Мишель Биар, Мариса Линтон
Террор. Демоны Французской революции

Памяти Мишеля Вовеля (1933–2018)

Michel Biard, Marisa Linton

TERREUR!

La Révolution française face à ses demons

Перевод с французского Аркадия Кабалкина

Научный редактор Юлия Сафронова, историк-франковед

© Armand Colin, 2020, Malakoff

ARMAND COLIN is a trademark of DUNOD Editeur – 11, rue Paul Bert – 92240

MALAKOFF

© Кабалкин А. Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

В этой лаконичной и насыщенной книге рассматриваются все основные проблемы, связанные с террором Французской революции, а также развенчиваются мифы и заблуждения, возникшие в то время и дошедшие до нас с тех пор. Эта книга станет неизменным источником информации для всех, кто интересуется теми эпохальными событиями и их сегодняшним отголоском.

Линн Хант, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

Историческая наука в своем лучшем проявлении. Два ведущих историка Революции анализируют ее самый спорный, сложный период с ясностью, концептуальным мастерством и передовыми методами. Результат – мудрое и проницательное переосмысление террора.

Питер МакФи, Мельбурнский университет

Авторы акцентируют внимание на всепоглощающем воздействии эмоций – положительных и крайне негативных, таких как страх. Этот труд, впечатляюще четкий, лаконичный и основательный, представляет собой очень убедительное повествование, которое будет полезно студентам и вызовет интерес у широкого круга читателей.

Modern & Contemporary France

Карты

1. Священнослужители, погибшие во II году, «жертвы» «террора» по мартирологу аббата Гийона (1821)

2. Командированные народные представители

Армия Самбры и Мааса, создана 29 июня 1794 года путем соединения Арденнской армии (прекратившей существование), правого фланга Северной армии и левого фланга Мозельской армии.

3. Народные представители в армии

4. Департаменты, где была создана как минимум одна революционная армия, батальон или рота

5. Операции парижской революционной армии

Места, где размещали гильотину:

• Гревская площадь, апрель – август 1792 года

• Площадь Каррузель, 21 августа 1792 – 10 мая 1793 годов

• Площадь Революции: 21 января 1793 года, 11 мая 1793 – 20 прериаля II года (8 июня 1794 года). Кроме: Поля единения (Марсова поля (22 брюмера II года (12 ноября 1793 года)

• Площадь Бастилии: 21–25 прериаля II года (9–13 июня 1794 года)

• Площадь Опрокинутого трона: 26 прериаля – 9 термидора II года (14 июня – 27 июля 1794 года)

• Площадь Революции: 10 термидора – 5 фрюктидора II года (28 июля – 22 августа 1794 г.)

• Гревская площадь: 26 фримера III года (16 декабря 1794–1795 годов. Кроме: площадь Революции, 29 прериаля III года (17 июня 1795 года)

6. Тюрьмы, гильотины и кладбища Парижа

7. Количество приговоренных к смертной казни

8. Чрезвычайные военные трибуналы

Коммуны с чрезвычайными военными трибуналами в 1793–1794 годах

Гражданские – «революционные», или «народные», – судебные инстанции, как в Оранже (Воклюз), не представлены в нижеприведенном списке, не считая исключений (так, чрезвычайный трибунал Страсбурга, названный «революционным», переезжавший из коммуны в коммуну, указан в нем потому, что связан с революционной армией этого департамента численностью в тысячу человек, взятых из Рейнской и Мозельской армий). Департаментские уголовные суды, судившие «по-революционному» очень недолго, не больше нескольких недель, как в Аррасе (Па-де-Кале) и Камбре (Нор), не включены потому, что в обычное время являются регулярными органами юстиции. Наконец, не учтены коммуны, где чрезвычайный трибунал находился очень недолго (так, трибунал Байонны переместился в Ош (Жер) для вынесения приговора всего одному человеку, то же самое было в нескольких коммунах Ланд, в т. ч. в Сен-Севере и в Даксе).

9. Число лиц, объявленных вне закона

Предисловие

Нельзя не радоваться итогу сотрудничества двух наиболее видных и плодовитых специалистов по Великой французской революции с обоих берегов Ла-Манша, французского историка Мишеля Биара и его британской коллеги Марисы Линтон. На основании изучения наиболее актуальных работ по истории Революции на французском и английском языках они сумели предложить читателю оригинальное и чрезвычайно насыщенное исследование. При том что оно касается событий длительного периода, с конца Старого порядка до зари XIX века, акцент в нем делается главным образом на явлении «террора» и на кампании государственного насилия в 1793–1794 годах: ее истоках, развитии, влиянии на французское общество, а также на более проблематичном и более живучем, чем обычно считают, вопросе о способах, примененных затем для прекращения этого «террора». Кроме того, это исследование содержит ценные размышления о более чем двухвековой противоречивой историографии и о спорах, восходящих к произведениям современников Французской революции, – спорах, которые целиком перетекли в наш XXI век.

Мало какие периоды французской истории так же дурно толковались и искажались и так же грубо упрощались. Диапазон объяснений явления революционного Террора, предлагаемых историками, социологами, философами, не говоря об эрудитах и о романистах, воистину впечатляет. Однако значительное большинство этих авторов обладало ограниченным пониманием исторической реальности событий, которые они брались описывать и толковать. Помимо этого, большая их часть опиралась в своих толкованиях на настоящий миф о 1793–1794 годах, порожденный стараниями членов так называемого Термидорианского конвента снять вину с самих себя, отмежеваться от периода усиленных государственных репрессий, в которых часто были замешаны они сами. «Террор» был порожден, утверждали они, кознями Максимилиана Робеспьера и горстки его подручных-монтаньяров, якобы стремившихся к установлению диктатуры, а то и новой монархии с «чудовищем» Робеспьером на троне. Если верить им, «террор» представлял собой продуманную «систему», некую структуру, навязанную большинству незначительным меньшинством.

В главах своего труда, перетекающих одна в другую как тематически, так и хронологически, авторы на основании целой серии новых исследований, в том числе многочисленных собственных работ, оспаривают антиисторическую легенду о 1793–1794 годах и развеивают ее. Они весьма убедительно показывают, что репрессии тех лет никогда не замышлялись как «система». Большая часть мер, связанных с «террором», объединялась, менялась и усиливалась Национальным конвентом на протяжении многих месяцев в ответ на перипетии войны на внешних рубежах, гражданскую войну, народное давление. Некоторые из этих мер имели, кстати, прецеденты уже в первые годы Революции и даже при монархии. Весь этот процесс никогда не проистекал из какой-либо единой и продуманной идеологии. И если роль Робеспьера была далеко не второстепенной, он все же не сыграл в «терроре» той главенствующей роли, которую ему так часто приписывают. Более того, во многих случаях его политические противники жирондисты, как и якобинцы-монтаньяры, выступали по меньшей мере его сообщниками в создании институций «террора».

При этом, как подчеркивают авторы, невозможно полностью понять поведение и политические решения предводителей Французской революции, если не учитывать роль их эмоциональной составляющей. С одной стороны, нельзя недооценивать невероятный всплеск восторга, воодушевления и всеобщей любви к «братству» как мотивирующих факторов, равно как и разочарования и нетерпения, всегда охватывавших революционеров при столкновении с теми, кто не разделял их энтузиазма. Но, с другой стороны, чтобы лучше понять репрессии 1793–1794 годов, важно прежде всего разобраться в многочисленных проявлениях страха: страха военного вторжения из-за границы, возмездия, заговоров; все это порождало злобу и ненависть и облегчало задачу циничных манипуляторов. Авторы выразительно показывают, до какой степени могли чувствовать себя жертвами «террора» сами «террористы».

К чести Мишеля Биара и Марисы Линтон, они стараются не пренебрегать счетом жизней, унесенных «террором». Для этого они изучают имеющуюся статистику казней по приговорам революционных и военных трибуналов. Мимо их внимания не проходит жестокое подавление Вандейского мятежа и так называемых федералистских восстаний, пышно обставленный процесс над различными членами враждебных фракций, не говоря о парижской гекатомбе в июне–июле 1794 года, учиненной по прериальскому закону. Они пишут о плачевном физическом и моральном состоянии узников, на долгие месяцы брошенных в тюрьмы, порой в неописуемую грязь. Они предлагают поразмыслить над тем, как революционеры пренебрегли правами человека, встав перед необходимостью «нарушать закон ради спасения закона».

Но при этом авторы стараются включить все это в контекст исторических обстоятельств и доминировавших тогда эмоций. Тем самым они отвергают ложные, надуманные аналогии между «террористической» фазой Великой французской революции и тоталитарными режимами и идеологиями XX века. Они подчеркивают немалое количество оправдательных приговоров и закрытий дел, часто более 50 % от всего числа разбиравшихся чрезвычайными трибуналами. Обращается внимание и на большую зависимость размаха репрессий от местностей и департаментов. Благодаря всему этому становится очевидным, что наиболее широкие репрессии разворачивались именно там, где активнее всего действовала вооруженная контрреволюция, выступавшая против Национального конвента.

В заключение мы должны выразить признательность авторам за появление этого столь насыщенного, богатого оттенками исследования и за их старания рассмотреть явление французского революционного «террора» во всей его сложности и противоречивости.

Тимоти Такетт,

Университет Калифорния, Ирвайн

Введение

Террор… Одного этого слова достаточно, чтобы по меньшей мере бросить тень на Великую французскую революцию, а то и вовсе дискредитировать ее, тем более в наше время, когда из слов «террор», «терроризм» и «террорист» образуются всевозможные сочетания в связи с сопровождающими их страхами и ненавистью. Как и в случае с другими терминами, обозначающими ключевые события революционной эпохи (Термидор, Брюмер и прочие), к этому слову приросла прописная буква (заодно с определенным артиклем французского языка, тоже призванным его усилить). Однако когда к нему прибегали революционеры и революционерки, они прописной буквой почти никогда не пользовались. Она отличает прежде всего работы историков XIX века и более поздних времен, причем одним из главных ответственных за это приходится назвать Мишле. Во вступлении к своей «Истории Французской революции», издававшейся начиная с 1847 года, он не только применяет прописную букву, но и почти что персонифицирует Террор, наделяя его даже даром речи: «“Братство или смерть”, – сказал позднее Террор»[1]. Середина XIX века – время, с которого отсчитывается распространение этой многозначительной прописной буквы.

При всех ограничениях цифровизации статистика запроса на поисковом онлайн-сервисе Ngram Viewer четко показывает, что взлет в использовании этого термина с прописной буквы происходит в 1840–1860 годах, а апогея достигает в 1880–1910 годах (в связи со столетием 1789 года), затем отмечается заметное снижение, а новый значительный взлет наблюдается в 1980-е годы, на сей раз в связи с двухсотлетием Революции и со вспышкой историографических споров на эту тему[2]. Об этом свидетельствует второе издание «Истории Французской революции» Луи Блана 1869 года с предисловием, датируемым предшествующим годом[3]. Прописная буква появляется в этом предисловии, хотя отсутствует во всей остальной книге, как и в ее первом издании (выходило в 1847–1862 годах) Более того, в ней Луи Блан полемизирует с Эдгаром Кине, уже писавшим это слово с прописной буквы, когда анализировал «террор» в 1865 году, и даже злоупотреблявшим этим[4]. Несколько раз Кине писал это слово с прописной буквы даже в 1845 году, хотя и не систематически, в своем труде «Христианство и Французская революция»[5].

Террор – это также и термин историков, который порождает пространную полемику, проистекающую из взаимоисключающих интерпретаций[6]; для некоторых из них он, вопреки очевидности, неотделим от Революции, ибо для них это всего лишь способ маниакального очернения этой революции, как и всякой другой; после гибели Робеспьера и его сторонников «террор» отождествляют с некоей «системой» или «политикой», коих, как мы увидим, попросту не существовало; наконец, ныне он частенько понимается как хронологический период, причем до такой степени, что Террор превратился в обозначение 1793–1794 годов, хотя те, кто для кого он равнозначен всей Революции, относят его начало к 1792-му и даже к предыдущим годам. Разумеется, два эти года остаются небывалым, исключительным временем, однако и их нельзя сводить единственно к тем репрессивным практикам, которые вот уже два столетия принято ассоциировать с Террором. Так, путем череды искажений дошло до того, что не так давно появилась работа о революционном периоде под названием «Верь или умри!» (Crois ou meurs!), грубо извращающим лозунг «Свобода или смерть!». В витринах книжных магазинов выставлены экземпляры этой книги с лесом гильотин на кроваво-красной обложке. «Некорректная история Французской революции» – уточняет ее подзаголовок. Рекламный трюк не в силах затушевать истинный смысл труда, но как не огорчаться тому, что подобные тексты все еще могут появляться?

Недавно историк Тимоти Такетт написал, что пользуется «термином “Террор” – с прописной буквы и с определенным артиклем – просто потому, что, как и другие термины – “Ренессанс”, “Промышленная революция”, – он издавна принят почти всеми историками»[7]. Крупный американский историк, изучающий Французскую революцию, не ошибается, вовсе нет. Тем не менее в этой своей работе, претендующей на синтез самых недавних исследований этой темы как во Франции, так и в англоязычных странах, мы хотели бы предложить подход, способный поставить на обсуждение, а то и оспорить это выражение, и говорить уже о «терроре», а не о Терроре, чтобы уйти от последнего в пользу других смыслов самого понятия и, главное, иных возможностей анализа тех событий.

Это ни в коей мере не говорит о нашем желании приуменьшить или смягчить восприятие насилия революционного периода, находя для него оправдания или вводя – в духе сегодняшнего дня – доминировавшее некогда понятие «обстоятельств», будто бы принуждавших революционеров прибегать к «террору» ради выживания Республики. И все же, отчасти рискуя отойти от историографических представлений, питающихся идеологической полемикой и исторической наукой (где Террор понимается как матрица тоталитарных режимов XX века), мы считаем фундаментально важным начать наше исследование с так называемого Термидора, а не с гипотетической даты предполагаемого отсчета эпохи Террора и не с его более-менее отдаленных истоков.

Дело в том, что в конце термидора и во фрюктидоре II года (конец июля – середина сентября 1794 года) победители Робеспьера распространяют мстительные тексты, имеющие целью заклеймить позором поверженное «чудовище», а также снять с Национального конвента коллективную ответственность за законы, позволившие прибегнуть к суровым мерам против его противников. Так зарождается представление о «системе» или «политике», якобы развязавшей «террор»: вся вина взваливается на Робеспьера и его соратников, а весь «инцидент» объявляется исчерпанным с его устранением в Термидоре. Не довольствуясь этой амнистией для самих себя, они утверждают, что «террору» наступил конец, хотя продолжают пользоваться механизмами чрезвычайной политики, постепенно учреждавшейся в 1793 году и названной в октябре того же года «революционным правительством», прибегая в том числе к репрессиям и к государственному насилию.

Тезис о конце Террора после 9–10 термидора долго преобладал в историографии, умаляя рикошетом насилие III года и Директории, а также подталкивая историков к поиску одной даты или серии дат, с которых можно было бы отсчитывать Террор и обнажать более глубокие его корни. Убеждение, что Террор был запущен Конвентом в сентябре 1793 года, идет рука об руку с представлением о «системе», уничтоженной в Термидоре, хотя Конвент никогда не принимал декретов о его запуске. Надо ли в таком случае искать начало этого «террора» весной 1793 года, в январе того же года, когда был казнен король, в августе 1792 года, когда была свергнута монархия, еще раньше? Все это бесполезно, потому что, как мы считаем, «террор» не может и не должен рассматриваться как хронологическая последовательность, имеющая начало и конец. Как подчеркнул историк Хаим Бурстин, упорствовать в поисках даты зарождения Террора (он называет этот поиск «одним из любимых упражнений историков») – это ложный путь, нечто вроде откапывания «первородного греха Революции» или того момента, когда она «ступила на ложный путь», как выразились однажды Франсуа Фюре и Дени Рише[8].

«Террор» – слово, получивший широкое распространение пароль, политический концепт, тема горячих споров и теоретических обоснований, процесс, но также – и в особенности – явление, пропитавшее Революцию и революционеров. Чтобы лучше его осмыслить, не следует ограничиваться его насильственными проявлениями и тем более считать политическим исключением, допущенным осенью 1793 года революционным правительством, хотя первые шаги были сделаны еще весной. Нарастающая тяжесть страхов и эмоций, постоянное обострение столкновений и параллельная радикализация репрессивного законодательства, накал политической борьбы в Конвенте и вокруг этого третьего по счету революционного Собрания – все вместе в значительной степени поспособствовало зарождению, развитию и поддержанию «террора». Связанное с чрезвычайщиной, возникшей параллельно с конституционными полномочиями властей (после 10 августа 1792 года были частично сохранены институты, появлявшиеся начиная с 1789 года), это явление характеризовалось, естественно, собственным ритмом, собственной логикой, географией, результатами, всем комплексом свойств, из-за которых его никак нельзя считать «системой», единообразно возобладавшей на всей территорией страны.

1
Террор – понятие, навязанное термидорианцами

Одно из первых сочинений, ознаменовавших лобовую атаку на Великую французскую революцию, было опубликовано в 1790 году англо-ирландским автором и заодно депутатом лондонского парламента Эдмундом Бёрком. Называлось оно «Размышления о революции во Франции». Быстро появились переводы книги с английского на французский и на многие другие языки[9]. Некоторые увидели в ней нечто вроде пророчества о Терроре, так как она клеймит насилие 1789 года, в том числе убийство двух королевских телохранителей в революционные дни 5 и 6 октября, сравнивая толпу, хлынувшую в Версаль, чтобы отыскать там короля, с «процессией американских дикарей, врывающейся в Онондагу после убийств, которые они называют своими победами, и уводящей к себе в хижины, обвешенные черепами, своих пленников»[10]. Более того, Бёрк употребляет само слово «террор» и описывает Учредительное собрание как сборище депутатов, повергаемых в дрожь насилием простонародья: «Неоспоримо, что, страшась террора штыка, фонаря и факела, грозящего их очагам, они вынуждены утверждать свирепые и неудобоваримые меры под диктовку обществ, где чудовищно перемешаны все сословия, все языки и все нации»[11].

Обвинение настолько преувеличено, а сравнения с английской «Славной революцией» XVII века настолько манихейские, что Томас Пейн, другой британский автор, несколькими годами ранее ставший политическим сторонником восставших американских поселенцев, дает на них хлесткий ответ в своей книге «Права человека», изданной в начале 1791 года и уже в мае переведенной на французский язык. Он тоже пользуется словом «террор», но с совершенно другой целью. Он подчеркивает, что насилие 1789 года можно понимать только как ответ на жестокие казни Старого порядка, на пережитый ужас, который вызывает новый «террор»: «Власти желают воздействовать через “террор” на нижайший класс народа, и на этот же класс эти средства производят самое дурное действие. Этим людям хватает здравомыслия, чтобы понять, что это им демонстрируют казни, и сами они воспроизводят примеры террора, к которым привычен их взор»[12]. К этому рассуждению, где уже выдвигается идея способности пассивного (испытываемого) «террора» превращаться в «террор» активный, мстительный, Пейн присовокупляет мысль о необходимости обучать гуманности власти, прежде чем требовать ее от черни. Совершенствуя свои доказательства, он напоминает о жестоком зрелище казни Дамьена, четвертованного живьем в 1757 году по обвинению в цареубийстве, которого он не совершал и в намерении совершить которое не сознался даже под пыткой, и приходит к выводу, что правительствам негоже «править людьми так, при помощи страха», напротив, следует «убеждать их доводами разума»[13].

Между тем год спустя, в конце июля 1792 года, вскоре после свержения конституционной монархии, Робеспьер, обращаясь к теме связи между «террором» и дурным управлением, тоже отождествляет «террор» и деспотизм: «Монтескье говорил, что добродетель – принцип республиканского правительства, честь – монархии, террор – деспотизма. Поэтому нужно придумать новый принцип для нового порядка вещей, который мы видим вокруг себя»[14]. На того же Монтескье он продолжает опираться и в начале 1794 года, когда берется сблизить понятия «террор» и «добродетель» в своей речи 17 плювиоза II года (5 февраля 1794 года): первое без второго пагубно, а добродетель без «террора» бессильна[15]. «Деспотизм свободы», дерзкий оксюморон, предложенный тогда Робеспьером[16], этот альянс между «террором» и «добродетелью», «террором» и правосудием тем самым оказывается связан с чрезвычайным положением, по существу, временным, при котором жила Франция в 1793 году и в II году, а не с продуманным политическим проектом. Становится понятно, что «террор» в конечном счете проистекает из серии срочных спонтанных мер, хотя и не исключительно в ответ на обстоятельства (к этому мы вернемся), а также то, как само слово «террор» меняло значения, постепенно приобретая политическое содержание. Из этого смыслового разнообразия и подвижности победители Термидора сконструируют идею «системы», политики, прежде чем понятие Террора будет популяризироваться историками на протяжении почти двух веков[17].

Изобретение «системы террора» и черная легенда Робеспьера

14 термидора II года Республики (1 августа 1794 года), уже через считанные дни после казни Робеспьера и его сообвиняемых, Барер разъединяет слова «террор» и «правосудие», которые часто соединял Робеспьер. Заявив, что «террор всегда был орудием деспотизма, тогда как правосудие – орудием свободы», он предлагает Конвенту «заменить тупой террор непоколебимым правосудием»[18]. Как член Комитета общественного спасения, он лучше многих знает, как замышлялось и как потом приводилось в действие репрессивное законодательство, каравшее реальных и воображаемых противников Республики. При помощи подлинного политического плутовства он освобождает от всякой ответственности Конвент, в особенности тех его членов, кто принадлежал к двум важным комитетам, Общественного спасения и Общей безопасности, осуждая «узурпацию власти в стране» и «декреты, которые они [Робеспьер с друзьями] объясняли чрезвычайными обстоятельствами и готовили самостоятельно»[19].

Если это намек прежде всего на декрет от 22 прериаля, изменивший правила действия Революционного трибунала[20], то наделение слова «террор» эпитетом «тупой» указывает на нежелание Барера все сваливать на политику, в которой участвовал и он сам, и на весь Конвент. Менее чем через три недели, 2 фрюктидора (19 августа), схожие нюансы, иллюстрирующие разлад в Конвенте, наблюдаются в споре трех других депутатов-монтаньяров. Луше, тот самый, кто потребовал 9 термидора поставить на голосование декрет об аресте Робеспьера, берет слово и указывает на серьезность нависающих над Республикой угроз и на необходимость им противостоять, а затем говорит о своем «убеждении, что для этого нет другого способа, кроме повсеместного сохранения террора в порядке дня»[21]. В зале тут же раздаются крики: «Правосудие! Правосудие!», поэтому он уточняет свою мысль, опять соединяя два эти слова («под словом “террор” я подразумеваю самое суровое правосудие»). Его немедленно поддерживает Шарлье («правосудие для патриотов, террор для аристократов»)[22]. Наконец, третий монтаньяр, Тальен, приписывает казненным 10 термидора авторство «террора», повторяя определение последнего как орудия тирании и утверждая, что правосудие должно сохранять суровость в отношении «врагов отчизны»: «Робеспьер тоже без конца говорил, что надо поставить террор в порядок дня, этими речами он добивался тюремного заключения патриотов и их отправки на эшафот и выгораживал служивших ему подлецов»[23].

Здесь Тальен тоже прибегает к политическому манипулированию, так как изучение речей и других выступлений Робеспьера доказывает, что он постоянно увязывал слова «террор», «правосудие» и «добродетель», а выражение «террор в порядке дня», наоборот, не употреблял. Более того, вопреки Тальену, который разовьет через несколько дней политический концепт «системы террора», Робеспьер применил связку из двух этих слов всего четыре раза, и только летом 1794 года, причем имея в виду не карательные меры, применяемые Конвентом и его комитетами, а «систему террора и клеветы», направленную против него самого с целью изобразить его диктатором и свергнуть революционное правительство[24].

11 фрюктидора (28 августа) Тальен подводит теорию под свой концепт, хотя не он первый его развивает[25]. В разных политических значениях другие члены Конвента уже связывали два эти слова, хотя у них эта связка обозначала не «систему террора» (système de la terreur) а «террористическую систему» (système de terreur). Ограничимся только двумя примерами. Барер говорит о «террористической системе» еще 10 ноября 1792 года, когда обвиняет муниципалитет Парижа в излишнем, на его взгляд, влиянии; следующей весной он делает то же самое неоднократно[26]. Сен-Жюст 8 августа 1793 года приписывает «террористическую систему» жирондистам, сеющим, по его мнению, недоверие и даже ненависть в отношении Парижа[27]. Более того, Тальен – даже не первый, кто начинает говорить о «террористической системе»: другой монтаньяр, Малларме, употребляет это понятие в Якобинском клубе 5-го числа (22 августа), неделей раньше[28]. Правда, Тальен развивает именно теорию вымышленной «системы террора», называя ее «правительством террора» и «террористическим ведомством». Он тщательно разделяет революционное правительство и эту якобы «систему», чтобы яростнее заклеймить вторую и сохранить первое, призванное теперь служить новым политическим целям термидорианцев. Он нимало не чурается пафоса, когда желает произвести впечатление на своих слушателей:

У власти есть два способа вызывать страх: один – ограничиваться наблюдением за нарушениями, угрозами и пропорциональными карами; другой – угрожать людям всегда и за все, угрожать самым суровым, что только может подсказать воображение. Два эти способа производят разное впечатление: один – возможно, опасение, второй – нескончаемую муку; один – предчувствие страха перед тем, что последует за преступлением, второй – страх, охватывающий душу даже при чувстве невиновности; один – разумное опасение законов, второй – тупой страх перед людьми. Уместно сказать о свойствах террора. Террор – это постоянный общий трепет, внешний трепет, поражающий самые потайные струны, унижающий человека и низводящий его до животного; это сотрясение всех физических сил, удар по всем нравственным устоям; расстройство всех мыслей, разрушение всех привязанностей. <…> Террор – это животный ужас, не подверженный влиянию. Страх перед законом, напротив, можно усиливать по мере необходимости. Который из этих двух страхов лучше помогает победе революции, гарантирует ее? Вот к чему сводится весь вопрос, вот что я намерен разобрать. Начнем с террора, оценим его и с точки зрения средств, которые он предполагает использовать, и с точки зрения достигаемых результатов. Правительство может внушать ужас, только грозя смертной казнью, грозя ею беспрерывно, угрожая ею всем подряд, угрожая своими без конца возобновляемыми и без конца нарастающими бесчинствами; угрожая за всякое действие, даже за бездействие; угрожая на основе любых доказательств и без тени оных; угрожая разящей силой своей абсолютной власти и безудержной жестокости. Чтобы всех и всегда повергать в дрожь, необходимо не только предусмотреть казнь за любой поступок, угрожать за любое слово, подозревать за молчание; надо еще на каждом шагу приготовить западню, подсадить соглядатая в каждый дом, изменника в каждую семью, убийц в каждый суд. Одним словом, нужно суметь учинить для всех граждан пытку, казня некоторых, прерывать некоторые жизни так, чтобы укорачивалась жизнь других. Таково искусство сеять террор; обладает ли этим искусством законное, свободное, гуманное правительство или для этого нужна тирания?

Но я слышу вопрос: почему система террора не может разить подозрительные классы, не распространяясь на всех остальных? Я, в свою очередь, спрашиваю, возможна ли безопасность для некоторых там, где о действиях судят по людям, а не по действиям – о людях? А кроме того, добавлю: либо нужен повсеместный террор, либо нигде и никакого. Для Конвента нетерпимо, чтобы республика долго оставалась разделенной на два класса: тот, что внушает страх, и тот, что страшится, на преследователей и преследуемых. Нет больше Кутона и Робеспьера, мешавших защите принципов равенства и справедливости. Меня спрашивают, можно ли сеять ужас в душах злонамеренных людей, не задевая добропорядочных граждан, к какому бы классу они ни принадлежали? Я отвечаю: нет, ибо если правительство террора преследует нескольких граждан за предполагаемые намерения, то оно пугает всех; а если оно ограничивается наблюдением за действиями и наказанием за них, то внушает уже не ужас, а ту опаску, о которой я уже говорил, – благотворную опаску, что за преступлением последует наказание. Таким образом, справедливо утверждать, что система террора предполагает произвол со стороны тех, кто берется его сеять[29].

Далее оратор сам усердствует в сеянии ужаса, утверждая, что «террор» способен обрушиться на любого гражданина в любом уголке Республики, что растущее количество смертных приговоров проистекает из самой сущности этой «системы», закусившей удила, что казни не могут не сопровождаться реками крови, предназначенными для того, чтобы ударить по воображению и посеять страх, что принцип смешения разных приговоренных тоже нужен для устрашения умов тем, что массовые казни друзей или членов одной семьи, отправленных на гильотину, совершаются с утонченной жестокостью[30]. Что до виновности Робеспьера и его подельников, то у него она не вызывает никакого сомнения, ибо эта «система» служила оплотом их «тирании»: «Сограждане, все, что вы только что услышали, – всего лишь комментарий к сказанному с этой трибуны Барером о системе террора назавтра после смерти Робеспьера; это он ввел ее в действие при помощи горстки подручных, некоторые из которых погибли вместе с ним, а остальные заживо похоронены всеобщим презрением. Конвент был их жертвой, а никак не соучастником»[31].

Охота на еще живых «подручных» Робеспьера разворачивается незамедлительно. Уже на следующий день, 12 фрюктидора, Лекуантр, член Конвента, обличает в его стенах семерых бывших членов двух крупных комитетов, в том числе Барера, Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа. Это, конечно, не случайное совпадение с речью Тальена, тем более что последний связан с Лекуантром. Обвинение, разумеется, отвергается как клеветническое, но уже месяц спустя звучит новое обвинение, на сей раз из уст члена Конвента Лежандра, в адрес тех же троих и еще Вадье; предлагается также учредить комиссию для следствия по их делу[32]. Однако, вопреки утверждениям Тальена, Барер, выступая от имени Комитета общественного спасения 11 термидора, ни разу не обмолвился о существовании созданной Робеспьером и его сообщниками «системы», а ограничился обличением узурпации власти триумвиратом тиранов. Если верить ему, Робеспьер должен был «царить» в Париже и в центре Республики, Сен-Жюст выделил для себя Север в силу своих задач в армиях на северном и рейнском фронтах, Кутон и брат Робеспьера Огюстен властвовали бы на Юге[33]. Ни слова о пятом народном представителе, погибшем 10 термидора, – Леба, который предпочел наложить на себя руки, а не дать Конвенту затащить его под нож гильотины вместе с его друзьями. Эта речь Барера поспособствовала черной легенде о Робеспьере, распространявшейся с лета 1794 года, а частично и раньше[34], и совпадавшей с версией Тальена только в ключевом элементе: Конвент и его комитеты якобы ничуть не ответственны за «террор»; кстати, сам смысл этого слова будет изменяться между летом 1794 и осенью 1795 годов в сторону усиления его связи исключительно с Робеспьером.

В таком климате ненависти к этому «новому Катилине», поверженному 9–10 термидора, совершенно не слышны голоса несогласных. Тщетно Камбон, тоже клеймящий Робеспьера и его «террористическую систему», напоминает не только о чрезвычайном характере правительства, но и о том, что многие чрезвычайные институты были учреждены декретами, почти единогласно проголосованными этим же самым Конвентом: «Подумайте о том, что сейчас необычное время; о том, что, принимая Декларацию прав, вы не должны были учреждать комитеты по надзору, однако единодушно высказались за их необходимость»[35].

Амнистируя сам себя, Конвент не мог не чернить память Робеспьера. В последующие века тот оставался автором и главарем «террора», диктатором, душившим любые споры, навязывавшим Конвенту свое главенство и тратившим время на добавление имен в нескончаемые проскрипционные списки, тираном, мечтавшим короноваться посредством женитьбы на дочери Людовика XVI, которой он связал бы себя кровными узами с Бурбонами, свирепым триумвиром, намеренно затмевавшим Сен-Жюста и Кутона (упомянутый Барером Огюстен быстро исчезает из этой шайки, чтобы не мешать красивой картинке триумвирата, вдохновленной Античностью, а также потому, что казнен он был только за фамилию, так как ему нельзя было вменить никакого преступления). Все вместе позволяет Конвенту огласить новость по всей территории страны и в армии, представляя Термидор падением очередной фракции, желавшей узурпировать суверенитет нации, доверенный народом своим представителям. Поток обращений, хлынувший в Париж летом и осенью 1794 года, служит иллюстрацией того, как распространялась эта новость, и демонстрирует ограниченность словаря, то, что сейчас назвали бы казенным языком, при помощи которого местные власти, народные общества, простые граждане поздравляли Конвент со спасительным ударом, нанесенным «гнусному Робеспьеру» и «чудовищам-триумвирам»[36].

Одно из самых нелепых объяснений казни Робеспьера опубликовали через несколько месяцев в Лондоне под броским заголовком: «Робеспьер у сироток, или Тайная история последних дней Робеспьера». Опираясь на якобы вынашиваемое Робеспьером намерение стать королем, эта история в комическом стиле повествует о его злоключениях и, главное, пытается с едкой иронией объяснить то, что кажется на первый взгляд необъяснимым: «То, что герой подобного свойства завершает свою карьеру на эшафоте, никого не удивляет; то, что он взошел на него как роялист, – вот во что трудно поверить»[37]. После попытки похитить пчелиную матку из улья – это похоже на обвинение его же в дерзких мечтах о женитьбе на дочери Людовика XVI, узницы тюрьмы Тампль – Робеспьер подвергается нападению разъяренных насекомых. Его, покрытого тысячью укусов, изрыгающего подхватываемые эхом «ужасные проклятия» и крики боли, с лицом, изуродованным чудовищными нарывами, мучимого нестерпимой лихорадкой, лечит старик, приютивший двух сирот, чей отец убит парижскими санкюлотами. Вызванный жаром бред заставляет Робеспьера сознаться не только в собственных «преступлениях», но и в преступлениях всей Революции старому мудрецу, который тем не менее продолжает о нем заботиться. Восстановив силы и испытывая раскаяние от доброты старика, Робеспьер обещает ему восстановить религию и монархию <…> Для автора-анонима это приемлемая причина его устранения друзьями-якобинцами, лишь только те почуяли его политический вираж в пользу роялистов!

Во внушительной массе памфлетов и брошюр, сходивших тогда с печатного станка и игравших среди прочего на модной несколько недель после Термидора теме «члена Робеспьера» (la queue de Robespierre)[38] и низвержения его и якобинцев в ад[39], преимущественное место занимает пролитая во исполнение «системы террора» кровь. Юмор при этом служит не только для привлечения читателя, но и для избавления его от страха оружием смеха, когда Эрос заменяет Танатос и когда приемлемым становится даже грубое словечко – «половой член» (queue): «События революции часто добавляют в республиканский словарь новые слова, такие, как это, вызывающее смех у всех наших женщин: “каждый желает показать свой член”, “член Робеспьера”, “верните мне мой член”, “ответ члену”, “защищай свой член”, “отрежем ему член”»[40]. Разглагольствуя о половом члене Неподкупного и о его низвержении в ад, так называемое Письмо тени Робеспьера, направленное его сторонникам с того света, раскрывает, будто бы он объяснил «адскому трибуналу», что хотел внедрить «политику <…>, соответствующую его взглядам», заточить «кинжалы для убийства свободы», расхитить состояния, разрушить торговлю, учинить голод, защитить разбойников, «перебить уйму людей во имя человеколюбия»… короче, «развязать террор»[41]. Тень Робеспьера присовокупляла, что ему понадобилось бы «пять смертельных лет для достижения (его) цели». Кроме того, автор предлагает хронологические рамки для этих проектов, а потом для развертывания «царства террора» – между летом 1789 и летом 1794 годов.

Эти издевательские потуги подсказывают любому читателю две констатации: с одной стороны, Робеспьер якобы стремился к кровавой диктатуре с самого начала Революции, а с другой стороны, его казнь положила конец «царству террора» (этому выражению суждено долгое будущее)[42]. Здесь естественным образом подтверждается политический анализ Тальена, хотя в 1789 году слово «террор» далеко еще не имело того смысла, который оно приобрело в 1794 году, и ни Робеспьер, ни его сторонники никогда никому не навязывали никакого «террора в порядке дня».

Применение слова «террор» в 1789–1794 годах

В больших словарях XVII–XVIII веков это слово получает различные толкования. Словарь Фюретьера определяет его как «сильный испуг, душевное состояние, вызываемое наличием страшного, пугающего предмета». Далее он добавляет три отдельных случая употребления: первый, театральный, чтобы подчеркнуть, что «Аристотель говорил, что трагедия должна вызывать ужас или сострадание»; второй, связанный с назидательностью наказаний по приговорам юстиции и подразумевающий жестокость страданий, причинявшихся первым христианам, «не устрашившую мучеников»; наконец, третий, прежде всего военный: «Завоеватели захватывали земли всего лишь за счет ужаса, внушаемого самим их именем и их оружием»; «самых храбрых охватывает порой панический ужас, необоснованный страх»[43]. Спустя почти сто лет словарь Феро приводит схожие значения, опираясь на цитаты из авторов XVIII века (в том числе Вольтера и Руссо), но с оговоркой, что активный смысл сосуществует с пассивным, в зависимости от того, сам ли человек охвачен ужасом, внушает его другим или имеет место то и другое, что чрезвычайно интересно применительно к Великой французской революции[44].

Историк Анни Журдан показала, что эти различия в толковании слова не были свойственны одной Франции и могли встречаться в XVIII веке в других странах, что ужас мог быть следствием страха возмездия (чинимого как земным правосудием, так и божественной силой, грозящей адским пеклом) и что люди революционной эпохи легко могли почерпнуть слово «террор» в произведениях древнегреческих и древнеримских авторов[45]. Другой историк, Рональд Шехтер, подтверждает это и проливает свет на то, что он называет «генеалогией Террора», сопоставляя разные смыслы этого слова – от «душеспасительного» ужаса, внушаемого католической религией перед всесилием Бога, страха, внушаемого королем своим врагам, страха перед правосудием и намеренно показательными крайне суровыми наказаниями, вплоть до ужаса и жалости, находящихся в центре театрального жанра трагедии, не забывая о явной связи между ужасом и всем возвышенным, как и о первых размышлениях медиков о воздействии испытываемого ужаса[46]. При таком состоянии культурной среды, восходящем к далекому прошлому, не приходится удивляться тому, что разнообразие значений этого слова еще присутствует в первые годы Революции, прежде чем постепенно начнет преобладать его политический смысл. Более того, если рассматривать только 1792–1794 годы, считающиеся вот уже более двух столетий хронологическими рамками Террора, то придется констатировать продолжающееся сосуществование разных его смыслов, даже при преобладании политического.

Осенью 1792 года в письме, приведенном в газете Le Moniteur, говорится о вступлении французских войск в Бельгию после победы в сражении при Жемаппе (6 ноября): «Дюмурье стоит у ворот Брюсселя. Ужас опережает победоносные армии республики. Деспоты и их трусливые лакеи обращены в бегство»[47]. В первые месяцы Вандейского восстания 1793 года слово «ужас» все еще часто употребляется в его военном, а не политическом значении, что доказывают две новости из той же газеты за 2 июля. В одной гонец с северного фронта доносит, что «победа французов при Арлоне посеяла в окрестностях такой ужас, что лодочники Трира получили приказ не отходить от своих лодок, чтобы увезти как можно дальше содержимое складов»[48]. В другой новости (письме генерала Вестерманна) сообщается, что «страшный пример Амайу и замка Лескюра посеял ужас среди растерянных жителей». Амайу – населенный пункт, откуда войска Вестерманна выбили восставших «вандейцев», устроив пожары и перебив многих жителей, а сам генерал грозил, что любую деревню, помогающую восставшим или поставляющую им новобранцев, постигнет та же участь. В тот же день он спалил замок Клиссон – резиденцию Лескюра, одного из предводителей «вандейцев».

Само по себе использование «террора» как будто не вызывает здесь сомнений, а сходство между двумя событиями на разных фронтах, внешнем и внутреннем, указывает на применение самого этого слова в его военном значении. При этом сам факт, что наглядный урок Вестерманна ударил как по вооруженным восставшим, так и по гражданским людям, свидетельствует о присущих гражданской войне ужасах[49]. Более того, это военное значение слова долго не будет уходить в тень, много примеров чему дают как дебаты в Конвенте, так и материалы прессы. Приведем некоторые. 16 мессидора II года (4 июля 1794 года), приблизительно за три недели до 9 термидора, в середине того месяца, когда в Париже гильотинировали больше всего людей, Барер явно употребляет это слово в военном, а не в политическом значении, хотя отдает должное модной тогда политической риторике, упоминая «порядок дня»: «Ужас и бегство – в порядке дня для подлых толп; французские войска не могут преследовать спасающегося имперского орла, а земли Бельгии не так обширны и не имеют достаточно крепостей, которые могли бы защитить союзников по коалиции или, скорее, скрыть их бегство <…> Хищники королевской коалиции устроили в Остенде свой набитый оружием склад, богатый арсенал тиранов, адскую опору лондонского двора, но и он узнает, что такое страх, как узнали это его подручные <…> Ужас и разочарование – вот порядок дня для рабов»[50].

Выражение «панический ужас» (terreur panique) присутствует во множестве писем, речей и иных текстов, в них оно описывает состояние обращенных в беспорядочное бегство войск, подразумевая внезапный страх под воздействием обоснованных или необоснованных слухов, что множатся в городах и деревнях как во время Великого страха в июле–августе 1789 года, так и в связи с неудачным бегством короля в Варенн в июне 1793 года[51] Возникновение схожих «панических страхов» называют целью поползновений контрреволюционеров, сознательно сеющих ужас и провоцирующих беспорядки. Охвачен ли Руан страхом нехватки хлеба? Если да, то повинны в этом именно заговоры – очевидное эхо давней веры в искусственный голод, позволяющей дать простое и понятное объяснение вместо экономического анализа производственных и торговых циклов: «Панический ужас или маневры горстки злоумышленников, из-за которых Руан, подобно Парижу, объял вымышленный голод <…> Там тоже осаждали двери пекарен, и тоже почти беспричинно»[52]. Беспорядки в сельской местности дистрикта Мо? Барер объясняет их схожим образом в своей речи, изобилующей трагическими повторами: в ней упомянуты «внушающие страх слухи, гуляющие по деревням и пугающие воображение граждан, дабы склонить их к беспорядкам»; «преувеличенные слухи как средство вызвать панический страх, взбудоражить селян, оторвать их от полевых работ, устроить беспорядки, посеять ужас в городах»; «заражение наших селян беспочвенными страхами»[53].

Подобные страхи тоже принадлежат к сфере политики, пускай и не согласованной. Эта сфера связана в первую очередь с идеей правосудия и, следовательно, с тем, что противникам Революции приходится бояться кар. В сентябре 1792 года, сразу после волны убийств в парижских тюрьмах, министр внутренних дел жирондист Ролан характеризует рождение Республики как «ужас всех предателей» и единение всех «друзей отечества»[54]. Показательно, что члены Парижской коммуны не говорят в этот момент ничего другого, хотя им предстоит стать излюбленной политической мишенью жирондистов, лишь только те осудят сентябрьские убийства (чего они не стали делать на скорую руку)[55]. Эта тема ужаса перед правосудием и назидательной роли последнего возникает вновь и вновь, в частности на суде над низложенным королем.

В начале декабря 1792 года Робеспьер эксплуатирует эту идею, требуя воздвигнуть памятник погибшим за свободу при штурме дворца Тюильри 10 августа 1792 года, который имел бы двойной смысл: «вселял бы в сердце народа понимание своих прав и ужас перед тиранами, а в душу тиранов – спасительный ужас перед народным правосудием»[56]. Его поддерживают другие члены Конвента, в частности, это происходит 16 и 17 января 1793 года, когда каждый должен высказаться и проголосовать за то, как поступить с Людовиком XVI, объяснив свой выбор в выступлении. Так, монтаньяр Сержан высказывается за смертную казнь, говоря знаменательную по смыслу фразу: «Голова короля упадет с грохотом, и казнь его внушит спасительный ужас»[57]. Значит ли это, что Террор будет корениться в свержении монархии и казни короля?

Мостик между «террором» и «правосудием» – да, но «террор» как «система» – разумеется, нет. Это тем более ясно, что в начале деятельности Конвента использование слова «террор» в его политическом значении зависит от политической переменчивости и соперничества в самом Собрании. Сам Марат, последний, без сомнения, от кого можно этого ждать, клеймит в октябре 1792 года жирондиста Руйе за угрозы «устранить его через страх»[58]. Другой жирондист, Луве, отвечает две недели спустя яростной речью против Робеспьера, обвиненного в том, что его всюду сопровождают вооруженные телохранители и что он, подобно Марату, выступает вожаком «группировки, сеющей дезорганизацию и сопровождаемой страхом, впереди которой несут лозунги кровавого человека»; на этой же «группировке» лежит, дескать, вина за сентябрьские убийства[59].

Ровно через две недели после этой речи Барер, еще заседающий в Болоте (позже он взойдет на Гору и станет монтаньяром), впервые заговаривает о «террористической системе», которой жаждут те, кто развязал бойню заключенных, и выступает за то, что он называет «анархией»[60]. Родилось ли представление о «системе» в момент, когда многие жирондисты обличают «террор», устроенный монтаньярами и движением парижских санкюлотов?[61] Было бы неверно спешить с таким выводом, ибо многие монтаньяры тоже настойчиво используют слово «террор», обращая его против своих противников: это делает Марат[62], это делает Сен-Жюст в свое речи против главарей Жиронды, задержанных в ходе переворота 2 июня 1793 года: «В департаментах болтали, что режут в Париже; в Париже болтали, что режут в департаментах <…> Так мутили воду в Бордо, Марселе, Лионе, на севере, на Корсике, где Паоли тоже выступал против анархии. В разгар этих потрясений была создана Комиссия двенадцати, чтобы разыскать заговорщиков; но она оказалась составлена из их сторонников. Она отрешила от обязанностей Эбера, обвинив его в деспотизме; она хотела подчинить граждан страхом»[63].

С этой точки зрения не приходится удивляться, что слово «террор» прочно занимает место в речах, произносимых по случаю убийства народных представителей: сначала Лепелетье де Сен-Фаржо 21 января 1793 года[64], а потом Марата 13 июля того же года[65]. Именно убийство Марата Шарлоттой Корде вызвало то, что историк Жак Гийому назвал «переходом от одного ужаса к другому»[66]. Было ли это переходом от испытываемого «ужаса» к активному «террору»?

«Террор в порядке дня»?

Убийство Марата и внесение его тела в Пантеон, несомненно, играют важную роль в укреплении стремления подвергнуть репрессиям противников Республики[67]. Об этом свидетельствуют многочисленные речи в клубах, в частности в Клубе кордельеров, и в Конвенте, а также присутствие в Париже посланцев избирательных съездов[68]. Последние съехались изо всех уголков Франции с результатами голосования по утверждению новой Конституции. В момент, когда некоторые беглые жирондисты распространяют во многих департаментах ложное представление о Собрании, низведенном до состояния «охвостья Долгого парламента» в Английскую революцию XVII века[69], монтаньяры намерены использовать присутствие тысяч посланцев съездов избирателей, чтобы изобразить иной Париж.

9 августа 1793 года, накануне праздника в честь первой годовщины штурма дворца Тюильри и по случаю провозглашения новой Конституции, появляется доклад Госсюэна, представленный комиссии по обработке протоколов одобрения текста Конституции, в котором подчеркивается именно это столкновение двух ликов столицы и используется слово «террор»: «Посланцы народа, когда вы вернетесь к своим очагам, расскажите согражданам о том, что происходит в Париже. Видели ли вы жителя этого великого города с кинжалом в руке, творящего неправедную месть и призывающего к анархии? Однако именно эту картину вам навязывали те, кто не хотел, чтобы вашим взорам предстал этот удивительный город, колыбель свободы, вечный ужас злодеев»[70].

Через два дня после этого праздника, срежиссированного Давидом, некий оратор требует от имени посланцев избирательных съездов массового выступления граждан и ареста всех подозреваемых, а многие члены Конвента тут же присоединяются к этому двойному предложению. Дантон, а после него Робеспьер прибегают к слову «террор», чтобы еще раз увязать его с правосудием. Дантон говорит даже об «инициативе террора», исходящей от съехавшихся в Париж посланцев, но делает это с целью потребовать более сурового правосудия и, главное, массового выступления как меры укрепления республиканских армий, а не массового, анархического вооружения граждан: «Депутаты съездов избирателей выступили с инициативой устрашения внутренних врагов. Ответим на их чаяния. Больше никакой амнистии изменникам. Справедливый больше не милует злоумышленника. Предупреждаем о народном отмщении мечом закона внутренним заговорщикам; сумеем извлечь пользу из этого знаменательного дня. Вам говорили о необходимости массового выступления. Да, без сомнения, но только с соблюдением порядка»[71]. Что до Робеспьера, то он ограничивается требованием усиленного рвения от Революционного трибунала, чтобы гильотина поражала воображение как противников Революции, так и ее сторонников: «Пусть злодеи, падающие от меча закона, утешат души несчетных невинных жертв! Пусть эти великие примеры искоренят подстрекательство тем ужасом, который они внушат врагам родины! Пусть патриоты при виде вашего рвения воодушевятся своей, и да будут повержены тираны!»[72]

Речь снова идет о замене «испытываемого» ужаса сеянием ужаса, но только при твердой решимости исключить всякую народную месть и сделать единственным его орудием законный аппарат правосудия. Но одновременно подразумевается и тактика сохранения за Конвентом контроля над ситуацией, когда коммуна Парижа может испытать соблазн опереться на посланников съездов избирателей для усиления своей политической роли и своих требований[73]. В конечном счете оба народных представителя-монтаньяра не говорят ничего другого 4–5 сентября 1793 года, в те два революционных дня, так долго считавшихся историографией ключевым моментом, когда «террор» был якобы включен «в порядок дня».

Это самый настоящий миф, с которым сумели разобраться авторы нескольких недавних исследований[74]. Когда 5 сентября делегация парижских секций и Якобинского клуба утверждает в Конвенте, что «пора устрашить всех заговорщиков», она напоминает о чрезвычайном положении, в котором находится Республика, для оправдания внесения «террора» в порядок дня: «Что ж, законодатели, поставьте террор в порядок дня. Развернем революцию, ибо наши враги повсюду замышляют контрреволюцию»[75]. Говоря о революции, ораторы придают понятию «революционного» значение «чрезвычайного», что на протяжении последующих недель будет понемногу получать теоретическое обоснование. Правда, если председатель Конвента и отвечает делегации, что вопрос о создании революционной армии (сформированной из санкюлотов и выполняющей задачу снабжения Парижа) уже решен Собранием, то к этому он добавляет, что «в порядок дня отвага и справедливость», а слово terreur не произносит[76].

Если многие требования манифестантов 4–5 сентября были в конце концов отражены в декретах Конвента, он все же сумел устоять под напором санкюлотов во главе с «бешеными» (они же эбертисты) и ни разу не голосовал за «террор в порядке дня»[77]. Более того, в последующие дни слово «террор» по-прежнему часто применяется для обличения того страха, который пытаются сеять среди французов контрреволюционеры.

Понятие же «террор в порядке дня», наоборот, часто звучит во многих французских департаментах, особенно из уст членов Конвента, посланных и туда, и в армию[78]. В письмах этих откомандированных депутатов в Собрание и в свои комитеты часто встречается упоминание «террора в порядке дня» как яркое доказательство того, что они сами способствовали внедрению этого лозунга. Дартигоэт пишет 2 октября 1793 года из Тарба: «Граждане, мои коллеги, террор в порядке дня в городе Тарб и в департаменте Верхние Пиренеи. Это приносит наилучшие результаты»[79]. Лапланш, вернувшийся из миссии в Шер-и-Луару, в своем отчете перед Конвентом 19 октября торопится заявить: «Я думал, что должен себя вести по-революционному; я всюду утверджал “террор в порядке дня”»[80]. Мийо, направленный в Рейнскую армию, пишет из Страсбурга 16 брюмера II года (6 ноября 1793 года): «Граждане коллеги, на этой границе террор – в порядке дня»[81].

Можно было бы привести еще много подобных цитат. Этот лозунг также распространяют обращения департаментов в Париж, газетные статьи[82]. Впрочем, это делается в риторических целях, речь никогда не идет о применении того или иного декрета Собрания. С другой стороны, как справедливо указывал историк Жак Гийому, и без легализации лозунга его законность не вызывает даже тени сомнения, в том числе в Собрании[83].

Итак, никакого внесения «террора» в повестку дня не было, но нельзя ли тем не менее определить его хронологические рамки как периода времени? И если можно, то что считать его началом: лето 1792 года, когда был учрежден первый чрезвычайный трибунал, а потом, в сентябре, последовали убийства? Или весну 1793 года, время создания множества чрезвычайных институтов? 17 сентября того же года, когда был проголосован декрет, известный как закон о подозрительных? Создание Учредительным собранием комитета по расследованиям и определение уже в июле 1789 года как политического преступления клеветы на достоинство нации? Что до конца периода, то в историографии долго существовало некое согласие: концом считалась казнь Робеспьера. Тем не менее, несмотря на его тесную связь с изобретением так называемой системы террора и с виной, возложенной на робеспьеристов, которых превратили в удобных для победителей козлов отпущения, эта гипотеза не выдерживает проверки фактами.

Да, значительное большинство заключенных выходит из тюрем в недели, следующие за 9 термидора, тем не менее меры подавления политических противников продолжают применяться, прежде всего против эмигрантов, вернувшихся в ту или иную французскую коммуну, временно занятую иностранными войсками. Так, в Валансьене, оказавшемся в руках австрийцев 28 июля 1793 года и находившемся в оккупации до 15 фрюктидора II года (1 сентября 1794 года), в считанные недели после возвращения города был создан военный трибунал. За три месяца по его приговорам казнят 68 пленных, в том числе 37 священников и 15 монахинь, признанных вернувшимися на родину эмигрантами; при этом менее расторопный уголовный суд Дуэ разбирает дела 188 подсудимых, находившихся на административных должностях при австрийской оккупации, и приговаривает к смерти всего одного из них[84]. Эти цифры свидетельствуют о суровости мер, применяемых именно к эмигрантам и к уклонистам от воинской службы.

К тому же после казни Робеспьера механизмы революционной власти служат другим политическим целям в Республике, где под ударом оказываются два «крайних» движения на политической шахматной доске: Конвент принимает один за другим декреты, образующие юридические рамки для гонений на бывших виновников «террора», теперь превратившихся в преследуемых. Если включить политическое насилие 1795 года в период «террора» и объединять то, что называют Террором историки, с «белым террором» (первый порой называют для контраста «красным террором»), то невозможно будет не только утверждать, что Термидор положил конец Террору, но и дать последнему хронологические рамки и говорить о нем как о периоде. При всем том у французов – но не у историков – летом 1794 года действительно сложилось ощущение, что Террору пришел конец, этому послужило освобождение подозреваемых и помещение в центр термидорианского мифа виновности Робеспьера и его сторонников. Это не мешает существованию ключевых дат и сложных ритмов у явления, названного «террором», корни которого приходится искать в цепочке эмоций, а не только в последовательности событий.

В этом смысле одно из главных достоинств недавнего труда Тимоти Такетта (и многих других работ) заключается именно в выявлении важности этих эмоций, которые он к тому же рассматривает начиная уже с 1787–1789 годов[85]. Здесь не идет речи о том, чтобы обелить столь противоречивый тезис об обстоятельствах как объяснении происхождения «террора»; тем не менее уместно заметить, что, сражаясь с ним, ученые, с одной стороны, излишне минимизируют весомость этих обстоятельств и тем более сопровождающих их эмоций, а с другой – выдвигают объяснения, присущие больше идеологическим спорам, нежели подлинному историческому анализу. Если ставится задача углубить понимание того, что значило слово «террор» задолго до Французской революции, и оценить вес эмоций для лучшего понимания революционного «террора»[86], то нужно, как нам кажется, если не прекратить, наконец, то по крайней мере охладить идеологические распри вместо того, чтобы по-прежнему в них усердствовать.

2
Что значит слово «террор» в XVIII веке?

В какой конкретный момент начинается Террор? Ответ на этот вопрос зависит от того, кто его задает. В прошлом почти все историки и политологи приписывали изобретение политического террора Великой французской революции. Если искать объяснение происхождения самого термина в общей истории террора и терроризма, то есть все шансы встретить выражение «царство террора», авторство которого приписывают якобинцам, а то и конкретно Робеспьеру. Согласно традиционному анализу, Террор представлял собой новую политическую этику, которую якобинцы превратили в систему. Как мы видели, из этого анализа вытекает и конкретная дата начала системы, 5 сентября 1793 года. В тот день Клод Руайе призывает к ней Конвент следующими словами: «Пора привести в ужас всех заговорщиков. Что ж, поставьте в порядок дня террор»[87]. Нет сомнений, что в 1793 году происходило много изменений в том, как понимали и осуществляли «террор» революционеры. Эти изменения мы рассматриваем во всей книге.

Однако задача этой главы несколько иная: в ней мы хотели бы отследить происхождение Террора и задаться вопросом, что понималось под «террором» до начала Революции. Неслучайно ведь аббат Руайе и многие другие революционеры избрали тогда именно это слово для описания того, как революционерам следует реагировать на кризис 1793 года. Если мы хотим понять истоки Террора, то нельзя поддаваться тенденции ретроспективно придавать событиям телеологический смысл. Революционерам 1793 года и в голову не могло прийти, что когда-нибудь, через много лет после их смерти, им припишут интеллектуальное авторство государственного террора образца ХХ века, особенно сталинизма. «Террор» принадлежал к уже знакомой революционерам терминологии: остановить выбор на «терроре» значило для них выбрать слово, уже имевшее для них сильное смысловое наполнение. Сам этот выбор имеет свои интеллектуальные и эмоциональные истоки.

Террор и философия эпохи Просвещения: проблематичная связь

Лежит ли философия эпохи Просвещения в той или степени у истоков Террора? Полемика об этом не кончается почти с самого начала Революции: сначала консервативные толкователи вроде графа де Местра и аббата Баррюэля стали утверждать, что революционный Террор произрос из философии Просвещения. Ряд историков восприняли и развили эту мысль, выводя из Террора всю философию Революции и утверждая, что он присущ идеям свободы и равенства 1789 года; выходило, что в самом начале Революции уже присутствовали зародыши Террора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Michelet J. Histoire de la Révolution française. T. I. Paris: Chamerot, 1847. P. XI. Позже Мишле часто употребляет определенный артикль и большую букву, особенно в томах VI и VII, посвященных 1793 и 1794 годам, хотя делает это бессистемно. В 1841 году большая буква появляется в Souvenirs de la Terreur, но только в названии труда, а это другое дело (Duval G. Souvenirs de la Terreur de 1788 à 1793; une introduction historique par Nodier C. Paris: Werdet, 1841). Кстати, сам автор подчеркивает разницу между большой и маленькой буквой, тем более что систематически выделяет сам термин курсивом: «Теперь немного о названии моей книги. Я назвал ее «Воспоминания о терроре» (Souvenirs de la Terreur), хотя начинается она с 1788 года. По моему мнению, террор начался одновременно с революцией. <…> До 9 термидора II года республики, Париж и вся Франция находились под игом террора» (Ibid. Р. IX–X). Существуют прецеденты использования прописной буквы в названии труда, но не в тексте (см.: Des Effets de la Terreur Бенжамена Констана V года, причем там эта прописная буква явно связана с «мнением печатника», открывающим издание, название которого целиком набрано большими буквами). Зато в первых изданиях исторических трудов о Французской революции Тьера (1823–1827), Мине (1824), Бюше и Ру (1834–1838), Блана (1847–1862) и Ламартина (1847) это слово не пишется с прописной буквы. Ламартин порой выделяет его курсивом, но не систематически и не с прописной буквы. Кабе порой прибегает к последней в своем повествовании о Революции, но это несущественно, так как автор пользуется прописной буквой сплошь и рядом: «Народ», «Добродетель», «Нравственность», «Депутат» и т. д. (Cabet É. Histoire populaire de la Révolution française de 1789 à 1830. Paris: Pagnerre, 1839–1840).

Вернуться

2

Спасибо Поль Петитье, крупной специалистке по Мишле, привлекшей мое внимание к этому приложению.

Вернуться

3

Blanc L. Histoire de la Révolution française. Paris: Pagnerre, 1869.

Вернуться

4

«Я не принадлежал бы к тем, кого сильно огорчила книга Эдгара Кине, если бы автор не исказил природу того, что осуждает; если бы не приписывал извращенным идеям и недостойным страстям пагубный, но увы, неизбежный результат ужасной, небывалой ситуации; если бы, делая из Террора систему, не изображал революционеров самыми умными, самыми преданными, ответственными за рок, от которого они сами пострадали, и за те самые злоупотребления, с которыми они боролись. <…> Нет-нет, что бы ни говорил г-н Кине, Террор не был системой; он был – а это совершенно другое дело – ужасной бедой, порожденной чудовищными потерями» (Ibid. T. I. P. XVII–XVIII. Курсив Луи Блана). Книга Эдгара Кине вышла в 1865 г. под названием La Révolution (Paris: Lacroix-Verboeckhoven) и несколько раз допечатывалась в том же году.

Вернуться

5

Quinet E. Le Christianisme et la Révolution française. Paris: Comon, 1845. P. 333, 349, 353, 401. В этом издании слово используется и с маленькой буквы.

Вернуться

6

См. историографический синтез: Martin J.-C. Les échos de la Terreur. Vérités d’un mensonge d’État 1794–2001. Paris: Belin, 2018.

Вернуться

7

Tackett T. Anatomie de la terreur. Le processus révolutionnaire 1787–1793. Paris: Seuil, 2017 (éd. en langue anglaise, 2015). Признак очевидной эволюции, эта фраза отсутствует в оригинальном издании, она есть только в предисловии к французскому изданию (с. 379).

Вернуться

8

Burstin H. Révolutionnaires. Pour une anthropologie politique de la Révolution française. Paris: Vendémiaire, 2013; Furet F., Richet D. La Révolution. Paris: Hachette, 1965–1966.

Вернуться

9

Burke E. Réflexions sur la révolution de France, et sur les procédés de certaines sociétés à Londres, relatifs à cet événement. En forme d’une lettre, qui avait dû être envoyée d’abord à un jeune homme, à Paris. Paris: Laurent, Londres, Edward-Pall-Mall, 1790.

Вернуться

10

Ibid. P. 137. «Телохранители» представляли собой тогда отборное подразделение в составе военной свиты короля, подобное швейцарским и французским гвардейцам, а раньше – мушкетерам.

Вернуться

11

Ibid. P. 139. Уподобление фонаря штыку и факелу отсылает здесь к пытке «на фонаре», которой были подвергнуты 22 июля 1789 года интендант Парижа Бертье де Совиньи и его тесть Фулон и которая затем неоднократно повторялась (об их казни см.: Biard M. Les lilliputiens de la centralisation. Des intendants aux préfets: les hésitations d’un «modèle français». Seyssel: Champ Vallon, 2007).

Вернуться

12

Paine T. Droits de l’homme; en réponse à l’attaque de M. Burke sur la Révolution française. Paris: Buisson, 1791. P. 27–28.

Вернуться

13

Ibid. P. 42.

Вернуться

14

Этот текст был напечатан в десятомм номере его газеты Le Défenseur de la Constitution. См.: Œuvres de Maximilien Robespierre [далее обозначено OMR]. Paris: SER, 2011. P. IV–305.

Вернуться

15

Ibid. P. Х–357. По этому вопросу см.: Leuwers H. Robespierre. Paris: Fayard, 2014. Глава 21.

Вернуться

16

«Власть в Республике – это деспотизм свободы против тирании» (Ibid.). Но Робеспьер не первым употребил эту фразу, ее произнес в Конвенте Марат 6 апреля 1793 года, говоря о борьбе с деспотизмом королей, объединившихся против Французской республики («Путем насилия нужно устанавливать свободу, и для нас настал момент организовать деспотизм свободы, расправляющийся с деспотизмом королей»; см.: Archives Parlementaires de 1787 à 1860. Recueil complet des débats législatifs et politiques des chambres françaises de 1800 à 1860, faisant suite à la réimpression de l’ancien “Moniteur” et comprenant un grand nombre de documents inédits / Eds. M. J. Madival, M. R. Laurent. T. LXI. Paris: Dupont [puis CNRS]. Vol. 102. 1879–2012. P. 377 [далее: AP, LXI. P. 377]). Тем не менее, как справедливо замечает Эрве Лёверс, Робеспьер связывает это выражение с правосудием, тогда как Марат ясно говорит о насилии.

Вернуться

17

См. недавние размышления: Brown H. G. The Thermidorians Terror: Atrocities, Tragedies, Trauma // Rethinking the Age of Revolutions. France and the Birth of the Modern World / Ed. D. A. Bell, Y. Mintzker. New York et Oxford: OUP, 2018.

Вернуться

18

AP, XCIV. P. 302.

Вернуться

19

Ibid.

Вернуться

20

Декрет от 22 прериаля – единственный, который был летом 1794 года «отложен», то есть фактически отменен.

Вернуться

21

AP, XCV. P. 297.

Вернуться

22

Ibid.

Вернуться

23

Ibid. P. 298.

Вернуться

24

Робеспьер так связывает эти два слова грамматически, что смысл выражения, конечно, меняется (de вместо de la). См.: Vetter C. “Système de terreur” et “système de la terreur” dans le lexique de la Révolution française (23 октября 2014): http://revolution-francaise.net/2014/10/23/594-systeme-deterreur-et-systeme-de-la-terreur-dans-le-lexique-de-la-revolution-francaise. См. также: Vetter C., Marin M., Gon E. Dictionnaire Robespierre. Lexicométrie et usages langagiers. Outils pour une histoire du lexique de l’Incorruptible. Trieste: EUT, 2016.

Вернуться

25

О роли Тальена во фрюктидоре см.: Brunel F. Bridging the Gulf of the Terror // The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture / Ed. K. М. Baker. Vol. 4. The Terror. Oxford: Pergamon Press, 1994.

Вернуться

26

AP, LIII. P. 349; Vetter C. Op. cit.

Вернуться

27

AP, LXVIII–428.

Вернуться

28

«Завершилась ли революция, чтобы начать амнистировать аристократов? Потому ли, что наши братья по оружию проливают свою кровь за свободу, возвращаются в общество враги революции? Когда настанет конец этому чувству головокружения? Готовы ли мы наслаждаться прелестями мира? Сложили ли тираны оружие? Мы верим, что освобождение аристократов – случайность; пора прекратить эту разрушительную напасть; мы требуем от вас поддержки декрета о составлении списка освобождаемых. Не надо говорить, что мы хотим возврата разрушенной системы террора; мы не желаем постоянного террора, но мы требуем справедливости. Больше никакого снисхождения и гуманности к врагам народа!» (газета Le Moniteur, далее Mon., 10 фрюктидора II года (27 августа 1794 года).

Вернуться

29

AP, XCIV. P. 56–57.

Вернуться

30

«Система террора предполагает все новые, нарастающие эксцессы; не надо было рубить вчера двадцать голов, если не рубить тридцать сегодня и шестьдесят завтра <…> чем гнуснее жизнь, тем страшнее должна быть смерть, чтобы ее боялись. Сперва хватает цикуты, чтобы поразить воображение; потом к картине смерти приходится добавить кровопролитие; потом жертву приходится окружить другими жертвами, чтобы они падали друг перед другом; потом надо увеличивать их число, надо показать человеку пятьдесят смертей, прежде чем падет он сам; потом сортировать жертвы с преступным искусством, чтобы добродетельный мастеровой умирал вместе с кровососом, хороший человек вместе с наихудшим злодеем, а дальше доводить изощренность до убийства отца после убийства его сына, мужа после жены, брата после сестры» (Ibid. P. 57).

Вернуться

31

Ibid. P. 58.

Вернуться

32

Biard M. Collot d’Herbois. Légendes noires et Révolution. Lyon: PUL, 1995. Вопреки тому, что я писал тогда, веря данным Le Moniteur, так как том об АР еще не вышел, эта комиссия из 12 членов так и не была создана.

Вернуться

33

«Один должен был властвовать в Париже, у другого были горы Оверни, Пиренеи, Альпы и Средиземноморье, дары братству; самый находчивый и хладнокровный становился командующим Северной и Рейнской армий, уже подготовленных его интригами. Сен-Жюст был уполномоченным на Севере; Кутон и Робеспьер-младший – примирителями Юга; Робеспьер-старший царил в Париже, попирая гору трупов; гибель республиканцев, унижение Конвента, попрание коммуны – вот что обеспечивало его тираническую власть» (AP, XCIII, P. 635).

Вернуться

34

О многоликости см.: Belissa M., Bosc Y. Robespierre. La fabrication d’un mythe. Paris: Ellipses, 2013.

Вернуться

35

AP, XCV. P. 494.

Вернуться

36

Обращение генерального совета и жителей коммуны Донси (Ньевр) к Национальному конвенту 7 брюмера III года (28 октября 1794 года) (Ibid. CI. P. 281–282).

Вернуться

37

Anonyme. Robespierre chez les orphelins, ou Histoire secrète des derniers jours de Robespierre. Londres, 1794. Эта брошюра была, вероятно, написана во враждебных Республике эмигрантских кругах.

Вернуться

38

Biard M. Après la tête, la queue. La rhétorique antijacobine en fructidor an II et vendémiaire an III // Le tournant de l’an III. Réaction et Terreur blanche dans la France révolutionnaire / Ed. Vovelle M. Paris: CTHS, 1997.

Вернуться

39

Biard M. La Révolution hantée. Enfers fantasmés et Révolution française. Paris: Vendémiaire, 2017.

Вернуться

40

Filbomets (аноним). Grande comète, ou Voyez ma queue [фрюктидор II года или начало III года]. Все эти шутки взяты из следующих публикаций: Fethemés. [Жан-Клод Мее де ла Туш]. La Queue de Robespierre, ou les Dangers de la liberté de la presse. Paris: Rougyff, fructidor an II; Он же, Rendez-moi ma Queue, ou Lettre à Sartine Thuriot sur une violation de la liberté de la presse et des droits de l’homme, par l’auteur de la Queue de Robespierre. Paris, fructidor an II; Он же, Défends ta Queue, par l’auteur de la Queue de Robespierre. Paris, Guffroy, fructidor an II; Marie et Prévost. Réponse à la Queue de Robespierre, par un franc républicain. Paris, Prévost, fructidor an II; Baralère [Жан-Батист Жоливе]. Coupons-lui la queue. Paris, Imp. des Amis de la Vérité, fructidor an II.

Вернуться

41

Anonyme. La Tête à la Queue, ou Première lettre de Robespierre à ses continuateurs. Paris: Guffroy. P. 1, 6–7.

Вернуться

42

Оно то и дело возникает с 1795 года, например, в Le Moniteur от 14 плювиоза III года (2 февраля 1795 года), где после сообщения о выступлении в Конвенте членов парижских секций сказано: «Нет, вы поклялись вместе со всем народом, что царство террора миновало». При этом мадам де Сталь стала одним из первых авторов, употребивших эти слова в Швейцарии в 1796 г. и в Париже годом позже: De l’influence des passions sur le bonheur des individus et des nations. Lausanne: Mourer et Hignou, 1796. P. 6, 136. Это выражение, регулярно повторяемое в историографии уже более двухсот лет, стало одним из двух названий фильма Энтони Манна, вышедшего в разгар холодной войны, в 1949 году: «Черная книга» и «Царство террора». Как можно догадаться, «царство террора» позволяет поставить знак равенства между якобинцами и коммунистами, а еще подсунуть Робеспьеру блокнот в черной обложке, в котором он ведет свои проскрипционные списки… Персонажи фильма донельзя окарикатурены, а диалоги порой пикантны (Фуше называет Робеспьера Максом, а не Максимилианом, а тот в ответ сухо бросает: «Не зови меня Максом!»).

Вернуться

43

Furetière A. Dictionnaire universel, contenant généralement tous les mots français tant vieux que modernes, et les termes de toutes les sciences et des arts <…>. La Haye et Rotterdam: Arnout et Reinier Leers, 1690 (в действительности напечатан во Франции за 4 года до Dictionnaire de l’Académie).

Вернуться

44

Abbé Féraud. Dictionnaire critique de la langue française. Marseille: Mossy, 1787–1788.

Вернуться

45

Jourdan A. Les discours de la terreur à l’époque révolutionnaire (1776–1798): étude comparative sur une notion ambiguë // French Historical Studies. 36. 2013. P. 51–81.

Вернуться

46

См. главу 2, а также: Schechter R. A Genealogy of Terror in Eighteenth-Century France. Chicago et Londres: UCP, 2018.

Вернуться

47

Mon., № от 16 ноября 1792 года.

Вернуться

48

Эти склады расположены в Гревенмахере, между Триром и Люксембургом, а вокруг них, если верить Le Moniteur (там же), располагалось 20 000 человек.

Вернуться

49

См. главу 7.

Вернуться

50

AP, XCII. P. 391–393

Вернуться

51

3. Lefebvre G. La Grande Peur de 1789. Paris: A. Colin, 1932 (rééd. 2014); Tackett T. Le roi s’enfuit. Varennes et l’origine de la Terreur. Paris: La Découverte, 2004 (éd. en langue anglaise, 2003).

Вернуться

52

Mon., 21 апреля 1793 года.

Вернуться

53

AP, LXXIV. P. 315–316.

Вернуться

54

Ibid. LII. P.109.

Вернуться

55

Верньо, один из предводителей жирондистов, зачитывает в Конвенте циркулярное письмо, разосланное в департаменты коммуной Парижа, где «террор» тоже связан с «предателями»: «Коммуна Парижа спешит оповестить своих братьев во всех департаментах, что часть свирепых заговорщиков, заключенных в наши тюрьмы, умерщвлена народом: эти акты справедливости были необходимы для дальнейшего устрашения легионов предателей, прячущихся в этих стенах, в момент, когда готовилось наступление на врага» (Ibid. P. 139).

Вернуться

56

Выступление в Национальном конвенте 3 декабря 1792 г. (OMR, IX. P. 130).

Вернуться

57

Mon., 20 января 1793 года.

Вернуться

58

AP, LII. P. 563.

Вернуться

59

Ibid. LIII. P. 57.

Вернуться

60

Ibid. P. 349.

Вернуться

61

Красиво высказался 10 апреля 1793 года Верньо: «Хотели завершить революцию страхом, а я хотел бы завершить ее любовью». Жансонне требовал 20 апреля, чтобы «большинство жителей Парижа не уступало своей суверенитет» горстке людей, «подавляющих секции страхом проскрипций и террором» (Ibid. LXI. P. 48; LXIII. P. 18).

Вернуться

62

Обвиненный 13 апреля Конвентом по инициативе Жиронды и представший перед Чрезвычайным уголовным трибуналом (первое название Революционного трибунала), он заявляет 24 апреля, когда его оправдали: «Если горстка государственных деятелей может нападать на меня под ложным предлогом, изгонять из Конвента, держать в заключении и губить, то завтра она под другими предлогами набросится на Робеспьера, Дантона, Колло д’Эрбуа, Пани, Ланде, Камиля, Давида, Одуэна, Леньло, Меоля, Дюпюи, Жавога, Гране и на всех остальных смелых депутатов Конвента; остальных она станет сдерживать террором, она узурпирует суверенитет» (Mon., 3 мая 1793 года).

Вернуться

63

Ibid. 10 июля 1793 года.

Вернуться

64

В обращении Конвента к французам через день после гибели Лепелетье открыто говорится об этом: «Предпринимаются попытки сеять в республике террор» (AP, LVII. P. 605). О его убийстве и об убийстве Марата см.: Biard M. La Liberté ou la mort. Mourir en député 1792–1795. Paris: Tallandier, 2015.

Вернуться

65

Уверенный, как и все его коллеги-монтаньяры, что Корде связана с изгнанными жирондистами, часть которых собралась в Кальвадосе, откуда она приехала, Кутон заявляет 14 июля, что жирондисты «рассчитывали развязать убийством патриотов большой террор» (AP, LXVIII. P. 723).

Вернуться

66

Guilhaumou J. “La terreur à l’ordre du jour”: un parcours en révolution (1793–1794), http://revolution-francaise.net/2007/01/06/94-la-terreur-a-lordre-du-jour-unparcours-en-revolution-juillet-1793-mars-1794.

Вернуться

67

La mort de Marat / Ed. J.-C. Bonnet. Paris: Flammarion, 1986; Guilhaumou J. La mort de Marat. Bruxelles: Complexe, 1989; Mazeau G. Le bain de l’histoire. Charlotte Corday et l’attentat contre Marat 1793–2009. Seyssel: Champ Vallon, 2009.

Вернуться

68

«Первичные» собрания граждан создавались для осуществления их права голосовать и избирать.

Вернуться

69

Политическая чистка с опорой на военных в декабре 1648 года сократила парламент Лондона до нескольких десятков членов путем отстранения тех, чьи имена попали в список на исключение. 4 июля 1793 г., еще до убийства Марата, жирондист Биротто уже вел подобные речи – пылкие, но беспочвенные – в Лионе, взбунтовавшемся против Конвента: «Конвента больше не существует; в храме законов осталась всего лишь горстка негодяев, пьющих вашу кровь, транжирящих за четыре дня поступления в казну за целый год. Не надо заблуждений, граждане, остающиеся в Конвенте депутаты – всего лишь фракция, которой дорого одно угнетение… хватит слов, идите на Париж; весь Париж разделяет ваши принципы». См.: Biard M. 1793. Le siège de Lyon. Entre mythes et réalités. Clermont-Ferrand: Lemme Edit, 2013.

Вернуться

70

AP, LXX. P. 548.

Вернуться

71

Ibid. LXXII. P. 102.

Вернуться

72

Ibid. P.103.

Вернуться

73

Об этом см.: Martin J.-C. Op. cit. P. 58–62.

Вернуться

74

Здесь следует прежде всего обратиться к работам двух историков, больше всего писавших на эту тему, в частности, к следующим их книгам: Martin J.-C. La terreur. Vérités et légendes. Paris: Perrin, 2017; Jourdan A. Nouvelle histoire de la Révolution. Paris: Flammarion, 2018.

Вернуться

75

AP, LXXIII. P. 420.

Вернуться

76

Ibid.

Вернуться

77

Это тем более важно, что сразу после одобрения голосованием граждан Конституции, результаты которого доставили в Париж посланники первичных собраний, Конвент должен был самораспутиться ввиду прекращения своей роли Учредительного собрания. Однако после доставки текста Конституции в Конвент делегацией этих посланников он продлил свои полномочия и отложил выборы нового Собрания. Это фактически превращало ситуацию в чрезвычайную задолго до официального сообщения об этом осенью, при объявлении правительства «революционным (чрезвычайным) до наступления мира». Так в отношениях между властью и ее противниками проявилась та же тактика, что и в ее отношениях с коммуной Парижа (см. анализ в: Martin J.-C. Les échos. Op. cit. P. 68–69).

Вернуться

78

Biard M. Missionnaires de la République. Les représentants du peuple en mission (1793–1795). Paris: CTHS, 2002 (rééd. Vendémiaire, 2015).

Вернуться

79

AP, LXXVI. P. 596.

Вернуться

80

Ibid. P. LXXVII. P. 30.

Вернуться

81

Ibid. P. LXXIX. P. 120.

Вернуться

82

См. примеры, приведенные в: Guilhaumou J. Op. cit.

Вернуться

83

Ibid.

Вернуться

84

Robinet R. Au Tribunal criminel du Nord: le jugement des “magistrats” municipaux nommés sous l’occupation autrichienne de 1793–1794 // Revue du Nord. 71. 1989. P. 282–283, 903–918.

Вернуться

85

Tackett T. Op. cit.

Вернуться

86

См. главу 3.

Вернуться

87

Histoire parlementaire de la Révolution française depuis 1789 jusqu’à l’Empire / Eds. P. J. B. Buchez, P. C. Roux P.C. T. 29. Paris: Paulin, 1833–1838. P. 41. О событиях 4–5 сентября 1793 года см.: Jourdan A. Op. cit. P. 204–211.

Вернуться