Алёша Губошлёп
Бойня в посёлке мёртвых лесорубов

пролог

В середине октября пятьдесят седьмого года случилось машинисту Володе Зубарю возвращаться на дизельном локомотиве по узкоколейной ветке в депо. Курил машинист папироску, стряхивал пепел в открытую форточку, задумчиво таращился из кабины в тайгу и разглядел в сумерках, в стороне от пути, голого, плешивого мужика с длинной бородой и огромными волосатыми ручищами. Мужик тот сидел на корточках, прислонившись спиной к почерневшему стволу сухостоя, дремал, зарывшись носом в бороду.

Много разного слышал Володя Зубарь про этого мужика, но глазам своим не поверил, потянулся рукой к сигналке и протяжно погудел.

Вздрогнул мужик, завертел бородатой головой, поднялся, вышел из под ветвей мёртвого дерева и вдруг побежал за локомотивом, легко побежал, как будто разминаясь, вразвалочку, а уж после разминки мощными толчками стал уходить вперёд.

Машинист добавил тепловозу ускорения, а голому мужику всё равно бежалось легко, с настроением.

Первый снег уже успел полежать. Вылезла луна. Володя Зубарь таращился на бегущего среди деревьев бородатого, хохочущего на весь лес мужика и ясно чувствовал ужас, холодный, липкий, сковывающий.

В тот момент, когда локомотив вынырнул из тайги в поселок, за локомотивом в поселок из тайги вынырнул и мужик.

Снегу здесь было заметно меньше. Понесло мужика по лугу, через пеньки, по покосам, через ограду, по перекопанным огородам, махнул на крышу дровяного сарая, с крыши на крыльцо, мимо окон, через колодец, через калитку и в прогон. Тут Зубарь и потерял мужика из виду, а когда, уже затемно, вышел из депо, то до самого дома шагал, часто оглядываясь и прислушиваясь.

Как пришел домой – по два раза проверил все запоры и щеколды.

– Коку видел, – шепотом сообщил жене Зубарь. – Страшный, здоровый, и хуй до колен болтается, – для наглядности машинист приложил к своему колену ладонь. – Тут где-то, по поселку бегает. Мишка спит?

– С чего бы? Рано.

– Дверь никому не открывай, – не притронувшись к ужину снова потянулся к фуфайке.

– Куда собрался? -заволновалась жена.

– К бате. За ружьём.

Отец жил на другом конце поселка. Хлопая резиновыми сапогами машинист летел по пустым улицам и в каждом темном углу ему мерещился голый мужик с огромными волосатыми ручищами. Дыхание окончательно забилось, но парень не думал останавливаться. Свалился на отцовском крыльце, захрипел, потянулся рукой к двери и стал молотить в неё кулаком, а сам глазищами по сторонам.

К часу ночи у Зубаря разболелось сердце. Перебрался от жены на диван, сел, прижал ружьё к груди и как будто полегчало. Пожалел, что так и не завёл собаку. Решил, что завтра пойдет просить у тестя овчара. Скажет ему про тревогу всё как есть. Пускай что хочет думает…

Цок.

Вздрогнул и проснулся.

Единожды никто не стучит. Как минимум дважды. А тут один. Нехорошо. И темнотища. Стал ждать. И дождался.

Цок.

Снова единожды.

Пробежал холодок по спине, как на зло не смог вспомнить ни одной молитвы, поднялся с дивана, покрепче сжал в руках ружье, двинулся на слабых ногах к окну, стал всматриваться в черноту за окном, ближе, ближе, ещё ближе и наконец рассмотрел как огромный волосатый палец тяпнул ногтем по стеклу.

Цок.

Глава 1. ПОСЁЛОК МЁРТВЫХ ЛЕСОРУБОВ

Октябрь 1996

Колёса вагонов ритмично стучали на частых рельсовых стыках, отчего спалось в плацкарте крепко. Но надо было просыпаться и капитан Студёный проснулся. Похлопал глазами, посмотрел на часы, зашевелился, принялся слезать со второй полки, не используя густо перемотанную бинтом кисть правой руки.

Вчера, кажется ближе к обеду, он с этой полки свалился. Там, внизу женщина с ребёнком сидели, разбил у них бутылку с лимонадом, напугал, ладонь порезал, кровища. Пьяный был, конечно.

– Если что, стрелять левой будете, -громко прошепелявил жмякая во рту зубную щётку вернувшийся из туалета, долговязый, прыщавый сержант.

– Тссс, – зашипел Студёный и, наконец спустившись, сел. – Сыч, блядь, не пугай людей. В кого стрелять?

– В Лондаузера, – сержант уселся напротив.

– Зачем?

– Он, как нас увидит, сразу палить начнёт.

– С чего бы Лондаузеру в нас палить?… -удивился капитан. -…Если он просто от эшелона отстал?

– Откуда вы это взяли, товарищ капитан? – и сержант оттопырил губу, как будто собрался улыбаться, но как будто ещё не время.

– Как откуда? Как это откуда? – Студёный завалился влево, высунулся в проход, чтобы убедиться, что их не слушают.

– Вспоминайте, – теперь сержант хитро прищурился.

– После перекура на станции в вагон рядовой не вернулся. – Студёный чуть наклонился к сержанту. – Так?

– Угу. С автоматом.

– Ну с автоматом. И что?– уверенность сержанта в том что рядовой Лондаузер будет оказывать сопротивление показалась капитану Студёному странной и неожиданной.

– Тогда зачем меня к вам в усиление прикрепили? – кинул аргумент сержант и стал аккуратно складывать полотенце, заворачивать в него щётку и пасту.

– Стоп, – Студёный почувствовал, как напрягся живот. – Начнём сначала. Где обнаружили пропажу?

– В Челябинске на общем построении.

–Я тоже там был?

–На построении? -сержант таки не удержался и робко улыбнулся.– Не, не было. Вы на вокзале в ресторане застряли. Командир на всю площадь матерился.

– Понятно. А тебя за что? Лондаузер даже не из твоего отделения.

– Лондаузер из моего отделения, так-то.

– И что? У тебя Кудеба есть. Могли бы в усиление его послать. А послали дембеля, который одной ногой уже дома, да ещё и целого старшину роты. Схуя-ли?

– Я – не старшина.

– ВрИО. Какая, блядь, разница, – Студёный, ощупывая лицо, сморщился, попытался рассмотреть отражение в окне. – У меня тут что – синяк?

– Почти сошёл. Мы с вами трое суток на вокзале у челябинских железнодорожных ментов в дежурке жили, не помните? Ждали пока туловище найдут. Удар у вас что надо. Валентиныч, – мент, с которым вы зацепились, только один раз успел....

– Тпрррр. Ты с темы не съезжай, -перебил капитан. – Давай сюда подробности – зачем Лондаузеру захочется по нам стрелять. Потому что, если такое допускается, то у меня вопрос, – Студёный левой рукой ухватился за мощную ручку на оконной раме, стал со всей силы тянуть раму вниз. – Достаточно-ли у нас сил? -покраснев от напряжения капитан почти хрипел. – Ведь, если он и правда решит отстреливаться… Чтобы взять его живым… Тут целый взвод нужен… Сыч, сука, ты ведь несерьёзно? Разыгрываешь меня?

– Ещё как серьёзно, -Сыч встал, потянулся до цыпочек, закинул руку на третью полку, на полке сразу задвигалось что-то тяжёлое и выполз страшный, чёрный как чёрт, калашников с деревянным прикладом. Сержант снова уселся, положил чёрта на колени, хлопнул по нему ладошками.

С автоматом стало заметно теснее. Студёный долго таращился на калашников и наконец, отцепившись от окна, без всякой надежды на свежий воздух, тихо спросил: – Почему я только сейчас узнаю, что Лондаузер – не просто тормоз, который за сигаретами в магазин побежал и от эшелона отстал, а псих с автоматом? Отвечай.

– Всё вы знаете, просто из-за контузии не всё запоминаете. Мы с вами последний раз позавчера вечером, когда в Челябинске на поезд садились, про это разговаривали. Вы сказали – «Не ссы, на месте разберёмся» и прямо с перрона пошли к этим блядям в тринадцатый вагон. Я вас оттуда…

– Отставить, – капитан Студёный вдруг громко задышал. – Какая наша с тобой задача, сержант? – и тут-же, не дав и секунды на ответ, сорвался с места и с хорошего размаху залепил левым кулаком Сычу в правое плечо, да так сильно залепил, что сержант негромко вскрикнул, выронил автомат, скорчился и застонал.

– Наша задача – вернуть рядового Лондаузера в полк живым и невредимым. Понял меня, хуила? Давай выкладывай, почему он в бега ударился. Кстати, я левша, и странно что ты об этом не знал. Как ты вообще до сержанта дослужился? Я бы за тебя не ходатайствовал.

Заглянула заспанная проводница. – Следующая ваша.

Капитан кивнул, отвернулся к окну и стал щуриться на пробивающиеся, сквозь мелькающие макушки деревьев, лучи восходящего солнца. – Я весь во внимании.

– Уже сто раз говорил, могу и ещё, – простонал Сыч, поднял с пола автомат и снова положил себе на колени. – Я же не знаю что вы помните, а что не помните…

– Всё выкладывай.

– Стишок хотя бы помните?

– Стишок?

– Понял. Тогда сначала. Искали крысу, которая после отбоя по карманам шарилась и нашли у Лондаузера при обыске блокнот со стишками.

Сержант развязал вещмешок, покопался и вынул несколько сложенных блокнотных листов, стал их перебирать, бормоча под нос. – Баллада о тихом лете. Рыжая женщина. Победа. В Победе про вас.

– Про меня?

Сержант передал капитану блокнотный лист, ткнул пальцем в название.

Победа

У капитана Студёного

Коллекция девичьих платков

Цвета зелёного, с красным в белом.

Отскоблить каждый плат от крови и в подарок жене

А ещё написать на асфальте мелом

Я ТЕБЕ ПОСВЯЩАЮ ПОБЕДУ!

И она, прочитав с балкона, заревёт, побежит обниматься, целоваться, потащит к столу, к обеду

Дожевав котлету распахнёт победитель чемодан, заорёт

ЭТО ВСЁ ДЛЯ ТЕБЯ! А С НИХ НЕ УБУДЕТ!

И она, увидав обновки, затрясёт губами, заревёт,

Перемеряет каждый, перенюхает, перестирает, выгладит, аккуратно сложит, в шифоньер уберёт

И забудет

Студёный ещё раз пробежал по верхушкам строк. Сержант с интересом следил за его лицом, но лицо капитана ничего не выражало.

– Майор Ладошка сказал, что если фамилия работает как рифма, то её никто из стишка уже не уберёт, -сержант подождал. – Ваша фамилия работает. Студёного-зелёного. Если Лондаузер на дембель к себе в Архангельскую область уедет, то поди знай что там у него в голове происходит. Начнет херню свою читать со сцены в клубе по праздникам, на тот же День Победы. Или ещё хуже – в газету отправит. И у людей появятся вопросы. Сперва к Лондаузеру, потом к вам, потом ко всем остальным.

– Какие ещё вопросы?

– Так майор Ладошка сказал. Про девичьи платки и про кровь, например…

– Платки и кровь – это метафора – дебил, – Студёный разорвал страницы, скомкал обрывки в тугой бумажный ком. – Метафора, сечёшь -нет? Это он про флаги. У меня их целая коробка валялась. Скорее всего говнюку эту коробку приходилось таскать при переезде. – капитан разорвал лист, скомкал, замахнулся и бросил бумажный ком в грудь сержанту.

Сыч сжался, послушно нагнулся, собрал обрывки и сунул в вещмешок.

Студёный тем временем закопался во внутреннем кармане, долго не мог расстегнуть пуговицу, наконец расстегнул, вытащил из кармана красную книжечку, этой же рукой распахнул книжечку, которая оказалась военным билетом с фотографией конопатого, улыбчивого юноши с простоватой, полноватой физиономией, рождённого в сентябре 1976 года в Архангельской области и призванного на срочную службу в декабре девяносто пятого.

Сейчас физиономия Лондаузера не показалась капитану такой же добродушной, как это случилось всего несколько часов назад, когда он проснулся среди ночи, нашёл в кармане этот военный билет и неожиданно вспомнил куда и зачем едет в плацкартном вагоне пассажирского поезда, вспомнил, что Наташе давал телеграмму : «дома буду двенадцатого», а сем едете в обратную на запад… «Побежит обниматься, целоваться, потащит к столу, к обеду». Вот же гадина. – И почему, по-твоему, он удрал?

– Я провел с ним воспитательную работу когда в Ростове грузились, -пробормотал сержант. – У вас тогда приступ как раз случился, я решил сам. Вам уже по факту сказал. Вы сказали – ладно. Нормально. Потом я ещё много раз вам это говорил и всё нормально было, а сегодня про какую-то метафору…

– Что за работу ты с ним провёл, воспитатель?

– Есть разные методы, – сержант замолчал, стал было ковырять ногтем деревянный приклад, но тут капитан махнул левой и залепил Сычу кулаком в то же самое правое плечо. Сержант снова вскрикнул, но теперь не стонал, а тихо выл с широко открытым ртом, завалившись на левый бок, автомат снова свалился на пол. Протяжно, в унисон прогудел локомотив, у капитана засвистело в правом ухе, он впился взглядом в фото, перевел глаза на циферблат наручных часов, подумал – если бы не эта залупа с Лондаузером –дома был бы ещё позавчера, посидели бы с Наташей вдвоём, никуда бы не пошли. Во рту скопилась слюна. Он чуть не сплюнул, но вовремя опомнился, попытался проглотить… и быстро рванул в туалетный тамбур, дернул ручку запертой туалетной двери, выскочил в основной тамбур и никого там не обнаружив, смачно харкнул и задышал, задышал, задышал. После контузии Студёный смертельно боялся блевать и ,если вдруг такое случалось, его накрывала ужасная паника, задыхался, кричал, терял сознание, всего было два раза, оба как маленькая смерть.

Вроде успокоилось, вытер рот, вернулся в плацкарт, сел на свой диван, уставился на сержанта, который продолжал держаться за плечо.

– Что ты с ним сделал?

– Товарищ капитан, не беспокойтесь пожалуйста, способ рабочий

– Какой ещё способ?

– Я уверен, что стишок этот он никому больше не покажет и не расскажет. Способ рабочий. Но. Если он меня, например, сегодня пристрелит, то ему уже больше некого будет бояться и можно стишки вспоминать, записывать и в газету отправлять.

– Если он тебя пристрелит – он в тюрьму сядет, дебил. И плевать на эти стишки, ещё раз повторяю, нет в них ничего, кроме того, что этот говнюк меня и мою жену оскорбляет, паскуда.

– Товарищ капитан, я уже вам говорил: у меня есть подозрение, что это ловушка, -сержант заёрзал. – Ну вот смотрите – Лондаузер сбегает на станции в тайге, а потом вдруг находится, но не задержан, а только обнаружен. «Вот он , я. – приезжайте и забирайте». И вот мы едем. Представляете, если он знает, что еду именно я? Притаился с автоматом и ждёт, целится мне в сердце.

Студёный схватил сержанта левой рукой за ворот, стал накручивать его гимнастерку на свой кулак, затрещали пуговицы.

– Что ты с ним сделал?

– Напугал.

– Чем?

– Дал ему лысого. За щеку. А после сказал, что если он стишок про вас не забудет – я приеду к нему в Архангельскую область и всем про это расскажу, ещё и добавки дам.

– Пиздец, – Студёный театрально схватился за голову. – Из-за какого то идиотского стишка. Бляяядь. И эти… – капитан указал пальцем себе за спину. -…Эти стратеги знают, что Лондаузер запросто может дать психа и открыть стрельбу, всё равно отправили только нас двоих? Они там охуели все что ли? – студёному с трудом удавалось не орать.

– Это ещё не всё, – прошептал Сыч и какое то время они с капитанам смотрели друг на друга. – У нас с вами приказ, товарищ капитан.

– Ну. Что за приказ? Не тяни, Сыч, ссука.

– Ликвидировать Лондаузера.

– Да ну нахуй! – уже не стесняясь, громко усмехнулся Студёный и стукнул себя кулаком по колену. – Что за ебучий цирк?! – он стал внимательно смотреть сержанту в глаза, стараясь закопаться в них поглубже, копал, копал, улыбка съехала, вдруг протянул руку и положил её на лежащий на коленях у сержанта калашников. – Слово в слово повтори всё, что сказал командир. Всё до копеечки, понял меня?

– Командир со мной не говорил. Со мной говорил майор Ладошка, – сержант шептал, не сводя глаз с руки капитана на своем автомате. – Сказал, что если Лондаузера допрашивать начнут – может такой пиздец повылазить, что всем мало не покажется. Никому, сказал, эти разбирательства не нужны, отдыхать, сказал, надо, и Лондаузер будет стрелять, даже если не будет, – сержант замер, снова ожил и едва слышно добавил. – На синдром, сказал, спишем.

– Пьяный был?

– Я? – удивился сержант.

– Ладошка.

Сержант кивнул и капитан, отвернувшись, посмотрел в окно, за которым уже мелькали огороды, сараи, бани, заборы, дома, кричал локомотив, хором визжали тормозные колодки. Под этот визг протащились мимо старого деревянного вокзала с забитыми листами фанеры дверьми и окнами.

– ДЕЛЯНКА, – прочитал капитан Студёный облупившуюся табличку с названием станции, дёрнул со всей дури рукой и вырвал у сержанта автомат, зацепив прикладом столик, задребезжал в подстаканнике стакан.

Отставил автомат себе за спину в угол, застегнул на поясе ремень с кобурой, снял с вешалки и натянул не застегивая бушлат, напялил шапку, сел, кивком приказал сержанту встать.

Сыч поднялся, просунул руки в рукава бушлата, водрузил на макушку отутюженную в квадрат шапку-ушанку с советской кокардой, стал ещё выше, покосился на стоящий в углу автомат, шагнул в проход, закинул вещмешок на плечо.

Студёный поднялся, зацепив автомат, двинулся за сержантом по полупустому вагону на выход, уворачиваясь от торчащих по правому флангу ног.

* * *

На перроне подростки и женщины бегали с ведрами от вагона к вагону, продавали клюкву.

– Помнишь эту станцию? – Студёный закурил, застегнул бушлат – для середины октября здесь было довольно холодно.

– Не помню, – ответил сержант, нервно оглядываясь, и вдруг вынув из кармана руку, указал куда-то за спину капитана – Ещё военный.

Студёный обернулся. Со стороны последнего вагона по перрону шагал офицер в расстегнутой шинели с вещмешком за плечами и без головного убора. Подошёл, разглядел на плечах Студёного капитанские звездочки, потянул было руку к виску, но опомнился.

– Лейтенант Колоколец. Здравия желаю.

Военные козырнули в ответ, рассмотрели щуплого лейтенанта-артиллериста, его худое, женственное лицо и не спасающие положение усы. Основное внимание в лейтенанте на себя оттягивал целиком свернутый на сторону нос.

– Капитан Студёный, – представился капитан. – В отпуск?

– Нет. Тут что, военный объект какой-то? – лейтенант Колоколец стал оглядываться, притопывая летними ботинками и часто шмыгая.

– Если не в отпуск, тогда зачем? – капитан докурил и щелбаном отправил окурок в полёт, проверил на плече автомат.

Лейтенант Колоколец сначала прищурился, потом заулыбался, блеснув железной коронкой. – Слишком много военных на квадратный метр в таком месте, да? Тоже, когда вас обнаружил, удивился. Я за солдатиком. От эшелона отстал.

Студёный и Сыч коротко переглянулись

– Фамилия беглеца, случайно, не Лондаузер? – поинтересовался капитан.

– С чего бы. Рядовой Берёза, – лейтенант припадочно кашлянул.

– Домой ехали. В Чите хватились. Объявили в розыск. Нашли. Как будто бы он даже не задержан. – лейтенант стал крутить головой по сторонам и почти неразборчиво бормотать. – Станция Делянка, вот Делянка, теперь нужен участковый, участковый где-то тут должен быть, участковый, где его искать хуй его знает, а надо искать, потому что он как будто бы что то знает про Берёзу, а мне приказано этого Берёзу взад вернуть, вот такая странная херня приключилась со мной… – лейтенант стал лениво шарить рукой в кармане шинели. – Такая вот херня.

Студёный хотел что-то сказать, но уставился на женщину лет тридцати, которая шла по перрону прямо на него, одной рукой щелкала семечки, другой несла ведро, подошла, поставила его под ноги военным наполненное до краёв красными как кровь ягодами.

– Угощайтесь, – прозвучала женщина.

Все зачерпнули по жмени и стали пробовать.

– Сладкая? – женщина сплюнула собранную за щекой скорлупу в кулак и заорала куда-то себе за спину. – Горюня! Я ведро твоё сторожить не нанималась! Мальчишек к участковому пошла провожать! Сегодня у меня трое! – опять посмотрела на Студёного, на Сыча, на лейтенанта Колокольца. – Ну пошлите тогда.

И все пошли. По размытой, разбитой дороге, по прогнившим деревянным мосткам, вдоль черных заборов, мимо сараев, заборов, бань, перекопанных грядок, заборов, торчащих из-за заборов шиферных крыш, кирпичных труб, голых тополей и раздетых кустов черноплодной рябины, мимо пожарища, свалившейся в пруд водонапорной башни, дровяных поленниц, почерневшей от морозов крапивы, мимо грязи – сырой, черной массы, перемешанной с почвой воды.

Лейтенант Колоколец отметил, что для половины девятого утра в поселке довольно много шляющихся женщин с котомками, какие-то даже парами ходят.

Сержант Сыч, проходя мимо открытого гаража, увидал под слоем пыли двухцилиндровую Яву и загрустил.

Студёный, оглядываясь, прочувствовал что-то знакомое из детства. Его бабушка жила в похожем пространстве.

– У вас тут река есть? – спросил он у провожатой.

– Конешна.

– Широкая?

– Перепрыгнуть можно.

«Нет, не в таком», подумалось Студёному и детство сразу куда-то улетучилось. Почти не попадались фруктовые деревья. Яблони, но так редко. И снова пожарище. Совсем свежее. Как будто вчерашнее. Ещё пахнет.

Лейтенант Колоколец сделал рывок, догнал капитана, зашагал рядом. – Здесь, наверное, летом хорошо.

– Мы тут тоже стояли, – Студёный посмотрел на лейтенанта. – Стояли тут пятого числа, на запасном. И тоже один рядовой в вагон не вернулся.

– Ух ты, – тихо, но глубоко удивился лейтенант Колоколец. – А мы седьмого. Та-же история. Бляяядь. – резко занервничал лейтенант. – Похоже на сговор. А я думал всё куда проще.

«Сговор». Хм. Студёному эта мысль в голову прийти не успела. Его, почему-то, тянуло к мистике, к невероятным совпадениям…

– Товарищ капитан, – донеслось от лейтенанта.

– А?

– Я спрашиваю, у тебя случайно нет чего ни будь во внутрь? Сердце так стучит, боюсь устанет.

– Не, нету. Думаешь – мой боец с твоим списались и договорились тут встретиться? Зачем?

Колоколец в очередной раз припадочно кашлянул и перешёл на шёпот, чтобы шагающий впереди сержант Сыч не расслышал.

– Мой с автоматом ушёл. Я до этого разговора надеялся, что он может случайно как-то остался. Ну бывает, же. За сигаретами в магазин побежал, а автомат просто так прихватил, впечатление может хотел произвести. Придурков в армии хватает.

– Мой тоже с автоматом, – прошептал Студёный.

Какое-то время шагали молча. Обдумывали услышанное.

– Двое рядовых из двух разных эшелонов, оба с оружием, с разницей в два дня, сошли на одной и той же станции, – капитан Студёный заразмышлял вслух. – Если Лондаузер сошёл пятого октября, то седьмого он спокойно мог подойти к вашему эшелону и забрать Берёзу. Без всяких переписок.

– Звучит тревожно. У меня магазин пустой, – хлопнул по кобуре лейтенант. – Один в патроннике болтается. Остальные, надеюсь, просто в небо. Шапку потерял. Командировочные. Облик человеческий. Дома развод ждёт. Пиздец какой-то, блядь, я извиняюсь. Черная полоса длинною в жизнь. У меня после подписания только одна мысль в башке – застрелиться, чессслово, капитан. Чего-то все тяну, тяну, патроны почти кончились, ещё эта вся хуйня с Берёзой навалилась. Ты-б её видел. Берёзу эту. Сиротка. Вечно туда сюда по вагонам. Дверью хлопал. Постоянно попадался мне в тамбуре. Я уже наорал на него, а он все равно, сука, туда сюда, туда сюда. Ну сколько раз можно говорить.

– Может курево для дембелей стрелял? -предположил капитан.

– А? Да понятно, но все равно раздражало. А потом как испарился, я даже нервничать вроде меньше стал… – Колоколец плюнул. – Кого я успокаиваю. Капитан, я тебя заранее предупрежу, хорошо? Я очень конфликтный в последнее время, ничего с собой поделать не могу, так и прёт меня поконфликтовать, так и прёт, понимаешь? Пока все нормально. Будь спокоен. Пока. Но я тебя предупредил. Я очень конфликтный. Не сразу. Но очень. Болезнь у меня нервная. Таблетки дали. -Аааа..сссукааасердечко.. прихватываеттакбольно… чтосдохнусейчасвэтойебучейдырекакпёспоганыйподзабором.

Студёный сделал рывок и, обогнав сержанта, догнал провожатую, зашагал с ней рядышком.

– Нам бы мимо магазина не пройти.

– Не пройдем, – кивнула Провожатая.

– А вот мы по другой улице шли и на двери висел замок и было написано «Амур», – ткнул себе за спину Студёный. – В девять открывается?

– В Амуре гвозди продают, – провожатая посмотрела на капитана. – Нужны гвозди?

Капитан оскалился, не останавливаясь, оглянулся и показал лейтенанту жестами: «не переживай, немножечко потерпи и всё будет, магазин есть, деньги есть». Ему захотелось помочь лейтенанту, потому что себе он решил с сегодняшнего дня не помогать.

Ещё через пару сотен метров наконец остановились на перекрёстке сразу трёх улиц. Тут, на перепутье, устроилось одноэтажным строением сложенное из белого, селикатного кирпича длинное, прямоугольное помещение с решётками и ставнями на окнах, вывеской «Байкал» и огромной лужей с листьями перед крыльцом. У торчащего в стороне из земли деревянного туалета была сорвана дверь, которая сегодня служила плотом, плавая в грязи перед водительской дверью УАЗа-буханки. По серому борту буханки красными буквами – милиция.

– Пришли, – доложила провожатая. – По коридору налево Байкал, направо наш Участковый Пётр Алексеевич. Машина тут – значит на работе. Добро пожаловать.

И она пошла дальше по раскисшей дороге.

* * *

Трое военных теснились в зоне для покупателей, по большей части заставленной коробками и мешками. Гигантские товарные весы перекрывали проход к окну. Студёный случайно зацепил одну из коробок прикладом, банки с килькой теперь катались по полу.

– Скажите пожалуйста, зачем же вы ящики с пивом у печки держите? – с нескрываемой обидой вопросил к продавщице лейтенант Колоколец и снова присосался к бутылке.

– Сказал бы «Хочу холодного!» Я б тебе из холодильника холодненького дала! – громко засмеялась продавщица и Студёный второй раз за утро чуть не подавился слюной. Когда брал эту ёбаную бутылку пива для подыхающего лейтенанта, продавщица ещё спросила «Чего так мало берёте на троих то»? На троих то, сука. Ящик сейчас блядь возьмём, сядем вот тут на весы и будем хуярить бутылочку за бутылочкой. Прижмёт поссать, так мы прямо там, за дверью, в лужу, которая перед крыльцом. Вот же сукаблядь.

– Пошли, сержант, – только и сказал стиснув зубы Студёный, толкнул сержанта в плечо, направляя его к выходу, и сам шагнул через порог, но пришлось посторониться, снова эти женщины с котомками, лезут и лезут.

Выбрались наконец в коридор и капитан Студёный первым шагнул к двери напротив. Военные, один за одним стали входить в приёмную участкового, который как раз сидел за рабочим столом под окном с решётками.

– Проходим не стесняемся, – двухметровый, длиннорукий, наряженный в милиционера сорокалетний участковый грустно улыбнулся, поднялся из-за стола. Рыжий, белозубый, в погонах старшего сержанта, по правую его руку к стене приставлен карабин.

– Лондаузер и Берёза, а? –он шагнул на встречу военным и каждому крепко пожал руку.

– Берёза. Верно, – закивал лейтенант Колоколец, которому заметно полегчало.

Все смотрели на участкового, чего-то ждали. Стены кабинета были выкрашены в зелёный.

– Зовут меня Пётр Алексеевич, – сказал наконец участковый. – Фамилия моя Шило. И я сейчас буду вас потихоньку вводить в курс дела, – участковый снова улыбнулся, без стеснения разглядывая лица гостей. – Предупреждаю – информации много, – он стал махать своими длинными ручищами. – Садитесь сюда, на эти стулья, и пожалуйста, слушайте внимательно. Все вопросы после.

– Хочется успеть на обратный поезд. В шестнадцать двадцать пять по московскому, – Студёный так и не присел, стоял у двери. – Если бойцы не близко, то может мы уже начнем движение?

– Куда? – без особого интереса спросил Пётр Алексеевич и, обойдя стол, присел за рабочее место.

– К рядовым Лондаузеру и Берёзе. Я так понимаю – они вами не задержаны. А информацию мы и на ходу можем получать, дело привычное, верно товарищ лейтенант?

– Вам придётся. И сесть и выслушать. Я серьёзно, – голос Петра Алексеевича странно завибрировал. – Я вообще ничего этого не должен для вас делать, а я делаю. Помогаю. Хотя, если по-хорошему, здесь должны работать… – Пётр Алексеевич загнул палец и приготовился загибать следующие. – Оперативный штаб. Спецназ, военная милиция с прокуратурой, полевой госпиталь, потому что тут, блядь, такое творится, что головой ёбнуться можно, – двухметровый участковый вдруг откинулся на спинку стула, которая тут же взвыла, раскинул свои ручищи в стороны и заорал во всё горло: – И никто нихуя не делает! Всем насрать! А у меня тут почти семьсот гражданских проживает! Женщины и дети! – Пётр Алексеевич глубоко подышал, все помолчали.

– Давайте мужики, пока трезвые, вы сядете и выслушаете, а? Потому что все мои надежды только на вас. Вы – последние. Все остальные по списку уже здесь.

– Кажется нам надо его выслушать, – сказал удобно устроившийся на стуле лейтенант Колоколец.

Подробность первая: ЛЁХА «КРАСНОЕ ЗНАМЯ».

Место, на котором восемьдесят лет назад начал свое существование поселок Делянка, не было выбрано сердцем. Расчет делали на лесозаготовку. Выбрали богатый деловым лесом кусок тайги, привезли людей. Люди расчистили пространство от деревьев, выкорчевали пни, вспахали огороды, построили из деревьев бараки, дома, улицы, школу, два кинотеатра по ту и эту сторону железной дороги, и стали жить, вокруг себя лес рубить, грузить лес в вагоны и цеплять их к проходящим по северной магистрали грузовым составам.

Лёшка Гунька – мужичок как мужичок, в бригаде лесозаготовителей чокеры цеплял. Появился у Лёшки сын – Лёха, тоже Гунька. Рос себе Лёха обыкновенным, рано потерял отца, верхушкой упавшей ели зашибло чокеровщика Лёшку, отходил восемь лет в школу, успел поработать в бригаде сучкорубом, в восемнадцать забрили в армию. И так сложилось, что ровно через год и два месяца службы, ефрейтор советской армии Гуньков Алексей Алексеевич, находясь на боевом посту, совершил Подвиг. Был за этот Подвиг награждён младший Гунька орденом Красного Знамени, о чем была в газете Красная Звезда отдельная заметка.

Вернулся Орденоносец из армии в родной поселок и пошёл работать в бригаду лесорубов, где его поставили толкачом-помощником к Бригадиру – Вальщику.

Бригадир-Вальщик – корень бригады. Грудь на распашку, шапка на затылке, во рту папироса, в руках орущая на весь лес бензопила.

– ХуууууЯк! – затянется восторженным воплем Бригадир-Вальщик, пока гигантская ель со свистом и треском несётся навстречу земле, а потом как топнет ногой, ухмыльнётся себе в бригадирские усы, кинет рогатую бензопилу на плечо и хищно пошагает к следующему дереву.

Таким человеком в бригаде был Борис Иванович Хват.

Директор ЛПХ лично уговорил Бориса Ивановича взять себе толкачём молодого орденоносца. Негоже, дескать, кавалеру Знамени и сучки рубить или чокеры цеплять.

Хвату сразу понравилось думать, что толкачом-помощником у него теперь будет целый орденоносец, и он с внутренним удовольствием согласился.

Так Лёха стал в бригаде толкачом-помощником Бригадира-Вальщика, но в скором времени завелось в нём и стало распирать изнутри сильное желание – встать на место Бориса Ивановича Хвата Бригадиром-Вальщиком. Родилась в сердце орденоносца такая мечта и больше его не покидала.

В бригаде же все знали, что как только, по какой то причине, нынешний Бригадир-Вальщик Борис Иванович Хват кончится как Бригадир и как Вальщик, его место займёт кто угодно, только не Лёха Гунька. Потому что одного желания, пусть даже с Подвигом за плечами и заслуженным орденом Красного Знамени не достаточно, чтобы в нашей бригаде у тебя был такой авторитет, что ты можешь сам себя Бригадиром-Вальщиком назначать.

Такого авторитета в бригаде у Лёхи не было. Лёха понимал это и, с решимостью этот авторитет во что бы то ни стало приобрести – часто совершал необдуманные поступки, а проще – глупости, постоянно врал, что-то сочинял, суетился, нелепо хвастался, попадал в глупые истории и оттого не вызывал к себе у окружающих ни уважения ни трепета.

В то время, когда Лёха ещё служил срочную, через неделю после памятного Подвига, в солдатской чайной к нему подошёл сержант Колесницын, который был одного с Лёхой призыва. Колесницын хлопнул Лёху по плечу и сказал.

– Никто тебе этого не скажет. Только я. В полку все смеются над тобой. Ты не поймёшь – почему, и не изменишься, но я хочу, чтобы ты знал, что всё вообще не так, как ты там у себя в башке представляешь. Всё не так. Заруби себе на носу.

– Почему? -удивился Лёха. -Командир меня к ордену представил. Приказ есть.

– Орден тебе не поможет. Наоборот, сильно навредит. – с какой-то даже грустью сказал Лёхе сержант Колесницын и, отвернувшись, стал высматривать в витрине свежие эклеры.

Завидует, – решил тогда Лёха, но сказать вслух геройства не хватило.

С того самого дня внутри Лёхи стала скапливаться необъяснимая ему самому тревожность, подозрение, что сослуживцы за его спиной посмеиваются над ним, вместо того, чтобы проявить уважение к его проявленной доблести.

Всё сильно обострялось, когда в Лёху попадал алкоголь. Теперь уже любой смех, любой шёпот или слишком внимательный взгляд принимались им на свой счёт, накопленное выпучивалось, выплёскивалось, Лёха бросался в атаку, устраивал скандал, мог даже затеять драку, но не имея больших в этом деле талантов, получал отпор, был бит, унижен.

Вернувшись в родной поселок первые полгода он держался молодцом, мало пил, много, скорбно молчал, толкал короткие фразы и здоровенные сосны, но постепенно бригадная жизнь лесоруба растопила волю Героя, кулак его разжался и наружу высыпалась вся Лёхина прежняя, догеройская суть.

– Иди ты на хуй, Красное Знамя ебучее. – однажды прозвучало в пьяной бригаде. Лёха бросился на обидчика и умылся кровью. А прозвище «Красное Знамя» с тех пор прилипло к Лёхе крепче Гуньки, крепче банного листа.

Каждый год, накануне Дня Победы, дом, где проживал Лёха «Красное Знамя», навещал человек из администрации и приглашал Героя на торжественное построение по случаю Дня Победы, которое каждый год в одиннадцать утра проходило на территории поселковой средней школы, у памятника Неизвестному Солдату, при густом скоплении народа.

Каждый год, утром девятого мая, Лёха цеплял на свою ефрейторскую грудь орден Красного Знамени и с этого момента наступал самый желанный, долгожданный, самый счастливый день в году –

ДЕНЬ, В КОТОРЫЙ НИКТО НЕ СМЕЛ НАСМЕХАТЬСЯ НАД НИМ.

В парадном строю молодого кавалера ставили на самое видное место. Ярким пятном сияла его «песчанка» среди черных ветеранских пиджаков. И после торжественного построения, уже в школьной столовой, банкет, как казалось Лёхе, всегда крутился вокруг него.

Прощаясь, подвыпившие фронтовики тискали молодую Лёхину ладонь, проверяя её на прочность.

Самый счастливый день в году традиционно заканчивался в гостях у сестры, проживавшей со своим мужем на улице Водопроводная.

Лёха заваливался к сестре примерно в десять вечера и орал. – Сплю у вас, как договаривались!

Потом до глубокой ночи в мельчайших подробностях перерассказывал мужу сестры события самого памятного дня в его жизни – Дня Подвига. В финале этой бесконечно подробной истории Лёха традиционно отворачивался и тихо, уткнувшись носом в кулак, рыдал. Всю оставшуюся ночь курил, искал по шкафам спиртное, будил сестру, снова курил, снова искал. Утром уходил, не дожидаясь пока встанут хозяева, брёл по посёлку и с грустью думал, что «теперь не скоро ещё».

В тысяча девятьсот девяностом году, на День Победы, после праздничного построения, после сытого и пьяного банкета брёл в дупель пьяный Лёха «Красное Знамя» к своей сестре по улице Культуры в направлении улицы Водопроводной и повстречал на пути Ботю Хера.

Увёл Ботя Хер пьяного Лёху к себе в логово, в дом рядом со старой фермой, посадил у себя в подвале на цепь и целую неделю к ряду избивал его и насиловал.

Лёху «Красное Знамя» нашли на земляном полу без штанов в луже собственных экскрементов. У него были выбиты почти все зубы, и сломаны многие пальцы на руках.

Ботя Хер успел уйти в лес, но тогда же, в конце мая, неожиданно похолодало и насыпало снегу. Ботя Хер сгинул, а уже в июне, на берегу речки-поганки нашли обглоданные человеческие кости и огромный, череп, точь в точь, как у Боти Хера .

Лёха долго восстанавливался в районной больнице, ещё месяц амбулаторно у себя дома. Как только сняли гипсы с рук – Лёха отправился в родную бригаду сосны толкать. Но Бригадир-Вальщик Борис Иванович Хват решил оставить себе Лёхиного сменщика, а Лёху понизил в сучкорубы.

На следующий год, накануне Дня Победы, с приглашением на праздничное построение никто к Лёхе из администрации не пришёл. Поговаривали, будто бы Лёха хотел сам идти, без приглашения. Но чего-то не пошёл.

Человеком он был холостым, не срасталось у Лёхи с бабами. Той страшной весной ещё и мать похоронил. К лету девяносто первого Лёха начал разбирать родительский дом, без всяких объяснений, сам в бане жил, а потом всю осень таскал бревна и доски на дрезинке по узкоколейке на север, в тайгу, на заброшенный хутор Дегтярный, и к весне девяносто второго, в одиночку, поставил на хуторском пригорке дом, на том самом месте, откуда пятьдесят лет назад этот дом перетащил по узкоколейке в Делянку его дед Лёнька Гунька.

– И ладно бы, сидишь себе на хуторе и сиди, правильно? – Пётр Алексеевич задрал свою руку-граблю, зацепился пальцем и распахнул форточку, чтобы закурить. – Но нет, не сидится Лёхе. Что-то неладное задумал.

– Есть тут у нас в поселке женщина, Горюня, – продолжал участковый. – Ягодой торгует. День в лесу или на болоте, день у поезда. Черника, брусника, клюква. А ещё на станции часто объявляется Лёха- Красное Знамя, тоже от вагона к вагону бегает, ягоду предлагает. Жить то на что-то надо.

– А с месяц назад эшелоны на восток пошли. Один за одним, один за одним. У нас на станции отстойник устроили. Как скорый пропустить, так в Делянке эшелон. Солдатики из вагонов вывалят, такой гал стоит, с вёдрами на перрон не пройти. Нет бы помочь женщине, так не только, так ещё и щипают, сигареты попрошайничают. И вы точно так у нас стояли. Было дело? Было.

– Вижу – идёт промеж составов «Красное Знамя», рассказывала Горюня. – А с ним солдатик. Грязненький, весь какой-то больной, ей показалось. Заморыш. Но с автоматом. А в другой раз другие эшелоны стояли. С танками. Тоже солдатик с автоматом, часовой вроде или кто? Видела, как «Красное Знамя» под вагоном подлез, к часовому этому подошёл и давай беседовать. А Горюня пасёт. Смотрю, говорит, бочком, бочком, под вагон нырк и на той стороне, пошагали парочкой через тополя, напрямки. И я за ними. Смотрю – вышли к конторе и вот тебе узкоколейка, а там дрезина. Смотрю – сели на дрезинку, завелись и покатились. Эшелонов много. А он, поди, в день то и по два раза на охоту приезжал. Будто бы у него там на хуторе уже больше десятка солдатиков живёт…

– Пятнадцать, – от себя уточнил Пётр Алексеевич. – Взвод. Все с автоматами. Что вам кажется? Мне, например, кажется, что это какой-то пиздец. Для чего Лёха у себя на хуторе целый взвод автоматчиков откармливает, скажите пожалуйста? – участковый раскинул руки-шлагбаумы. – С кем он тут воевать собрался?!

– Мы то откуда знаем? – отозвался лейтенант Колоколец – Вам тут виднее.

–Нам?! – гаркнул участковый и поднял палец. – Вопрос! Готовы?! Кто-нибудь из вас может мне объяснить – Что мог сказать Лёха «Красное Знамя» вашим бойцам такого, что они взяли автоматы и пошли за ним, наплевав и на устав и на присягу? Не испугала их ни губа ни дисбат, ни пиздюли, ничего. Что за люди – эти ваши Лондаузер и Берёза? Нет ли между ними чего-нибудь общего? – Пётр Алексеевич прищурился и было непонятно на кого он смотрел в тот момент, но потом глаза его распахнулись и оказалось, что он смотрел на сержанта Сыча.

– Товарищ сержант, случилось что-то?

Все посмотрели на Сыча.

– Белый, – сказал лейтенант. – Вся кровь из лица ушла. Паренёк вот-вот в обморок свалится.

–Это нам знакомо, – участковый вдруг бросился грудью на стол, протянул ручищу, дотянулся и тронул пальцем Сыча за локоть, и когда Сыч поднял на него глаза, сказал негромко, прищурившись:

– Знааает кошка чьё мясо съела, – загадочно подмигнув, Пётр Алексеевич резко откинулся на скрипучую спинку, рванул на себя ящик стола, вынул стеклянный пузырёк с нашатырным спиртом, вату, капнул, снова повалился на стол и потянулся рукой к носу сержанта.

Капитан Студёный же на это всё молча смотрел и еле сдерживал себя, чтобы не вскочить со стула, развернуться, распахнуть с ноги дверь, рвануть на себя ту дверь, что напротив, шагнуть через порог к прилавку, обменять у продавщицы деньги на бутылку водки, банку майонеза и буханку черного хлеба. Вернуться, взять у этого долговязого Шилы вон с той тумбочки губастый стакан, что стоит возле графина, свернуть зубами крышку с бутылки, наплескать в стакан , выпить, оторвать от буханки горбушку, зачерпнуть горбушкой побольше мазика, в рот, зубами, прожевать, проглотить, выдохнуть и вот тогда можно дальше разбираться со всем этим не укладывающимся в голове дерьмом.

* * *

Вдова Тося Копейка пришла в школу до начала уроков, решительно дернула дверь кабинета директора, но та оказалась запертой. Тут, в коридоре, вечно крутилась одноглазая уборщица Стёпа, но сейчас Стёпы не было и Тося, прогулявшись взад-вперёд, попила воды из бачка, уселась на Стёпин стул. Подбегали дети, пили из бачка воду, здоровались. Тося им улыбалась. Часы показали девять, но уборщицы Стёпы всё не было и звонок не звенел.

Тут распахнулась дверь с улицы, вошёл маленький, плешивый, темнолицый директор Делянской средней школы Семён Владимирович в пальто, топнул ногами, сбивая с ботинок снег, шаркнул подошвами по валяющейся у порога мешковине, посмотрел на часы, потом на шатающихся по коридору детей и быстро направился к Тосе.

Тося поднялась со стула. Директор подошёл, потянулся рукой к выключателю за её плечом и буркнул. – Ко мне?

Тося почувствовала запах лука и огуречного лосьона. Задребезжал звонок и резко оборвался, а директор отвалил от Тоси, пошагал к двери с табличкой директор, достал из кармана пальто здоровенную связку ключей, стал перебирать, но, услышав шаги, обернулся и увидел Тосю, которая тут-же протянула руку и вырвала у директора связку ключей. Сделав пару шагов назад, пятясь спиною, Тося замахнулась и швырнула ключи Семёну Владимировичу в лицо. Встретив лицом тяжёлую связку директор Делянской школы неуклюже повалился на дверь, съехал на пол и, закрыв лицо руками, заорал. – Бхааа!

Из школы Тося Копейка пошла к свекрови, которая жила на другой стороне железной дороги, напротив заброшенной пивнушки.

– Мам, это я, – сказала через дверь Тося.

– Чего не на работе?

– Отгул взяла. Лёнька встал?

– Ты велела не будить, я не бужу. До обеда дрыхнет.

В доме было натоплено, свежие пироги с яйцом и луком, творог, молоко. Тося попила из ведра воды, присела на край стула, заревела.

Свекровь принялась допивать чай.

– Заявление-то написала?

Тося помотала головой.

– Думаешь не писать? – снова пристала свекровь.

– Думаю не писать.

– Чево так?

– Лёньку задрюкают. Хороших оценок не жди. Я сейчас в школе была.

– И? – причмокивая сахаром поинтересовалась свекровь.

– Я эту связку ему в морду бросила. Шлёпнулся на пол, зарыдал, ножками засучил, – Тося размазала по щекам тушь. – Хорошо по рылу прилетело.

– А если навредила?

– Зато в деток бросаться перестанет. Мам, она тяжеленная, ею запросто можно убить.

– И когда теперь Лёньку в школу отправлять собираешься?

– Пускай посидит дома. Можно у тебя? У меня опасно. Петухи не сегодня, так завтра в поселок придут. Не век же им на хуторе голодными сидеть.

– Тося, Тося. Начнут стрелять, так под пули не лезь, мне одной Лёньку не вытянуть. И на Кургане твоя очередь убираться. Просили напомнить.

– Сходите с Лёнькой, а. Посидишь на лавочке – он умеет, весной брала с собой, всё показала.

– И ростки повыдёргивать сможет? -засомневалась свекровь.

– Сможет.

Свекровь вытерла фартуком рот. – Скажи ему ещё раз, чтобы меня бабкой не звал. Бабка, бабка, бабка, бабка. Мне кажется – у меня горб растет.

– А как надо? -Тося встала, прошла через зал за перегородку, в спальню, осторожно присела на край кровати. Восьмилеток Лёнька лежал на спине с едва приоткрытыми глазами, закопавшись руками в одеяло, сопел. Покрывающая голову и лоб бинтовая повязка сползла, обнажив выстриженную область, покрытую зелёнкой рваную рану со свежими швами чуть выше правого виска.

– Черви, – отчетливо проговорил во сне мальчик. – Ну ты и псих. Хох.

Тося осторожно поднялась, вышла за занавеску, вернулась к Свекрови.

– Извини, я в сапогах хожу.

– Ничего.

– Мам.

– М.

– Одноглазая уборщица ещё работает?

– Стёпка? Что ты. Умерла. Давно.

– Я не слышала. Отчего?

– Говорят, от горя.

– Бляядь, – выругалась Тося.

– А?

– Пойду, говорю.

Возвращаясь от свекрови Тося завернула в Байкал. На крыльце торчали, как Тося безошибочно определила, двое свеженьких военных – сержант – прыщавый, худой, бледный с красными глазами. И капитан с перебинтованной правой кистью, с синяком на скуле и…

У меня уже есть точно такое – подумала Тося, но пока дошла до прилавка, ещё раз подумала и надумала, что, пожалуй, не точно такое. Взяла хлебушка, майонезику, газировочки, слепок замороженных куриных голеней, три бутылочки жигулёвского, бутылочку белой, семечек.

– Белой нету, – сказала продавщица.

– Как нету? Мне одну, Галюсик.

– Последнюю тебе даю, подруга, – Галюсик протянула бутылку.

– Товар теперь не раньше вторника. Никто не знал, что столько ртов разом приедет. Да ещё и богатые, – пересчитала Тосины наличные, сдала сдачу. – Всё сметаете, не успеваем привозить. Вчера последние три мешка макарон смели. Сегодня рис добирают.

– Аппетит хороший, -криво улыбнулась Тося.

– Жёнам оставьте.

– Не поняла, – Тося уставилась на продавщицу. – Галюсик. Ты чего городишь? Не охуела-ли ты, моя дорогая, такое мне тут выворачивать?

– Мне их жалко, – спокойно сказала Галюсик.

– Кого тебе жалко? Жалко ей, блядь.

– Жён, которые мужей по полгода не видали, ждут.

– Не пошла бы ты нахуй, дорогая Галечка, подруга, блядь называется.

В наступившей тишине дребезжали морозильные камеры.

Вдова Тося Копейка жила в квартире, в сложенном из бруса двухквартирном деревянном доме. Крыльцом её квартира выходила на перекрёсток улиц Культуры, Чапаева и улицы Двадцать седьмого партсъезда, где на пятачке стоял магазин Байкал, от которого до крыльца Тоси тихим ходом минута.

Тося стянула в прихожей сапоги, прошла на кухню, жадно попила воды, распихала по холодильнику продукты – пиво в двери, белую в морозилку, перешла в зал. Здесь на диване лицом вниз лежал пузатый майор Житейский Вадим Константинович в синих семейных трусах и тельняшке. На стуле висел китель майора-десантника. У дивана на полу пистолет, ковш с водой, тазик, тряпка, банка с окурками, коробок спичек, беломорканал, газета с программой, бинокль.

Тося выглянула в окно. Капитан и сержант всё еще терлись на крыльце Байкала. К ним присоединился третий в расстегнутой шинели. Тося взяла бинокль.

– Новенькие ещё на крыльце? – пробурчал Житейский.

– Ага, – Тося разглядывала усача.

– После рассказов Шилы в себя, бедняги, приходят. Ща дослушают и пойдут за белой, а потом ко мне.

– Белой нету, – Тося притихла, выдержала паузу. – Кончилась. До вторника не привезут. Даже для меня поллитры не нашлось.

– Ищи.

– Я отгул взяла.

– Вот и ищи.

– Где ж я тебе найду.

Разговор шёл непринуждённо, без зачина на скандал.

– Где хочешь – там и ищи, как хочешь, а мне чтобы было на столе с пельменями. Котлеты вчера пересолила. Всё утро пью.

– Это от соленых огурцов, которые тебе Жучкин танкист притащил. Жучка их в деревянной бочке солит.

– Остались?

– Неа. Я утром доела, – Тося положила бинокль, присела на стул. – А мне капитан понравился, – она зевнула, кивнула на окно. – Сейчас у магазина, новенький. Я подумала – может тебя на него поменять. Может вы врете, что у всех, кто оттуда возвращается, так.

Житейский перекатился с дивана на пол, встал, подошёл к окну, откинул тюль, навел бинокль. – Усач?

– Тот, что с автоматом. Плечи шире, чем у тебя. Ранен в правую руку, а сам левша, и видно, что этой своей левой он если схватит – так уж схватит, – Тося оценивающе посмотрела на Вадима Константиновича.

Житейский побледнел, заскрипел. – Режь сука, режь по живому. Чего ж ты тогда тут, а?… На стол, блядь, накрываешь, Чего прицепилась тогда?

– Что б другие завидовали. Капитанши целых четыре, а майорша только одна.

– Пизда. Будешь менять майора на капитана?

– Вот, думаю. Надо мне или не надо. Ты себе выбирал вид из окна, а мне нужен мужик, понял?

– Опять про этот вид начала! – всплеснул руками майор Житейский, отошел от окна, заходил туда сюда и сел на диван. – Вот чего ты доебалась до этого вида, а!?

– Патамуштотакиесть! – завизжала в ответ Тося. – Ты тут живёшь и туза козырного из себя корчишь «Мнечтобыбылонастолеспельменями» и всё толькопатамушто тебе за магазином надо наблюдать! Отсюда лучший вид! Ты когда пришёл знакомиться, сразу к окошку проверять побежал! Ласточку, конфеты, притащил, я терпеть эту ебучую Ласточку не могу! А шампанское принёс, сам всё и вылакал!

Майор захохотал. – Дура.

– Импотент! – Тося встала. – Если у вас у всех теперь не стоит, то как вы жить-то дальше собираетесь?! – сказала и сорвалась с места, бросилась из залы, но Житейский успел прыгнуть коршуном с дивана и ухватиться за Тосину лодыжку. Она повалилась, ударилась плечом об косяк, на секунду потерялась. Этой секунды хватило Вадиму Константиновичу, чтобы прыгнуть ещё раз и оказаться сверху.

Тося перевернулась, стала извиваться и отбиваться, а он наносить удары кулаками по её телу, по рукам, по плечам, по животу, со всей дури, со всей дури.

Тося суматошно кидалась руками, пытаясь остановить удары, а пропуская коротко вскрикивала. – Ай.

Житейский быстро выдохся, ухватился обеими руками за Тосино горло, пробовал душить, но Тося так царапалась, что пришлось заняться её руками. В конце концов пузатый Житейский стал задыхаться, ослабил хватку, попытался ударить локтем в живот, но Тося была на чеку, успешно подставила ладони, тогда майор махнул рукой, слез с Тоси, поднялся, шагнул к дивану и свалился на него солдатиком.

Тося пошатываясь встала, шаркая ногами ,сгребая половички, прошла в спальню, стянула с себя кофту, юбку, сорочку, колготки , трусы, лифчик, пошвыряла на пол. Скрываемое прежде под одеждой тело её оказалось покрыто бесконечными рядами синих, черных, жёлтых пятен и ссадин. Вся спина Тоси «в дырочку», здесь кто-то любил затушить папироску. Тосю трясло, она полезла на кровать, под одеяло, тряска усиливалась, Тося прерывисто мычала. Чем тряска становилась сильнее, тем громче мычала Тося. Зарывшись с головой под одеяло она свернулась клубочком, обхватила руками колени, побыла так какое то время, пока не успокоилась, заметила щель света между складками одеяла и устремилась к ней.

– Чтобы через пять минут тебя тут не было! – высунув голову хрипло крикнула Тося и тише добавила. – Ты меня, сука, знаешь, – и снова заорала. – Слышал меня али ещё раз сказать!? Майор!

– Что?

– Пиздуй нахуй из моего дома, пока я этому капитану не нажаловалась! – Тося прислушалась, вдруг вскочила на кровати. – А-а-а?! Что блядь, обосрался, майор?! А-а?! Чуешь?! Конечно чуешь, – Тося подпрыгнула, захохотала. – Даже через свой ёбаный бинокль разглядел, что с таким мужиком тебе не справиться! Правильно. Он куда борзее, чем ты, хоть и не десантник. Этот капитан тут главным будет. Можете не сомневаться. Я такое сразу вижу. Мне хоть и тридцать всего, а я трёх мужей пережила. И тебя переживу, если хоть на пять минут ещё остаться решишь. Свинья. Пошёл нахуй! Сука поганая! НАХУЙ!

* * *

Лейтенант Колоколец продолжал что-то искать в кармане шинели, сидя на стуле в кабинете участкового. Студёный и Сыч теперь казались куда внимательнее, и сосредоточеннее, чем до перекура.

– Старший лейтенант Комсомольский был первым, – продолжил информирование Пётр Алексеевич. – Приехал за своим потеряшкой во вторник, восьмого октября. Получил от меня информацию, нашёл я ему дрезину, и покатил он на хутор Дегтярный, с одним пистолетом. Ща, сказал, разберёмся.

Поздно вечером вернулся с хутора, пришёл ко мне домой, глаза вот такие, заведённый. С бутылкой. Я с ним не пил, конечно. А он сразу осоловел и говорит – Спроси меня, Пётр Алексеевич дорогой, что я там видел. Спроси.

Я растерялся, спрашиваю: «Что ты там видел?»

– Целый взвод хуесосов. Отвечает мне Комсомольский. Все, говорит, с автоматами. Тот, за которым он приехал, солдат, тоже там, с ними. Я, говорит, от страха не знал куда себя девать. Боялся, что сейчас схватят и выебут, – Пётр Алексеевич усмехнулся, но в усмешке его просматривалась какая-то стародавняя грусть. – Посидел он у меня с полчаса, наверно… И поехали мы с ним в школьный интернат – там сейчас свободно. Сперва к дире…

– Вопрос про хуесосов, – перебил Студёный. – Тут бы поподробнее.

– Дойдёт очередь, – Пётр Алексеевич отмахнулся и продолжил.

– Подселил лейтенанта Комсомольского в интернат, сам лично в кровать положил. Директор школы Семён Владимирович может подтвердить, я у него ключи от интерната брал. Лейтенант Комсомольский, видимо ночью проснулся, загрустил, пошёл добавки искать, ломился в закрытую дверь хозяйственного магазина Амур, устал, прилёг на крыльце и замерз. Царство небесное. Минус три ночью было. Нашёл я у него в кармане список с пятнадцатью фамилиями. Передал в райвоенкомат, они позвонили куда надо и с четверга за потеряшками целыми группами стали приезжать.

Пётр Алексеевич заглянул в журнал. – Если с вами считать, то прямо сейчас в Делянке тринадцать офицеров, два прапорщика и три сержанта. Командование на себя принял майор Житейский Вадим Константинович. Десантник из Бурятии. Расселением тоже он занимается. Сам у вдовы Копейки живёт. Чапаева, девять. Тут, через дорогу. Всех офицеров по вдовам расселил. И прапорщиков по вдовам. Сержанты в школьном интернате проживают. Там тоже вдовы и блядство.

– Вдовы, вдовы. Откуда в поселке столько вдов?

Подробность вторая: БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ, РАСПУТИН, НА ВЕКИ ВЕЧНЫЕ!

К началу ноября девяносто третьего года в поселке Делянка всё взрослое население было охвачено тревогой. Тревога зародилась ещё весной, когда впервые за всю новейшую историю поселка на майские праздники в Байкал не привезли Белую.

Первое мая прошло странно, на каких-то остатках, заначках, настойках.

Второе мая породило тревогу.

День Победы выпадал на воскресение, поэтому – Днём Последней Надежды провозгласили Пятницу Седьмое Мая.

В пятницу седьмого мая машина с Белой не пришла.

Казалось бы, жёны лесорубов должны вздохнуть с облегчением, целый сезон без побоев, но всё оказалось шиворот на выворот: Трезвые мужья, прочитав пару книг, принялись нервничать из-за пустячков, срываться на близких. Прилетать стало всем. Опаснее такого гражданина в поселке тогда были пожалуй только пенсионерки из очередей за хлебом. В хлебе, как и в сахаре, тогда была большая нужда. В женской половине очереди в давке насмерть задушили первоклашку.

Накопленное за пару месяцев напряжение стало выползать из квартир наружу, к середине лета девяносто третьего в поселке стали случаться «соседские войны» – публичные столкновения, драки между соедями в типовых двухквартирниках, каких было разбросано по поселку целыми улицами. Делили всё – заборы, тишину, воду, помои, супругов, детей, скотину.

В августе из земли повыползали какие-то грибы, сильно похожие на опята. Самая популярная в посёлке фраза конца лета девяносто третьего: «Запивали бы грибы водкой – все двадцать семь человек были бы живы». На поселковом кладбище выкопали Вторую Братскую Могилу, прозванную в народе Вэ Бэ Эм.

Драка между тремя бригадами со страшной поножовщиной на танцах в Доме Культуры. Оказалось, что трезвые тоже умеют терять рассудок. Дайте только повод. Для того, чтобы наполнить Третью Братскую Могилу (Тэ Бэ Эм) один из лесорубов завёл бензопилу.

Поминали убиенных бродившим ещё с апреля берёзовым соком, шептались, верили, что уж на Священную Октябрьскую точно привезут, дожить бы только до этой чёртовой Священной Октябрьской.

На Священную Октябрьскую пришла машина. Белая приехала нарядная, с этикеткой «Распутин». Тут каждая буква в золоте.

Откупорили Распутина и не заметили, что в руках у монаха коса.

Как махнул Распутин Гриша своею косой! – Всех лесорубов, слесарей, токарей, водителей, трактористов, сварщиков, крановщиков, стропальщиков, разнорабочих, мастеров, механиков, железнодорожников, инженеров, бухгалтеров, директоров, заместителей и прочих. Двести двадцать четыре совершеннолетних мужчины, сорок две совершеннолетних женщины, шестнадцать несовершеннолетних подростков, трое приезжих мужчин и одна никем не опознанная женщина без документов, найденная в помещении железнодорожного вокзала.

Все гробы сложились в одну могилу и на поселковом кладбище вырос Могучий Курган. Девяносто восемь метров в длину. В тех краях крупнейший из Курганов.

– Целый конфискованный ящик этой гадости с тех самых пор так и хранится у меня под замком, – похвастался Пётр Алексеевич. – А сам я, за год до той Проклятой Октябрьской бросил. Ни капли. По вечерам детективы Чейза читал. Очередь не занимал, жене сказал – не ходи. Так и выжил. Ещё директор школы выжил. Тоже не пьёт. Кстати, на похоронах вдовы и матери сами гробы своих мужей заколачивали, больше некому было. Когда молотки по крышкам застучали, бабы так закричали, как будто промеж собой состязание устроили, какая какую перекричит и перестучит. Дети ихние напугались, тоже закричали и такой стук да вой стоял, что на другом конце поселка, у общей бани было слышно. Вот сколько тут горя водится, товарищи. Ошалелых баб с котомками видели?

– Видели, – закивали военные.

– Это они специально туда-сюда ходят, к вам присматриваются. Не успеешь познакомиться – такая сразу на шею прыгает, цепляется и тащит в своё логово, деток по бабушкам раскидает и такой заботой окружит… Ешь, пей, смотри телевизор, в карты играй. Не плохо, а? Не плохо, скажи капитан?

Студёный пожал плечами.

– А пожарище свежее видели? -перешёл на шёпот Пётр Алексеевич.

– Видели.

– Это вдовы промеж собой воюют. Не хватает мужиков на всех желающих. Майор Житейский вас к таким дамам пристроит, а тебя сержант в школьный интернат, к другим сержантам. Девственности наконец лишишься.

– Ну конечно, – усмехнулся сержант. – А то ж я девственник.

– Я женский пол имею ввиду. С ним ты ещё не пробовал.

– Я в путяге учился, – покраснел Сыч. – Знаете что такое общага в путяге?

– А я в тебе не ошибся, – грустно улыбнулся Пётр Алексеевич и поймав взгляд капитана, стал играть с ним в гляделки.

– Так что там насчёт хуесосов? – заёрзал Студёный. – Будут подробности?

– Будут.