Федор Челноков
Эмигрантские тетради. Исход

© Издание на русском языке. ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибр®

Рукопись Федора Челнокова

Дмитрий Новиков

У этой рукописи необычная судьба. Даже в том, как она стала вновь доступна через сто лет, есть некая случайность. Ведь свидетельство противостоит безликим силам истории, его голос возвращает прошлому нечто сокровенное, идущее сквозь время, – рассказ очевидца. Его обретение выглядит как исторический роман, где рукопись наконец дошла до адресата. У этого романа множество поворотных моментов, без которых эта книга не стала бы возможной. Первый раз открыв файл с рукописью на высоте 11 тыс. метров в самолете, который летел из Парижа в Москву, я испытал чувство человека, который вдруг соприкоснулся с жизнью давно ушедшей, но говорящей со мной так, как будто все происходило снова и сейчас. Такова была эмоциональная сила текста, обращенного к неизвестному мне адресату, что дистанция, отделяющая от прошлого, исчезла, и у меня возникло пробирающее до дрожи ощущение, что я первый, кто через сто лет, на высоте одиннадцати километров читает это письмо, постепенно переходящее в дневник. На первой его странице значилось: «1919 г. 29 июля нового стиля, Белград». В этом состоит особенность рукописи, относящейся к тому жанру дневников, где желание автора рассказывать о происходящем приподнимает его над временем, превращая личную историю в свидетельство об эпохе.

Еще в самолете, не зная, кому было адресовано это письмо-дневник, не предвидя его ценности как документа о периоде «исхода», последовавшего за революцией и приходом большевиков в Крым и Одессу, я ощутил прикосновение истории – чувство, которое до сих пор полагал литературным изобретением. Мне стало понятно, что рукопись будет опубликована, хотя в тот момент я с трудом лишь продирался через незнакомый почерк. Читая дневник, я постепенно погружался в чужую жизнь, пытаясь увидеть, перенести его в знакомые мне обстоятельства, представить его себе нашим современником или, наоборот, самому перенестись в прошлое. Казалось бы, не так много лет прошло и писал он на русском языке, но все же это был другой язык, за которым стоял другой мир. Не так ли устроена всякая память – и историческая память в частности? Мог ли предполагать автор дневника, что его будут читать как историческое свидетельство? Читал ли кто-нибудь эти строки до меня или прошло сто лет, прежде чем послание дошло? Примерно такие мысли были у меня, пока, поглядывая в иллюминатор, я медленно продвигался по рукописи, угадывая слова, ощущая себя путником, провалившимся в катакомбы, где на него уставились глаза людей, нарисованные на стенах.

Что мне было на тот момент известно об авторе текста? Федор Васильевич Челноков (1866, Москва – 1926, Берлин), потомственный почетный гражданин Москвы, промышленник, был прадедом родившейся и живущей в Париже Наташи Никулиной-Бахрушиной. Она и передала мне рукопись. Встреча с Наташей оказалась поворотным пунктом исторического детектива, продолжением которого была лежащая на самолетном столике рукопись. Это случилось так. Как-то Сергей Митурич, директор издательства «Три квадрата», посетовал, что сейчас, когда они готовят публикацию международного академического труда по Русско-японской войне, сложно подобрать фотографии с российской стороны фронта. Я сказал: «Что за проблема? У меня же они есть». Я имел в виду большую тумбу со стеклами, которая всегда, сколько я себя помню, стояла в дальнем темном углу. В ней хранились фотографии моего прадеда Сергея Васильевича Челнокова (1861, Москва – 1924, Копенгаген), про которого я лишь знал, что он эмигрировал после революции и умер в Дании.

Фотографии на стекле в стереоскопическом формате рассматривать нужно через специальный прибор – стереоскоп. В нем они становятся объемными, в чем и состоят волшебство и тайна. В детстве я рассматривал их: там были снежные горы, водопады, парусники, дети, играющие на улицах незнакомых городов, там застыли причудливые экипажи, франты и дамы в костюмах не нашего времени. По остановившемуся, безмолвному миру, напоминавшему фантастику Герберта Уэллса, путешествовать можно было долго, пока не уставали глаза, хотя путеводителя по прошлому не прилагалось. Дело в том, что на фотографиях редко где были подписи, а если и были, они указывали либо время, либо место: «Рим», «Мытищи», «Порт-Артур», так, будто все остальное само собой понятно. Посмотрев новыми глазами на эти фотографии, я впервые удивился тому, что никогда не пытался узнать что-то об этих фотографиях, что мне ничего не известно о прадеде-фотографе, что не осталось никаких записей: ни дневника автора, ни писем, ни документов. Как могло случиться, что от прошлого остались только изображения? Удивительным, всегда думал я, было лишь другое время, где пешеход, идущий вдоль Собора Св. Петра, не коснется башмаком брусчатки и где ребенок, играющий в чехарду, так и будет вечно висеть в воздухе. Да, там все было как в перевернутой подзорной трубе, и лишь магический аппарат оживлял стекла.

После разговора в издательстве я задумался о том, почему молчит время. Молчание в семье о прошлом было частью негласного контракта, который делал жизнь нормальной, исключая то, было опасно. Но и сама опасность была тоже скрыта молчанием. Лишь позже, изучая прошлое семьи, я узнал, что брат моей бабки Наталии Челноковой, дочери фотографа, погиб в лагерях в 1944 году. За исчезнувшими дневниками, уничтоженными письмами действительно стоял тектонический сдвиг, затронувший «связующую нить времен». Тот разговор с Сергеем Митуричем заставил меня посмотреть на эти фотографии иначе: кто он, фотограф? Что я знаю о нем, его семье, его жизни?

Для нашего рассказа важен именно фотографический след, который приведет нас к обнаружению рукописи Федора Челнокова. Фотографии, будучи вытащены из тумбы в углу комнаты и представлены публике, открылись в новом качестве: это были очень выразительные работы, за которыми угадывалась фигура неординарного, мыслящего мастера. И действительно, вскоре обнаружилось, что Сергей Челноков был членом Московского художественно-фотографического общества, входил в его правления и жюри, а также был лауреатом дореволюционных фотографических выставок. Фотографии С. Челнокова производили впечатление на всех, кто их видел, и вскоре, в 2015 году в Музее Москвы состоялась большая выставка «Сергей Челноков. Открытие коллекции». На выставке среди семейных фотографий оказался небольшой снимок, на котором была запечатлена девочка с куклой. Такая же фотография обнаружилась на комоде в парижской квартире Наташи Бахрушиной-Никулиной, правнучки Федора Челнокова. Федор и Сергей Челноков были родными братьями, оба эмигрировали после революции, однако, если дочь Федора Лидия (1897, Москва – 1978, Париж), девочка с куклой, осталась в Берлине, а затем перебралась в Париж, то дочь Сергея Наталия после смерти отца в Копенгагене в 1924 году возвращается вместе с матерью в советскую Россию. Благодаря фотографиям Сергея Челнокова, которые оказались хранителями прошлого, стоило вытащить их из зоны молчания, стал доступен еще один фрагмент памяти – на этот раз письменной.

Тогда, в самолете я спросил себя: как происходит, что в истории нечто оказывается утаенным, а потом выходит на свет? Как из этой вечной игры видимого и утаиваемого складывается время истории, с которым мы имеем дело? Вынырнув из ниоткуда, фотографии и тексты начинают говорить сильнее, проникновеннее, за ними едва различимым шумом обозначает себя коллективный опыт целого века. Так устроена история дневников и фотографий: через них мы прикасаемся к общему опыту, где история эмигранта-фотографа Сергея Челнокова и история эмигранта-мемуариста Федора Челнокова оказываются лишь эпизодами в огромной общей истории России, пережившей в XX веке небывалые потрясения. Отсюда эффект чудесного выживания, который сопровождает восприятие этих документов. Ведь в том, как фотоархив Сергея Челнокова уцелел после революции в подвале дома в Чистом переулке, в том, как хрупкие стекла бережно сохранялись при переезде из одной коммуналки в другую, уже есть типическое для эпохи, когда все письменные семейные документы по соображениям безопасности уничтожались. И точно так же есть нечто типическое в том, как благодаря сохраненным фотографиям через сто лет в Париже обнаруживается рукопись другого русского эмигранта, который писал в Берлине, без надежды, что его рукопись когда-либо будет опубликована на родине. Слова о «небывалом бедствии, постигшем Россию», которые мы встречаем на первой странице «Исхода», все эти белые пятна и стертое прошлое помогают понять ту драматическую ситуацию, в которой Федор Челноков ведет свой дневник эмигрантских скитаний, а затем, живя в гостинице в Берлине, пишет, пытаясь рассказать для кого-то в будущем о жизни, которой уже никогда не будет.

Федор Васильевич Челноков, 1922 г., Ялта

Именно этот мотив свидетельства для неких неведомых потомков и стал мне открываться как ведущий, по мере того как я знакомился с текстом Федора Васильевича. Вполне возможно, что этот мотив и был тем, что связывало его с жизнью до поры до времени, поскольку, подобравшись в воспоминаниях к тому дню, в котором он писал, Федор Челноков сводит счеты с жизнью. Сам этот факт заставляет относиться к рукописи иначе – как к некоему предсмертному слову, в котором говорящий хочет сказать самое главное. И действительно, драматические обстоятельства отразились и на самой рукописи, и на ее судьбе: часть дневника Федора, описывающего повторный исход из России, оказалась утрачена еще в Сербии, а часть воспоминаний, написанных уже в Берлине, была уничтожена дочерью Федора Лидией. Почему? За этим жестом смятения девушки, оставшейся без средств к существованию в чужой стране после самоубийства отца, стоит слишком много, чтобы мы могли об этом здесь рассказать, он лишь позволяет догадаться о той пропасти отчаяния, на краю которой писались воспоминания, и о тех невысказанных в тексте мыслях, которые автор унес в могилу. Вот эта, ненаписанная драма жизни, оставила свой след на рукописи, изъяв из нее неизвестную нам часть. Что было в ней? Почему именно она вызвала такую реакцию «девочки с куклой»? Возможно, там было нечто, с чем дочь была категорически не согласна? Отразился ли в этом ее конфликт с отцом? Или там был текст, как-то объясняющий его самоубийство?

Лидия Федоровна Челнокова, дочь автора рукописи Федора Челнокова

На рукопись падает и отсвет последовавших времен – это повороты судьбы, позволившие ей сохраниться. Ведь Лидия Челнокова полагала, что отец ее предал, оставив одну, однако она все же решила сберечь его текст, понимая, что он уже принадлежит не только ее семье. Возможно, теми же чувствами сохранения «связующей нити» руководствовалась ее двоюродная сестра – Наталия Челнокова, когда в ноябре 1917 перетащила хрупкий фотоархив отца в подвал дома напротив и затем не дала ему погибнуть при переездах.

Из наших разысканий в итоге сложилась такая картина. Вот Федор, Сергей, Михаил и Василий Челноковы – четыре брата, потомственные почетные граждане Москвы, принадлежащие к купеческому семейству, обосновавшемуся в городе еще в середине XVIII века. Вот их дед, он заложил в Мытищах кирпичный завод, и благодаря закупленным передовым технологиям кирпичное производство Челноковых стало одним из самых востребованных: из кирпичей с клеймом «Челноков» построено здание МХТ, северное крыло Политехнического музея, здание Московской думы (ныне музей Отечественной войны 1812 г.) отстроена почти вся Остоженка. Клейма «Челноков и Шапошников» встречаются на Пречистенке и в районе Чистых прудов, их можно увидеть в подвале дома 24 по Мясницкой в ресторане «Петрович», если вглядеться в слегка потемневшие кирпичные своды подвала. Челноковы состояли в родстве с многими известными московскими купеческими династиями: Третьяковыми, Бахрушиными, Боткиными, Алексеевыми, Ильиными. Это тот исчезнувший мир, о котором рассказывает Федор, начиная воспоминания с детства, где его повествование вписывается в жанр автобиографии. Сцена всей предшествующей московской жизни абсолютно необходима для понимания дневников «Исхода». Становится понятным, почему автор оказался вместе со своим братом Михаилом (1863, Москва – 1935, Панчево, Сербия) на борту парохода, стоящего на рейде в Одессе, «где, по слухам, творятся всякие безобразия». Проясняется общая тональность, в которой он пишет.

Дневник «Исхода», в котором герои сразу оказываются во власти судьбы, начинается с описания противостояния в распоясавшейся на набережной Одессы толпе, с сопротивления анонимным силам истории. Но что же, Федор Челноков до этого момента почти ничего не знал о политической ситуации в России? И здесь мы подходим к особенности его текста-воспоминания: он не только был хорошо о ней осведомлен, но семейство Челноковых было активно вовлечено в политическую жизнь страны. Михаил Челноков – последний московский городской глава, лидер партии кадетов в Думе, а после ноябрьского переворота – участник подпольной организации сопротивления «Правый центр». Брат Сергей, фотограф – гласный московской Думы от партии кадетов. В декабре 1916 Михаил входил в одну из групп либеральной оппозиции, готовившей отстранение царя. И вот, находясь вместе с Михаилом на борту парохода в Одессе, он опять избегает любого содержательного разговора о политике, словно он исключительно честный человек и все политические фигуры, с которыми встретится их делегация, – от барона Врангеля до одного из рода Рюриковичей, – будут интересны для него лишь как характеры. Этот любознательный, умный взгляд, который будет нас сопровождать на протяжении всех страниц дневника, превращает описание балканских скитаний Федора и Михаила в непринужденный, местами ироничный рассказ об одном из драматичных эпизодов истории Белого движения. Свидетельство Федора Челнокова тем более ценно, что он, казалось бы, стремится держаться позиции стороннего наблюдателя. И здесь нам не стоит удивляться тому, что некоторые портреты деятелей Белого движения не совпадут с каноническими – именно в свободе языка и оценок притягательность его текста, имеющего незамысловатую драматургию дневника.

Слева – Михаил Васильевич Челноков, справа – Федор Васильевич Челноков, 1922 г., Ялта

Продвигаясь по тексту воспоминаний, я спрашивал себя: кто он, Федор Челноков? Мог бы я найти с ним общий язык, были бы у нас какие-то общие взгляды, смог бы я с ним по-дружески поболтать? Или меня бы отрезала от него подчеркнутая отстраненность, ироничность, местами язвительность Федора Васильевича, то самое пушкинское, из эпиграфа к Онегину «внутренне высокомерие», о котором поэт добавляет: «быть может, необоснованное» ("sentiment de supériorité, peut-être imaginaire"). Вопрос у меня возникал, поскольку, как всякий читатель, я хотел бы знать, полагаться ли мне на то, что он мне рассказывает, в какой мере я могу принять его видение, его картину мира? Ведь читая, мы в какой-то мере соглашаемся с автором, а в какой-то мере спорим, вступаем с ним в диалог.

Михаил Челноков с женой Елизаветой и сыном Васей в дверях своего дома в Белграде, 1922 г.

Вот о чем я думал, когда, уже неоднократно прочтя текст, получил фотографию Федора Васильевича периода эмиграции, когда он писал свои воспоминания в Берлине. Ее мне прислала Наташа Бахрушина в ответ на просьбу найти хоть какие-нибудь свидетельства жизни Челнокова в эмиграции. Она неожиданно нашлась в доме матери Наташи, в Антибе. Эта фотография человека с бородкой, спокойно смотрящего прямо в объектив, вполне совпадала с моим представлением об авторе текста. Рядом с ним его брат Михаил, тот самый последний московский городской голова, о котором Столыпин сказал, что из всех людей он хотел бы иметь дело только с ним, поскольку он – «человек дела». Вот этот ровный, спокойный, созерцательный взгляд и сопровождает нас в воспоминаниях Федора Васильевича, поразительно перекликаясь с фотографиями его брата, Сергея, которые и привели нас к предложенным здесь воспоминаниям.

Текст Федора Челнокова изначально представлял собой рукопись, состоявшую из 16 пронумерованных тетрадей. Тетради не были разбиты на главы в соответствии с предметами, о которых идет речь: это были воспоминания в той изначальной форме, в которой они записывались Федором. Текст не был как-либо правлен самим автором, и новые воспоминания, к которым он возвращался, писались в продолжение уже написанного, а не вставлялись в соответствующее место в более раннем тексте, где о предмете шла речь.

Оригинальный текст рукописи распадается на две различных по содержанию и манере письма части. Первая описывает эмиграцию из России и скитание по Балканам с последующим возвращением в Крым, вторая содержит воспоминания о московской жизни. Дневник эмиграции, публикуемый в настоящем издании и названный нами «Исход», описывает путь русской делегации, возглавляемой Михаилом Челноковым и представляющей Белое движение. Часть дневника, описывающая повторное бегство из России, судя по обнаруженному письму дочери, Лидии Челноковой, была утрачена еще в Сербии.

Первая тетрадь

Ялта – Одесса

Друзья мои, милые и дорогие, друзья, нет дня и часа, чтобы я не думал о вас и чтобы сердце мое не болело о вас[1]. Слава Богу, слухи доходят до нас, что Крым освобожден и думается, что живете вы опять в сносных условиях, если только недостаток питания не дает себя чувствовать. Тем больней думать мне о вас, что живем мы здесь с Михаилом Васильевичем[2] и В. Н. Смольяниновым в весьма хороших условиях. Правда, что великое по неожиданности бедствие, заставившее нас бежать из Одессы, было потрясающе, а для меня невыносимо, ввиду насильственной разлуки с вами, но теперь эти переживания отошли довольно далеко назад. Факт остался фактом, и приходится терпеть и ждать того счастливого момента, когда можно будет нам опять соединиться.

[Я выхал из Ялты в среду, 13 марта[3] 1919 года, на пароходе «Константин». Еще в Ялте, сидя на палубе, мне почему-то думалось, что эта поездка, рассчитанная всего на дней восемь – десять, принесет что-то неприятное. Одно то, что пришлось ехать 13-го числа, да еще в среду, поддерживало это предчувствие, но в то же время, желая себя успокоить, я задавал себе вопросы: что же может случиться? Правда, в городе поговаривали о скором приходе большевиков, но к этим разговорам все уж привыкли и настоящей цены им не давали.

Мои предчувствия еще поддерживались странным сном, который я видел за несколько дней до отъезда. Сон был странен и потому, что вообще я снов почти никогда не вижу. Сон заключался в том, что какой-то большевик меня ударил, тогда я размахнулся палкой и сильнейшим образом хватил его вдоль головы. Тогда большевик, обратясь ко мне своей скверной рожей, говорит: «Ну, помни апрель месяц». И действительно, наступавший апрель принес мне самые тяжелые переживания. Еще почему мне неприятно было выезжать 13 марта, было то, что год назад в этот самый день мы со Швецовым выехали в Симферополь в надежде проехать в Москву, но, кроме неприятностей и простуды, из этой поездки ничего не вышло. Однако мои плохие финансы все-таки заставили меня уехать в Одессу, где незадолго перед тем Франше д‘Эспере[4], командовавший там всеми французскими силами, высказался, что честь Франции требует, чтобы Одесса и ВЕСЬ юг России были ограждены от нашествия большевиков. Кто же в то время мог полагать, что честь Франции подобна флюгеру, а слова их верховного командования ложь?

15-го марта я благополучно прибыл в Одессу и вместо того, чтобы 22 марта возвращаться на «Константине» в Ялту, мы с Михаилом Васильевичем 23-го числа попали на «Грегор». ] Я уже имел билет и койку на пароходе, чтобы ехать к вам. С великой трудностью взобрался на пароход, причем из кармана у меня украли 6000 руб., но оказалось, что машина развернута, а рабочие разошлись по домам. Пришлось вернуться домой, а по дороге узнаю́, что наши «надежные и верные» союзники, несмотря на все их высокопарные слова, решили бросить город на произвол судьбы, а жителей предать наступающим врагам, которых всего-то было 3500 человек, а союзников 90 000[5].

«Великая победоносная армия»[6] решила сделать свое второе отступление из России. В первый раз в 1812 году легла вся победоносная армия, а теперь были брошены в море аэропланы, автомобили, танки и множество всякого добра, оцениваемого в десятки миллионов. «Непобедимые воины» валялись по улицам в пьяном естестве и палили в небеса, вероятно, по ангелам, так как, надо думать, уже не находили на земле существ, достойных сражаться с ними.

В городе все и вся забе́гали, как в развороченном муравейнике, все думали о своем спасении, но все это случилось так неожиданно, что никто толком ничего сообразить не мог, и мы с Михаилом Васильевичем оставались хотя и взволнованы внутренне, но никуда не метались и ничего не предпринимали, решив не двигаться с места. Однако нашлись люди, подумавшие о нас. В 11 часов вчера мы получили категорический приказ от наших друзей быть в шесть часов утра на пристани, где нас заберет баркас и доставит на пароход, заарендованный Швецовым и другими. Пароход должен был забрать до 200 лиц и доставить в Константинополь. К этому мы совершенно не были готовы.

Михаил Васильевич принялся заканчивать свои многочисленные дела, рвать бумаги, подводить итоги и, наконец, укладывать вещи. Я-то был налегке и в первом часу ночи улегся, чтобы встать в пять, а Михаил Васильевич провозился почти всю ночь, во время которой там и тут были слышны выстрелы. К шести утра, в виде исключительного благополучия, нам удалось найти двухколесную тележку, взвалили на нее багаж и отправились на пристань; если бы не эта тележка – мы не могли бы двинуться с места, так как не смогли бы дотащить даже части багажа до пристани, которая отстоит далеко.

Одесса – Константинополь

С этого начинаются наши злоключения, не принесшие нам, слава Богу, никакого зла. На баркасе под дождем мы мокли часа два, наконец добрались до громадного парохода «Грегор», но на нем не оказалось винта, руля, канатов, пищи, воды и еще разных других необходимых принадлежностей для плавания. У нас с Михаилом Васильевичем оказалось семь бутылок коньяку, которые нас и прокормили. Мы нашли тех, у кого были съедобные вещи, а потому нас угощали охотно.

Взобравшись на пароход, мы узнали, что с нами должно было выехать 2000 французских солдат; французы за это взялись буксировать наш пароход до Константинополя, за вывод же парохода из Одессы эти господа взяли 200 000 руб. Начались томительные ожидания прихода буксира и французов, но все напрасно. К вечеру узналось, что французы в последний момент отказались от условий, оставив у себя деньги. Положение наше было ужасно, пароход двигаться не мог, есть и пить нечего; так как я́коря у нас не было, то мы были привязаны к другому пароходу «Юпитер», команда его была вся большевистская, и каждую минуту можно было ждать, что она явится к нам и устроит что-нибудь безобразное; с берега запоздалые пассажиры привозили известие о начавшихся грабежах и безобразиях, один из наших спутников вернулся с простреленной рукою. Причем за лодку ему пришлось заплатить 1500 руб. Говорили, что какого-то офицера голышом замотали в колючую проволоку и таскали по городу; к нам на пароход доставили даму, у которой только что ограбили все жилище, а ее саму выгнали на улицу.

Словом, на берег возврата нет, а на пароходе такие перспективы, что не дай бог. Наступила дождливая, сырая ночь, мы потягивали коньячок, а у кого что было подкармливали нас. Особенно милы были Ирина Владимировна и Николай Алексеевич Швецовы. Нужно, однако, было где-нибудь успокоиться. Наше помещение с Михаилом Васильевичем кто-то захватил, пришлось делать скандал почти до драки, хотя и дрались за ложе, больше похожее на гроб, чем на что-либо другое. Ночь прошла в этом ужасном ложе.

Встав, услыхали пальбу из пушек и пулеметов. Кругом нас стоят громады французских, греческих, английских броненосцев, а мы всё так же беспомощны. В городе набережная видна в бинокль, залитая народом. Что там творится? Говорят, идет грабеж лучшей части города, пушки палят, трещат пулеметы. Ирина Владимировна поит нас чаем, мы разливаем коньячок, кто-то отпускает нам колбасы, а едем ли или не едем – нет ответа. Вот уж 12 часов. Час, два, три – все та же неизвестность. Говорят, надо перебираться для чего-то на «Юпитер». А зачем? Почему там лучше? Никто не знает, а все тащат куда-то свои багажи. Сумятица, озабоченные лица. Хозяева, т. е. Швецов и компания, что-то шепчутся между собой. Жуть на душе, а саквояжи тащу.

Вдруг слух – не надо на «Юпитер», будем пересаживаться на другой какой-то пароход. Но время идет, оказывается вранье, никакого парохода нет. Опять жуть – опять вопрос – что же с нами будет? Уж вечереет, а просвета нет. Опять ночевать в «гробу» – а там что? И вдруг, как из-под воды, у самой кормы появляется какой-то пароход, совершенно черный, мрачный, а рупор кричит: «По приказу английского адмирала все пассажиры «Грегора» принимаются на борт «Капуртала», для доставки в Константинополь». «Ура!» – грянуло из освобожденных грудей. Ура! – в честь спасителей англичан. Все, как один, закопошились, ожили, бросились к своим вещам и мигом-мигом весь багаж и 250 человек оказались под английским флагом, т. е. неприкосновенны и обеспечены всем необходимым.

Прибыл адмирал, кто-то обратился к нему с горячей благодарностью, он выслушал, закусив нижнюю губу (видно, это его обычное состояние), и сквозь сжатые зубы процедил: «Рад, что это вас устраивает» – и уехал. Оказалось, что один моряк, наш спутник, довел до сведения англичан, что «Грегор» находится в состоянии аварии. По морским законам ближайший корабль должен немедля подать помощь, и помощь была дана. С этого момента мы попали под покровительство англичан – великое счастье в наше несчастное время! Это счастье мы оценили на другой день, когда узнали, что команда «Юпитера» собиралась ночью открыть кингстоны и утопить нас вместе с пароходом. Как только мы оказались на «Капуртале», случилось нечто, давно не виданное в России, – открылись его склады и, как град, из верхнего трюма в нижний посыпались большие жестянки с бисквитами, консервами и всем, что было нужно, чтобы нас кормить; град этот продолжался с час; с грохотом и шумом по доскам мчались эти жестянки, некоторые вскрывались, сыпались галеты, и мы ходили по белому хлебу, усеявшему пол.

Накормив и напоив всех, англичане предоставили каждому устраиваться, где как кто может. Дамам была отведена столовая и каюты, куда нас, бедных, не пускали. Кормили их вареньем и всякой штукой, но барыни не забывали нас и приносили всякие вкусные вещи. Все были счастливы и веселы. На другой день в самое Благовещение отслужили молебен (попы́ между нами тоже оказались). Во время этого молебна «Капуртала» снялась и направилась в Констанцу. Над Одессой шел грохот пушечной пальбы, мы были спасены, хотя и лишались родных и родины. Смутное ощущение радости за свою шкуру, надвигающейся беды на вас, незнание, что вы предпримете и где увидимся, – да и увидимся ли когда? – давило голову и грудь, и, несмотря на радость спасения, на душе тяжело.

А пароход уходил из Одессы, она исчезала под пушечную пальбу, наконец открытое море и видны лишь силуэты громад иностранных флотов, покинувших город и несчастную Россию. Ощутив безопасность, все отдыхали душой и считали появление «Капурталы» за чудо. Всем становилось все ясней, что если б не она, то судьба наша была бы действительно ужасна. Утром англичане подвели к нашему пароходу другой, отправлявшийся в Новороссийск. На нем поехал Новгородцев. Мы просили капитана этого парохода, если будет возможно, зайти в Ялту сообщить о нашей судьбе и просили его доставить вас в Константинополь. Мы же в Новороссийск не поехали, считая, что падение Одессы так отзовется на Новороссийске, что все равно придется бежать в Константинополь.

Константинополь – Салоники

[Итак, 24 марта мы перебрались на параход «Капуртала», который 25-го, в самое Благовещение, вышел в море. В тот же день мы были в Констанце. ] Поручив Новгородцеву позаботиться о вашей судьбе, мы с Михаилом Васильевичем решили остаться в Константинополе и оттуда выжидать событий и ожидать вас. Но вышло все не так, как мы думали. Новгородцев к вам в Ялту не попал, так как пароход туда не зашел. Мы, прибыв в Констанцу, были спущены с парохода только на пристань, которая была оцеплена солдатами и никого в город не пустили.

[В Константинополь прибыли утром 26-го, с парохода никого не спускали, говоря, что пароход будет отведен в карантин. ] Постоял он в одном месте, постоял в другом – все никого не спускают. Были люди с французскими визами на Константинополь – и тех не пускают. Наконец выясняется, что Константинополь – это французская зона, что никто из русских на берег спущен не будет и что «Капуртала» скоро снимется и нас повезут куда-то дальше. Куда, что, зачем? Ответа нет. Мы не то пленники, не то гости «Капурталы».

Простояв целый день на рейде Константинополя, любуясь этой очаровательной панорамой, мы дождались изумительного по красоте захода солнца, и к вечеру «Капуртала» снимается и, оказывается, нас влекут в Салоники. Французы не позволили ни одному русскому высадиться.

Судьба наша осложнялась, но делать было нечего. Милые наши спасители кормили и поили нас, ухаживали за дамами и, по существу, мы под английским флагом чувствовали себя хорошо, а поездка была очаровательна. Мы вошли в Мраморное море и шли Дарданеллами. Тут и там были видны следы только что окончившейся войны. Там разбитый турецкий форт, затопленный пароход, разгромленное здание, опять пароход и много их, и зданий, и фортов, берега красивы, светит луна, море неподвижно, компания многочисленна, чего бы еще желать? Кругом тишина, голые матросы-малайцы делают свое дело, офицеры-англичане приветливы. Эх, если б быть на воле, да о доме не болела душа, все было бы хорошо. А тут неизвестная будущность. Что ждет нас впереди? Салоники опять французская зона, что будет с нашими деньгами? В Константинополе за три-четыре апельсина еще берут николаевские 25 руб., а об украинских и говорить не хотят, а у нас только «укра́инки» и небольшое количество думских денег.

Однако ночь проходит, утром [27-го марта] все еще идем Дарданеллами. Вот место, где погибло шесть громад английского флота и на берегу погибло больше 100 000 войска. Идем дальше и входим в Эгейское море. Вдали видны очертания греческих островов Самотраки, Лемнос и других; наконец, обрисовывается конусообразный Афон. Он красуется вправо от нас голубой, стройный, воздушный и неподвижный в продолжении всего дня. А «Капуртала» все бежит и бежит. Опять ночь. Говорят, утром будем в Салониках.

Просыпаюсь часов в шесть, Афон все еще не скрылся, а стал только значительно меньше и вправо, но позади нас. А левей и впереди чудная розовая цепь гор. Это жилище богов. Мы перед Олимпом и Оссой. Пароход бежит по Салоникской бухте. Вдали виднеется значительный город, на рейде много судов, мы останавливаемся между ними, кто-то смотрит в бинокль и говорит – «вот странно, ведь это одни развалины, а где же город?» Кто-то вспоминает, что года два назад в Салониках был громадный пожар, пожравший почти весь город. Мы сидим на «Капуртале» и ожидаем своей судьбы. Наконец узнаем, что здесь французская зона, что мы прибыли неожиданно и не знают, что с нами делать, что к вечеру нас пересадят на другой пароход, а наш друг «Капуртала» получает другое назначение.

День идет, а мы все на нем, наконец, часа в четыре, подходит другой англичанин, пересаживают нас на него. Офицеры, малайцы провожают нас трогательно; некоторые из них еле скрывают свои волнения, переглядываются с нашими дамами, машут платками, утирают слезы и т. д. Оказалось, что команда парохода три года не была в обществе дам и за этот переезд кое-кто был сердечно ранен.

[На «Капуртале» на должностях матросов были малайцы – люди, которых прежде видеть не приходилось. Команда парохода состояла из восьми офицеров англичан, а матросов и других служащих было человек 30, костюм их состоял из очень пестрого полотенца, которое обертывается кругом бедер, и больше ничего, вместо обуви у них была дощечка с шишкой, которая пропускалась между большим и вторым пальцем ноги; похлопывая этой дощечкой по полу, малайцы ловко и скоро двигались куда им было нужно. Тело этих молодых ребят было темно-бронзовое, как жареный кофе, волосы коротки, жестки, совершенно черные, матовые, немного курчавые; тело их, без признаков жира, было сухо, но красиво мускулисто, роста среднего; некоторые по типу напоминали китайцев с жидкими рваными бороденками; сложение их было совсем особенное – прямые, широкие плечи, но с очень тонкой талией, так что верхняя часть тела походила на рюмку. Другие же по сложению подходили, скорей, к неграм, но лица их были красивы, глаза дико жгучи, и ох как заглядывались эти глаза на наших дам! Да, пожалуй, взгляды эти оставались небезответны. Двигались эти люди плавно, медленно. По утрам они усиленно мылись. На носу парохода были устроены краны, подававшие большое количество воды. Малайцы группами человека по три-четыре намыливались с головы до ног и долго методически мылись, обливаясь водой из этих кранов. Было ли это по требованию англичан или сами они так чистоплотны, кто их знает. Говор у них гортанный с носовыми звуками, по-английски понимали мало и толковать с ними [было] трудно. Наши пытались с ними дружить, шутили, давали на чай, делились папиросами и вообще допускали фамильярность. Англичане были этим очень недовольны: они считают их низшей расой, не заслуживающей человеческого обхождения. Требуя от них работу, англичане кормили и поили их хорошо, но во всем остальном обходились, как со скотом.

Пока мы были на пароходе, показывая расположение этим несчастным, допускали некоторую фамильярность с ними, малайцы как бы распустились, особенно по отношению к дамам. Дорого обошлось это малайцам. Как только мы покинули пароход, они были сильно избиты одним здоровенным офицером, который особенно сильно ухаживал за М. П. и по случаю расставания с ней хватил лишнию порцию виски. Когда потом узналось об этом избиении, М. П. стала сильно упрекать своего ухаживателя. Он ответил ей, что малайцы совершенные дикари, что им нельзя давать никакой подачки, что они страшно коварны и, если не держать их в трепете, может случиться, что они перережут всю офицерскую команду парохода. Может быть… может быть… они и правы, но на наш взгляд, это очень жестоко.

Интересно было видеть, когда их посылали на авральную работу. Сходилась почти вся команда в их пестрых повязках на темном теле, эта движущаяся радуга была очень красива. Нужно было поднять на борт лодку. Одни хватались за канат, другие подвешивались на другом, все они двигались, болтались в воздухе и кричали непривычными нам звуками какой-то мотив, напоминавший нашу «Дубинушку». Ловкость этих полулюдей-полуобезьян была поразительна. Болтаясь на канатах, им приходилось выкидывать разные акробатические штуки. В общем, картина была красива, страшно оживленна, а для нас, не видавших ничего подобного, очень интересна.

Малайцев кормили главным образом рисом, который перепадал и нам, с английским соусом кури[7] и разогретыми мясными консервами, или еще вкусней, с малиновым сиропом или другими вареньями. Хотя это полагалось только нашим дамам, которые в виде контрабанды приносили нам это кушанье, несмотря на то, что малаец-буфетчик старался изловить милых контрабандисток.

Еще нельзя без удовольствия вспомнить громадные тумбы оранжево-золотистого «честера» вышиной и толщиной в пол-аршина. Каждому из нас полагалось по четверть круга этого сыра в полтора пальца толщиной, и мы ели его, как хлеб. Было на пароходе и хорошее продажное вино, но его скоро запретили продавать, так как наши пассажиры так накинулись на него, что в офицерской среде стали случаться крупные скандалы. Вообще офицеры народ удивительный. Большинство из них вырвалось из Одессы с ничтожными средствами, а как только появилось вино, пошел шум и гам, и Бог знает откуда появились деньги.]

Но неумолимая судьба гонит куда-то наш новый пароход по направлению к выходу из бухты, где-то останавливается, с кем-то ведет какие-то переговоры, после чего пароход опять снимается и нас опять везут к городу. Слов нет, эта прогулка на пароходе в течение двух часов была очень приятна. Но оказалось, что у французов опять ничего не готово и нас тащат на какой-то итальянский пароход для ночлега. Оттуда нас погнали самым энергичным образом, и пароход наш вышел опять на рейд, всюду зажглись огоньки, очень красиво, но куда же везут нас? И – о чудо и радость! – мы опять увидали наш милый «Капуртала».

Вся команда, начиная с капитана и до последнего малайца, высыпала на палубу и под звуки «гип-гип, ура!» пароход наш пристал к «Капуртале». Никто нас не принял, а на «Капуртале», по случаю разлуки с нами, офицеры устроили попойку, и все оказались сильно пьяны, но, увидав наше возвращение, пришли в порядок, устроили нам самую радостную встречу. Опять угощали дам, опять пили вино, состряпали хор и долго в ночь неслись его звуки по шири Салоникского рейда, а в укромных углах парохода раздавались – не то тихий лепет, не то сладкий поцелуй опять увидавшихся дорогих друзей.

В то же время в недрах парохода в одной из кают жизнь совершала свое великое дело, у одной пассажирки наступили роды. Кому это следовало знать, переполошились, поднялась беготня, но ни акушерки, ни врача не было на пароходе. Что делать? Надо даму отправить на берег, но – французская зона! Как быть? Наконец после целого часа ругани между англичанами и французами даму посадили на катер и отправили в город, где все устроилось благополучно, но муж не получил права сопровождать свою жену.

Между тем жизнь на нашем пароходе шла своим порядком. Часть пасажиров осталась ночевать на «Капуртале», другая на пароходе, который катал нас так бесплодно по бухте, и я в том числе. Перед отходом ко сну я, Швецов, А. И. Шамшин и еще кто-то посиживали на палубе парохода и потягивали коньячок и еще какой-то напиток. Михаил Васильевич отправился на «Капурталу», где у него у одного была особая подвесная очень удобная койка.

Жизнь и событие и того и другого парохода были перед нами. Тот или другой пассажир приходил и сообщал нам о том, что и где было интересного, а величественная, чудная ночь распростерла свое необъятное небо над нами. Звезды и луна лили свой свет и на нас, и на близкие от нас жилища богов. Наша жизнь [и жизнь][8] необъятного неба сливались во что-то одно, что вливало в душу и покой, и смирение, и надежду, что если все так величественно кругом, то все, что случилось с нами и окружало, – ничтожно и легче смотрелось на себя. Эта ночь на водах Салоникской бухты останется у меня в памяти. Тут во мне произошел какой-то поворот. Я увидал, что в этой тайне рождения, и в сближении этих людей, и в этом небе надо всеми нами есть что-то высшее, какой-то покров, и стало тихо и покойно на душе.

Французский лагерь

Утром все зашевелилось, все ночевавшие на «Капуртале» переселились опять на наш пароход, началась укладка одеял, подушек и всего, что было вынуто из багажа. При этом я забыл свой знаменитый плед. Пароход двинулся опять в глубь бухты, нас оделили консервами и хлебом и на каких-то дрянных плотах сдали в руки дезинфекторов-французов.

Двадцать девятого марта, после почти недельного плавания на параходе «Капуртала», мы покинули его и перешли из английских рук во французские. Не стану говорить о гнусных и глупых приемах, показанных нам «самой цивилизованной нацией мира», скажу только, что часами нам пришлось валяться на вытоптанной траве, под которой протекала вода из дезинфекционной камеры, что вещи всех и так ограбленных людей были навсегда испорчены, что в дамской камере французы снимали фотографии с дезинфицируемых дам «в костюмах Евы», что я, намыленный, не получил [ничего], чтобы освободиться от мыла и грязи, накопленной за всю дорогу. Что об этом говорить, это произошло, но с этой минуты мы попали в лапы французов и должны были взобраться на грузовые автобусы, которые с бешеной быстротой помчали нас в стоячем виде куда-то в какие-то лагери, где нам нужно было отбыть карантин.

Надо удивляться, что все после этой дезинфекции и бешеной скачки целы и здоровы прибыли в лагери, занявшие громадное поле и представлявшие целый большой город длинных сараев с деревянными цементными или земляными полами. В каждом таком сарае находилось штук 30 или 40 приличных кроватей, но белье и одеяла требовали самой тщательной дезинфекции, а грязь белья и пыль одеял уподоблялись дезинфекционной камере и дороге, по которой мы приехали. Но что же было делать? Пришлось устраиваться и в этой образцовой обстановке.

Счастье наше, что мы прибыли на «Капуртале», офицеры которого, зная милые французские порядки, приехали скоро в лагерь, чтобы ознакомиться, как мы устроены и не нужно ли нам чего. Мы пропутались с этой ерундой до девяти часов вечера, благодаря чему никто толком не ел, пить и совсем было нечего. Англичане сейчас же распорядились: появилось молоко, хлеб и еще что-то, а мы с А. И. Шамшиным, обладая хорошим чутьем, мигом нашли кабачок, запаслись красным вином, вытащили консервы, и кружок наш мирно поужинал, болтая о пережитом.

В общем, чувствовалось, что компания наша сильно поредела; по дороге это было одно общество, а попав в лагерь, все разбились по своим группам. У нас образовалась торгово-промышленная – буржуи. В нее вошли мы, Чудаков, Н. А. Михайлов с сыном, Швецовы, Шамшин, Крестовниковы, Анпенов, В. А. Смирнов, Сапожков, И. Ф. Юницкий, В. С. Вишняков, сенатор В. Н. Смольянинов, генерал Леонтович, семья генерала Дурново. Образовалась другая военная группа из полковников и младших чинов, но с ней у нас было мало сношений, связующим звеном с ней были названные генералы. Еще была группа Охотниковых, теперь это наши друзья. Были еще две гречанки, около которых таяли такие старички «а ла Шамшин» и Швецов Борис. Была еще милейшая и безалаберная Мария Петровна Мешкова, вскружившая головы англичанам на «Капуртале», благодаря чему мы ели отличные шоколадные конфеты.

Поужинав, стали мы собираться ко сну. В нашем бараке оставалось еще несколько свободных кроватей. Б. Швецов и А. И. Шамшин куда-то ушли, и мы не слыхали, как они вернулись, но утром просто умерли со смеха: рядом с Б. Швецовым, чистеньким и аккуратным, спала отвратительная, кудластая, ободранная и грязная мегера. Бог знает, когда и как попала она в наш барак, но, видно, зайдя в него, она увидала свободную койку и устроилась на ней. Поднялся шум и гам, смеялись над Борисом, и после больших усилий эту даму выставили из барака. Жизнь пошла своим чередом.

Благодаря англичанам мы пользовались полной свободой, уходили и приходили, куда и когда хотели, чего не было с другими беженцами, прибывшими с другими пароходами; тех несчастных загнали в бараки, окруженные проволокой, и в течение двух недель никуда не пускали и кормили самым скверным образом. Мы же были на особом положении. Стол полагался нам два раза в день из четырех блюд с красным вином – все это было плохо и скоро опротивело, почему, у кого были деньги, уж на третий-четвертый день стали ездить в город кормиться, но для безденежных и это было благодеянием.

Конечно, первое, что с прибытием на берег вызвало наш интерес, это газеты, которых не видали давно, особенно иностранных. Каждое сообщение о России и творящегося в ней вызывало общий интерес, всем хотелось разгадать одесскую катастрофу – что принудило французов бросить ее, но ясного определенного ответа не было. То французские войска заражались большевизмом и не хотели драться с ними, то Клемансо где-то сказал, [что] положение Франции таково, что Россия только со временем будет в состоянии понять этот поступок и, узнав, извинит Францию. Вообще же газетные сообщения о России были ничтожны и не заслуживали веры, как исходившие в большинстве случаев из большевистских источников, но газеты все-таки покупались во множестве и из-за пользования ими доходило почти до ссоры. В остальном же жили дружно, играли в преферанс, и даже Михаил Васильевич принимал в нем участие, проигрывая ежедневно Шамшину, большому мастеру этого дела.

Дни шли за днями, и единственно интересное, что было у нас под руками, это город, ныне Салоники, а раньше, в давно прошедшие времена, Солунь и Фесалоника. В нем сохранились остатки римского владычества в виде триумфальной арки, прекрасные базилики, относящиеся к первым векам христианства. К великому горю дивная базилика, где хранились мощи святого Димитрия Солунского, большая, великолепная, с античными колоннадами и мозаикой, превращена последним пожаром в полную развалину. Другая базилика обращена в трехэтажную ночлежку, понадобившуюся для погорельцев, так как до 80 000 осталось без крова. Храм Софии стоит, на счастье, в полной неприкосновенности: раньше он был обращен в мечеть, а с переходом Салоник к грекам стал опять православным. Город же почти весь уничтожен пожаром и напоминает собой развалины Помпеи. Чудом сохранились старинные Турецкие бани, говорят, им уж 600 лет. Это очень интересное здание, которое так и дышит Востоком. За три недели, что пришлось мне прожить в Салониках, я раз пять побывал в них, стараясь очиститься и от дорожной грязи, и грязи французской дезинфекционной камеры.

Над городом высилось множество белых, тонких как свечи, минаретов, многие из них были с обвалившимися верхушками, а мечети погибли в пожаре. Сам город расположен на склоне горы, увенчанной старинной генуэзской крепостью, куда, к сожалению, я не попал. Видно только, что она очень большая, стены и башни ее спускаются по направлению к городу и там высоко сливаются с ним. За последние годы Солунь приобрел исключительное в военном отношении значение как база союзных войск, потерпевших полную неудачу в Дарданеллах и зацепившихся за это место. Союзники стали стягивать сюда силы для нанесения того удара германцам, который разрушил тысячелетнюю монархию Габсбургов и с непреклонной головы Вильгельма сорвал корону, а самую Германию заставил подписать неслыханный позорный мир. Результаты этого страшного напряжения, развитого здесь союзниками, сказываются на каждом шагу. Недаром Вильгельм выразился о Салониках как о человеческом зверинце.

В то время, когда мы попали туда, война фактически кончилась, но мир еще не был подписан, почему город и окрестности его были переполнены войсками, кажется, всех национальностей и всевозможных окрасок. Больше всего было видно англичан, прекрасно одетых, здоровых, статных, таких же шотландцев с голыми коленками, множество французов в их голубых мундирах, мелких и плюгавых; крупные великолепные сербы, пленные болгары, немцы, австрийцы, американцы; наши бедные русские солдаты со всего ее необъятного пространства; итальянцы, греки, турки. Но особенно выделялись богатыри, совершенно чернокожие французские колониальные войска, великолепно обмундированные в голубые мундиры и красные фески. Они, статные, своеобразно красивые, так и бросались в глаза своими могучими фигурами; нам говорили, что между ними были даже людоеды, которых можно было узнать по какому-то особому устройству зубов, искусственно оттачиваемых. Были тут и индейские войска, и маленькие юркие тонкинцы, и японцы, и алжирские арабы в их живописных хламидах, и бог их знает каких видов людей тут только не было. И весь этот человеческий муравейник в военных мундирах кишмя кишел на всем пространстве, которое не было уничтожено пожаром и где производилась торговля или были кафаны, обязательно с дрянными сценами и соответствующими певицами.

При всех почти торговлях находились меняльные лавки, так как сюда стекались деньги всех государств. И вот тут-то мы постигли всю горечь того погрома, который произошел в России. За 1000 думских рублей, купленных в Одессе по 1450 руб. украинских, мне дали 180 французских франков, греческих же драхм давали еще меньше, так как курс греческих денег был выше французских. Недаром говорят, что грек надул жида. Принимая самое ничтожное участие в войне, они сумели значительно расширить свои владение и удержать курс денег на невиданной вышине. Мы же, несчастные, пожертвовали миллионами людей и всем своим благосостоянием, своей культурой, всем своим прошлым и получали за свои деньги как бы милость. Тяжело это было, и поднимался вопрос – как же мы будем существовать, когда украинские деньги никак не ценились? Денежный вопрос вообще наводил на размышление. Дело в том, что до сих пор ни англичане, ни французы не требовали с нас денег за содержание, помещение и проезды, и мы могли жить как птицы небесные, но лишь до окончания карантина, а там всякий должен был устроиться по своему разумению.

Начались толки, кто куда едет из Салоник, так как там было делать нечего, да и, благодаря пожару, жить было негде. Через месяц или два вообще они должны были опустеть, так как эвакуация войск и учреждений началась и шла своим порядком. Французская зона ставила нас, русских, в такое положение, что дальше Греции, где мы и так находились, ехать было некуда. В Салониках делать было нечего, следовательно, взоры всех обратились на Афины, в надежде, что в столице, где находилось наше посольство, во главе которого стоял князь Демидов Сан-Донато[9], наши дела разберутся легче. Масса охотников была выехать в Владивосток, так как между нами было много сибиряков, другие же думали этим путем добраться до Колчака, в том числе многие офицеры. В Салониках же сообщили нам, что выезд на восток – вещь невозможная. Немцы утопили такое количество пароходов, что даже английский флот не может для этого выделить одного судна, те же, которые имеются, необходимы для эвакуации войск и ликвидации войны.

Мы с Михаилом Васильевичем, считая дело на юге России потерянным на весьма продолжительное время, тоже думали о Владивостоке, но полученное сведение расстраивало этот план, да и о вас я не имел никаких известий. Ходили, однако, смутные слухи, что подтверждалось прибытием большого количества беженцев во французский лагерь. По справкам оказалось, что это были одни греки, бежавшие из России, боясь мести большевиков за то, что в Одессе и Севастополе главную массу союзных войск составляли они. Однако эвакуация была произведена еще на остров Ха́лки[10] близ Костантинополя, в Во́лос[11], Афины и на Мальту. Где искать вас и как? Обратились к русскому консулу в Салониках с просьбой запросить телеграфом, которым не могли пользоваться частные лица, нет ли вас в числе прибывших в одно из них, но сколько ни ждали, ответов не получалось, а между тем гнет французской зоны был противен, отношение греков не обещало ничего хорошего. Выезд куда-либо за границу обставлен всюду невероятными трудностями. Что делать? Я очень был подавлен неизвестностью о вас, финансовое положение не радовало, и на меня нашла полная апатия, мне было все равно. Разрешение этого вопроса я оставил на решение Михаила Васильевича, но и он ни на что не решался, так как и для него все было не ясно.

Между тем с нами на «Капуртале» ехал молодой черногорец, доктор, учившийся в Одессе. Он бежал вместе с нами, чтобы попасть в Белград, и устроился в нашем бараке, ни с кем особенно не дружил, хотя и был знаком со всеми. Звали его Иван Маркович Клисич. Ближе всех подошел он к Михаилу Васильевичу, знакомился с его политической деятельностью и рассказывал много интересного о Сербии, о громадной симпатии сербов к России. Он выказывал большой интерес к политике и любовь к России. Разговоры с ним, начатые Михаилом Васильевичем еще на «Капуртале» и продолжавшиеся в нашем бараке, открывали новый горизонт. Для Михаила Васильевича там была возможность развить свою деятельность. Для меня сравнительная близость к России и ко всем местам, где вы могли оказаться, давала возможность либо самому присоединиться к вам, либо выписать вас к себе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дореволюционная орфография и синтаксис приведены в соответствие с современными нормами для удобства чтения, однако речевые обороты автора сохранены. (Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.)

Вернуться

2

Челноков Михаил Васильевич московский городской глава (1914–1917), один из лидеров партии кадетов, комиссар Временного комитета Государственной Думы по управлению Москвой (1917).

Вернуться

3

Здесь и далее – по старому стилю, если не указано иное.

Вернуться

4

Д́Эспере Луи-Феликс-Мари-Франсуа Франше (1856–1942) – военный и государственный деятель Франции.

Вернуться

5

Речь идет о «Крымской эвакуации» – массовом бегстве населения, Добровольческой армии и войск стран Антанты весной 1919 года, после того как Украинская советская армия пробилась на территорию Крыма и возникла угроза повторного Красного террора, охватившего полуостров зимой 1917–1918 гг. Одновременно уничтожались корабли бывшего Императорского флота, артиллерия и прочее военное обурудование, чтобы лишить большевиков возможности ими завладеть.

Вернуться

6

Имеется в виду армия Франции.

Вернуться

7

Вероятно, речь идет об остром британском соусе карри.

Вернуться

8

В квадратных скобках даны пропущенные или перемещенные из других частей рукописи слова и фразы.

Вернуться

9

Демидов Елим (Элим) Павлович (1868, Вена – 1943, Афины) – князь Сан-Донато, российский дипломат, действительный статский советник.

Вернуться

10

Греческое название турецкого острова Хейбелиада, одного из Принцевых островов в Мраморном море неподалеку от Стамбула.

Вернуться

11

Греческий город на побережье Эгейского моря.

Вернуться