Рина Шакова
Учительская монстра

Глава 1

Амелия

Амелия Билфорг.

Был ли у меня выбор становиться женой человека, который запросто готов за один неверный взгляд отрубить другому палец?

Нет.

У меня в принципе бывало мало в жизни ситуаций, когда у меня был выбор. Всю свою жизнь я была тенью родной сестры, которая вбирала все внимание всегда на себя. Я всегда покрывала её перед мамой по её же просьбам. А мама диктовала все мои остальные шаги.

Полгода мама твердила мне, что для меня есть дело, которое будет касаться всех нас и нашего будущего, и что я не должна его запороть. Кто ж знал, что это – замужество с Кристофером Билфоргом.

Точнее, я узнала через две недели неудачных уроков ходьбы на каблуках. Мама в порыве злости сказала, что я – бездарность, – и ей жаль, что замужество с таким важным человеком приходится вверять мне в руки, а не её лучшей дочери. После этого я не пропускала ни одной опубликованной новости о своем женихе, и ни одна мне не нравилась. Отказаться выбора не было. Мама сказала, что этот брак – залог безопасности нашей семьи, и я не могу ослушаться последнего слова отца.

Дело в том, что много лет назад Фентр Билфорг, – отец Кристофера, – был обязан моему отцу жизненно важную услугу, за которую решил расплатиться распиской. Он поклялся в письменном виде своей бессмертной душой, что возьмет его дочку Амелию в жены для своего сына, как только та достигнет договоренного возраста. И вот, мама хранила это письмо несколько лет, чтобы в определенный момент встать перед наследником и попросить ответить за слова отца. По словам мамы, папа с самого рождения видел меня слабее и знал, что я пропаду без чьей-либо поддержки, потому что я слабая и бесхребетная… В общем, этот брак для меня – шанс на выживание.

Свадебное платье не вызывает у меня трепет, гости не вызывают восторг, еда не имеет вкуса. Любая вещь, человек сегодня вызывает лишь страх. Почему так много народа? Почему у меня не хватает храбрости, чтобы с ними поздороваться, когда я буквально только что вышла замуж за самого жестокого и черствого человека в городе? Как будет складываться моя жизнь дальше? Боже! А первая брачная ночь?!

А правда… Как это будет?

Сомневаюсь, что он в этих делах так же неопытен, как и я. Думаю, он гораздо изощреннее даже, чем могу себе представить. А представить я могу себе мало. Будет сильно плохо, если я спрячусь на собственной свадьбе от гостей, чтобы посмотреть ознакомительное видео?

Боже, Амелия, как же низко ты падаешь, будучи замужней меньше часа.

– Ты всегда так собираешься краснеть без повода? – Шепчет мой муж, не снимая парадную дьявольскую улыбку со своего лица.

– Я просто переживаю.

– Всё самое страшное прошло.

Он серьезно только что так назвал наше бракосочетание?!

– Не все, – робко говорю я, ведь от мужа ничего не стоит скрывать. Я нервничаю, а он первый мужчина, который в принципе коснется меня.

Кристофер усмехается.

– Каждый новый мужик, как первый у вас что ли?

Господи, что он только что сказал? Я, конечно, понимаю, что Кристофер Билфорг находится лишь в компании доступных женщин. Но не настолько же, чтобы ставить их на ровне с остальными. Да?

Пока я шокировано молчу, мужчина смеётся.

– Я столько видел этих игр в невинность, что от этого уже тошнит. Так что не усложняй наш брак, пытаясь меня покорить наигранностью.

И я киваю, даже не понимаю зачем, ведь ни одно слово, сказанное мной ему за все время нашего знакомства, не было ложью или игрой.

Мы с Кристофером только и делаем, что общаемся с гостями. Столько времени в самых неудобных туфлях и не самым удобным нарядом, выбирала-то его мама. В жизнь на мне такого выреза не было.

– Не смей сутулиться, – с широкой улыбкой шепчет мне мама, подойдя к нам.

А после с той же натянутой улыбкой она громче говорит:

– Боже, как вы замечательно смотритесь…

– Как дела с вашим здоровьем? Вы сегодня бодры, как никогда.

– Ты же знаешь, моя мигрень есть только по словам Джареда.

Джаред Адамс – мой двоюродный брат, сирота, который нашел приют в нашем доме. Они всегда были близки с мамой и, честно сказать, я не понимаю до конца, что произошло между ними, но он теперь не зовет мою маму ни на одно семейное мероприятие. И как можно чаще Джаред старается не пересекаться с ней и делать все, чтобы она не пересекалась с его семьей. Говорит ли он с нами об этом? Никогда. У меня хватает ума не лезть в это, ведь Джаред общается с нами и помогает, чем может. А вот моя сестренка изредка, но дотошно старается добиться ответов.

Муж смеётся, окидывая взглядом гостей за спиной моей матери.

– Я отойду на минуту.

– Конечно, милый, – воркует мама, но как только Кристофер отходит улыбка спадает с её лица, – Ты сутулишься, Амелия.

– Просто мне так неловко во всём этом перед людьми.

– Ещё немного и тебе придётся остаться без всего этого перед мужем. Тоже планируешь все запороть?

– Нет, конечно… Я просто…

– Прекрати запинаться, чтобы он не подумал, что мы подсунули ему бестолочь.

– Да, мама…

Мама дергает мои плечи на себя, чтобы я выровняла их.

– Подними голову и грудь вперёд, Амелия, и хватит позорить нас.

Я лишь успеваю опустить глаза в пол, когда слышу голос своего брата, и они вновь загораются надеждой, что хоть кто-то здесь меня поймет.

– Ты как обычно, тётя.

– Она – моя дочь, Джаред, а, значит, и моё лицо.

– Лицо красит бескорыстность, – холодно говорит Джаред, поправляя лацканы своего пиджака. Даже не помню, когда последний раз я видела его не в тотальном чёрном.

– Я выдала сегодня свою дочь в чужую семью, родной, мне не до пререканий.

– Вот именно, что выдала. Я знаю о деньгах от Кристофера.

– О деньгах?

Глаза раскрываются от удивления, и я не боюсь подать голос.

– Деньги?

– Твоя мама с твоего мужа взяла двести тысяч за присутствие на данном мероприятии.

Джаред улыбается, кидая взгляд на не столь малознакомую нам женщину, а после на меня. Мама тут же находит этому оправдание:

– Это были деньги на твой сбор на, как выразился Джаред, это мероприятие.

– Но Джаред давал деньги, которые я отдала тебе.

– Милая, я хотела показать Кристоферу, что мы тоже можем что-то внести, дала денег, а после он взял на себя твои сборы.

Мы никогда не были, конечно, богачами. В свое время наше финансовое положение спас только Джаред, который оказался сыном одного из влиятельных людей. Его приняли в семью, а он забыл, как мы делили с ним последние продукты дома. Брат всегда был добр к нам, а мне всегда было неудобнее больше всех. Просто потому что со временем начало казаться, что мы стали не просто семьей, а потребителями. И сейчас мне так же неловко от того, что нам кто-то помогает деньгами.

– Конечно, мама, я понимаю.

Джаред вздыхает, поворачивая голову в сторону.

– Смотри, тётя, Билфорг говорит с твоими подругами. Думаю, многое услышит сейчас.

Мама тут же оглядывается и, когда видит, что мой муж говорит с Эллой Хангингт и Лун Рондсек, нервно смеётся.

– Пойду лично познакомлю.

– Иди, тётя, иди, – Джаред усмехается, наблюдая, как мама бежит спасать ситуацию, непонятно от чего. Точнее, от возможного позора, которое могут организовать её «подруги».

– Джаред…

– Всё, не улыбаюсь, – смеётся брат, и пытается поменять эмоцию, – Как ты?

– Ну…

Сказать правду или промолчать? Нечестно будет кого-то обременять сегодня.

– Всё хорошо, просто сегодня столько внимания, что я немного растеряна.

Джаред по-доброму ухмыляется.

– Часть людей здесь считает, что ты сумасшедшая, раз встала у алтаря с Билфоргом, часть завидует тебе, – брат кивает в сторону девушек, которые тоже поскупились сегодня на наряд с закрытой зоной декольте, кидающих взгляды в нашу сторону, – А часть…

Джаред протягивает руку и указательным пальцем поднимает мой подбородок, заставляя поднять голову. Ведь девушки, смотрящие на нас чересчур хороши.

– Считает, что у тебя стальные яйца, раз ты здесь.

Щеки тут же покрываются румянцем.

– Джаред.

Брат убирает руку, а улыбка спадает с его лица.

– А вообще, я серьезно. Амелия, ты невероятно смелая девушка, но мне не нравится, что ты вот так идешь на поводу у матери, начиная с этого свадебного платья.

Моё платье – выбор моей мамы. Пышная белая юбка, а вверх его – две тонкие линии ткани, идущие от талии вверх и прикрывающие грудь спереди. Вокруг них телесная прозрачная часть, которое слабо говорит «я не голая, на мне есть ткань, просто присмотритесь». Но я и не мечтала, как многие девочки, о свадьбе, поэтому никогда и не думала, какое платье хотела. А, может, я и знала, что у меня не будет права выбора.

– Джаред, я делаю это не только из-за мамы, ты же знаешь.

– Да, это, как последнее желание твоего отца, – мужчина кидает взгляд в сторону, где моя мама снова чертовски нетактично мешает разговору Кристофера и гостей, – Он это сделал поэтому же.

Грустно улыбаюсь.

– Странное начало для брака.

– Посмотри на мою семью. Жена, дочь, счастливый брак, но что до всего этого? Повернутый двоюродный брат, смерть близких, брак, начавшийся с договора. Тоже, то ещё начало.

Он прав. Если сравнивать его поначалу фиктивный брак и мой, связанный на договоре отцов, то мой звучит поадекватнее.

– Кристофер – тот ещё ублюдок, но в нем есть один несомненный плюс. Он убьет любого ради своего.

– Его сестра, по-моему, так бы не сказала. Она заходила перед церемонией, хотела…

– Предостеречь?

– Что-то вроде того.

– Кристофер не видит границ в своей заботе, думая, что все делает правильно. Ну, и ему не нравится, когда что-то идет не по его.

– Выглядит так, как будто они совсем не близки с Кэролайн.

– Слушай, – Джаред смеется, – если мы все начнем друг друга судить по отношениям в семье, то это закончится вымиранием.

– Ты прав.

– В чем он прав, сестренка?!

Из-за спины на меня напрыгивает сестра, смеясь.

– Джаред, – кивает Амалия, широко улыбаясь. Её руки обвивают мои плечи, пока она стоит за моей спиной.

– Амалия, – он улыбается ей в ответ.

– О чем вы тут снова секретничаете?

– Просто болтаем о свадьбе. Тебя что-то не видно было на церемонии, да и до неё, только приехала?

– Джаред, ты как обычно, – сестра вскидывает руками, отпуская меня из своей дружелюбной хватки, – Я не сильно опоздала, зашла на моменте, когда какая-то девка кричала от того, что ей умудрились посреди чужой церемонии сделать предложение. Никто даже не заметил, как я зашла, ну и то, что опоздала.

– Это была сестра жениха, – мягко говорю я, вспоминая этот неловкий момент. Кэролайн делает предложение человек, который, очевидно, не нравится её брату, а по совместительству и моему мужу, ровно в тот момент, когда мы торжественно должны были говорить «да».

– Тебе хоть изредка было бы не плохо интересоваться жизнью своих близких. Тем более, когда у тебя появляется новая родня, – подмечает наш брат, и Амалия вздыхает.

– Всё успеется, дорогой.

– Ты опоздала из-за очередной тусовки?

– Боже, Джаред, – Амалия закатывает глаза, – Я живу свою лучшую жизнь, и так как я безумно люблю вас двоих, поэтому, избегая очередного часа жизненных советов, забираю Амелию подготовить её к её первой ночи с мужем.

– Так рано?

– Мне много, что ей нужно рассказать, братик.

Джаред издает смешок, когда Амалия толкает меня с усмешкой в плечо, заставляя покраснеть.

– Боже, Амалия, – шепчу, смущаясь.

– Видишь, братик? Работа предстоит большая. Например, стоит начать с того, чтобы она без запинки говорила слово «член», а потом уже все остальное.

Брат смеется, сжимая пальцами собственные скулы.

– Прости, Амелия, ты слишком мило реагируешь.

– Да она сейчас в обморок упадет, – сестра толкает меня в бок, – А платье, зато, какое надела.

– Ладно, пошли уже.

– Не бурчи, сестренка, мне оно нравится.

– Потому что оно полностью в твоем вкусе.

Амалия поворачивает меня за плечи спиной к Джареду, чтобы мы начали беспардонно уходить от разговоров с братом, когда он говорит:

– Амелия.

– Да? – Поворачиваю голову, чтобы услышать, что он хочет сказать мне напоследок.

– Ты вольна выбирать, делать что-то или нет. Запомни это и не бойся говорить о своих желаниях.

– Конечно, – проглатываю вязкую слюну, которая неожиданно образовалась во рту. Неужели так скоро та самая ночь? Лучше бы я ещё пару часов побыла под этими отвратными взглядами, чем это.

– Прекратите немедленно оскорблять так секс, – неудивительно громко говорит моя родная сестра на вечере в честь моей же свадьбы, привлекая внимание близ стоящих гостей.

– Как? – Смеется Джаред, не обращая внимание на гостей так же, как и Амалия, пока я умираю со стыда.

– Как будто её ведут на казнь, ей понравится. Уверена, потому что за фуршетным столиком слышала, как расхваливали жениха в этом плане, и как называли Амелию везучей сучкой.

Даже не хочу знать, сколько женщин, присутствующих здесь, спало с моим уже мужем. Да и вообще, что они здесь делают? Неужели Кристофер настолько плох, как человек?

– Чёрт возьми, идите уже, я не хочу знать таких подробностей.

– Пошли, Амелия, я тобой займусь.

Хорошо ли это? Не знаю.

Пока Амалия тащит меня через всех гостей к лифту, чтобы подняться на выделенный молодоженам этаж, где меня и собирали к первому выходу к мужу, я вспоминаю моменты из нашего прошлого.

Амалия лет так в пятнадцать лишилась девственности после одной из вечеринок с красавчиком Адамом Крошлогом, которого мечтала заполучить каждая девочка. Он был моей первой тайной влюбленностью. Больно было ли слушать её рассказ о таком важном событии жизни? Очень. Но я всегда была тихой белой вороной среди компании, поэтому удивительно, что выбрали не меня. В семнадцать Амалия встретила парня, который, как она выражается, приучил её к технике минета. В коллеже от неё только и были рассказы о постельных приключениях. А я? А я лишь попробовала, что такое поцелуй.

Поцелуй. Пока все уже давным-давно спали с парнями, я только узнала, что такое поцелуй, и не больше, до этого самого периода.

Амалия отворяет двери, и мы входим в номер молодоженов, где на огромной кровати лежит большая спортивная сумка. Даже не подарочная.

– Что это?

– Мои вещи.

– Твои?

Сестра ухмыляется.

– Ну, отчасти твои, но я на эту ночь позаимствовала тут наручники.

– А…

Амалия тут же предвосхищает мой вопрос, и даже не один.

– Первое, я их протерла. Второе, да, это необходимо, потому что ты планируешь провести свою первую ночь с Кристофером Билфоргом. И мама сказала, что не хочет видеть на его лице потом разочарование.

Поджимаю губы, кидая взгляд на сумку.

– Там что-то развратное вроде кружев?

– Там что-то вселенски для тебя развратное в виде плетки.

Глаза раскрываются от удивления. Плетка? Это для кого? Для совсем сумасшедших? Я читала, что потеря девственности, – это болезненное дело, но, чтобы ещё и сверху получать боль? Боже…

От нагнетающего ужаса спасает смех сестры.

– Спокойно, Амелия, она моя, с вечеринки.

– Надеюсь, она в отдельном пакете от вещей, которые предназначаются мне.

– Может, мне ещё стринги, выбранные для тебя, надо было держать в перчатках.

– Хотя бы с чистыми руками уже было бы не плохо, – комментирую я, пытаясь поймать волну шуток, потому что коленки начинают уже дрожать.

– Я не трогала до этого ни чей член, поэтому, думаю, этого достаточно.

Амалия прыскает смехом, заставляя меня раскраснеться. В раз, эдак, сотый.

– Дорогая, нам предстоит колоссальная работа над тобой. Но перед этим…

Девушка подходит к кровати и засовывает руку в большую сумку, которую не пойми когда сюда успела занести.

– Тебе надо надраться.

Она вытаскивает из сумки бутылку виски, и… Если в моей жизни я избегала близости с парнями, то, кстати, я и избегала алкоголя.

– Что?! Нет! – Тут же отвергаю эту бредовую затею.

– Как это нет? Хотя бы пару глотков, Амелия, иначе ты все на берегу испортишь.

– Что это значит?

Вытираю вспотевшие ладони о пышную мягкую юбку своего свадебного платья.

– Ну как это? Придёт Кристофер, – сестра принимается открывать бутылку, – Дело пойдет дальше поцелуя, он снимет брюки, а ты что? Упадешь в обморок?

– А виски меня удержит?

– Поможет хотя бы тем, что расслабит.

Следующие полтора часа мы проводим за тем, что я морщусь, отпивая со стакана сестры, который она привезла с собой из какого-то бара, а она помогает мне нарядиться к первой брачной ночи. Миллион рассказов и мини тренингов от Амалии, а после, наконец-то она меня оставила.

Мой муж зашел в комнату, и, как и говорила, Амалия, с первой же секунды его лицо исказило удивление.

Ещё бы!

Я сижу на кровати, подтянув колени к себе в белом легком коротком полупрозрачном платье, под которыми лишь стринги. Накрученные волосы распущены, а на голове ободок с пушистым ангельским нимбом. Ну, и в добавок, моя левая рука пристегнута к железной спинке кровати железными наручниками с маленькими перьями по краям.

Кристофер подходит ближе и садится на край кровати рядом со мной, скинув перед этим на пол пиджак.

– С каких пор ангелы пьют виски? – С легкой пьяной ноткой говорит он, усмехаясь.

– С тех пор, как они начали выходить замуж за демонов.

Как у меня вообще хватает смелости на то, чтобы так с ним говорить? Амалия была права, чистый виски придает уверенности.

Муж усмехается и протягивает руку к прикроватной полке, чтобы взять стакан с моим недопитым напитком. Он делает большой глоток, опустошая стакан, и ставит его на место.

– Ангелы ещё и становятся посмелее, когда остаются наедине с демонами, как я вижу.

– Может, им просто хотя бы раз хотелось вкусить тьмы, на которую никогда не решались.

То, что я говорю, правда. Какой бы я милой, замечательной и незаметной не была, я всегда с восхищением и с легкой завистью смотрела на тех, кто живет без забот, без установленных самим себе, глупых для нашего времени, правил. Я бы хотела быть такой, как они, но никогда не смогу.

– Ангел, пойманный демоном, – с легкой хрипотцой говорит Кристофер, что у меня неожиданно приятная дрожь волной отдается в коленях, – Достаточно необычно.

Сдвигаю колени вместе, чтобы унять непонятный трепет. Юбка легкого платьица подтягивается выше, а рука, прикованная к спинке кровати, пытается сдвинуться с места, но быстро останавливается. Свободы в движении-то от наручников маловато. Выравниваю спину, чтобы сесть поудобнее и не создавать трение метала об кожу. Кристофер же в свою очередь расстегивает пару пуговиц своей рубашки у горла, когда уголок его губ подскакивает в легкой ухмылке. По-моему, от неё алкоголь в моей крови разогрелся.

– Я нервничаю, потому что не знаю, как все пройдет, – завороженная взглядом потемневших мужских глаз, признаюсь. Признаюсь, тише, чем говорила до этого, потому что мне и правда страшно.

– Я понимаю, – говорит мой новоиспеченный муж, наклоняясь вперед, чтобы достать рукой до моих оголенных ног, – Невинность, и все дела…

Кончиками пальцев Кристофер ведет от щиколотки вверх по икре, направляясь прямо к колену. Дыхание прерывается от этого прикосновения, следом за кончиками его пальцев бежит дрожь. Проглатываю вязкую слюну, как только мужчина залазит на кровать полностью и садится рядом со мной. Мужская рука скользит в этот же момент от колена к тонкой юбке, а голова Кристофера склоняется к моей.

– Твоему красивому личику очень идет этот нимб, – шепчет он, сокращая расстояние между нашими губами.

И, это случается. Первый нормальный поцелуй с моим мужем. Не просто невинный непонятный чмок с раскрытыми губами, а поцелуй! Наши губы соприкасаются, и по телу проносится миллион слабых разрядов волшебного тока. Не успеваю опомниться, как язык Кристофера проскальзывает в мой рот и встречается с моим. В какой-то степени я чувствую себя глупой, потому что зверски ведущим в этом поцелуе является мужчина, который уже, не разрывая поцелуя пробирается меж моих ног, а после накрывает меня свои телом.

– Неужели, – хрипло шепчет Кристофер между поцелуями, пока его руки нагло и грубо исследуют моё тело, облаченное в белый наряд, – Так хочется поддаться сегодня тьме?

– Сомнений, – грудь тяжело вздымается, когда мужчина дергает вверх моего платья вниз так, что тонкие лямки сползают по обе стороны плеч, позволяя оголить перед ним грудь, – Уже… Никаких…

Кристофер нападает на мои губы, но в этот раз поцелуй не так долог, потому что гордо торчащие соски то ли от холода, то ли от ласк, привлекают его гораздо больше. Он склоняется над моей грудью, и губы тут же смыкаются на одном из них, пока умелые мужские пальцы не оставляют второй. Выгибаюсь в спине, как только мужчина всасывает, оказалось, чувствительную часть в рот, а рукой сжимает второй. А дальше, словно по волшебству, он заставляет мое тело заиграть так, как я его ещё никогда не ощущала. Оно извивается, покрывается легкой испариной от того, что игра с моей грудью в какой-то момент становится пыткой, с губ срывается слышимое дыхание. Теперь я понимаю, почему все так восхваляют эту часть отношений, ну, либо же это нужно комплектовать с виски.

Точнее, я так думала до момента, пока Кристофер не отстранился и не спустил брюки вместе с бельем, оголив передо мной возбужденный член. Пока он надевал презерватив, проводил рукой по стволу вверх-вниз, я успела поддаться легкому страху. После мой муж снова расположился между моих ног, накрывая своим телом и целуя. И едва я успела уловить ту легкую волну, как он снова отстранился, садясь на колени передо мной.

– Я развращу тебя так, что любая тьма позавидует тебе, – шепчет он, отодвигая тонкую полоску моих кружевных трусов.

– Было бы хорошо на это посмотреть, – шепчу в ответ, пытаясь восстановить дыхание.

Кончиком пальца Кристофер касается моих складок, и я ощущаю, как он утопает во влаге. Это как-то слишком развратно…

– Сейчас ангел примет в себя тьму, – двусмысленно бормочет мужчина, и в одну секунду происходит то, чего я так боялась. Одним резким толчком он входит в меня.

Больно.

Чертовски, черт возьми, больно.

Почему никто не писал это, сравнивая с примерно ножевым?!

Я даже не могу сдержать крик, потому что это настолько неожиданно и резко, что даже и невозможно было контролировать. Отодвигаю бедра назад, чтобы избежать этой боли, но мужчина хватает меня за талию и грубо насаживает обратно.

Выгибаюсь в спине от пронзительной боли с новым вскриком. Она идет от самых кончиков пальцев на ногах до груди. Но Кристофер воспринимает это как-то по-своему, потому что его руки тут же проскальзывают под моей спиной. Он вновь толкается, накрывая своей грудью, до сих пор облаченную в рубашку, и утыкается губами в мою шею.

– Ну же, ангелочек мой, хватит, отдайся мне так, как я жду, – шепчет теперь уже мой мучитель, покрывая поцелуями мою шею, но мне это никак не помогает. Я не то, что отдаться не могу ему, как он ждет, я даже продолжать лежать не могу. Каждое его движение сродни ножевому.

– Кристофер, – всхлипываю, потому что со следующим толчком на моих глазах появляются слезы.

Вцепляюсь пальцами свободной руки в его плечи, жалея, что вторая в таких обстоятельствах ещё и прикована, когда мужчина закидывает мои ноги к себе на поясницу. Муж спускается поцелуями по ключицам к груди и, обхватив губами сосок, поднимает глаза вверх, чтобы посмотреть на мое лицо и замирает. Секунда, и из его рта выпадает моя грудь, вторая секунда, и на лице Кристофера проносится миллион эмоций.

Мужчина резко садится, покидая мое тело. Недолгий взгляд где-то между моих ног, и он подскакивает, словно обожженный, и проносится по комнате в сторону ванной, бросая меня вот так просто с ужаснейшей болью, да ещё и до сих пор прикованную к спинке одной рукой.

Глава 2

Кристофер

Девственница.

Гребаная девственница.

Я уж не верил, что эта плева вообще существует, потому что никогда не встречался с ней. А сейчас что? Сейчас я сбежал во время секса с девушкой, потому что… Испугался?!

Нет.

Я – Кристофер Билфорг. От моей фамилии должны дрожать поджилки. Я не испугался, я не ожидал.

Я думал это игра, черт возьми! Ролевая игра в демонов и ангелов. Какого хрена мне подсунули девственницу, не сказав об этом?

Гребаное дерьмо.

Ударяю по раковине и сношу всякие женские штучки, которые уже успела понаставить моя невеста. Как быстро женщины завладевают пространством вокруг себя.

Какого черта?! Она и правда гребаный ангел. Законно вообще быть девственницей в её возрасте?

Спускаю штаны, которые успел обратно натянуть вместе бельем. Опускаю взгляд вниз, на все ещё гордо стоящий член в сраном презервативе, на котором виднеется небольшой сгусток позорной крови. Странно, что довольно хвастливая мамаша моей уже жены не сказала об этом. В принципе, каждая мамаша в сраном высшем обществе первое, что говорит, так это то, что её дочь – девственница. Так выгоднее можно продать девушку для замужества. А Жаннет, на удивление, умолчала этот факт. Черт возьми, почему.

А, точно! Может, потому что весь вид девицы, которую мне подсунули об этом кричал. Черт, я думал, это всего лишь игра, которую она ведет по велению матери. А она и правда такая.

На мгновение, на одно гребанное мгновение, я подумал, что этот брак будет веселым времяпрепровождением. Мне показалось, что Амелия та ещё циничная сука, которая пытается меня обыграть, и что замужество со мной будет её наказанием. А мне послали ещё один гребанный слабый цветок, чтобы я его погубил.

Прислушиваюсь, чтобы услышать…

Всхлипывания?

Меня никогда не трогали ничьи слезы. Передо мной плакала не одна шлюха, и не одна девка из высшего света, которая строила из себя невинную на приемах, хотя отдавалась без особых уговоров в любой свободной комнате. Передо мной плакал не один мужчина, который не мог выплатить свои долги. Передо мной плакали те, кто заслужил моей кары. Передо мной плакала моя сестра. Нет… Непременно, её слезы имели какое-то значение, но не вызывали боли. Ведь, каждый повод, который был для её слез от меня, был для её же блага. А сейчас мне интересно, плачет ли девчонка, с которой я толком не общался?

С ранних лет дядя учил меня одному, – беспощадность. Это то, что позволяет владеть ситуацией, а, значит, и всеми вокруг. Непоколебимость даже к собственной семье, то, что дает силу перед всеми. Я не жалею ни о чем, что делал и делаю. Каждый получает то, что заслужил. Но… По-моему, сейчас я тронул ни в чем не повинную душу.

Стягиваю презерватив и кидаю в унитаз.

Прислуга разберется.

Натягиваю штаны обратно, уставляюсь в зеркало. И какого хрена я должен ей сказать? Я свалил во время секса, потому что не ожидал, что ты девственница? Ты вырядилась, как шлюха, приковав себя к постели?

Да, плевать. Один черт она сейчас рыдает и ничего не поймет.

Выхожу в комнату, где пару минут назад бросил окровавленную невесту. И, дерьмо, она также ангельски сидит на кровати, прикрыв юбкой небольшое пятно крови. Девушка расстегнула наручники, бросив их и маленький ключ на прикроватной тумбе. Её волосы немного растрепаны, а в руках она перебирает свой ободок с нимбом. Только лишь, если присмотреться, можно заметить, что её маленькие аккуратные пальчики подрагивают. Услышав звук открывающейся двери, Амелия поднимает голову. Она не плачет, глаза просто красные, а ресницы мокрые, но слез нет.

– Прости, пожалуйста, меня, – говорит она, а после отводит взгляд в сторону.

– За что? – Без капли эмоций задаю вопрос, хоть и не понимаю, чего она хочет.

– За то, что не смогла сдержать слезы…

Гребаное дерьмо.

– Все нормально, мы не поэтому закончили.

Накрашенные тёмные брови девушки изгибаются в вопросе. Она дико переживает из-за случившего, а мне дико хочется закончить этот разговор.

– Мне нужно идти, ты ложись без меня.

Все.

Этого достаточно.

Поворачиваюсь спиной к ней, и иду к выходу, но, открыв дверь, натыкался на лицо своей тёти.

Бет – жена дяди, мать наших с Кэролайн двоюродных сестёр. Женщина, которая вечно молодится, и, иногда кажется, что не знает, что такое скромность. Та ещё сучка.

– Тетя?

– Кристофер.

Она натягивает улыбку, заглядывая краем глаза в комнату.

Этого ещё не хватало.

Легко отталкиваю её рукой, чтобы сделать шаг за порог и закрыть за собой дверь.

– Что ты здесь делаешь? Я к тебе в спальню с дядей никогда не лез.

– И не позволяет тебе это сделать не воспитание, – усмехается она, хоть и кидает взгляд на дверь.

Конечно, ей интересно. Как и каждому внизу. Сдохнет любой, кто узнает, как я облажался.

– Что тебе нужно?

– Кэролайн собирается уезжать со своим женихом и дочкой, я думала, ты захочешь попрощаться.

– Не называй этого ублюдка её женихом.

Эйдон.

Даже при одном упоминании его гнусной личности мне становится тошно. Надо было добить ублюдка тогда и дождаться, чтобы он перестал дышать.

– Тебе придётся смириться, он – выбор твоей сестры.

Надо было не выкидывать его калеченное фермерское тело у дома его друзей. Надо было выкинуть его на пустыре, чтобы ему никто не помог. Хотя, у него не было шанса выжить. Это был шикарный жест моей кары, а по итогу этот идиот получил джекпот от судьбы. Забрал мою сестру, навязал ей брошенного ребёнка наркоманами. Когда я чертову тучу назад отправлял Кэр подальше от этого города, я собирался ей дать нормальное защищенное будущее. А она неблагодарно понеслась за больным, которого едва знала.

Прочищаю горло, даже не пытаясь откинуть мысль о том, что хочу раскрошить череп этому человеку.

– И где они?

– На парковке.

Начинаю идти, как слышу вопрос вслед:

– Так и оставишь невесту?

– Она устала, – бросаю, не оборачиваясь, и иду дальше.

Довольная сука.

Как и любая другая сейчас будет, когда увидит, что, вместо того, чтобы трахать жену, я шатаюсь внизу.

До парковки я практически долетаю, игнорируя любую попытку меня остановить. Спускаясь по лестнице, кричу людям, которые раньше всех покидают свадебное торжество.

– Даже не попрощаетесь?!

Сестра что-то говорит своему ублюдку-выбору, когда тот закрывает багажник, а после отдаёт ему ребенка и направляется навстречу ко мне.

– В чем дело, Кристофер? – Спрашивает она, как только мы встаем друг напротив друга.

– Ты не выйдешь за этого ублюдка, Кэролайн. Тебе ясно?

Гребаный урод-Эйдон сделал предложение моей сестре прям во время моей церемонии. Показушность – все, что имеет этот неотесанный фермер. Моя наивная сестра не видит ничего, кроме его лжи. Он сделал ей предложение прямо на главном моменте бракосочетания. Случайно ли? Нет, конечно. Бросает мне вызов. Думает, если я так долго его не трогал, то смирился. У меня для него своя кара.

– Кристофер, ты не имеешь никакого права на мою жизнь. Я сегодня пришла только из-за Эйдона, и чтобы увидеться с дядей и тетей.

– Я имею на много что влияние, и не оставлю это все вот так просто.

– Ты опозорил нашу семью.

В далеком прошлом я отправил Кэролайн подальше от дома, чтобы её никогда не коснулась наша фамилия. Я был слишком молод для этого, но Кэр… Кэр не заслуживала знать правду о родителях, и не заслуживает до сих пор. Пусть думает, что это я испортил славу нашу семьи, пусть для неё я буду монстром. Но я тот, кто её постоянно оберегает, и я не оставлю просто так то, что какой-то ублюдок играет её чувствами.

– Я хочу, чтобы вся моя семья была в сборе в нашем особняке. Дядя, тетя, ты, я… – Последнее, что я говорю, дается чертовски тяжело принять, – Моя жена.

Я эту девушку из номера для новобрачных даже не могу нормально назвать женой. Там сидит не женщина, способная переварить мой образ жизни, там сидит маленький раненный птенец.

Кэролайн смеется, откидывая воинственно волосы назад.

– Твоя жена?! А я не могу стать женой Эйдона?! Человека, которого люблю?!

– Да он тебя не любит, Кэролайн. Это чувство собственности, радость за то, что смог обыграть меня, но не любовь.

– А ты знаешь, что такое любовь?! Посмотри на себя.

Сестра тычет пальцем мне грудь.

– У тебя что есть сердце?! Если ты думаешь, что женился, даже если из-за расписки отца, на скромнице, и она тебя хотя бы будет любить, то ты ошибаешься. Она никогда не примет тебя, как я. Ты навсегда останешься один, как бы не пытался окружить себя людьми.

Я смеюсь.

Хотел ли я когда-то любви? Может, давно, да. Но сейчас, смотря на сестру, вспоминая, как искал её, когда её похитили, я только убеждаюсь, что любовь – это слабость.

– Не смейся, Кристофер. Однажды ты поймешь, что все, что внутри тебя – это пустота. Ты попытаешься заполнить её, но будет поздно, потому что тьма сожрала все светлое, брат.

– Говори, что хочешь, пугай меня пустотой, но я не оставлю тебя рядом с этим человеком и этим ребенком.

– Это наш ребенок, – гордо заявляет она. Думает, что поступила правильно, принимая чужого ребенка. Молодая и глупая.

– Не привыкай к нему, Кэр, придется потом идти по стеклу.

– Ты сейчас угрожаешь?

– Я сказал, что сделаю все, что угодно, чтобы вернуть тебя домой.

Девушка закатывает глаза, поджимая губы.

– Даже после всего, вместо того, чтобы попробовать попросить прощения, ты выбираешь свой вариант. Кристофер, я никогда тебя не прощу, если ты хотя бы кого-то из моих близких людей тронешь… Ты не добьешься своей жестокостью моей любви. Никогда.

На глазах сестры в темноте среди фонарей заметно поблескивают скопившиеся слезы.

– Ты не станешь матерью этой сиротке.

Ответ не заставляет себя ждать. Кэролайн замахивается, и тишину улицы разрушает звук громкой пощечины от сестры.

– Как ты можешь, – с болью шипит она, – будучи сиротой, так говорить?! У тебя совсем человечности не осталось?!

– Ты только что доказал мне, что семья – не узы крови.

Кэролайн уходит, вытирая слезы с глаз, а я смотрю, как она садится в машину, как этот ублюдок вытирает её слезы, и Кэр кивает ему. Захожу в здание, как только они уезжают. Проношусь мимо гостей и иду к той, кто меня поймет. Дверь она открывает незамедлительно, потому что знала, что я вернусь к ней.

– Где твоя невеста?

– Отдыхает, тётя, – сажусь на диван, устало усмехаясь, – Это был отвратительный вечер. Где дядя?

– Уехал по делам, чтобы тебя сегодня не тревожить.

Женщина подходит ближе и садится на мои колени.

– Неужели, все так плохо прошло?

– Настолько, что мне снова нужна твоя поддержка, – руки обвиваются вокруг женской талии. Секунда, и она наклоняет голову, чтобы наши губы слились в поцелуе.

Глава 3

Амелия

– Что не так?

– Мы не будем спать в одной комнате?

– Смежная дверь не утраивает?

Я определенно сделала что-то не так. Если все было бы хорошо, то мой муж сейчас не требовал бы отдельное ложе.

Что это вообще? Тут нет ни одного признака, что здесь жили. Как будто просто гостиничный номер.

– Зачем тебе в комнате смежная дверь с другой?

– Это комната с сегодняшнего дня и моя, как соседняя твоя, – отвечает муж, как будто я задала наиглупейший вопрос.

Он переселился из комнаты, где жил, чтобы не пускать меня в свой мир. Что вообще значит смежная дверь? Что-то вроде «мы как бы вместе, семья, но я тебя держу на расстоянии»? Две комнаты, соединенные общим дверным проемом. Но из второй комнаты нет отдельного выхода. Выход в коридор один. При чем комнаты до капли одинаково спроектированы дизайнером.

– Почему здесь так пахнет клеем?

Поворачиваю голову, чтобы посмотреть, что есть вокруг.

– Наверное, от обоев не высох, – сухо говорит Кристофер.

– Здесь переклеивали обои?

– И ломали стены.

– Что?!

– Нужна была смежная дверь, а лишняя не нужна была.

Он так просто пожимает плечами, как будто это обычное дело. Зато теперь понятно, к чему поутру после брачной ночи была устроена поездка по имениям Билфоргов. Кристофер после ночи со мной настолько кардинально решил, что не пустит меня в свою спальню, что выбрал за эти несколько часов делать экстренный ремонт? Лишь бы не делить со мной больше постель… Мама была права, я – бестолочь, и все испортила, не успев начать…

– Кристофер, я…

– Что?

Одного ледяного вопроса достаточно, чтобы внутри меня все перевернулось.

Ему плевать.

Как я могла подумать, что вообще что-то могло было быть по-другому? Я никогда не считала себя привлекательной, везучей и красноречивой. Но… Я искренне не понимаю, что пошло не так. Я же… Ничего не сделала. Да, мама говорила, что мужчины ненавидят слезы. Она говорила, что женщина должна быть, как сталь, в этом плане. Все, чтобы ему было удобно. Но ведь такой строй отношений с самого начала разве могли сделать одни слёзы? А, может… Может, мой муж с самого начала так представлял наш брак?

Отвожу взгляд, не желая ничего спрашивать. Ну, не то, чтобы не желая. Я просто не хочу слышать правдивый ответ. Со стороны слышится мужской кашель.

– Сэр…

– Я помню, – так же холодно говорит мой ледяной, судя по всему муж, не отрывая от меня взгляда, – Входите.

А я смотрю в сторону входной двери, в которой один за одним показываются три амбала. Глаза машинально поднимаются, чтобы посмотреть наверх, ведь я ростом еле-еле буду доходить им до плеч. Трое накачанных парней-брюнетов в черных костюмах тройках с белоснежными рубашками.

– Это твоя охрана. Без них ты, будучи Билфорг, больше не сделаешь ни единого шага вне дома. Даже двор. Они всегда будут рядом.

Как они могут быть охранниками? На их лицах не единого изъяна. Больше смахивают на аристократов, нежели на тех, кто глаз да глаз должен следить за кем-то. Хотя, Амалия говорила, что отсутствие следов от поражений на мужчине, – признак того, что он ещё никогда не проигрывал. И от этого в комнате становится душнее.

Киваю, не решаясь что-то сказать. Да, и что я могу? Кристофер не безгрешный человек, а с учетом недавнего похищения его сестры, понятно, что он хочет все взять под свой контроль.

– Алан, Адам, Андро. Амелия, – Кристофер кивает, глядя на меня, и я с лёгким смущением говорю, пока мужчины непоколебимы:

– Приятно познакомиться.

– Замечательно, а теперь мне пора идти.

Муж делает шаг, а потом останавливается, глядя на меня, как будто ощущает моё незримое негодование.

– Есть, что сказать?

Тут же качаю головой.

– Нет, конечно. Удачного дня.

Я не тот человек, который любит выяснять отношения. А тем более, я – не та женщина, которая рискнет это делать с Кристофером. Да и сил у меня не каких нет. Может, Амалия бы и рискнула.

Кристофер покидает комнату, как и его (уже и мои) люди следом выходят за ним, оповещая, что они будут внизу. Как по команде трель уведомлений доводит мой телефон.

Амалия:Ну и как все прошло?

Амалия:Мама нервничает. Хах, кажется, она пишет тебе.

Мама: Почему ты до сих пор не позвонила???

Амалия:И как он в постели? Так же, как и говорят?

Амалия:И как к тебе, член?

Амалия:Это же твой первый в жизни вид.

Глаза сами по себе закатываются. Прямолинейность моей сестры зашкаливает, как и её беспардонность. Но это ничто под осознанием того, что мама меня уничтожит. Что я ей скажу?

Мама готовила меня неделями к этому дню, чтобы я не облажалась перед мужем, который радушно (я вообще могу так сказать?) принял меня в семью. Уровень подготовки моей матери настолько высок, что по совместительству с анатомией, у нас были просмотры порно с девственницами. Только вот проблема. На видео не было понятно, что это так больно. И даже если у кого-то из девушек текла скупая слеза, то мужчина не вскакивал от неё потом, как ошпаренный. Но, наверное, слеза не так ужасна по мужским понятиям, как слеза с градом подружек.

Не замечаю, как ноги повели под мыслями меня куда-то из комнаты. В голове раз за разом всплывают картинки из воспоминаний. Просмотр порно с мамой и сестрой в гостиной, которая при этом под сплошные стоны обедала чипсами. Мама, принесшая домой резиновый пенис, желающая научить меня «правильно держать обхват». В моей комнате под маминым указом не осталось ни одной лишней книги о любви. Только анатомия, только камасутра, только секреты мужского соблазнения, только уроки, как в себя влюбить. Мама подошла ко всему идеально, но не учла, что знания – не равно практика. Все пошло наперекосяк, а я не была готова. Что бы Кристофер не сказал, я уверена, что дело в слезах.

От мыслей меня отводит лишь удар. Удар об что-то мягкое, или… Одновременно твердое? Делаю шаг назад и поднимаю голову. На три головы выше от меня вижу мужское лицо с ухмылкой.

– Простите, мистер Билфорг.

Его губы растягиваются в улыбке.

– Милая, со вчерашнего дня я тебе уже такой же полноценный дядя, как и Кристоферу. Поэтому, просто «дядя».

Этому мужчине многие могут позавидовать в его возрасте. Двое детей, жена, которая вечно молодится, семейный бизнес, племянник, держащий в страхе все и вся. Да ещё и накачанное тело, как у греческого бога. Короткая стрижка, пушистые ресницы и полные губы. Он словно сошел с обложки журнала.

– Все равно, простите, – мямлю, засмотревшись.

– Ты потеряна, что-то случилось?

– Нет, я… Я просто не знаю, чем заняться. Понимаете, дом новый, я ничего не знаю и чувствую себя…

– Лишней?

– Как будто чего-то не достает, – смягчаю я, ведь унижать саму себя при дяде мужа, уже чересчур.

– Я понимаю, мы для тебя пока не такие близкие. Но у тебя есть сестра, мама, брат с его семьей. Пару недель тут, и ты привыкнешь. Но пока можешь держаться за тех, кто есть.

Мужчина поправляет ворот своего поло.

– Тем более Кристофер дал тебе прекрасных ребят, а они выполнят любую твою просьбу. Может, отвезут тебя по магазинам, или привезут покупки для твоего хобби. Тебе не будет так одиноко и быстрее научишься давать поручения.

Этот мужчина замечательный. Не понимаю, как они вообще с Кристофером могут быть родственниками? Ральф Билфорг, как только видит новоиспеченного члена своей семьи в растерянности, стремится поддержать. А Кристофер ссорится с родной сестрой, вынуждая её делать то, что он хочет. Я и ничего плохого не слышала о дяде мужа. Хотя, может, конечно, за поступками племянника поступки дяди для всех кажутся безгрешными. Это покажет лишь время.

– Тогда я, пожалуй, могу их попросить отвезти меня к маме. Так сказать, совмещу ваши советы.

– Конечно, – дядя ухмыляется, провожая меня хищным взглядом. С первого дня встречи почему-то этот мужчина напоминает мне змея. И с каждым разом я только все больше и больше ловлю себя на том, что нахожу параллель, чувствуя себя жертвой под прицелом. Нет. Не в плохом плане, не в жестоком. Но как будто он по хищному хочет быть чрезмерно внимательным к каждому чужому шагу.

Собираюсь повернуться, чтобы пойти на улицу, но голос дяди меня останавливает.

– Амелия, милая, добрый совет от нового родственника, – мягко говорит он, – Тебе надо меняться.

Конечно, и он туда же. Я не удивлена, не разочарована. Дядя не сказал ничего, что я не слышала раньше. Во мне для других всегда что-то не так. Да и что говорить о других, когда я не нравлюсь самой себе?

– Я постараюсь, – ответ немного сдавленный, но

это лишь потому что я хочу уйти от дальнейшего разговора и, возможно советов.

– Если хочешь заполучить Кристофера, то придется.

Вот вам и доказательство того, что основная проблема взаимности одним кольцом не решается.

Добиться собственного мужа.

Что-то годное для бульварного романа. В жизни все проще: если ты тихая, осторожная, значит любви тебе не видать, потому что в тебе нет запоминающегося огня. Про тебя забывают, тебя не замечают, твое имя никто не запоминает с первого раза, потому что ты могла слишком тихо его произнести от смущения в компании. И «добиться» это просто-напросто не про тебя. Я не так подтянута в общении с парнями, как моя сестра, но этого достаточно, чтобы понять, что я тот тип женщин, который не нравится.

Мой уровень – чувствовать себя неловко даже перед, как бы выразилась мама, прислугой. Странно, конечно, слышать такую неприязнь к работающим в домах людям от человека, который когда-то был таким же. Но мама права, я не должна себя так вести, особенно будучи женой Кристофера Билфорга. Я стою, краснея у комнаты, выделенной, как я поняла для отдыха рабочих, прошу отвезти меня в родной дом. А после, естественно, среди лютой тишины в машине, я съедала себя за растерянность. Хуже было только то, что мужчины, которых приставил ко мне Кристофер даже не шевельнули за всю дорогу головами. Это как бы… Нагнетает.

Зато моя мама ни капли не теряется, будучи мамой жены Кристофера Билфорга. Она просто берет все в оборот, как только я с телохранителями попадаю на порог. Резко говорит, чтобы они нас оставили и не заходили дальше прихожей, а следом и тащит меня за руку в комнату, где уже ждет представление моя сестра. И, конечно же, дальше…

– Что значит, он не собирается спать с тобой в одной постели?!

Негодование мамы понятно, как и моё. Я просто – одно сплошное разочарование. Сестра рядом смеётся, поправляя прядь своих уже белокурых волос.

– Что ты такого сделала в эту ночь?

– Ничего такого… Просто… Были слёзы…

– Что значит, были слёзы? Ты – тупица, Амелия?! – Мама хватается за голову, делая шаг в сторону, чтобы успокоится, – Я тебе разве не твердила, что никаких слез не должно быть?!

– Было настолько больно, что это были неконтролируемые слезы, мама… Я не специально…

Амалия усмехается и садится на стул. Как они могут не понять? Они же тоже женщины. Как вчера могли не пойти слёзы, если сегодня мне даже сидеть дискомфортно?

Мама подходит ко мне чуть ли не впритык и хватает пальцами за щеки.

– Послушай меня, девочка, – практически шипит она с раздражением, – Делай, что хочешь, но чтобы Кристофер был доволен товаром.

Мама, конечно же, замечает мою реакцию, поэтому, брезгливо бросая мое лицо, говорит:

– Да, Амелия, товар. Ты думаешь ему нужна такая бестолковая жена? Вот увидишь, он ни на одном приеме, никогда в жизни не скажет «это моя женщина». Ты боишься даже листа с дерева, не то, чтобы быть глазами и опорой Кристофера Билфорга.

Товар.

Конечно, я же просто разменная монета в их глазах. Путь к богатой жизни, который мама не получила от нашего брата. Только вот для меня я – девушка, выполняющая волю отца. Папа посчитал, что это – семья, подходящая для меня, особенно, если позволил этому письму с обещанием сохраниться.

– Возьмешь что-то из гардероба сестры, – строго говорит мама, и Амалия тут же подскакивает со своего места.

– Что? Для чего это? Ей же ничего не подойдет, будет мало.

У нас с сестрой небольшая разница в весе. Нет, я не полная. Точнее… Не считаю себя таковой, по крайней мере, большую часть времени. Амалия худая, с идеальным животом, без намека на лишнюю неприятную складку, ведь она, несмотря на свой разгульный образ жизни, занимается спортом. Зал – её второй дом. Я же пыталась попробовать, да и чего уж врать, не раз. Но, видимо, я настолько бесхребетная, что не могу продержаться в состоянии работы над собой больше двух недель. Я просто приняла свои щечки, лишние килограммы в районе живота и бедер. Их не так много, во мне всего 123 фунта, просто Амалия выглядит более подтянутой и привлекательной, даже на мой взгляд.

– Плевать, – рявкает мама, сбив мое сравнение, которое периодически захватывает мой разум, – Она возьмет одно из твоих нарядов и пойдет к мужу. Пусть все будет обтянуто настолько, что будет казаться, что грудь вот-вот выпрыгнет, а одежда пойдет по швам.

Мама кидает суровый взгляд на меня, словно желая прожечь своим предупреждением.

– Запомни, ты должна сделать все, чтобы этот мужчина не вернул тебя домой. Тебе ясно?

Её очень беспокоит Кристофер. Не знаю, откуда у моей мамы такая одержимость полезть в самое пекло, когда все даже боятся стоять напротив этого огня, но она не сдастся. Либо Кристофер поддастся, либо меня привезут в материнский дом вперед ногами. Мама другого не примет. И если бы я знала, что меня ждет в этом замужестве, лучше бы меня бы принесли сразу после церемонии бракосочетания.

Я услышала шаги, ещё до того, как открылась входная дверь. Тихие, уверенные – как у человека, который знает цену себе и всем остальным. Кристофер вернулся домой и шел ко мне.

Глупость, наверное, было готовить ужин и просить швейцара передать Кристоферу, что тут его ждет жена. Но, на фоне того, что все, что последнее время я одеваю, делаю, – это не я. Мне хотелось добавить хотя бы немного себя и своего решения. Поэтому сейчас не спальня, лепестки и свечи. А накрытый с уютными двумя свечами стол и ужин, приготовленный своими руками.

Пальцы дрожали, когда я выпрямляла спину у кухонного стола, делая вид, что занята. Впервые за весь день я пожалела, что согласилась на мамину затею – надеть платье сестры.

Оно было… слишком. А с каждым шагом, который приближал мужа ко мне, становилось ещё более слишком.

Чёрное, шелковое, скользкое. Оно обтягивало бёдра, будто вшито под меня, и беспомощно боролось с моей грудью – ткань натянулась так, что казалось, вот-вот… и пуговица не выдержит.

Оно было коротким, с вырезом на спине, и когда я встала на каблуки, которые мама сунула мне в руки с фразой "ты должна стать нормальной женщиной", я вдруг почувствовала себя героиней фильма. Не той, что выживает, а той, что соблазняет. Снова.

Я не привыкла к такому.

Но сегодня… мы всё ещё были женаты. И я должна была хотя бы попытаться. Тем более мама не оставит меня в покое, если я не выжму из себя все соки в попытке наладить брак.

Дверь щёлкнула.

Медленно, не оборачиваясь, я услышала, как он вошёл, я чувствовала его спиной – его взгляд, прохладный, изучающий.

Как холодная вода, скользящая по обнажённой коже.

Я вдохнула – и обернулась.

– Привет… – голос сорвался, стал слишком мягким.

Я сжала пальцы, чтобы не выдать волнения.

Кристофер стоял в дверях, в расстёгнутом вороте рубашки.

Вчера он пах табаком, виски, и кожей – теперь он пах чем-то… другим. Усталостью. Закрытостью.

И тенью ночи, которую он унес с собой, оставив меня в постели одну.

– Как прошёл день?

Он смотрел на меня молча.

Я невольно провела ладонью по бедру – платье задралось чуть выше, чем мне было комфортно.

– Я… приготовила ужин. Если хочешь. Или, может… – я попыталась улыбнуться. – Может, сначала бокал вина?

Тишина.

Мой голос стал чуть тише, но я заставила себя продолжить:

– Я знаю, что вчера… было неловко. Да, и сегодня, в принципе, тоже. Но… может, мы попробуем начать сначала?

Я шагнула ближе, каблук тихо щёлкнул по полу.

Сердце стучало в груди. Как будто я не жена, а гостья, которую могут выставить в любую секунду. Хотя, от части, так и есть. От Кристофера можно ждать, что угодно.

Я положила руку на край его пиджака, легко, неуверенно.

– Я ведь всё ещё твоя жена, Кристофер… – сказала я почти шёпотом.

– С каких пор ты носишь такое? – Говорит он, как будто все до, он пропустил мимо глаз, и я убираю свою руку.

Оскорбительно? Не то слово. И именно от этого я уже не неряшливо выпрямляю спину и становлюсь грудью вперёд. Не скажу, что щеки не горят, но я делю смущение вместе со злобой. Глаза Кристофера опускаются на мое декольте, а после на моё лицо.

– По-твоему, я не могу такое носить?

Ставлю руку на бок, но это оказывается, ошибкой, ведь я пошатываюсь на каблуках и тут же убираю, пытаясь уловить равновесие, взмахнув руками. В попытке исправить положение, как только это получается, опускаю её обратно.

Боже, я посмешище.

Но Кристофер не смеётся, он ставит стакан на столешницу и без единой эмоции надвигается на меня. Машинально припечатываюсь в кухонный островок за своей спиной. Останавливается мой муженёк, лишь когда становится ко мне впритык.

Что я там хотела? Я буду проклинать себя за это всю оставшуюся жизнь…

Отвожу взгляд в сторону, и слышу его шепот:

– Что такое, милая? Хотела соблазнить мужа, но что-то пошло не так?

Проглатываю вязкую слюну, которая резко появляется во рту. И Кристофер усугубляет положение, опуская руки на мою талию, обтянутую тканью бесстыдно короткого платья.

– Хотела, чтобы захотел тебя?

Снова попытка проглотить слюну, но внезапно накрывший шар лишает возможности дышать. Мужские руки опускаются вниз к краю платья и резко дергают его вверх, оголяя мои ноги.

– Чего же тогда так краснеешь, а? Ты же перестала быть максимальной скромницей?

– Боже, Кристофер, – шокировано шепчу человеку, который никогда себя так не вёл со мной. Он же в принципе не хотел видеть во мне женщину. Что за порыв? Так одно платье подействовало?

– Что такое? – С легкой хрипотцой говорит он, и ноги подкашиваются.

Не знаю, то ли он почувствовал и решил помочь, то ли это просто похоть ударила в его голову, но Кристофер проводит своими большими ладонями по моим бедрам, а после ведёт их к ягодицам. Слава Богу, я в подходящем белье!

Дышать становится тяжелее, жар распространяется по всему телу. За широкой грудью Кристофера ничего не видно, и я в который раз понимаю восторг маленьких девушек рядом с крупным сильным мужчиной. Он сжимает ягодицы в руках, и, по-моему, я сейчас свалюсь в обморок. Именно поэтому жалко вцепляюсь в край островка за своей спиной.

Не успеваю опомниться, как муж уже стоит в шаге от меня (все с той же позорно поднятой к талии юбкой). Моргаю, чтобы прийти в себя и понять, сквозь горящие щеки, в чем дело. Кристофер усмехается.

– Ты – не мой типаж женщин, милая. Не заведешь, не поймаешь со мной одну волну. Не нужно пытаться быть той, кем тебе не быть. Я не люблю скромных, хороших девочек.

И он собирается уходить, растаптывая мои чувства.

– Почему тогда женился на мне?

Это все, что мне удается бросить ему в спину без страха, и получить в ответ холодное:

– Потому что нужно было слово сдержать.

Мужчина снова оглядывается, усмехаясь.

– Амелия, наш брак не будет стандартным браком с ужинами, объятиями, поцелуями, совместными выходными. Максимум пару выходов в люди в год, и то, для наглядности, что я держу слово. Я буду содержать тебя, просить, чтобы тебе покупали подарки от меня на праздники, но не больше.

– Но почему ты не хочешь хотя бы попробовать?

Очень жалко, Амелия. Очень жалко выглядишь. Хуже твой вид становится лишь от того, как муж снова усмехается, кивая в сторону накрытого стола.

– Потому что это все смешно. Ужин своими руками? Думаешь, хоть кто-то из женщин в нашем обществе так делает? Они – лицо своего мужчины и владелицы дорогущих подарков, которые кричат о том, что их мужчина с яйцами. Никто не делает работу прислуги.

Элоиза делает для Джареда.

Кэтрин делает для своего мужа.

Сама сестра Кристофера делает для Эйдона.

И все это не потому что это работа прислуги, это любовь. Хотеть делать что-то приятное и радовать. Сегодня мне хотелось добавить что-то от себя, более искреннее, чем сказала мне сделать мама. И это не оценили.

Кто бы что не говорил, я никогда не пойму, почему всегда посмешище – тот, кто относится с любовью, добром, трепетом, а не тот, кто с этого смеётся и пользуется этим.

Глава 4

Кристофер

– И долго ты ее избегать собираешься?

– Я ее не избегаю, дядя.

– Да ладно, Кристофер. Я тебя с бедняжкой не видел вместе в одной комнате даже. Твоя прислуга поговаривает, что ты не спишь с ней в одной постели, и что она ложится, даже не задавая вопросов о тебе.

Раз в три месяца.

Раз в три месяца я меняю гребаную прислугу в доме. Для каждого болтливого рта находится свое место. Кто-то теряет работу без возможности найти её больше где-либо, а кто-то теряет мужа. В горе и в радости, ведь так? Болтливость жены – ответ её мужчины. И все равно каждый раз одно и тоже, никого ничего не учит.

– Сегодня скажу Кэндону, чтобы избавился от них.

– Да ладно, сынок, – дядя смеётся, пока я открываю новое письмо на почте, – Это не искоренить. Даже если выберешь немых, они начнут писать, чтобы что-то донести.

– Ну, им можно отрубить пальцы и оставить, а не заменять.

Родственник заливается смехом.

– И к чему они тогда нужны? Чтобы ты среди толпы с женой не пересекался?

– Дядя, – отрываю взгляд от монитора, чтобы посмотреть на развалившегося с чашкой кофе в кресле мужчину, – И давно ты болтаешь с моей прислугой? Как же тетя?

С лица дяди тут же спадает улыбка.

– Сынок, не смей даже намекать в эту сторону. Ты знаешь, я не принимаю даже шутки в нашу сторону с этим посылом. Мы с твоей тётей безумно любим друг друга, и у нас есть двое прекрасных сыновей. И если бы все вышло, то была бы и доченька.

– Конечно.

Равно «Не вышло бы, дядя, потому что твоя жена пьет противозачаточные в страхе не знать, чей ребёнок».

Как тебе папа? Посмотри на своих детей, которых ты бросил. Дочка сбежала из дома с братом наркомана и собирается играть в дочки-матери с чужим брошенным ребёнком. А сын, которому ты оставил наследство? Я уверен, пролил гораздо больше крови, чем бы хотела для него его мать. Спит с собственной теткой, без капли застенчивости хватает возможность, чтобы кольнуть ничего не подозревающего дядюшку. А, а ещё, благодаря тебе, я женат на гребаной святоше. Где ты её вообще отрыл, папа? С ней даже находиться в одной комнате невозможно. Она вся такая… Приторно-правильная. Ей место в монастыре.

Монастырь.

Встряхиваю головой, чтобы отойти от внутреннего диалога с отцом.

– Дядя, а монастырь, в который мы спонсировали, все ещё работает?

– Не говори, что ты собираешься запихнуть туда бедняжку, только потому что она не шлюха, как ты привык.

Да. Не у того человека я спросил. Гребаный Кэндон со своими заметками нужен мне ещё и в голове. Если в монастырь теперь нельзя, потому что дядя её тут же вытащит в память об отце, тогда… Можно в психушку? С Кэролайн же прошло. С женушкой будет проще простого, потому что нет ничего более хрупкого, чем сумасшедшая святоша.

– Нет, дядя. Мне просто интересно, все ли работает.

Молчу, понимая, что этого старого ублюдка не взяла моя ложь. Но мне плевать, ведь больше, чем женушка, которая за последний месяц почему-то стала выводить меня из себя одним своим присутствием, меня волновала моя сестра. Все шло слишком медленно для моих стандартных угроз.

– Как Кэролайн?

– Я думал, ты про неё и не спросишь уже. Наша девочка готовится к свадьбе.

Поджимаю губы, ведь не мечта любого старшего брата, чтобы его младшая сестренка, о которой он заботился всю её жизнь, выходила замуж за члена наркоманской семьи.

– Я говорил тебе, Кристофер, что она должна была остаться дома, не нужно было отправлять её тогда подальше. Сейчас бы она не была бы такой взбалмошной, и не кричала бы о любви там, где ее-то и, возможно, нет.

– Я сделал это, чтобы уберечь её от всей этой грязи.

– А по итогу она все равно ненавидит тебя, – дядя делает глоток кофе, и усмехается, мол «а я говорил», – Кристофер, которого я знаю, не сдался бы и не забил на сестру, которая в любой момент из-за родства с ним может оказаться в опасности.

Мужчина встаёт, то ли, чтобы показать свое разочарование во мне, то ли, чтобы идти, ведь через полчаса у него встреча с людьми, которые поставляют нам оружие.

– А я и не забил, – сурово отвечаю, пока родственник поправляет свой пиджак, – Их новая няня, – мой человек, который в любой момент, который ей покажется подозрительным или опасным, знает с кем связаться.

– Ты поэтому ничего не знаешь о сестре? – Усмехается он.

– Слышать не хочу рассказы о её буднях.

– Надо было её оставлять дома, Кристофер, и тогда бы она выросла такой же властной и ценящей семью, как и ты.

Это все, что он оставляет мне на раздумье, когда уходит. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Я даже не поднялся – ни смысла, ни уважения. Только медленно вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой. Огонь вспыхнул в тишине, как дыхание змеи. Тонкий дым начал подниматься к потолку, завиваясь в ленивые кольца.

"Дядя", как он сам себя любит называть…

Может, когда мне было десять, это и вызывало тепло. Теперь – только скуку. Он говорит слишком много, делает слишком мало. Особенно, оставляя «на подумать» то, чего уже не поменять. Я не жалею, что отправил маленькую Кэр после смерти родителей подальше. Дядя предлагал, торгуясь со мной, что пару лет она поживет девичьей жизнью, а потом возьмется за наши дела. Проверкой на выносливость которых, была чья-то смерть. Я же взял всю кровь на себя, как истинный старший сын этой семьи.

Сейчас у меня два глобальных дела: вернуть сестру домой и избавиться от женушки, не нарушив слово покойного отца, заботиться о девчонке.

– Кэндон.

Я не кричал. Не повышал голоса. Мне не нужно – достаточно произнести имя, чтобы кто-то уже поднимался по лестнице.

Дверь снова открылась, и в кабинет зашёл Кэндон – быстрый, как всегда, с глазами, в которых читается вечная готовность угодить.

– Слушаю вас, сэр.

Я молчал несколько секунд.

Иногда молчание говорит больше.

Моя жена последний месяц редко попадалась на глаза. Видимо, тот разговор на кухне заставил её повиноваться. Даже когда я поставил её перед фактом, что теперь мы не будем делить даже смежные комнаты, она просто кивнула. Ни одного лишнего слова, вроде бы, как я и просил. Но её существование от этого стало только накалять.

Затея с новым переездом в разные комнаты, скорее, была моей прихотью, дабы посмотреть на тошнотворную покорность Амелии. На мой взгляд, девочка все ещё надеется на счастливый финал. И она смогла, только больше показала, что она ненужный призрак в моем доме. Каждый работник дома, как будто считал нужным отчитаться вместо неё за то, чем она занималась весь день. Я запретил это дерьмо на корню, потому что это последнее, что я хочу слышать, приходя в свой же дом. Но незаметно я стал ненавидеть Амелию за то, что сам стал присматриваться к тому, где она. Это как будто ты знаешь, что дома у тебя завелся паразит. Он не мешает, не гадит, не представляет угрозы для жизни, но тебе нужно всегда знать, где он находится, чтобы не терять из виду.

– Знаешь, – выдохнул я дым, – удивительно, как просто можно расшатать человека. Один шаг – и у него уже дрожат руки. Один неправильный звук – и он начинает сомневаться в себе.

Кэндон чуть склонил голову, не перебивая. Он знал, что я подхожу к сути.

– Амелия. – Я почти смаковал её имя. – Она ещё думает, что это… – я лениво обвёл рукой кабинет, – …что всё это часть какой-то красивой истории. Что наш брак – это начало новой жизни.

Он не ответил, но по лицу я понял – он понял.

– Я хочу, чтобы она сошла с ума, Кэндон.

Не истерика. Не сцены. Нет. По-настоящему. Чтобы сдалась тихо. Чтобы в какой-то момент с ужасом поняла, что больше не может доверять даже собственным мыслям.

Я встал, прошёлся к окну. Там – огни города. Слишком яркие, слишком живые. Иногда мне хочется потушить всё. Просто щёлкнуть – и тьма.

– Начнём с простого? – отозвался Кэндон, когда понял, что я жду. – Мелочи. Перестановки в комнате, голоса в телефоне. Шаги, когда никто не идёт. Сны, от которых она будет просыпаться в слезах. Может, что-то в чай?

Я улыбнулся.

Бог ты мой, как он хорошо умеет слушать.

– Да, именно.

Сначала – сомнение.

Потом – страх.

И в конце – я, её спасение. Я, её палач.

Я отвернулся от окна.

– Когда она умолкнет… когда останется только её страх – мы её сдадим. В чистенькую палату, с решётками на окнах и мягкими стенами. А я, конечно же, стану тем самым добрым мужем, который "не смог больше видеть, как она страдает".

Кэндон улыбнулся – вежливо, профессионально.

Он уже всё понял. Он готов начинать.

Я затушил сигарету и сел обратно в кресло.

Игра началась.

– Начнём с малого, – сказал я, и Кэндон сразу чуть подался вперёд, словно пес, почуявший свежую кровь. – Она пока ещё верит в «нас». В эту выдуманную историю о браке. Пусть держится за неё.

Я открыл ящик стола и вытащил золотой ключ – маленький, почти игрушечный, к потайной комнате в доме, о которой она не знает. Пока.

– Сегодня ночью. Её комната. Замени половину её косметики на дубликаты. Но пусть они слегка отличаются: запах, текстура, цвет. Настолько, чтобы она начала сомневаться в себе. Сделай это чисто, чтобы не было следов.

Кэндон молча кивнул. Это была его стихия.

– На третий день она подойдёт ко мне, растерянная. Спросит: «Ты случайно не трогал мои вещи?» Я посмотрю в глаза, возьму её за подбородок и скажу: «Любимая, ты, кажется, устаёшь. Может, тебе стоит отдохнуть?»

Я видел, как у Кэндона дёрнулся угол губ – восторг, замаскированный под уважение.

– А потом? – тихо спросил он.

Я встал и подошёл к книжной полке. Вытянул одну из книг, за которой скрывался сейф. Открыл – и достал маленькую флешку.

– Камеры уже стоят. Спальня, кухня, ванная. Я хочу видеть каждый момент её распада.

Если она расплачется – я должен быть первым, кто это увидит.

Я повернулся к нему, и голос стал ниже, как шёпот перед выстрелом:

– Она сама протянет руки. Она сама попросит, чтобы её спасли.

И тогда – я стану её единственной реальностью.

Кэндон стоял, будто загипнотизированный.

Я бросил флешку в него.

– Запусти систему. И скажи охране – с завтрашнего дня за женой начинают следить. Пусть думает, что сходит с ума. А мы просто посмотрим, насколько крепка её вера в любовь и примирение.

Амелия не говорит со мной. Все так, как я и хотел. Никаких ужинов, никаких семейных посиделок и никакой совместной деятельности. Прислуга говорит, что она не ест в общем зале, который они накрывают для нее, что всегда просит принести на балкон комнаты. Там, по её просьбе поставили столик и оборудовали лаунж-зону. Девчонка, конечно, просила лишь столик, где она могла бы трапезничать, но мои люди не привыкли выполнять что-то вполсилы. Амелия за месяц выходила лишь во двор, и то под присмотром парней, которых я к ней приставил. Она отстроила внутри моего семейного особняка маленький мир, в котором укрылась от всего. И это-то мне поможет, ведь девочка даже не ездила за все время ни к кому в гости, хотя у неё есть близкие.

– И, сэр…

– Что?

– Там приехала девушка, – робко говорит Кэндон, немного краснея. У него всегда такая реакция на женщин, которая пришла с большим размером груди, чем двойка.

– Шлюха от посла? – Усмехаюсь, отталкиваясь в кресле. – Я же говорил ему, чтобы прекращал эти подарки. Его девочки все равно идут не ко мне, а к моим лучшим парням в качестве награды.

– Нет, – парень краснеет ещё больше, и с моего лица спадает улыбка. – Там девушка, которую вы ждали, бывшая жена жениха вашей сестры.

Кэндон краснеет, потому что эта девушка ему понравилась. Ещё на фото, когда я просил её разыскать, он покраснел впервые. Сейчас, я же понимаю, что я просто обязан этому парню отдых. Иначе он так и будет влюбляться по картинкам.

– Пусть проходит, а ты занимайся тем, чем должен.

Парень кивает, покидая кабинет, а следом за выходом, я встречаю долгожданную гостью.

– Элизабет, вас пришлось долго ждать.

Даже стук женских каблуков не заставляет меня подняться. Она подходит к столу и, не спрашивая разрешения, садится в кресло, где недавно был мой дядя. Я ей позволяю эту оплошность, ведь именно её руками я хочу разрушить любовь.

Девушка подает голос:

– На отдыхе я не думала о том, что меня тут ищут.

– Точно. Друзья отказались, не веруют никак, что ты изменилась. Бывший муж не может много общаться, потому что его не поймет новая пассия…

– Кристофер, – мягко, но при этом нагло прерывает меня, – Я пришла сюда, потому что не желаю, чтобы и моё бездыханное тело находили друзья на пороге своего дома.

Намеки.

Подумаешь. Кто бы был против, если бы так поступили с их бывшим? Он же выжил. Конечно, к сожалению для меня, этот ублюдок выжил.

– Что вы хотите?

– Помочь.

– Как я понимаю, не мне.

– И тебе тоже, Элизабет. Ты, как неприкаянная душа, которую отталкивают там, где раньше были рады. Мы можем помочь друг другу. Ты вернешь Эйдона себе, а я свою сестру.

Девушка усмехается, закидывая ногу на ногу. Ей интересно. Как бы она не играла в расскаянность, ей всегда всего будет мало.

– Я, пожалуй, откажусь рискнуть потерять то, что у меня есть.

– Моя жизнь меня научила, что, когда тебе отказывают, это значит, что ты мало предложил, или недостаточно.

Поднимаюсь с кресла, доставая из шкафчика маленькую фотографию.

– Ситуация с тобой, – говорю, обходя свой стол, – Показывает, что я предложил мало.

Протягиваю фото, и в ту же секунду, как её глаза встречаются с изображением, она уставляется на меня.

– Видишь ли, – девушка берет из моих рук фото, – Я перед тем, как позвать тебя, послушал сплетни. И ты не из тех, кто довольствуется малым. Быть замужем, но хотеть недосягаемого друга, – сильно.

К счастью, я не понимаю взгляд, которым девушка смотрит на старое университетское фото. Она, чертов паршивец Эйдон, который увел из дома мою сестру, и Джаред Адамс в обнимку. Кэндон украл это фото у Джареда для меня, узнав все необходимое из вне. Ведь мне бы Джаред не стал рассказывать подробности своей жизни, зная, что я хочу навредить его дружку.

– Я помогу вернуть все, Элизабет. Я имею влияние.

– Вы с Джаредом, говорят, последнее время стали близкими друзьями…

– Но он – не моя кровь. Я продам кого угодно за свою сестру, даже чужую семью.

– Он – тоже же уже семья, ведь у вас брак с его двоюродной сестрой.

– У меня свои мерки семьи.

– Откуда мне знать, что с Эйдоном в этот раз ничего не случится, как только Кэролайн уйдет?

– Моего слова мало?

– Я вернулась в город, потому что за жизнь Эйдона была на волоске. Простите, но мало.

– Элизабет, он похитил мою сестру, использовал её наивность и травмы, во имя того, чтобы закрыть раны, которые оставила ты. Как только все встанет на свои места, я оставлю его в покое.

Лиз мнётся, но я-то понимаю, что ответ есть. Даже при этом приходится подыгрывать её благородности, чтобы не сорвать с крючка.

– Ты слышала обо мне многое, поэтому, думаю, ты знаешь, что нет того, что я не сделал. И у тебя есть право выбора, ты можешь идти, но всегда можешь передумать и связаться со мной.

Я не хочу, чтобы в этот раз Кэролайн знала, что я хоть как-то причастен к разрушению её жизни. Больше я не собираюсь совершать ошибки на эмоциях. Избавиться от Эйдона, но теперь только чужими руками. А я приму разбитую сестренку в дом, где ей всегда рады.

Девушка передо мной поджимает губы в сомнении.

– Как раньше уже не станет, Лиз, – обобщаю, ведь точно знаю, однажды совершив ошибку, получишь клеймо на всю жизнь.

– Мне надо подумать.

– Конечно, – невозмутимо киваю.

– Можно я оставлю её себе?

– Она твоя.

Перед тем, как моё новое оружие против больной любви моей младшей сестренки уходит, говорю вслед:

– Возьми у Кэндона номер для связи.

Элизабет уходит молча, но почему-то не закрывает за собой дверь.

Девушка буквально осталась без ничего. Да, она получила не хилую долю после развода с раздражающим меня фермером, но осталась без большего. Насколько я наслышан, парнишка, который вцепился в Кэролайн, очень любил жену. Здесь я даже надеюсь, что он просто закрывает моей младшенькой свою боль, и как только получит взаимность, отступит. У Элизабет были друзья, с которыми они виделись раз в неделю, и тайная тяга к запретному. Сейчас, у неё нет ничего из той поддержки, которая была раньше, ни веры, ни любви. Ведь её возлюбленный сейчас нашел себе утешение. Ей просто нечего терять, и она захочет рискнуть. Стоит лишь подождать.

Всего секунд тридцать нужно, чтобы понять, почему гостья не закрыла за собой дверь. Первой появляется худая женская нога, облаченная в ярко-красный каблук, а после и остальное тельце.

– Что ты здесь делаешь, тетя?

– Твой дядя сказал, что с тобой нужно поговорить, – она закрывает за собой дверь, проворачивая щеколду, – Ну, а у меня есть на тебя особое влияние.

Несколько шагов, и её сумочка летит на кресло, где за последнее время побывало до черта гостей.

– С чего он взял, что мне нужны разговоры?

– Он сказал, что ты хочешь избавиться от бедняжки-серой мышки жены, думая сдать её в монастырь.

Бэт замечает мой недовольный взгляд и подходит вплотную, что я даже жалею, что после последней гостьи не успел сесть обратно в свое кресло. Женские руки лезут к лацканам моего пиджака.

– Похоже, что твоя жена из нас всех нравится лишь твоему дядюшке, – мурчит Бэт, наклоняя голову к моей шее. – Что сделала твоя мышка, что ты хочешь её отправить куда-нибудь?

– Просто она есть, – непоколебимо от женской попытки соблазнить отвечаю, а женщина, замечая, что это бездейственно, начинает покрывать легкими поцелуями кожу, около которой только что было её дыхание.

– Она не справилась бы никогда с твоими аппетитами, Кристофер, иначе бы ты не приходил ко мне. Но твой дядя положил на неё глаз.

Между поцелуями эта чертовка, как обычно успевает поговорить, да ещё и скользнуть языком по коже моей шеи.

– Думаешь, он способен на что-то подобное?

Мне вспоминается оскорбленное выражение лицо дяди, когда я намекнул на нечестность в его семье.

– Ты понимаешь, что я имела ввиду.

– Он её не тронет.

Бэт тут же замирает, а после отстраняется.

– Почему?

– Потому что эта девчонка ни на что не способна.

Женское лицо искажается в самодовольной улыбке, которую видеть не особо хочется.

– Не забывай, зачем ты пришла, – опускаю руки на её плечи, заставляя встать передо мной на колени. И Бэт уговаривать не приходится, её руки тут же тянутся к пряжке ремня.

Только вот сейчас я получаю удовольствие не от осуществляемого теткиного отсоса, а от того, что оба мои плана начинают вступать в действие. Небывалая волна эмоций проносится внутри, когда я понимаю, что все ситуации снова будут в моих руках, и я вернусь обратно к своей больной жизни, к которой привык.

Глава 5

Амелия

Я перестала быть уверенной, где заканчивается день и начинается ночь.

Всё пахнет по-другому.

Крем для рук, который я всегда хранила в ящике прикроватной тумбочки, больше не пахнет жасмином. Тот аромат – спокойный, тёплый, как объятие мамы, – исчез. Теперь он приторно-сладкий, как дешёвые духи, которыми никогда бы не пользовалась. Я спрашивала служанку – она поклялась, что ничего не меняла. Но я чувствую. Я точно знаю.

Зеркало в ванной – оно теперь слегка кривое. Я смотрю в него, и моё отражение будто отстаёт на полсекунды. Как будто за стеклом кто-то другой, почти я, но… не совсем я.

Я перестала расчесывать волосы вечером. Они сами начали ложиться, как надо, будто кто-то делает это за меня, пока я сплю.

И ещё звуки.

Сначала это были просто тихие щелчки – как старое дерево, скрипящее под собственным весом. Теперь я слышу шепот. Очень лёгкий, словно кто-то произносит моё имя в соседней комнате и тут же замирает, как только я подхожу к двери. Я включаю свет – пусто. Выключаю – снова. Ш-ш-шш.

Иногда мне кажется, что кто-то входит в спальню. Но я не чувствую страха. Только одиночество. И раздражение. Я будто больше не принадлежу себе..

Мне впервые за столько дней, проведенных в доме, после его слов на кухне, что он не хочет брака, как у всех, захотелось поговорить с Кристофером.

Я ненавижу, как звучит его имя в моей голове: слишком красиво, слишком чуждо. Он избегает меня, как если бы я была проказой, чумой, живой виной. А я всё это время думала, что мне хорошо и без него. Что я выше этого.

Но теперь…

Я не могу больше отличить – я схожу с ума? Или просто наконец-то чувствую себя живой?

Я заметила это снова.

Свет в ванной моргнул – не полностью, не как обычный сбой лампы. Он как будто… намеренно мигнул, будто кто-то проверял, замечу ли я.

В шкафчике духи, которые я точно ставила лицом вперёд, стояли теперь боком. Я не была уверена, не сразу. Но с каждой мелочью, с каждым «мелким» изменением – становилось страшнее.

Я зажала пальцами переносицу, глубоко выдохнула.

Я не схожу с ума. Или… схожу?

На первом этаже было тихо, и от этого – не по себе. Я пошла вниз, решив поговорить с Кристофером. Он должен знать, он скажет мне, что это просто стресс, это я.

Но на лестнице я услышала смех.

Чужой. Молодой.

Я застыла на середине пролёта.

Внизу, в гостиной, у окна стоял парень. Высокий, по-летнему непринуждённый, с кожей цвета медового молока и глазами – зелёными, как стекло на солнце. В дорогой, но не кричащей одежде – тёмные брюки, рубашка цвета шампанского, расстёгнутая у горла. Весь из себя лёгкий, как ветер с побережья. Он обернулся и увидел меня.

– О, здравствуйте! – Он слегка улыбнулся, будто мы давно знакомы. – Простите, я… Вы, должно быть, Амелия?

Я кивнула, чувствуя, как растерянность скользит под кожей.

– Кристофер уехал, но велел мне ждать. Я – Алекс. Алекс Суарес, сын посла. Папа дружит с вашим мужем. Они что-то обсуждают… важное.

Он говорил легко. Приятный голос. Акцент почти незаметный.

Но я всё не могла расслабиться.

– Приятно познакомиться, – пробормотала я, подходя ближе. – Простите, я… просто думала, что дома никого.

– И я думал, что никого, – хмыкнул он. – Но знаете… вы выглядите так, будто сами от себя прячетесь. Всё в порядке?

Я замерла.

– Почему вы так решили?

Он слегка склонил голову и осторожно посмотрел на моё лицо.

– У вас… – он подался вперёд. – Вот здесь. Под глазом. Краснота. Будто вы плакали. Или… вас кто-то ударил?

Я вздрогнула. Потрогала щёку.

Она действительно горела.

– Нет, – тихо ответила я. – Никто не бил. Просто…

Я не собиралась говорить. Не собиралась. Но это слетело само, ведь мне так было нужно, чтобы хоть кто-то здесь выслушал, меня.

– Просто я чувствую, что теряю себя. Забываю, где что лежит. Зеркала отражают странно. Косметика изменилась. Вещи не на своих местах. Я уверена, что это не я. И я… не знаю, как об этом говорить. Даже мужу.

Он вдруг стал серьёзным.

– Послушайте. Возможно, это прозвучит странно. Но… я уже видел похожую историю. Только в моей семье.

Я вскинула глаза.

– Когда я был подростком, у моего отца была молодая жена. Моя мачеха.

Она вдруг стала странной. Одежда менялась, её ключи терялись, она путала дни. Все думали – у неё нервы. А потом выяснилось: это папа.

Он замолчал. Сделал паузу.

Я не дышала.

– Он делал это. Специально. Ради власти. Ради контроля. Она ушла в клинику, а он развёлся спокойно, ссылаясь на «нестабильность». Понимаете, к чему я?

Я вцепилась пальцами в край кресла.

– Но… это не может быть правдой. Кристофер не такой.

Алекс посмотрел на меня не с жалостью – с тревогой. Честной.

– Я не говорю, что это точно он. Но… если что-то кажется неправильным – оно, скорее всего, неправильное.

Он встал, на секунду замолчал и добавил:

– Может, вам стоит немного уехать. Хотя бы на пару дней. Просто выдохнуть. А потом – посмотреть на всё со стороны.

Я не знала, что ответить.

Но впервые за всё это время – кто-то сказал вслух то, что я боялась даже подумать.

– Мне некуда ехать, на самом деле…

– У вас нет семьи?

– Есть, но…

Мама думает, что я с Кристофером живу нормальную семейную жизнь. Даже требует, как можно скорее, пополнение. Сказать, что муж отселил меня в другое, более пустынное крыло особняка, лишь бы подальше от себя, все равно, что подписать себе приговор. На территории любви, я проиграла на самом старте.

– Я не знаю, насколько у вас это неправильно, но я могу предложить сбежать из дома на пару часов? Папа с Кристофером обычно засиживаются, поэтому могут и не заметить нашего отсутствия.

По правилам, которые установил мне мой муж, я должна пойти и сообщить парням, которые присматривают за мной, что нам нужно выдвигаться. Но я не верю уже никому и ничему в этом доме. Настолько, что мне проще сбежать с незнакомцем. И, я это делаю, как только он говорит:

– Мы можем уехать на нашей с отцом машине, у нас тоже есть охрана внутри.

Алекс оказался замечательным молодым человеком. Он разбирается в искусстве, философии, немного психологии. Он рассказывал мне самые неудачные и удачные поездки со своим отцом. Мне кажется, что я даже впервые почувствовала себя комфортно рядом с парнем. И даже, когда он заботливо в какой-то момент спросил, как я себя чувствую, и чувствую ли что-то ненормальное, я улыбнулась.

Нет.

Мы гуляли в парке, зашли в библиотеку, а после зашли в кафе. И ни разу за столько времени рядом с Алексом я не поймала себя даже на мысли, что что-то не так.

Точнее…

Каюсь, в какой-то момент я подумала, что Алекс – плод моей фантазии. Особенно, когда я в голове сравнила один единственный простой выход в люди с Кристофер для глаз народа.

В насколько унизительное положение тебя может поставить человек, который должен защищать? Мне кажется, предела не будет.

Мы с мужем сидим на скамье среди прекрасных деревьев и цветов, вокруг ходят люди. Несчастная попытка завести разговор заканчивается тем, что мимо нас пробегает девушка с наишикарнейшей фигурой. Осиная талия, пышная грудь и округлые ягодицы, высокий хвост с идеальными светлыми волосами, короткие черные шортики и топ. И, если мое внимание она привлекла на долю секунд, то внимание моего спутника было привлечено больше, чем полагалось. Он буквально так провожал её взглядом, что обернулся, наклонившись.

Неприятно? Более чем. Вдвойне неприятно, когда это замечаю не только я. А самое неприятное, что, когда Кристофер поворачивается, вспомнив о том, что я сижу рядом, и видит мой осуждающий взгляд, он усмехается.

– Что?

– Ничего.

И я снова проглатываю печаль. Только вот в планах Кристофера меня добить.

– Не понравилось, что я на неё смотрел? Почему нет? – Снова усмешка. – Она красивая, с шикарной фигурой, следит за собой, а ты нет.

И так явно стало гораздо больнее. Мне никогда не быть обладательницей внешности, на которую будут так смотреть.

Но вот с Алексом. С Алексом я впервые почувствовала себя девушкой, на которую можно смотреть. Девушкой, с которой можно поговорить обо всём на свете, и которую послушать.

Все было идеально ровно до момента, пока я не увидела у кафе разъяренного Кристофера. Конечно, мне пришлось выйти.

– Что ты рядом с ним делала такой выряженной?

Это он имеет ввиду платье до середины бедра со свободной юбкой под словом «выряженной»?

– Как ты узнал, где я?

– Какая к черту разница?!

По-моему у Кристофера вылезла только что венка на лбу.

– Что ты здесь делаешь? Повторяю последний раз.

– Я просто обедаю.

– С мужчиной?!

– Боже, Кристофер, я просто принимаю пищу посреди дня и среди людей. Что с тобой?

– Ты едешь домой. Со мной. Сейчас же.

Мужчина тянется схватить меня за руку, но я делаю шаг назад, вскидывая руками.

– Нет, – четко говорю, удивляя и себя, и его.

Сколько можно позволять помыкать собой? Я впервые за время своего брака чувствовала себя хорошо, живой и с совершенно чужим человеком. И я не хочу обратно в свою золотую клетку. По крайней мере сейчас.

– Тебе же было все равно на меня, как на женщину. Какая разница с кем я обедаю?

Эмоцию на мужском лице сложно распознать, но следующую ни с чем не перепутать, – ярость.

– Все просто, милая. Каждая лишняя минута, проведенная тобою здесь, которая ставит пятно на мою репутацию, будет стоить твоему новому знакомому пальца. И ты знаешь, что за мной не постоит осуществить это прямо здесь.

– Почему тебе так важно, чтобы я была несчастна?

– Потому что не видел не одного счастливого со своей фамилией, – рявкает он, а после кивает в сторону машины.

– Я заберу сумку.

– Нет. Сразу в машину, Амелия.

– Но…

– Амелия, не испытывай моё терпение. Все, что ходит обо мне, слухи, а вот увидеть меня в гневе в живую, совсем другое. Так что в машину.

И я делаю, как он сказал, потому что вижу через стекло, как к Алексу, по всей видимости, подходит его отец.

Кристофер молчал почти половину пути.

Смотрел в окно, сжимал пальцы в кулак, снова разжимал. Лёгкая дрожь на его скуле выдавала напряжение, которого он сам, возможно, не замечал.

Машина плыла сквозь вечерний город – приглушённый свет, мокрый асфальт. Внутри – только хруст его терпения.

– Кто дал тебе разрешение уйти из дома без охраны? – наконец прорезал он тишину.

Я спокойно посмотрела вперёд.

– Я не думала, что для похода в кафе нужно получать разрешение.

– Сын посла. – Его голос стал тише, но острее. – Ты ужинаешь с ним на виду у всех. Пресса могла быть в том же зале.

Я повела плечами – как бы небрежно, хотя внутри всё сжалось.

– Он был просто вежлив. Мы говорили о погоде, о живописи… Не думаю, что это трагедия государственного масштаба.

– Ты не понимаешь, как это выглядит. – Его голос начал срываться, и я почувствовала, что задеваю правильные нити. – Ты… ты выглядишь как… как будто ты доступна. Понимаешь?

Я повернула голову. Улыбнулась – мягко, обманчиво.

– А какая тебе разница, Кристофер?

Он резко отвернулся, как будто я дала ему пощёчину. Я бы никогда так не осмелилась говорить с ним, но не после того, как я на пару часов за всю свою жизнь почувствовала себя живой.

– У меня нет разницы. Ты носишь мою фамилию. И пока носишь – веди себя соответствующе.

Я кивнула, как ученица перед строгим учителем.

– Конечно. Только, прости, ты ведь сам сказал, что наш брак… фикция. Не брак. Тогда где границы дозволенного?

Он обернулся на меня. В его глазах не было равнодушия – только злость, бессилие, обида.

– Ты думаешь, я ревную?

– Я думаю, ты бесишься. И сам не знаешь, почему, – тихо сказала я, глядя прямо вперёд. – Но это не моё дело, правда?

Он больше не сказал ни слова. Только постучал пальцами по колену.

Я знала, что его тишина опаснее любого крика.

Внутри у меня всё кипело. Я видела, как он теряет контроль. Как ненавидит то, что чувствует.

И я знала – мне нужно остаться ровной.

Холодной.

Ждать.

Потому что чем больше он пытается разрушить мою почву, тем сильнее трещит его собственная.

***

Машина остановилась у особняка.

Кристофер не сказал ни слова. Просто открыл дверь и вышел, резко – как будто ещё секунда в моём присутствии была бы для него невыносимой. Или, наоборот, слишком притягательной.

Дверь захлопнулась за ним.

Я осталась одна.

Водитель не оглянулся. Сидел молча, как тень, словно его здесь и не было. Я смотрела на своё отражение в окне – тусклый силуэт, мерцающий от фонарей. Мягкое платье, собранные волосы, губы, едва тронутые помадой. Женщина, которую никто не должен был заметить.

А он заметил.

Слишком сильно.

Я провела пальцами по колену, как он делал это несколько минут назад. Не нервничала. Просто вдыхала – медленно, спокойно.

Он начинает терять выдержку. Он начинает меня замечать в своей жизни.

Я почти слышу, как его мысли путаются, как он не может отделить ревность от раздражения, контроль от заботы. Всё переплетается у него, как клубок. А я? Я просто держу нить.

Он хочет, чтобы я чувствовала себя безумной? Пусть.

Пусть он думает, что у него получается.

Пусть шепчет колонкам, меняет запахи, играет тенями за дверями.

Я всё помню. Я всё замечаю.

И я дождусь момента, когда он сам не сможет отличить – кто здесь кого с ума сводит.

Я улыбнулась. Настоящей улыбкой – не для него. Для себя.

– Поехали до стоянки, я зайду через другой вход домой, – тихо сказала я водителю.

Машина тронулась.

А я – уже знала, что шаг за шагом приближаюсь к моменту, когда он всё разрушит сам.

И я буду смотреть.

Из первых рядов.

И я знаю, кто мне в этом поможет, ведь единственный человек, которого я не чувствую чужим, и с кем могу всем поделиться, – Ральф Билфорг. Он – единственный, кто замечает и хочет замечать моё существование и причастие к их семье. Как-то он дал мне свой номер, на случай, если захочу поделиться чем-нибудь. И моя надежда на то, что он ни о чем не знает и не примет сторону племянника, – единственное, что у меня есть.

Пальцы быстро набирают нужный номер, и я прошу оставить водителя меня одну в машине. Он тут же выходит.

– Амелия, приятно видеть от тебя исходящий, – с улыбкой слышится мужской голос.

– Мис…

Я тут же поправляюсь. Я не могу звонить, как чужая, когда делаю это с целью того, чтобы мне помогли. Да ещё и против собственной крови.

Прочищаю горло.

– Дядя, – робко обращаюсь я, – У меня проблема, и я не знаю, к кому с ней обратиться. В безвыходном положении решилась позвонить вам.

– Что произошло, девочка?

– Я знаю, что я не имею права говорить о своем муже так, и не знаю, поймете ли вы меня. Потому что мне очень кажется, что я сильно рискую.

– Я на стороне правды, милая. Говори.

– Мне кажется, что Кристофер хочет от меня избавиться.

Затянувшаяся тишина заставляет подумать, что дядя моего мужа знает обо всём. Либо же, конечно, он мог бы удивиться, но как будто на это не похоже. А, может, я просто этого боюсь.

– Что он делает? – Прорезает тишину мужчина.

– Сейчас? – Глупо и растерянно спрашиваю я.

– Нет. Как пытается избавиться?

– Мне кажется…

Ну же, Амелия! Вдох… Выдох.

– Он пытается свести с ума, – где-то во мне снова находится смелость. У меня меняются запахи на кремах, едва заметно, но ощутимо. Шаги, скрипы, зеркала не такие, как были…

– Амелия…

– Дядя, я не могу сходить с ума, потому что вне дома чувствую себя более живой. Там ничего странного не происходит.

– Я понимаю, милая, – голос нового родственника мягко пытается внушить безопасность, – Это любимой игрой Криса стало, видимо. Какое-то время назад, может, ты слышала из первых уст или от Джареда, он пытался свести с ума Кэролайн.

– Да, собственную сестру…

На свадьбе Кэролайн, которую устроил ей её брат, было нападение, в результате которого, её жених умер на её руках. На следующее утро, когда Кэролайн проснулась, Кристофер заставил всех играть так, как будто ничего этого не было, и как будто в далеком детстве после смерти родителей не отправил её из дома, и все это время она жила тут. Он заставил её поверить, что все происходящее – плод её фантазии. Сказал девушке, что все это время был рядом, что у неё случаются приступы. И, естественно, что парень, которого она полюбила, и которого Кристофер не одобрял, – тоже плод фантазии. Говорят, что младшая сестра моего мужа до сих пор боится, что путает реальность с фантазией. Всё-таки, брат запихнул ее в психиатрическую лечебницу, где ей тоже внушали безумство.

Голос Ральфа выводит меня из секундного помутнения:

– Да, именно. Видимо, он устал выполнять обещание своего отца.

– Но чем я ему мешаю? Я в принципе не общаюсь с ним, делаю беспрекословно все, что он хочет.

Он перевел меня в другое крыло, и я промолчала. Он сказал, что не хочет брака, как у всех, и я промолчала. Но как мне молчать, когда он хочет от меня избавиться? Мама, если узнает, точно убьет меня. Она не поймет, что нужно такого сделать своему мужу, чтобы он решил от тебя избавиться таким образом. Да, и я сама не понимаю.

– Никто не поймет посыла Криса, кроме него самого. Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

– Нет, – тут же отвечаю я.

Почему? Потому что внутри меня, после того, как Кристофер отчитал меня за выход из дома с Алексом, горит несправедливость. Оказывается, так здорово общаться с кем-то непринужденно, и так обидно, когда человеку, который сам отказался от общения с тобой, не нравится, когда ты начинаешь по-настоящему жить. Мне не хочется злить Кристофера, жалуясь на него, и скорее всего делать свою жизнь ещё хуже.

– Я хочу, чтобы вы мне помогли с этим разобраться без лишних жалоб. Мне хочется…

– Поиграть в ответ?

– Да.

В ответ я слышу усмешку. Но такую, как будто мом ответом гордятся.

– Амелия, конечно, я готов тебе помочь. Ты можешь приехать, мы все обговорим?

– Эм…

– Я придумаю, что сказать племяннику о твоем отъезде.

– Тогда хорошо.

Дорога занимает достаточно времени до места, где живет дядюшка Ральф. Так же не мало времени занимает обучение новым премудростям от старшего Билфорга. Не скажу, что это настолько ужасно и неправильно. Ведь это не семейный просмотр порно, чтобы подготовить тебя к первой брачной ночи. Но в этот раз в особняк я вернулась более смелой, чем была до. Видимо, дело в том, что, раз почувствовав себя свободной и ничем не обремененной, не хочется проблем, хочется снова этой легкости. Ведь, схождение с ума тоже не самое страшное по сравнению с тем, что после этого устроит моя мама.

Кэндон зашёл в библиотеку, как призрак – мягко, бесшумно, точно знал, что я здесь. В последнее время помощник моего мужа чаще обычного находится здесь. Просто надоедливая тень моего мужа, которая сто процентов, по мнению Ральфа, исполняет все, что ему поручено, чтобы свести меня с ума. Я дома меньше получаса, а он уже тут, как тут.

Я не подняла головы, делая вид, что читаю. На самом деле страница была пустым шумом – я чувствовала его присутствие сильнее, чем слова под пальцами.

– Амелия, – проговорил он ровно. – Вы сегодня поздно вернулись.

Я обернулась через плечо, чуть смутившись.

– Простите… я… задержалась. Иногда мне становится трудно… понять, сколько времени прошло.

Он кивнул, в его взгляде не было ни жалости, ни участия – только оценка.

Как будто он следит за ростком, который сам и поливает.

– Всё в порядке? – спросил он, и в голосе была нарочитая мягкость. Примерная.

Я сложила руки на книге.

– Я не уверена. Я стала слышать какие-то звуки… и… мне кажется, что кто-то трогает мои вещи. Может быть, это я… начинаю терять ориентиры?

Он сделал едва заметный шаг ближе.

– Вам стоит сказать об этом мистеру Кристоферу. Он… будет обеспокоен.

Я посмотрела прямо на него.

– Он и так обеспокоен. Я же ему не нужна, правда?

Кэндон ничего не ответил. Но я видела – он отметил мои слова. Значит, донесёт. Всё, что я хотела.

Он ушёл.

А я осталась.

Ответ от дяди пришёл не письмом, а действиями.

На следующее утро в чайной гостиной я нашла новый тонометр с крошечной запиской внутри: "У них камеры. У меня – мозги. Ходи, девочка. Я рядом."

С этого момента я начала спотыкаться.

Оставлять вещи не там. Путать имена.

И время от времени – шептать Кэндону, что "она"снова приходила. Та, что стоит ночью у двери.

А ночью я писала Ральфу, каждую мелочь.

Каждое "искажение".

Теперь это была и моя игра.

Глава 6

Кристофер

– Я хотел, чтобы она подумала, что сходит с ума, – проговорил я, подойдя к окну. – А она, что?.. Реально рихнулась на этом фоне?

Кэндон молчал. Как всегда. Как будто его работа – не отвечать, а фиксировать.

– Она разговаривает сама с собой. Она оставляет чашки в духовке. Она перепутала мою тетю с горничной. – Я сжал зубы. – Но почему это не пугает остальных? Почему сын посла всё ещё приглашает её на прогулки, пишет ей, а теперь, говорят, даже прислал цветы?

Кэндон, наконец, ответил, размеренно, как судмедэксперт:

– Возможно, он не считает её… опасной.

Я обернулся к нему резко.

– Так это плохо или хорошо? Потому что если она действительно сходит с ума – она должна быть непредсказуемой. А если она не сходит… и просто играет? Тогда что мы делаем, Кэндон? Что ты делаешь?

– Я слежу за ней, как вы просили. Её поведение изменилось. Она теперь не сопротивляется. Она… принимает всё.

Я замер.

"Принимает".

Слово пронзило что-то под рёбрами, где я не хотел ничего чувствовать.

– Она стала мягкой. Восприимчивой, – продолжил Кэндон. – Она доверяет. Начала говорить о «другой женщине», которая будто бы навещает её по ночам. Она верит в это. Или хочет, чтобы мы поверили.

Я подошёл ближе. Медленно.

– А ты веришь?

Он приподнял бровь, почти с уважением.

– Я думаю, она либо начинает терять контроль, либо делает вид, что теряет.

Я отступил к столу. Пальцы сжали край мраморной столешницы.

Сын посла. Его руки на её талии, когда он помогал ей выйти из машины. Её смех. Лёгкий, свободный. Не напуганной женщины. Не сломанной.

– Если она сумасшедшая, – сказал я, глядя в одну точку, – почему мужчины вокруг неё не чувствуют угрозы? Почему она выглядит… красивой, а не сломанной?

Кэндон не ответил. Я это ненавидел.

Я хотел, чтобы она испугалась. Чтобы она забилась в угол, начала умолять, чтобы я забрал её к себе, держал под замком, кормил с ложки. А она…

Она гуляет. Она черт возьми флиртует. Она расцветает.

– Ты считаешь, она играет? – снова спросил я.

– Я думаю, она становится опасной. Только не себе. А вам, – спокойно сказал Кэндон.

И на секунду в комнате стало слишком тихо.

Я отвернулся.

На губах – привкус металла.

Никогда ещё мне не хотелось сильнее… закрыть эту историю. Или – открыть полностью. И посмотреть, что там, под маской. Кто кого переиграет. Амелия неожиданно стала очень интересным паразитом, который завелся в моем доме.

Я вышел из её комнаты, захлопнув дверь чуть сильнее, чем собирался.

Рука всё ещё дрожала. Слабая дрожь, не от страха – от бессилия.

Я не знал, что она делает, но чёрт побери, она делает это хорошо.

То ли сходит с ума, то ли с ума свожуcь уже я.

Кэндон ждал в коридоре. Как всегда – незаметный, в тени. В темно-сером пиджаке, безупречно прямой спиной.

– Усильте воздействие, – сказал я. – Хочу, чтобы она начала сомневаться во всём. Звук, свет, прикосновения – размывайте границы. Пусть трещит.

Он кивнул, не задавая вопросов. Я ценил это в нём.

– И никакой жалости, – добавил я. – Если она играет – пусть сорвётся. Если не играет – тогда мне плевать.

Я хотел верить в это «плевать».

Но внутри скребло.

– Ты всё ещё уверен, что это… нужный путь? – тихо спросил Кенден. Его голос не дрожал. Но впервые он позволил себе вопрос.

Он знал, что я его услышу. Он знал, что я всё меньше уверен сам.

– Делай, как сказано, – оборвал я.

– Что сказано? – отозвался третий голос. Тихий. Сухой. С иронией, закатанной в бархат.

Мы обернулись.

У камина, в полутьме, стоял Ральф Билфрг.

Мой дядя. В легком поло для сегодняшней погоды, в черных джинсах, с длинным зонтом, который держал, как театральный реквизит.

– Кристофер, – сказал он спокойно, подходя ближе. – А я думал, ты больше не играешь в детские игры.

– Это не игра, – ответил я, быстро. Слишком быстро.

Он приподнял бровь.

– Правда?

– Тогда объясни мне, зачем ты сводишь с ума девочку, которая даже не просила тебя быть её спасителем.

Я сжал зубы.

– Это не твоё дело, Ральф.

– Ошибаешься, – мягко сказал он. – Она написала мне письмо. И знаешь что?

Он достал из кармана маленький, сложенный вчетверо лист бумаги.

– Девочка пишет о каких-то звуках, зеркалах, голосах. Я думал, ты принимаешь давным-давно решения, а ты всё ещё сражаешься палкой в песочнице.

Я почувствовал, как кровь стучит в висках.

– Ты следишь за ней?Почему она пишет тебе, и почему письма, а не сообщения?

– Она уже самой себе не верит, не то, что телефону, и я берегу её от тебя, племянник.

Он подошёл ближе. Встал почти вплотную. Я чувствовал запах дорогого одеколона и старой кожи от его нового ремня. Дядя смотрел мне прямо в глаза.

– Ты боишься ее и поэтому хочешь, чтобы она сломалась раньше, чем ты. Что в ней такого опасного, Кристофер, что сам ты выделил время на эти игры с ней?

Я молчал. Он не должен ни хрена знать. Ральф повернулся к Кэндону и сказал с ледяной вежливостью:

– Не трогай её больше. Я тебя предупреждаю один раз.

И ушёл. Просто.

Без эффектного финала.

Без угроз.

А я стоял.

В коридоре, полном теней, в доме, который больше не чувствовался моим.

И впервые за долгое время я понял: я не управляю этой игрой. Я не спал.

Ральф ушёл, как уходит шторм – не громко, но с ощущением, будто внутри всё сдвинулось. Я пошел в свой кабинет, налил себе виски, к которому так и не притронулся. Просто сидел.

Тишина была почти чистой, если не считать тикающих часов на камине. Я всегда любил этот звук. Он заземлял, давал ощущение контроля, а сейчас он раздражал.

Я встал, прошёлся по комнате. Пальцы машинально легли на ящик стола. Открыл. Бумаги. Планировки. Записная книга. Ровно. Как всегда. И только одна вещь была лишней. Тонкая белая лента, завязанная бантом, слишком знакомая. Я вытащил её, дотронулся.

Это был тот самый бант, которым была перевязана её рубашка на первом ужине с моими инвесторами в качестве моей невесты ещё тогда. Я помню, как она нервно поправляла его, как улыбалась – вымученно, сдержанно. Как пахла жасмином.

Я точно знал: она не заходила в мой кабинет. Не могла. У неё нет ключа. У неё нет доступа. Но бант – здесь. На дне ящика, под бумагами. Как знак. Как вызов. Как признание: "Я знаю, что ты делаешь. И теперь ты тоже – под наблюдением."Внутри что-то сжалось, очень медленно, не страх, не ярость, что-то иное. Признание.

Она не боится.

Она играет.

Я опустился в кресло. Положил бант на ладонь. Он был тёплым. Или мне казалось. И впервые за всё это время я подумал: что, если я проигрываю? Или походил не так?

Дом спал. Но я – нет. Тишина стелилась по коридорам, как тонкий слой снега: чуть ступишь – и звук слишком громкий.

Я шёл босиком. Не знаю зачем. Просто… не мог больше сидеть в кабинете. Слишком много воздуха. Слишком мало себя. Когда подошёл к повороту лестницы, она уже стояла там.

Амелия.

В одной из своих длинных сорочек, с распущенными волосами. Освещённая только мягким светом ночного бра. Он делал её почти призрачной. Почти нереальной.

Я остановился на верхней ступеньке. Она – на нижней. Между нами была только лестница. И всё, чего мы не сказали.

Она не испугалась. Не сделала вид, что удивлена. Просто посмотрела. Спокойно. Почти… мягко.

В её взгляде не было вопросов. Но было знание.

Она знала.

Про кабинет.

Про бант.

Про всё.

Я хотел сказать что-то, хотел обвинить, уязвить, спровоцировать, но язык будто прилип к небу. И она улыбнулась. Не издевательски. Не вызывающе. Тонко, почти с жалостью, или – с пониманием. Затем прошла мимо. Медленно, тихо, как ветер в пустой комнате. Её плечо чуть коснулось моего. Тёплое. Живое. И в этой короткой тишине я понял – она не просто играет.

Она ведёт, а я – догоняю.

Я стоял на лестнице ещё минуту. Или десять. Смотрел, как исчезает её силуэт в полутьме. Услышал, как закрылась её дверь – не громко, но достаточно, чтобы оставить отзвук в моих рёбрах. Словно удар в замедленном времени. Я знал, что должен развернуться и уйти. Забыть. Успокоиться. Подумать логически. Но я чувствовал запах. Её. На себе. И тепло от касания её плеча всё ещё жило на коже.

Она ничего не сказала, но её молчание звучало громче, чем любые слова. Я прошёл обратно в кабинет, зажёг настольную лампу. Посмотрел на бант – он всё ещё лежал на столе. Слишком аккуратно. Как символ. Я потянулся к нему, хотел убрать, стереть.

Но вместо этого… Поднёс к лицу. Закрыл глаза. И вдохнул.

Жасмин.

Он снова пах жасмином.

Как раньше. До того, как мы начали подмену ароматов. Как тогда, когда она впервые вошла в дом – не как жертва, а как обещание. Где она взяла этот аромат снова? Наверное, пожаловалась своему ублюдку-Алексу, который для меня неприкосновенен, и тот ей купил новый крем.

Я откинулся в кресле.

Это уже не игра. Это – что-то другое. Что-то, чему у меня нет имени. Вдруг зазвонил телефон. Экран мигнул: Кэндон. Я не ответил. Потому что уже знал: то, что собираюсь сделать, – ошибка.

Я встал. И пошёл к её двери. Я не знал, зачем стою здесь, зачем и для чего пришел, чего от неё хотел. Мне нужны были ответы на вопросы, которых даже ещё не было. Я перехотел её игнорировать, потому что она стала играть в ответ.

Она, возможно, спит. Или ждёт. Моего падания? Того, что я испугался банта? Или того, что у неё есть доступ к моему кабинету, или она может ходить сквозь двери? Впервые я почувствовал: не я держу контроль.

Я – в её зоне.

На её территории.

И мне это не нравилось.

Но и не отталкивало.

Я поднял руку… Постучал. Три удара. Неуверенных. Как будто я – не я.

За дверью было движение. Тихие шаги. И её голос – глухой, через дерево:

– Ты пришёл по плану или без?

Я молчал, потому что не знал, что ответить.

– Тогда войди, – сказала она. – Посмотрим, кто кого сведёт с ума первым.

Странная фраза для той, кто не в своем уме. Или она пытается заигрывать? Что это вообще? Мне нужно знать обстановку изнутри.

Глава 7

Амелия

Он сидел на краю моей постели, спиной к свету, лицом – ко мне. Скрещённые руки, прямая спина. Всё в нём было собранным. Натянутым, как струна. Он молчал. Значит, будет допрос.

Я не боялась. Я ждала. Ведь с каждым днём, как я общалась с Ральфом и Алексом, я как будто становилась смелее. Алекс заставил поверить меня, что я имею права на голос насчёт любого вопроса и то, что я говорю – не недостойный бред. Он показал мне, что я красива, и что могу не теряться среди людей. А дядя Кристофера научил меня держать самообладание, и заставил поверить, что мне нечего бояться ни перед кем, потому что за мной сразу же встанет он.

– Ты слышишь её по ночам? – спросил он, ровно, глядя на мои руки. Не в глаза.

Я медленно кивнула. Мне нужна игра, как меня учили.

– Да. Она приходит, садится у стены. Я чувствую её дыхание. Она говорит, что скоро мы поменяемся местами.

Он напряг подбородок.

Я видела: он не верит. Или верит, и это ещё хуже.

– Ты боишься её?

Я подумала.

Сделала вид, что задумалась по-настоящему. Свести с ума, не сойти самой.

– Нет. Она – тишина. Иногда… я хочу, чтобы она забрала меня с собой.

Он медленно выдохнул.

– Ты рассказываешь это Алексу? – вдруг спросил он.

Голос – всё ещё спокойный. Но я уловила: треснуло. Странно, что после той сцены в кафе Кристофер не угрожал Алексу, его отцу. Что, казалось бы, было бы в духе Билфорга. Он больше не сказал ни слова за время, которое я виделась с сыном посла. Хотя, возможно, дело в том, что я больше не забывала свою охрану дома.

Я пожала плечами.

– Нет. С ним – по-другому. Там как будто… ничего не ломается. Всё замолкает. Когда я рядом с ним, она не приходит.

Пауза. Он смотрел в одну точку, апотом поднял глаза на меня.

– Значит, он тебя лечит?

Я улыбнулась.

– Возможно. Ты же хотел, чтобы я стала нормальной. Вот… Он помогает. Иногда я даже забываю, что с ума схожу.

Что-то внутри него сдвинулось. Не внешне. Он сидел всё так же, холодный, как мрамор. Но в глазах – что-то тёмное пошевелилось.

– Ты влюбляешься в него? – тихо, почти шепотом.

Я встретилась с ним взглядом. Долго. Что это ещё за вопросы? Кристофер, конечно, мой муж, но… Он буквально отбил у меня права на шанс с ним. Да и подкрепил это тем, что пытается от меня избавиться.

И медленно, мягко ответила:

– Может быть.

Он резко встал. Не взорвался. Не закричал. Просто встал. Резко. Как будто если бы остался ещё на секунду, что-то бы сломалось. В нём, или мне бы так хотелось.

Он подошёл к окну, храня молчание.

– Он не знает, кто ты, – наконец сказал. – Не знает, на что ты способна. Он видит фасад, а ты сама начинаешь верить в него.

Я встала с кровати. Подошла ближе, как будто хотела успокоить, но не дотрагивалась. Хотя, смысл его успокаивать? За то, что он считает меня безумной? За то, что оскорбил сейчас?

– А ты ведь хотел, чтобы я исчезла, Кристофер, – эти слова, как моё маленькое радение. Этот мужчина хотел избавиться от меня, при чем самым жестоким образом. – Я почти исчезла. Просто… в другом человеке.

Он обернулся.

Его лицо было спокойным. Без тени эмоций. Там не будет ничего ко мне. Ни ревности, не жалости. Но я хочу, чтобы хотя бы раз могла увидеть в этих глазах хоть каплю уважения.

– Знаешь, что интересно, Амелия? – сказал он, тихо, – Я мог бы сломать ему ноги. Перебить пальцы. Убрать его из нашей жизни навсегда и никто не посмел бы даже рта открыть. Но я не сделал этого.

Я вздрогнула. Он подошёл вплотную. Его голос едва слышен:

– Потому что ты должна это сделать сама. Должна перестать чувствовать себя живой рядом с кем-то, если это не я. И тогда… вернёшься туда, где всегда была – под моё крыло. Сломанная, такая, как и была.

Я не отвела взгляда, дерзнув:

– А если я не вернусь?

Он наклонился к самому моему уху.

– Тогда я снесу тебе крылья, Амелия. Чтобы ты не летала туда, где тебя могут потерять.

Угроза Кристофера кружилась в моей голове до самого утра. Сна не было ни в одном глазу. Я постоянно прогоняла в мыслях все, что произошло. Все, что мне приходится делать, чтобы отстоять место в доме, который должен был даровать мне защиту и покой.

К утру мне удалось поспать, совсем недолго. Но, видимо, достаточно, чтобы прислужник Криса пробрался в комнату и поставил на стол тарелку с апельсинами. На их кожуре местами были вырезаны своеобразные мордочки, даже как будто нацарапаны. Это я проигнорировала, решив подождать, пока Кэндон не зайдет проверить, все ли замечено. Я отослала дяде Ральфу сообщение о том, что сегодня планирую сцену, которую мы с ним обговаривали. Он выехал, а я села читать роман, который начала недавно.

Помощник Кристофера зашел где-то через час. Кэндон – с идеально выглаженными манжетами, аккуратно поставленным портфелем и тем вежливым выражением лица, которое носил, будто униформу.

Голос у него – ровный, гладкий, как по стеклу. Но за ним всегда сквозила сталь. «Сказал, как отрезал» – это было про него.

– Доброе утро, миссис Билфорг, – сказал он. – Как вы себя чувствуете?

Я посмотрела на него из-за книжки, не опуская глаз.

– Сегодня слышу только один голос в голове, и тот шепчет рецепты маринада. Думаю, неплохо, – мягко и непринужденно говорю, как будто ничего странного нет.

Он не отреагировал. Улыбка осталась на месте, но в глазах мелькнуло что-то сухое, протокольное.

– Господин Билфорг обеспокоен вашей… эмоциональной нестабильностью. И особенно… Окружением. А конкретнее, одним человеком.

Я отложила книгу. Смело. Осторожно.

– Алекс. Он – слабое звено, – сказал Кэндон. – О нём никто ничего не знает. В случае, если он решит вас… Допустим, "спасти", – ситуация может стать проблемной.

Я встала и медленно подошла к столику с апельсинами, взяв один. Начала чистить аккуратно, без спешки, не обращая внимания на вырезанные мордочки с другой стороны.

– Вам передали, чтобы я прекратила с ним встречи?

Кэндон склонил голову.

– Нет, конечно. Но есть более… Действенные меры.

Я замерла, а он осмелился подойти ближе.

– Мы можем сделать так, чтобы мистер Алекс сам больше не захотел вас видеть. Пара фотографий, небольшая постановка, правильные слова, и он решит, что вы… не так стабильны, как казались.

Я медленно обернулась к нему. Апельсин был в руке, кожура повисла лентой.

– То есть, вы хотите сломать единственного человека, рядом с которым я не слышу музыку из шкафа?

– Мы хотим уберечь вас от последствий, миссис Билфорг.

Я смотрела на него.

Тихо.

Долго.

А потом…

Щёлк.

Что-то внутри меня резко сдвинулось, и я широко улыбнулась.

– А вы знали, Кэндон, что шкаф разговаривает по-французски?

Он приподнял бровь.

– Простите?

– Он там всегда говорит «je t'aime» в три утра. Я думала, это Кристофер, что он хочет свести меня с ума, но потом поняла, что нет, это шкаф. И знаете, что он мне ещё сказал?

Прикладываю на пару секунд апельсин к уху, как будто это телефон, и я кого-то слушаю, а потом разжимаю руку. Апельсин упал на пол и покатился в сторону. Я шагнула к Кэндону почти вплотную.

– Что он следит за вами. Через люстру. Вы ведь знаете, да? Люстры – они самые коварные.

Я начала смеяться. Сначала тихо. Потом громче. И громче. До визга.

– Люстры! Боже мой, если бы вы только знали, что они делают, когда мы спим!

Кэндон замер, все ещё вежливый, но уже отступающий назад от моего обострения. Он достал телефон.

– Я вызову медсестру.

– Вызовите всех! – прокричала я. – Пусть принесут клетку. Я туда залезу. Мне будет удобно. Там тесно, а теснота держит голову вместе, знаете?

Я повалилась на пол. И, сев, засмеялась снова, но теперь тихо. Кэндон вышел очень быстро. И когда дверь закрылась, я осталась в комнате одна.

Тишина.

Я поджала колени, обняв их руками, и посмотрела на люстру.

Она, конечно, молчала.

И это было так приятно.

Потому что, когда ты сам управляешь своим безумием, оно становится оружием. Покой в голове – это скучно. А вот контроль над собственным безумием, – это почти свобода.

Прошло не больше получаса, но дом за это время превратился в улей. Сначала пришёл Кэндон – с той самой холодной улыбкой, за которой скрывался приказ: убрать, закрыть, нейтрализовать. Потом – двое врачей в одинаково серых костюмах и невыразительных лицах. А затем появился он.

Кристофер.

Он вошёл последним, но его присутствие автоматически стало главным. Все замолчали. В воздухе – напряжение. Я сидела на диване, сложив руки, спокойная, почти даже ленивая.

– Где она? – тихо спросил он, оглядывая комнату.

– Здесь, – ответила я. – В полном сознании, без фантомов, голосов и шкафов, говорящих на французском, и Кэндон напрягся.

– Она была в истерике, – сказал он врачам. – Кричала о люстре, разговаривала с апельсином, у меня есть запись.

– Запись? – переспросила я, как будто не в курсе, что за мной неделями наблюдали.

Кристофер смотрел на Кэндона, как будто уже чувствовал запах гари.

– Да. Комната под наблюдением, внутренняя камера. Сейчас покажу, – Кэндон достал планшет и быстро нажал несколько кнопок. – Вот здесь должно быть…

Он замолчал, а я знала, что там ничего нет.

– Сейчас. Секунду… – голос стал резче. Он промотал. Промотал ещё.

Экран чёрный. Пусто.

Я мягко улыбнулась.

– Камеры?

– Какие камеры?

Врачи переглянулись. Один из них обернулся к Кристоферу.

– Простите, мы не знали, что за девушкой ведётся скрытое наблюдение. Это юридически…

– Да не ведётся! – сорвался Кэндон, понимая, что все идет к краху перед его идолом, – Она… она была, я сам подключал. Почему нет записи?

– Может, вы устали? – мягко сказала я. – Или… Перенервничали? Кэндон, подышите.

Я встала и подошла ближе к врачам.

– Вы же специалисты. Скажите, разве у неуравновешенной пациентки могут быть чёткие мысли, логичный ответ и нормальное давление?

Один из врачей кивнул. Второй посмотрел на Кристофера.

– На данный момент признаков острой психиатрической нестабильности нет. Пульс в норме, зрачки нормальные, речь чистая.

Кэндон резко повернулся к Кристоферу.

– Я клянусь, сэр, она только что визжала, сидела на полу, говорила о шкафах и люстрах. Это было!

– А теперь вы – единственный, кто об этом говорит, – я склонила голову, – Получается, странно ведёте себя именно вы.

Тишина повисла. Кэндон сжал губы, его лицо потемнело, как небо перед бурей. Он посмотрел на меня, и я поняла: он понял.

Я знала о камерах.

И о том, что они ничего не пишут.

Потому что кто-то отключил запись. На днях. Специально.

Кристофер подошёл ближе.

– Вы сами всё видели! – Кэндон срывался. Голос его дрожал, и я впервые замечала у него пот на лбу. – Вы все были здесь! Она час назад каталась по полу, визжала о люстре, разговаривала с… С апельсином!

Доктора переглянулись. Один поднял бровь, а второй отступил на полшага.

– Апельсин? – с наивной улыбкой переспросила я. – Какой апельсин?

– Вы что, забыли?! – Кэндон повернулся к Кристоферу. – Она держала его в руках, прижимала к уху, как телефон. Господин, я клянусь, я сам это видел!

Кристофер стоял, не двигаясь, он ничего не говорил, не останавливал, только смотрел на нас обоих.

– Можете показать? – ласково спросила я.

Мужчина корчится.

– Апельсин, Кэндон? – Мягко говорю, – Принесите его, покажите врачам.

Он замер, потом резко метнулся к столику, к подоконнику, к моим вещам. Стал шарить, двигать коробки, приподнимать подушки. Всё в резких, нервных движениях. Пульс у него, кажется, был слышен всем.

– Я… он был… – он почти шипел. – Только что! Он был здесь! Прямо здесь, вы же его держали, Амелия! Я помню!

Он начал откидывать шторы, поднял одеяло, заглянул под кровать, показывая врачам то, что они и должны были увидеть.

– Он правда верит в апельсин? – шёпотом сказала я врачу, и тот вздрогнул, медленно кивнув. – Посмотрите на него… Он ищет плод, с которым, по его словам, я разговаривала. Вам это не кажется странным?

Кэндон швырнул стул.

– Они были здесь! Где они?! Она их спрятала! Она всё подстроила!

– Кто «они»? – переспросила я, мягко. – Апельсины?

– Она сводит меня с ума! – Кэндон развернулся к Кристоферу. – Сэр, она играет! Она знает! Камеры! Апельсины! Я видел!

– Достаточно, – сказал один из врачей уже жёстче, – Господин, ваш помощник явно переутомлён. Мы не можем продолжить осмотр, пока он…

– Я в порядке! – Кэндон сорвался. – Она… она знает про потайную комнату! Она знает про проход! Она всё придумала!

Бинго.

Я опустила голову, чуть прикусив губу, скрывая усмешку, мысленно обращаясь к родственнику:

«Спасибо, дядя Ральф. Ты оказался прав: когда надавить достаточно сильно – даже самые преданные трескаются».

– Про какую комнату вы говорите? – невинно поинтересовалась я. – У нас тут обычные комнаты.

Врачи смотрели на него теперь уже с осторожностью. Один отступил ближе к двери, второй достал планшет, чтобы что-то записать.

– Ты же сказал, что были записи? – вмешался наконец Кристофер. Его голос был ровным, почти равнодушным. – Где они, Кэндон?

– Я… не знаю… Они были… Они… – он будто задыхался. – Господин, она… она переиграла меня.

Снова тишина.

– Вы же врач, – я обратилась к мужчине в сером. – Скажите честно. Кто сейчас кажется вам опасным для себя и окружающих – я или он?

Доктор опустил глаза.

– Мэм… сейчас вы выглядите абсолютно психически стабильной. А он…

– Он не спал? – тихо вставил Кристофер.

– Похоже на острое истощение. Психоэмоциональный срыв. Агрессия, бредовые утверждения… – врач пожал плечами.

Кэндон бросил на меня последний, полубезумный взгляд – и вышел. Почти выбежал, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась. В комнате снова стало тихо. Я медленно выдохнула, и только тогда позволила себе мысленно развернуться.

Апельсины лежали в том самом потайном коридоре, за фальш-панелью у стены.

Их было трое. Один – с нацарапанной ручкой рожицей. Дядя Ральф знал, куда вести, и что делать в секунду, когда я сказала про апельсины.

И я поймала себя на мысли, которая показалась опасно-приятной. Может, иногда действительно стоит прикинуться сумасшедшей. Потому что когда «едешь крышей» – у тебя есть право делать всё.

Прошло секунд двадцать. Я уже слышала, как врачи перешёптываются, собирая свои вещи. Один из них подошёл ко мне, что-то спросил – но я даже не вслушивалась.

И тут крик.

– АПЕЛЬСИНЫ!

Кэндон.

Я вскинула голову. Крик был снаружи, за дверью. Затем – глухой стук. Что-то упало.

– Вы все! Все идите сюда! Они тут!

Врачи переглянулись. Один побледнел. Второй сразу направился к выходу. Кристофер остался стоять. Смотрел на меня. Я вежливо подняла бровь, как будто спрашивала: а что теперь?

Мы вышли в коридор. На узкой деревянной тумбочке стояла белая фарфоровая тарелка. В ней три апельсина. Один с нацарапанной рожицей и криво прилепленной наклейкой от банана. Они выглядели… Весело. И абсурдно.

И невероятно реально.

– Вот они! – Кэндон едва не тряс указующим пальцем. – Она! Она их туда положила! Это она!

– Она хочет, чтобы я сошёл с ума! Она играет! Господин, скажите им! Скажите, что я не сумасшедший!

Я сделала шаг вперёд. Остановилась на приличном расстоянии, склонила голову чуть вбок, как будто рассматривала экспонат в музее.

– Мистер Кэндон, – тихо, почти сочувственно сказала я. – Откуда здесь апельсины?

Он замер.

– Вы же знаете.

– Но я же не выходила из комнаты сейчас, а вы выходили.

Молчание..

Врачи начали переглядываться. Один из них уже достал бумажник с удостоверением, будто готовился к экстренному решению. Другой отступил к телефону на стене.

– Простите, – я обратилась к ним, теперь уже мягко, деловито. – Могу я кое-что предложить?

Они обернулись на меня.

– Пожалуйста, только с разрешения моего мужа, – кидаю взгляд на Кристофера, и тот без эмоционально кивает, – Я думаю, мистеру Кэндону стоит пройти у вас короткую профилактическую госпитализацию. Наблюдение. Всего несколько дней. Он… выглядит переутомлённым. И явно под давлением.

Я перевела взгляд на Кристофера.

Он молчал. Как всегда. Смотрел. Взвешивал.

– Отведите его, – сказал он, давая докторам добро.

– НЕТ! – выкрикнул Кэндон, отступая. – Господин, вы же не можете… я же…

– Это всё она. Она сводит всех с ума!

Я чуть склонила голову.

– Или вы себя, мистер Кэндон?

Дальше всё было просто: врачи подошли с мягкими словами, предложили успокоительное, один из них осторожно взял его за локоть.

Кэндон начал кричать.

По-настоящему. Не истерично, а как человек, который осознал, что всё кончено, и кто-то ещё это видит.

– Это она! – заорал он, – Она всё подстроила! Она играет! Господин, скажите им!

Я подошла ближе, но не к нему – к тарелке. К несчастным апельсинам. Улыбнулась. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы его это разорвало изнутри.

– Как жаль… – сказала я тихо, почти ласково. – Что беззащитных людей так внезапно настигает безумие. Особенно, когда они столько сил потратили, чтобы довести до него кого-то другого.

Он замер. Я видела, как в его глазах дрогнуло что-то животное. Что-то обречённое. Это было лучше любого извинения.

Я повернулась к врачам, улыбнулась:

– Я уверена, мистер Кэндон будет в надёжных руках. Он просто… устал. Так бывает. У каждого своя точка невозврата, разве нет?

С позволения Кристофера (он всё ещё молчал, что было куда громче слов), врачи увели Кэндона. Он сначала бормотал что-то, потом вдруг обмяк, будто понял: бесполезно. И я стояла, смотрела.

Когда он исчез за дверью, я медленно подошла к перилам на втором этаже. Отсюда весь холл – как на ладони. Входные двери, лестница, колонны. И – Кристофер. Он шёл рядом с врачами. Не глядя ни на кого. Но я знала – он всё слышал. Всё понял.

А рядом с ним появился дядя Ральф, который только что зашел через парадный вход. Уверенный, ироничный, как всегда.

Он посмотрел наверх первым и улыбнулся. Как будто сказал: «Я знал, что ты сможешь».

Кристофер поднял взгляд следом. Вот он не улыбался, но в его глазах не было привычной холодной стены. Была… пауза.

И почти – страх.

Я стояла на верхней ступеньке. С прямой спиной. В легком платье ниже колена. Но сейчас – я была не жертва. Я была угроза.

Они оба смотрели на меня.

И только я знала, что именно с этого момента всё по-настоящему начнётся.

Глава 8

Кристофер

Я не поздоровался с Ральфом. Не потому что не хотел. Не потому что не заметил. Просто – не смог. Всё внутри было слишком… громким. И одновременно оглушающе пустым.

Я чувствовал, как мои шаги гулко отдаются по мраморному полу, но будто не касался земли. Словно проваливался в каждый следующий шаг.

Она знала.

Она всё знала.

Она не просто не сошла с ума, она меня… Переиграла?

Нет.

Это невозможно.

Это смешно даже, она? Амелия? Эта тишайшая девочка в кружевной ночной рубашке, которая даже смотреть в глаза не умела без того, чтобы покраснеть?

Я сжал кулак, пальцы хрустнули. Прошёл мимо Ральфа, как мимо мебели. Он что-то сказал мне в спину, как обычно, с усмешкой, с этим своим театральным «ну что, племянничек».

Я не ответил. Не мог. Я должен был всё просчитать. Я всё всегда просчитываю. Всех. Но не её.

Когда дверь моего кабинета закрылась за мной, я сделал пару шагов и… Замер…Воздух показался тяжёлым. Я повернулся, сел в кресло, облокотился локтями на стол и опустил голову в ладони.

Что это было?

Показуха? Случайность? Помощь извне?

Или…

Я резко выдохнул, будто попытался выбить дурную мысль из себя:

– Она не могла всё спланировать. Не могла…

Но внутри… Внутри что-то почти восторженно шептало:

А вдруг могла?

И вдруг – я улыбнулся. Почти неосознанно. Как будто в груди расправились крылья, и в том, что я проиграл – была какая-то… Живая искра.

Первая за долгое время.

Чёрт возьми.

Я не услышал, как открылась дверь. Ральф никогда не стучал.

– Ты дашь мне хоть сесть или собираешься испепелить взглядом воздух дальше?

Я поднял голову, но не откинулся на спинку.

Он сам взял кресло напротив, развалился в нём, как на курорте. Всё тот же вальяжный хищник в костюме от Тома Форда.

– Я бы спросил, как ты, – начал он, – Но лицо у тебя как у человека, которого переиграли в его же доме. Ах, да… Именно это и произошло.

Я не ответил.

Промолчал, долго, тщательно собирая слова, но даже они расползались в руках.

– Ты подставил её под игру, – продолжил он. – А она переиграла всех. Даже тебя.

– Я не играю, – отрезал я, хрипло.

– Тогда жаль. Потому что ты проиграл так, как проигрывают только те, кто не умеет признавать, что уже участвуют.

Я медленно встал, подошёл к бару у стены, налил себе виски, не предложив ему.

Он не обиделся.

Он наслаждался моментом.

– Ты ведь не только зол, – сказал он спокойно. – Ты восхищён.

Я повернулся к нему.

– Не смеши меня.

– О, Крис, – он усмехнулся и склонил голову, – Я знал, что тебя пробьёт не классическая блондинка с искусственными бедрами, а маленькая девочка с глазами оленёнка, которая, оказывается, умеет ставить шах и мат. В ней столько света, что ты пытался его задушить просто потому, что не знал, что с ним делать. И теперь она им светит прямо тебе в лицо.

Я не сдержал раздражения:

– Ты хочешь сказать, я должен восхищаться тем, чтоона устроила спектакль, чтобы спастись?

– Нет. Я хочу сказать, ты восхищаешься этим уже, и тебя бесит, что я это вижу.

Ральф встал, не спеша. Подошёл ближе, постучал пальцем по столу:

– Она не просто выжила. Она научилась ходить по льду, не проваливаясь, и теперь ты не можешь понять: бояться тебе её или… Восхищаться дальше.

Он уже был у двери, когда сказал, не оборачиваясь:

– Ты не боишься, что она безумна. Ты боишься, что она тебя разрушит… С ласковой улыбкой на лице.

Дядя уходил, а я оставался. С виски в руке, с тишиной в груди, и с голосом в голове, который шептал: если это и война – то это самая красивая угроза, что я видел.

Ральф был почти у самой двери, когда бросил фразу – лёгкую, как капелька яда в вине:

– Ты всегда недооценивал ферзей, особенно если они носили кружево вместо брони.

Я замер. Он уже взялся за ручку, но теперь я смотрел только в его спину, не отрываясь, как снайпер через прицел.

Он знал.

Он знал, что она была в белье в тот вечер, когда никто, кроме неё и меня, не должен был знать.

Мой разум рванул за ним цепочку логики, как хищник за следом.

Ферзи. Шахматы.

Чёртовы шахматы.

Он же говорил об этом однажды: «Интереснее всего наблюдать за тем, как чистые фигуры пытаются остаться белыми в партии, где доска давно вся в крови.»

Я повернулся медленно. Он всегда хотел попробовать воспитать не короля, а королеву. Сначала его безумная мысль оставить Кэр и учить нас вместе семейному делу, потом мечты о дочери, и сейчас… Сейчас невинный ангел с белоснежными крыльями попал под его мешень.

– Это ты – выдохнул я.

Ральф остановился, не оборачиваясь.

Только плечо чуть дрогнуло от смеха или от признания, я не понял.

– Ты всё подстроил, – медленно прошептал я, – Ты дал ей информацию. Ты подсунул ей карту. Ты научил её играть.

Он слегка повернул голову. Его профиль будто вырезали из мрамора – ухмыляющийся, древний, без возраста.

– Я? – сказал он тихо. – Я просто показал ей, где находится доска. Остальное – она.

Я молчал, не понимая, как он так легко сломал ангела, которого я хотел отправить подальше. Мне не удалось справиться. Ведь пока я пытался спасти девочку от монстра, она попала в руки к дьяволу. И мне был виден её взгляд на лестнице, когда моего лучшего преданного помощника утаскивали врачи из-за её же козни, ей понравилось. Амелия не должна была вступить в грязь, и пока я её обводил стороной, она упала и погрязла по уши.

– Ты не понял, племянничек… В этой партии я уже не игрок. Я зритель. И, знаешь… Давно не видел такой прекрасной игры.

Он ушёл, а я остался с гудящей тишиной внутри и с чувством, будто впервые за много лет меня обвели вокруг пальца двое сразу.

Я не был пьян. Я был на полпути. На той тонкой грани, когда огонь в груди кажется яснее, чем голос совести.

Именно в такие минуты я всегда звонил ей. Набрал без колебаний.

– Приезжай. Одна. Никаких водителей.

– Как тогда? – отозвался голос.

Я не ответил. Через сорок минут она была в доме. Тихая, как тень. Та, которую все недооценивали.

Тётя Бэт. Жена Ральфа. Женщина, которая любила свой шелк, свои тайны и… Мои руки на своей талии.

Она вошла без слов. Мы давно не нуждались в приветствиях.

– Вижу, ты снова решил, что сам себе опаснее врагов, – сказала она, оглядывая бутылку и два пустых бокала.

– Один был не для тебя. Я просто напомнил себе, что умею пить за двоих.

Она села на диван, закинув ногу на ногу, глаза сверкают – акулы бы завидовали.

– Ну, рассказывай. Ты же не просто так позвал меня, пока твоя девочка играет в королеву безумцев, а твой дядя в Бога-режиссёра?

Я усмехнулся.

– Они вдвоём шатают доску.

– И ты боишься упасть?

Я вздохнул.

– Мне казалось, я держу её в руках. Всё. Ситуацию. Брак. Дом.

Она подошла ко мне.

– А она вырвалась?

– Нет, – я качнул головой, – Она… поднялась над этим. Вывернулась. Переиграла. И Ральфа, и Кэндона. И, возможно, меня.

Бэт села на подлокотник кресла, в котором я сидел. Пальцы её скользнули по моей шее.

– Значит, ты чувствуешь себя мальчиком, которого впервые оставили в темноте?

– Это не просто темнота. Это она. Я запутался в собственном капкане.

– И ты позвал меня… чтобы почувствовать контроль?

– Я позвал тебя, потому что с тобой я могу быть хуже, чем есть, – прошептал я. А с ней… Я хочу лишь огородить ее от себя.

Это пугает.

Бэт прикусила нижнюю губу.

– Значит, ты выбрал.

Я промолчал.

Она склонилась ближе и прошептала мне в ухо:

– Ведь всё равно хочешь меня. Даже сейчас, потому что ты знаешь: со мной ты реальный, а с ней – ты мечта, которую не достоин.

Я обернулся к ней.

– Да, – сказал я. – Но именно поэтому с ней страшнее, потому что там есть шанс.

Она ничего не ответила. Этого было достаточно, чтобы её обидеть.

Тётя снова наливала себе, держа бокал грациозно, как будто играла на сцене, а не сидела в моём кабинете посреди дня в платье цвета вина.

Бэтани Ривер-Билфорг. Бэт. Та, кто всегда знала, как пахнет грех. И как вкусно он сочетается с мужским крахом.

– Ты злишься не на неё, – сказала Бэт наконец, – Ты злишься на Ральфа, потому что он тебя переиграл. Опять. Он использует людей, как фигуры, а ты не лучше, – усмехнулась она. – Просто твои фигуры умеют плакать.

Я криво улыбнулся.

– Почему ты с ним?

– С Ральфом?

– У тебя могло быть всё. Свобода. Бриллианты. Кто-то помоложе.

Тётя Бэт отпила и не сразу ответила.

– Потому что в нём сила. Сложная, жестокая, молчаливая. А я слишком люблю монстров, чтобы спать с добрыми.

Женщина встала и наклонилась надо мной, демонстрируя декольте.

– Но ты, Крис, – ты – монстр, который думает, что ещё может быть человеком. И это… куда вкуснее.

Мурчание тут же сменяется вопросом:

– Ты всё ещё хочешь его наказать? —

– Хочу, – признался я, не отводя взгляда.

– Тогда накажи его через меня, – прошептала она.

Я не спросил, точно ли она этого хочет.

Я знал. Она – хотела. Я – хотел. И где-то глубже я ненавидел себя за то, насколько сильно.

Хватаю тетушку за горло, содержимое её стакана колыхнулось, капнув огромной каплей на стол.

Я заставлю её слизывать.

Бэт ставит стакан, поднимая свою мини юбку от платья к талии. Как всегда, готова. Женские руки скользят по моему телу, облаченному тканью, но возбуждение приходит лишь от одной мысли: как играла моя женушка, засадив моего помощника по полной.

Амелия оказалась не такой невинной, но внушаемой. Даже не знаю, хорошо это или нет, но однозначно интересно. В этот момент я следил за каждой её эмоцией. Особенно, когда она спрашивала моего разрешения, чтобы Кэндон отдохнул в клинике. Девочка, не боясь, смотрела мне в глаза, в её зрачках мелькало озорство, а кончик языка проскользнул по полной нижней губе.

– Ты так легко возбуждаешься.

Женский голос прерывает от картинки, которая раз за разом проносится в моей голове. Девственные губы, маленький мелькающий язычок, победная поза, в которой стояла девушка на ступенях. Голос, отрывающий меня из пьяного бреда грубее, прокуреннее, чем у моей фантазии.

Тетя лезет за поцелуем, но я отталкиваю ее к столу, и пока она садится, расстегиваю ремень и спускаю брюки вместе с боксерами.

– Надеюсь, ты такая же влажная, как и обычно, потому что нежно не будет.

Бэт раздвигает ноги. Сучка лишь отодвинула полоску едва заметных стринг в сторону, смотря вызывающе мне в глаза. Никаких провести головкой члена даже по ее половым губам, только грубо вставляю до громкого стона.

– Отыграйся на мне, Кристофер.

Руки тети обхватывают мою шею, ноги обвивают талию, благодаря чему она заставляет приблизиться нашим телам. Нападаю на женские губы, двигая бедрами. Рваные стоны попадают в мой рот, рука хватает женщину за волосы, как тогда, в первый раз, когда она на мое восемнадцатилетие подарила мне себя. Приостанавливаюсь, разрывая поцелуй, чтобы дернуть верх её платья на тонких бретелях вниз и оголить её грудь.

Но в самый момент тишины. В тот короткий промежуток, где тяжёлое дыхание только начинает оседать, дверь распахнулась.

Я не сразу понял.

Только когда взгляд Бэт стал стеклянным, я обернулся и увидел Амелию. Она стояла на пороге в простом светлом платье, цвета сливочного масла в босоножках. На лице ни ужаса, ни слёз. Только безмолвие. И… Щелчок. Как будто что-то внутри неё встало на место.

– Простите. Я не знала, что у вас… Занятие, – сказала она тихо.

Её голос был спокоен, безобиден, почти светел.

– Амелия, – выдохнул я, внезапно не зная, что говорить.

Я молчал, а она уже знала всё.

– Простите за беспокойство, мистер Билфорг. Миссис Билфорг, – она чуть склонила голову.

И ушла. Тихо, но спешно. Я так и остался стоять с рукой на спине другой женщины, в другой женщине. С яростью, которой больше некуда было деться, потому что наказал я не дядю, я как будто ранил себя.

Глава 9

Амелия

Я шла по коридору босиком, сняв босоножки, сжимая их за тонкие веревочки в руках.

Пол был холодный, чуть влажный, как будто кто-то вытер его после только что случившегося. Или, может быть, это я была сырой – внутри. Опустошённой. Пустой. Размытой. Мои пальцы держали край платья, будто он мог склеить из меня что-то цельное. Он не мог.

Я хотела увидеть в нём человека. Того, кто испугался моей наивности. Того, кто посчитал меня слишком чистой. Того, кто убегал не из презрения, а из страха испортить. Я ведь почти… почти поверила, что за всем этим была боль. Его собственная, искалеченная.

Но нет. Он просто был тем, кто есть. Мужчина, который трахает жену собственного дяди, родившую троих детей. В своём кабинете. В то самое время, когда она – его законная жена – делает всё, чтобы выжить в его собственных играх.

Победа, что случилась несколькими часами раньше, вдруг превратилась в кислую тень. Как будто я съела нектар, но послевкусия не было. Только горечь… И тошнота.

Я вошла в комнату, села на край кровати.

Поджав под себя ноги, я обняла себя, осторожно, чтобы не распасться. На лицо снова легла та самая маска, которую я давно научилась носить.

Снаружи – ровное дыхание. Внутри что-то дрожит, плавится, хочет кричать.

Я не плакала. Слёзы были бы честнее, а я не хотела быть честной.

Сейчас во мне не осталось ничего светлого: ни наивности, ни надежды, ни тёплых сказок о том, что чудовище боится только собственной доброты.

Чудовище не боится.

Чудовище просто трахает другого монстра, пока ты стоишь в дверях.

И всё же…

Я почему-то не ушла, не кричала, не разрушила кабинет, потому что знала: теперь я – опаснее, я больше не хочу быть спасённой, я умею защищаться.

Он вошёл без стука.

Точнее залетел.

Как всегда.

Я сидела в кресле у окна, босыми пальцами цепляя край подушки. Волосы спутаны, и это было единственное, что во мне казалось невыдержанным.

Кристофер закрыл дверь. Медленно. Слишком тихо для такой ярости в его глазах. Он не кричал – он закипал изнутри.

– Что бы это ни было, – сказала я, не поворачиваясь к нему, и не дожидаясь того, что он скажет, – Ты уже говорил, что я – ошибка. Можешь идти и трахнуть кого-нибудь ещё. В доме, кажется, ещё остались женщины постарше тридцати пяти.

Он подошёл ближе. Его тень упала мне на плечо.

– Ты перегибаешь, Амелия.

– Я? – рассмеялась я, и в моём голосе дрожал лёд. – А как ты называешь это? Сцена, где меня чуть не увозят в клинику, потому что твой ручной шакал решил, что я сошла с ума, тоже перегиб?

Он прошёл мимо меня, остановился у стены и прижал кулак к губам.

– Я хотел, чтобы ты сдалась, чтобы ты перестала играть, но ты решила превзойти всех, даже Ральфа.

Я поднялась резко прямо в его спину. Что это ещё за пьяный бред?

– Ах, значит, ты знаешь, что он мне помог?

Он обернулся.

– Я всё знаю.

– Тогда ты знаешь и то, с кем ты спал, когда я открыла дверь.

Тишина.

Он не ответил.

– С женой своего дяди, с матерью троих детей, со своей тётей. Это уже не просто игра, Кристофер. Это – ты настоящий.

Он подошёл ко мне близко. Очень близко.

– Не смей. Ни слова о Ральфе. Ни слова о том, что ты видела. Ни намёка. Если ты ещё хоть раз…

– Что? – прервала я его. – Что ты сделаешь, Кристофер? Закроешь меня в клинике? Сошлёшь на другую виллу? Или трахнешь кого-нибудь престарелого прямо здесь, чтобы заткнуть?

Муж выдохнул, резко, сердито. Его рука сжалась в кулак, но я не отступила.

– Что? Это страх в глазах, что придётся ответить за свои поступки перед дядей?

Мужчина подошёл так близко, что я почувствовала запах алкоголя на его дыхании. И боль в глубине глаз. Он не знал, злиться ли, желать, или бежать.

– Я сказал: молчи, ты не говоришь с ним. Ни о чём.

Я наклонила голову, как будто рассматривала его.

– Боишься, что он узнает, какой у тебя вкус на родню?

Он схватил меня за запястье, сжал. Я не вздрогнула. Смотрела ему прямо в глаза, ведь мама отрывалась на мне и похуже.

– Если ты дашь мне повод, Амелия… я не посмотрю на фамилии.

Я улыбнулась.

– Ты уже не смотришь, Кристофер. Ни на фамилии, ни на последствия.

Он отпустил мою руку, развернулся, шагнул к двери и замер на полпути.

– Я не знаю, что из нас получится. Но я знаю одно: если ты будешь продолжать играть, то я начну играть жёстче.

– Попробуй, – прошептала я, – И увидишь, как шахматная королева ломает доску.

Под слова Ральфа, которые я вторила, мой муж ушёл. Я осталась, и впервые за долгое время мне действительно было… Страшно. Не за себя. За него.

Потому что я начинала выигрывать, а он – терять себя, равновесие. Это не тот Кристофер, о котором ходили легенды. Дом затих, как будто никогда не жил. Мраморные полы стали холоднее. Воздух тише. Даже часы, казалось, перестали тикать, боясь потревожить меня.

Я встала перед зеркалом. Босиком. В платье, которое теперь было моей бронёй. Прядь волос прилипла к щеке, но я не убрала её. Рука дрогнула, и я поняла, что это не от страха, а от осознания.

Кто я?

Не так давно я боялась стука в дверь. Боялась, что он посмотрит слишком пристально. Боялась ошибиться в слове.

Я была хрупким существом с глазами из стекла, с голосом, похожим на лепесток бумаги.

Теперь…

Я угрожала. Я играла. Я смотрела прямо в глаза человеку, который мог отрезать палец чужому за взгляд.

И он – отступал.

Было ли это силой? Или безумием?

Я не знала.

Просто чувствовала, как под кожей кипит что-то новое. Жгучее. Острое, как холодный металл. Не злоба – воля.

Я взяла в руки телефон. Пара часов прошло с тех пор, как Кристофер ушёл из моей комнаты, хлопнув дверью сдержанно, но громко.

Он думал, что я сломаюсь, что я буду плакать, что залезу под одеяло и исчезну.

А я стояла перед зеркалом, готовая стать кем-то, кого сама ещё не знала.

Мои пальцы нашли нужный контакт.

Дядя Ральф.

Гудок. Один. Второй.

Он ответил, будто знал, что я позвоню.

– Ты не спишь? – спросила я, опуская голос почти до шёпота.

– С твоим мужем под одной крышей? Никогда больше, – смеется он, намекая на то, что натерпелся не мало, пока растил его.

– Что-то случилось?

– Нет.

– Что-то должно случиться.

Пауза. Он затаил дыхание, я это почувствовала. И продолжила:

– Мне нужно, чтобы ты помог собрать гостей. Сегодня на вечер, на прием.

– Амелия… – в его голосе проскользнула ирония, но и что-то ещё. Предвкушение. – Кристофер не принимает в этом особняке гостей без важного повода.

– Ну, я же тоже уже в какой-то степени здесь хозяйка. Тем более, как-то Кристофер упрекал меня за наивность в отношении брака и в сравнение ставил женщин из общества. Хочу попробовать.

– Они спрашивают разрешения у мужей.

– Ну, а я его спрашиваю у вас, дядя. Вы – единственный, с кем мне не страшно играть на терпении моего мужа.

Тишина в трубке была согласием.

Мягким, почти отеческим. И пугающим.

Я отключилась и посмотрела в зеркало.

И впервые в жизни не увидела там ни девочку, ни жену, ни жертву.

Там стояла я.

Та, что знает, как сражаться.

Та, что готова начать партию заново.

***

Я проверила бокалы – все ровно, хрустально, без пятен. Лёд не растаял. Вино – правильной температуры. Свет – мягкий, золотой, без давления. Двери – открыты.

Пространство внизу выглядело… другим. Больше воздуха, больше простора, как будто дом дышал впервые за годы. Пока муженек приходил в себя от выпитого и недавнего шока, я готовилась. Сегодня я – хозяйка.

Кристофер появился у лестницы так, как всегда – тяжёлым шагом, напряжённой спиной. Словно не спускался – сползал в мир, который больше не знал, кому принадлежит.

– Что ты… – начал он, но я не дала договорить.

Я повернулась, глядя прямо ему в глаза:

– Пока ты пытался отойти от алкогольного опьянения, я пригласила гостей.

Никакой агрессии, ни угрозы, ни вызова.

Просто факт.

Мужчина застыл. Глаза метнулись от меня к бокалам, от бокалов к открытым дверям.

На его лице читалось всё – подозрение, недоверие, и что-то вроде… Страха. Он не знал, что именно я рассказала. Не знал, насколько далеко зашла моя игра.

– Гостей? – выдохнул он, будто надеялся, что ослышался.

– У нас ведь ни разу не было вечера. Дом скучает, – я повернулась к столику с напитками, аккуратно поправив бутылку. – И потом, когда все думают, что ты безумен, лучше всего устроить праздник. Чтобы посмотреть, кто придёт.

И в этот момент я услышала знакомые шаги за дверью. Потом голос:

– Вот он – наш герой.

Дядя Ральф.

Я затаила дыхание не потому, что боялась, а потому что в этот момент мне понадобилось усилие, чтобы не улыбнуться.

Кристофер обернулся к двери с выражением, которое я бы назвала паникой, если бы не знала, насколько он ненавидит терять контроль.

Он подумал, что я всё рассказала.

Но дядя просто вошёл и… Улыбнулся.

– Ты стал таким же хмурым, как твой отец, когда что-то затевал, – сказал он, пожимая Кристоферу руку, как ни в чём не бывало.

Я смотрела на них и чувствовала, как вся позиция переворачивается. Как будто я – не подопытная, не кукла, не слабая девочка, которую хотят отправить в клинику. Я – режиссёр сцены.

Кристофер бросил на меня взгляд. В нём было слишком много вопросов. Но теперь я не спешила с ответами. Пусть сам их ищет. Дядя, понимая все, отходит в сторону к напиткам, оставляя нас наедине, а мой муж сокращает расстояние между нами.

– Кто тебе разрешил? – Практически шипит он.

– Я не думала, что мне нужно разрешение, чтобы пригласить тех, кто уважает твою фамилию.

– Ты хочешь, чтобы я унизил тебя перед гостями? – Прошептал он, наклонившись ближе. – Или ты надеешься, что они спасут тебя от последствий?

Я уже хотела ответить – не знаю даже, что именно: что он перегибает, что я имела право. Но в этот момент двери зала оживились.

Первый гость вошёл, потом ещё один. Смех, лёгкие запахи духов.

И с ними – она.

Кэролайн.

Я не успела даже удивиться, что она всё-таки приняла приглашение, потому что Кристофер замер. Будто кто-то нажал на выключатель внутри него. Руки, что секунду назад были сжаты в кулаки, ослабли. Челюсть чуть дрогнула. Он не сделал ни шага вперёд, ни назад. Только смотрел. Смотрел на сестру, которая не смотрела в его сторону. Она направилась ко мне. Спокойная, без улыбки, но и без страха.

– Добрый вечер, Амелия. Спасибо, что пригласила.

Я видела, как Ральф едва заметно качнул головой. Кристофер продолжал стоять, как камень. И впервые за долгое время, не он диктовал, куда пойдёт вечер.

Кэролайн пошла к дяде Ральфу спокойно, сдержанно, как будто не было лет молчания, как будто она не презирала этот дом за то, каким стал её брат

А Кристофер…

Кристофер будто отмер, как будто изнутри что-то оборвалось, и он на миг забыл, что секунду назад собирался сжечь меня взглядом.

Мой муж повернулся медленно, глядя только на сестру, и пошёл за ней без рывка, без угроз. Он никогда не выглядел уязвимым. Но сейчас…

Я стояла среди белых гирлянд и тихой классической музыки, будто чужая в собственном приёме. И внезапно мысль ударила в голову: «Мама…».

Я не пригласила её.

Я знала, что если бы пригласила только близких Криса, это бы всё равно было предательством в её глазах. А тут все общество, которое побоялось дать отказ фамилии Билфорг.

Мама не простит. Она умеет делать больно молчанием или жалостью, или напоминаниями, что я «всегда была не той из сестёр».

Я сглотнула.

Гости начали входить в зал. Одни – важные, другие – просто необходимые. Кто-то здоровался тепло, кто-то делал вид, что я – не хозяйка этого дома, а просто его часть.

Я чувствовала себя… картиной на стене. Но потом – увидела его.

Алекс.

Сын посла.

Он стоял у входа в тёмно-синем костюме, с лёгкой улыбкой на губах и глазами, которые умели смотреть как-то… Иначе.

⠀Я не знала, откуда у меня взялась эта привычка – искать его глазами. Но я улыбнулась. Мягко, не дерзко. Просто… По-человечески. И он улыбнулся в ответ.

В этот миг мне захотелось забыть, в чьём доме я стою. Забыть, чья рука могла сжать запястье за секунду до появления гостей.

Я просто стояла.

В платье, которое выбрала с осторожностью. В зале, который пах доминированием Кристофера.

И всё-таки – я улыбалась.

Счастье длилось недолго.

Периодами во время приема с ощущением полного изгоя я ловила злостные взгляды Кристофера, но, к счастью, он отвлекался на сестру, которая мило беседовала в компании Джареда и Элоизы. Мой двоюродный братец пообещал жениху Кэролайн, что не сведет с неё глаз, раз уж она решила приехать. Так же я была мишенью для взглядов женской половины гостей, которая буквально пожирала меня с осуждением. Настолько, что я даже засомневалась в выборе этого алого короткого платья с открытой спиной. Но хуже всего было не это…

Она подошла слишком близко. Настолько, что я почувствовала, как её запястье скользнуло вдоль моего, будто случайно.

Нет, ничего случайного с Бэтани Билфорг не бывает.

– Ах, Амелия, – выдохнула она, глядя сквозь бокал шампанского. – Знаешь, иногда ты напоминаешь мне меня… До того, как я поняла, что мужчин нельзя очаровать невинностью. Они едят её, а потом плюют.

Я не ответила, ведь шлюшка-жена дядюшки, который мне помогает, пользовалась моментом, когда я была одна у столов и уязвима.

Говорить с ней, – как спорить с ядом. Он побеждает даже молчание.

– Он говорил о тебе, – продолжила она, глядя поверх гостей. – Несколько дней назад. Сказал: «Пугающе светлая. Как будто нарочно родилась, чтобы мучить грешников». Потом засмеялся. И… – она сделала паузу, позволив тишине капнуть прямо в душу, – Выкинул бокал в камин. Интересно, почему?

Я резко вдохнула, но снова ничего не сказала.

– Хотя, знаешь… – Она провела пальцем по краю своего бокала. – Кристофер всегда говорил, что я – самое зрелое тело из всех, кого он знал. Это его слова, не мои. Он любил это слово – зрелое. Интересно, он всё ещё любит бананы, или стал увлекаться зелёными яблочками?

– Я предпочитаю быть яблоком, тётя, – произнесла я. – Их не трогают грязными руками, их срывают, когда готовы. А ещё яблоко не выглядит так, как будто через пару дней сгниет.

Её глаза на мгновение сузились.

– А ты уверена, что твоё деревце не растёт слишком близко к краю утёса? Такие хрупкие ветки, знаешь… Легко сломать.

В груди что-то заныло.

Она знала, куда бить. В меня. В мою уязвимость.

Я могла играть в безумие, могла улыбаться, когда рядом смерть, но она знала, как сказать что-то, что не оставляет синяка, но ломает изнутри.

– Не знаю, – прошептала я. – Но, может, когда оно сломается, оно упадёт прямо вам на голову.

Я повернулась и пошла прочь.

Плечи горели. Сердце колотилось. А за спиной звучал смех – хриплый, надменный, взрослый.

Тот самый смех женщины, которая боится только одного – потерять свою власть.

И я уже чувствовала, что отняла у неё больше, чем могла бы словами. Иначе бы она не подошла изливать свою желчь, продолжая играть мирную тетушку.

Я вышла с балкона, где пахло табаком, вином и женской враждой, и спустилась по ступеням, ведущим в сад.

Воздух был свежим и влажным. Словно мир сжалился и решил дать мне глоток тишины.

Туфли скрипнули по гравию. Я шла, не зная куда – между кустов, вдоль дорожек, туда, где стояли фонари, отбрасывающие мягкий янтарный свет на стриженые изгороди.

Хрустальная нить на шее тянула – подарок Кристофера. Точнее подарок, купленный Кэндоном от моего мужа. Или ошейник? Сегодня я не могла сказать точно.

Я опустилась на скамейку у изгиба аллеи. Живот сжался от боли, но не физической. От того, как легко можно быть растоптанной, когда ты мягкая.

Я ненавидела себя за то, что мне всё ещё больно. За то, что эти слова Бэт сжигали кожу сильнее, чем прикосновения Кристофера.

– Ты не любишь шум, да?

Я вздрогнула.

Алекс стоял чуть позади, в расстёгнутом пиджаке, с тем самым усталым, честным взглядом, в котором не было ни капли игры.

Только человек.

Только сочувствие.

– Прости, – сказала я тихо. – Я не… Не знала, что кто-то заметит.

– Я заметил.

Он сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы я почувствовала: я не одна.

– Ты часто убегаешь в сад, когда становится слишком больно?

Я горько улыбнулась.

– Часто, когда забываю, кто я. Или когда слишком хорошо помню.

Мы замолчали. Только стрекот насекомых и редкий шорох в траве сопровождали нас.

Алекс повернулся ко мне. Его глаза были тёплыми, как чай, когда горло саднит.

– Я не знаю, кто сделал тебе больно. Но я чувствую, что ты держишь всё в себе… Так, будто боишься, что рассыплешься.

Он посмотрел вдаль.

– Ты заслуживаешь не прятаться. Заслуживаешь быть счастливой.

Я посмотрела на него. На его искренность, на пальцы, чуть дрожащие от волнения. На сдержанную нежность, которой мне так не хватало.

– А если счастье – это просто тишина? – спросила я. – Ни боли, ни криков, ни яда…

– Тогда я готов быть этой тишиной, Амелия.

– Алекс…

Он взял мою ладонь, не как любовник, а как тот, кто увидел во мне что-то раненое и захотел стать бинтом, а не ножом.

И в эту секунду я подумала: если бы я была свободна, возможно, я бы в него влюбилась.

Но я не была свободна.

Я была пешкой, ставшей королевой, и кровь на моих пальцах не смывалась даже в самых тёплых руках.

Запах лаванды и роз опьянял не хуже, чем игристое в бокалах. Тёмные дорожки среди аккуратных кустов, освещённые мягким золотом фонарей, скрывали всё, что не предназначалось для чужих глаз. Я облокотилась на мраморную перилку, опуская подбородок на ладони и не в силах унять дрожь внутри.

– Ты от чего-то убежала, – тихо сказал голос за спиной.

Я обернулась.

Взгляд Алекса был спокойный, чуть тревожный. Он держал в руках бокал, который, видимо, даже не пил, а просто носил с собой, как повод находиться в гуще взрослых.

– Я… хотела подышать.

– Ты не умеешь врать, – он усмехнулся, и это прозвучало удивительно мягко.

Я молчала, глядя мимо него, вглубь сада. И вдруг почувствовала, как он становится ближе. Медленно. Не по-мужски агрессивно, а как будто давая мне право отступить. Но я не отступала. Я устала быть той, кто всё время уступает.

– Я вижу, тебе больно, – сказал он. – Я не спрашиваю, почему. Но… если бы ты захотела, я бы мог стать тем, с кем тебе хотя бы не больно.

Я медленно подняла на него взгляд. Мягкие черты лица, добрый свет в глазах. Как кто-то может быть таким настоящим в доме, где все играют?

Он протянул руку, осторожно коснувшись моей щеки. Вдох – и я закрыла глаза. Мы были слишком близко, и всё же никто не дышал громко.

Только сердце.

Моё.

Его.

Стукались в унисон.

Когда его губы коснулись моих, я не отшатнулась. Всё моё тело кричало: «Наконец». Он не был груб, не был настойчив. Он просто был… Алексом. Спокойствием. Теплом. Выбором.

Поцелуй становился глубже. Мягким, но отчаянным. Моё сердце будто рассыпалось на куски и собиралось заново. Я не знала, что будет дальше. Я даже не думала.

Алекс опустил руки на мою талию, пробираясь нежными прикосновениями к оголенной спине. Мои руки обвились вокруг шеи, забыв обо всех гадостях, что творятся вокруг, в доме, в браке. Я хотела забыть и забыла, что я замужем.

И в эту тишину, как удар плетью, нарушил звук шагов. Ровно в момент, когда руки сына посла добрались до моих ягодиц.

Гулкие, тяжёлые шаги вернули к реальности. Я оторвалась от Алекса, резко выпрямившись.

На дорожке стоял Кристофер. Его лицо будто застыло. Не ярость – нет. Холод. Сухой, обжигающий ледяной холод, от которого даже кусты, казалось, затрепетали. Он не сказал ни слова. Просто смотрел.

И впервые за всё это время я увидела, что в его глазах горит нечто большее, чем просто контроль. Что-то сломалось. В нём. Или во мне.

Я смотрела на Алекса, всё ещё чувствуя вкус его губ на своих. Его рука легонько коснулась моей щеки, и мне захотелось снова стать той, кто верит в доброту, в спасение, в простую человеческую нежность. Но я знала, что этот сад, этот вечер и эти чувства – всё это слишком опасно для него.

– Алекс, тебе нужно уйти, – прошептала я, отступая на шаг и стараясь не смотреть ему в глаза. – Пожалуйста.

– Амелия…

– Я не хочу, чтобы тебя втянули в это. Просто… уйди. Пока ты можешь. Пока он не сорвался окончательно. Он меня не тронет.

Мои пальцы скользнули по его запястью, задержавшись чуть дольше, чем следовало. Он понял. В его глазах промелькнула тревога, но он кивнул. Без слов. Он уходил, не сказав ни слова, и в этом молчании было больше заботы, чем я заслуживала.

А потом – шаги. Медленные. Уверенные. Лёгкий стук каблуков по камню. Муж появился из темноты, как всегда, когда чувствовал угрозу, когда хотел застать врасплох.

Кристофер.

Он отступил в сторону, давая Алексу пройти. Словно позволял, но глаза его горели так, будто внутри сгорало всё. Он даже улыбнулся. Почти. Почти по-доброму.

– Поздновато гуляешь, мальчик, – пробормотал он, глядя тому вслед. – Воздух уже прохладный. Можно простудиться.

Алекс ничего не ответил. Он просто ушёл. Ушёл, а я осталась, чувствуя, как каждая клеточка моего тела напрягается под его взглядом.

– Ты знаешь, – произнёс он наконец, подходя ближе. – Я должен тебя поздравить. Сыграла красиво. Даже я чуть не поверил.

Он приблизился вплотную, его дыхание коснулось моей щеки, но в нём не было ни тепла, ни желания, – только ярость, облечённая в самообладание.

– Я предупреждал тебя, Амелия. – Его голос стал низким, хриплым. – Не играй в игры, если не готова проиграть.

Я выдержала его взгляд. Хотела бы, я бы дрогнула. Но мне нужно было быть сильной. Или хотя бы выглядеть так.

– Может, это ты не готов проиграть. Мне.

В его глазах что-то мелькнуло. На долю секунды. А потом снова холод. И я поняла: теперь он не просто злой. Он разъярен. И от этого ещё опаснее.

Я стояла в темном саду, сердце колотилось так громко, что казалось, что его услышат все вокруг. В мужских глазах горел огонь, который я раньше никогда не видела. Это была не просто ярость – это была настоящая буря, готовая смести меня с лица земли.

– Ты… Ты не видишь границ, Амелия? – его голос звучал резче ножа, холодно и опасно. – Я слишком много позволял тебе. Ты играешь со мной, как с игрушкой, а я терпел, думал, что ты поймешь, что это не игра.

Я пыталась что-то ответить, но слова застряли в горле.

– Вставай на колени, Амелия. Сейчас ты будешь показывать мне, кто твой господин.

– Крис, там гости в доме… – я сдавленно шептала, пытаясь унять дрожь в голосе.

Он хмуро посмотрел на меня и сказал, с таким холодным твёрдым тоном, что кровь застыла в жилах:

– Если кто-то придёт – я заставлю их смотреть.

От его слов меня пробило дрожью, но я не могла уступить.

– Я не стану на колени.

Кристофер взорвался:

– Это не просьба, Амелия. Ты – моя. И ты будешь доказывать это. Сейчас.

Глава 10

Кристофер

Она коленилась передо мной, дрожащая, глаза её широко раскрыты и пол

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.