Вы из-за него и хотели от нас избавиться, я понял.

– Тебя никто не винит. А вот товарища Ярузельского…

– И тем не менее избавиться вы хотите от нас обоих?

– Ты же понимаешь, что это всё вполне себе заслуженно? По крайней мере, с точки зрения других сотрудников Особого отдела?

– Ну спасибо хоть, что как профессионалов нас цените! – Возмущённый этим скоротечным диалогом, я направился дальше.

Мне и думать-то более не хотелось о ТОМ СЛУЧАЕ. Но мне, конечно же, все будут постоянно о нём напоминать, забывая и про мои прошлые заслуги, и про то, что моей вины не было. Как всё же иногда одно событие может повлиять на репутацию человека столь сильно, что его иногда и, собственно, за человека перестают считать.

Мне было жаль, что такое случилось с Йозефом. Да и себя самого было жаль не меньше. Но жалость ситуации не исправит, особенно той, что уже произошла и переросла в факт. Так что приходится жить с тем, что мы имеем. И стараться не сильно вспоминать о прошлом. Оно всё равно само о себе напомнит.

Я дошёл до двери, у которой меня ждал мой напарник. За ней располагалась небольшая комнатка для допросов, куда мы оба и направились без лишних разговоров. За столом сидел козёл, закованный в наручники. Его глаза всё ещё не переставая слезились, и я всё ждал, когда же вода в его организме закончится. Но воды в нём, кажется, был неиссякаемый источник, и, несмотря на покраснение глазных яблок, монах чувствовал себя бодрячком.

– Итак, Матфей, Матвей или как там тебя ещё звать… зачем ты убил доктора Шарикова? – спросил Йозеф, грозно хлопнув по столу.

– Я его не убивал. Не знаю, с чего вы это взяли… – Козёл покачал головой.

– Шарикова убили палашом. Мы нашли палаш… – начал было я, но Матфей меня быстро прервал:

– Вы что?! Вы думаете, я мог убить кого-то священным клинком короля Иштвана?! Или вы всех считаете святошами вроде себя?

– Ну да, едва ли он мог… – шепнул я товарищу, а затем вновь обратился к допрашиваемому: – А что ты скажешь насчёт того, что таких мечей в Москве почти нет? А на твоём есть капли крови.

– Это кровь Базула, князя, что восстал супротив Иштвана. Ей лет девятьсот уже! Кроме того, не кажется ли вам, что палаш не настолько редкий меч, чтобы подозревать одного меня? Мало в Москве музеев? А бывших кавалергардов мало?

– Значит, ты и про кавалергардов знаешь, – заметил я.

– Знаю. Они даже среди нашего маленького аристократического сообщества были.

– И много из них в городе на семи холмах? – спросил Йозеф.

– Один. Но с вашим профессионализмом в обвинении случайных людей вы его точно не поймаете. Почему этим делом вообще занимаетесь вы, а не сотрудники московского уголовного розыска?

– Кто это? Кого ты имеешь в виду? – Йозеф ещё раз стукнул по столу.

– Скажу, когда ответите на мой вопрос. Я на ваши вопросы охотно отвечаю. Почему меня мучаете вы, а не МУР?

– Сотрудники уголовного розыска не занимаются делами, связанными со смертью проклятых. Это наша работа, – пояснил я.

– Кроме того, Шариков сотрудничал с ВЧК, – добавил мой напарник.

– Правда? Почему ты мне об этом не сказал? – Я был удивлён вскрывшемуся факту не меньше, чем наш пленник.

– Потому что сам только недавно узнал. Шариков и правда был кротом. И в руководстве Особого отдела знали, куда примерно нас приведёт эта ниточка, – сказал Йозеф.

– И думали, что нас этот контрреволюционный клубок задушит. Ясно, – кивнул я.

– Так всё же, кто этот московский кавалергард? – Мой напарник вернулся к допросу.

– Морозов.

– Глава Синдиката? – Глаза Йозефа радостно расширились.

– Он самый.

– И какой у него был мотив? – спросил я, не доверяя возникновению нового подозреваемого.

– А вам нужен мотив? Меня вы, кажется, решили обвинить без мотива. – Козёл покачал головой.

– У тебя мотив как раз был, – сказал я. – Едва ли ты одобрял эксперименты Шарикова с заккумом, в чём бы они там ни заключались.

– Не одобрял, – подтвердил Матфей, – но и не препятствовал им. Да, то, что он хотел даровать проклятия простым смертным, является явным вмешательством в божий замысел. Но как я сказал во время твоего рассказа об Иштване, мы верим в то, что вскоре может прийти человек, который перевернёт устоявшийся порядок вещей. И уж я больше поверю в то, что это будет благоразумный интеллигент с его странным экспериментом, чем какой-нибудь неотёсанный смерд, решивший взять богом данную власть в свои грязные руки. Я настолько благоприятно относился к экспериментам этого доктора, что даже позволил ему взять плоды со священного дерева.

– Почему же они с Заречным тебя тогда так сильно боялись, что хотели скрыть свой эксперимент?

– От меня? Нет, быть не может. Мы как раз собирались об этом вчера поговорить. Все втроём. Они хотели меня о чём-то предупредить. Мне кажется, что это мне стоило бояться того разговора. Всё же, как сейчас выяснилось, Шариков был из ваших. Значит, он вас ко мне и привёл.

– Нас к тебе привёл настоятель храма на набережной.

– Вот оно как… Значит, мне не стоило звать его в наш маленький круг. Да и Шарикова тоже не стоило. Знаете что? Следить за чистотой наших рядов было работой Морозова. Вот вам и мотив. Может, он знал, что наш доктор на самом деле – крыса? Он даже пригласил меня поговорить о безопасности нашего сообщества недавно. Может, как раз о том, что хочет расправиться с Шариковым.

– И где эта встреча должна была произойти? – Йозеф проявлял какой-то чрезмерный интерес к Синдикату и всему, что с ним связано.

– Сегодня, в восемь вечера, в клубе «Чёрная кошка». Знаете такой?

– Известное кабаре, – произнёс я. – Но на кой чёрт ты нам так просто это рассказал? Разве вы не… м-м, сообщество?

– У вас, дорогой чекист, в руках бутылка явно не с водой. Это ведь спирт, так? – Он указал на бутыль, что я всё ещё держал в руках. – Я разумею, как он действует на проклятые органы и части тела. Я пользовался им, ещё когда состоял в епархии. С его помощью мы «очищали нечистых». Я этим не горжусь, особенно учитывая, что я сам был проклят. Но испытывать что-то такое на себе я бы не хотел.

– А тебе стоило бы. – Я поставил бутыль перед ним.

– И вам бы не помешало, – шикнул козёл.

– Ладно, – заключил Йозеф. – Пошли, Феликс, навестим «Чёрную кошку».

– А меня вы не собираетесь освобождать? – спросил вдруг Матфей.

– Нет, с чего бы вдруг? – сказал мой товарищ. – Подозрения с тебя ещё не сняты. Кроме того, даже если не брать убийство, ты виноват ещё во многих других контрреволюционных делах. Например, в пособничестве бандитизму, организации антинародных религиозных структур и прочих, прочих нарушениях.

Выходя из комнаты, он добавил:

– Не скучай, святоша. Как вернёмся с главой синдиката под мышкой, проведём очную ставку с Морозовым.

Оказавшись в коридоре, вне досягаемости глаз и ушей козла, он спросил уже у меня:

– Что думаешь?

– Думаю, что вы стоите друг друга. Удивительно, сколь похожие люди могут быть по разные стороны баррикад.

– И чем же я на него похож?

– Он такой же язвительный пофигист.

– Ты так говоришь, будто бы тебе это не нравится.

– А ты так говоришь, будто бы тебе не нравится, что я этим возмущаюсь.

– Ха! Справедливо. В любом случае, я хотел спросить про то, что ты думаешь о поимке Морозова.

– Я думаю, что нам надо проверить эту версию. Но как мы его узнаем, когда придём на место?

– Я знаю, как он выглядит, поверь.

– Но откуда?

– Мы как-то пересекались, в прошлом.

– Ты не рассказывал.

– У меня должны быть хоть какие-то секреты от вас, пан следователь? У тебя, Феликс, наверняка тоже есть что скрывать от меня.

– А если я тебе расскажу свою тайну?

– Тогда и я поделюсь своей.

1905 – Феликс – Июньские дни

Нам ненавистны тиранов короны,

Цепи народа-страдальца мы чтим.

Кровью народной залитые троны

Кровью мы наших врагов обагрим!

Вацлав Свенцицкий, «Варшавянка»

Лодзь, Царство Польское

Призраки прошлого очень часто следуют за тобой по пятам, но, обретя внутреннюю силу, от них можно избавиться. Некоторые предпочитают черпать эту самую силу самих же призраках. Вскоре они уживаются с ними и даже воздвигают их на своеобразный внутренний престол, холя и лелея мертвецов, приносящих боль. Я не из таких и никогда из таких не был.

Конечно, в самом начале жизненного пути у меня был соблазн удариться в ностальгию по временам и нравам, в которых моё естество едва ли смогло бы прижиться. Но я просто долго не видел никаких альтернатив духовному эзотеризму и почитанию крови.

Это немудрено, когда ты растёшь в богатой аристократической семье, не зная ничего о том, как живёт внешний мир. Просто потому, что ни разу этот самый «внешний мир» не видел. Всё детство и юность прутья золотой клетки в лодзинском особняке загораживали мне вид на людские страдания. Вернее, чисто идейно они должны были загораживать мой образ от чужих взглядов, ибо мне не повезло родиться с демоническим глазом и мои родители очень уж хотели сокрыть, что их ребёнок был «дефектен» по всеобщим представлениям.

Негоже члену царского дома, пусть ныне и очень далёкой от трона ветви, иметь на своём теле проклятие. Тем более прямо на лице, что скрывать долго практически невозможно. Да и не хотели они, чтобы я что-то скрывал всю жизнь. Ибо сами стыдились того, что породили.

В рациональном обществе считается, что люди могут приобретать проклятие в течение жизни, переживая трагедии, или, если их воля была сильна с самого рождения, а в роду уже были проклятые, приобретать их в результате утробных мутаций. Но в поместной аристократической среде, далёкой от рационализма, мнение насчёт появления таких изменений было совсем иным.

Здесь считали, что все мутации, что не были похожи на божественные благословения, были происками демонов и дарами самого дьявола. Под благословениями подразумевалось всё то, что умел когда-то Иисус. К моему сожалению, способности к расчёту траекторий не было среди массы чудес, что творил он своими руками. А потому мой дар был отнесён к проискам дьявола и должен был быть выжжен. Причём не сразу.

Ходило бредовое поверье, что от проклятия можно вылечиться, если долго и искренне каяться во грехах. Чисто физически, учитывая биологию проклятия – генной мутации, вызывающей изменения базовых особенностей организма – это было невозможно. Но многие аристократы, в чьих семьях рождались такие дети, считали, что ещё могут их исправить, если воспитают сугубо по религиозным канонам. Разумеется, это едва ли у кого-то выходило, и ровно в пятнадцать лет подростков приводили в храм для очищения.

Меня тоже это ждало. Даже в том случае, если бы вся эта история с покаянием за грехи работала. Просто потому, что я не знал, в чём виноват. Я не чувствовал вины за своё рождение и не мог понять, почему мой дар так уж плох. Не мог я этого понять и в тот момент, когда меня привели в лодзинский собор вместе с другими несчастными подростками. При всех одного из нас взяли под руки двое крепких мужиков.

Его вывели на солею и продемонстрировали всем чёрную опухоль на его животе. Затем на эту опухоль стали лить спирт. Тот, едва коснувшись искажённой плоти, зашипел, вспенился и задымился. Парень заорал так, как никто ещё на моей памяти не орал. Это был практически потусторонний крик, ибо, по моему представлению, в момент подобной боли сознание несчастного было где-то между нашим миром и загробным.

Инквизитор, производивший экзекуцию, прекрасно знал, что бедняга может умереть от такой боли. Знал он и то, что если парень и выживет, то навсегда останется инвалидом. Но продолжал абсолютно буднично лить растворяющую жидкость на едва живое тело. В его взгляде не было никакой жалости, ибо в его глазах перед ним был не человек и даже не дикий зверь, а нечто мерзкое, что нужно срочно уничтожить.

Он без сомнения и сострадания продолжал пытку, потому что считал, что нечто столь непохожее на него самого не имеет права на жизнь. И это действительно пугало меня. Я никогда не испытывал подобного ужаса, как в тот самый момент. Даже несмотря на то, что в целом в обстановке вокруг не было ничего особо страшного. Место, участники действа и даже само действо были обыденны и даже банальны. Но это и пугало. Зло было в абсолюте своём банально.

Нас всех ждало бы то же самое, что и первого несчастного, если бы в момент, когда тот наконец был «очищен» и осел на пол без чувств, в собор не ворвались бы бойцы польских социалистов. Стреляя в воздух, бравые революционеры одним своим появлением заставили пуститься в бегство и инквизитора, и его подручных. Они разрезали наши путы и отпустили нас наружу.

Не из желания взять нас на свою сторону они пришли на помощь. И не из большой любви к проклятым. Они выручили таких же угнетённых царским режимом, какими были сами. Это было чистое революционное благородство и настоящая солидарность. И я, без сомнения, был готов проявить благодарность.

В тот же день я встал на баррикады, которые рабочие собирали неподалёку. Мне тогда не были понятны их идеи революционного социализма, как не был ясен посыл их борьбы за своё собственное государство. Но я так пропитался их устремлением, что и без этого знания был готов встать с ними плечом к плечу.

Оружия у нас было немного, да и никто бы не доверил пятнадцатилетнему мне винтовку, особенно учитывая, что я ни разу не держал в руках чего-то подобного. Но я всё равно стоял на ограждении в ожидании тех, от кого рабочие планировали обороняться. С моей стороны это был ответный жест, ибо я планировал хоть как-то помочь в борьбе с теми, кто угрожал их жизни. Как они сами без раздумья помогли мне.

Но долгое время никто не появлялся. Я успел несколько раз разделить с рабочими кров. Мы посменно спали в помещениях заводских общежитий, где в другое время рабочие отдыхали после четырнадцатичасовых смен. В этих тёмных, маленьких каморках, куда набивалось с десяток человек, я спал на нижнем уровне ветхих нар на матрасе, полном клопов. И эта лежанка была для меня многим удобнее, чем пышные перины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.