Наталья Александрова
Амулет сибирского шамана

© Александрова Н. Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

– Алевтина Васильевна, зайдите в третью палату!

В дверях ординаторской стояла дежурная сестра Светлана.

– Я уже закончила дежурство…

В голове у Али стучали тысячи молоточков, перед глазами стояла мутная пелена, сквозь которую едва угадывались очертания монументальной дежурной сестры. Сутки сегодня выдались тяжелые, Алю неоднократно вызывали в приемный покой, и в отделении больные беспокоились, так что поспать удалось совсем немного.

Сейчас в голове не было никаких желаний, кроме одного: лечь спать и не просыпаться до вечера. Ну, хотя бы до обеда.

– Зайдите в третью палату, там Тарасов… – не отставала Светлана.

– Тарасов? – вскинулась Аля. – Почему Тарасов в третьей?

Тарасов был чудный старичок, Аля его вела после операции. Он никогда не капризничал, безропотно соглашался на все процедуры, не болтал попусту, не третировал медперсонал, не жаловался заведующему отделением, в общем, о таком больном можно было только мечтать. И вроде бы все у него шло хорошо, хотя операция была тяжелая.

– Перевели его в третью, я вам не говорила? – Светлана, видно, тоже после дежурства, медленно тянула слова. – Ему лучше стало, вот заведующий и распорядился, а теперь…

Аля потрясла головой, чтобы избавиться от молоточков, теперь в ушах настырно гудел голос Светланы.

– Как-то он мне не нравится. Глаза закатывает, дышит с трудом…

– Где все-то? – спросила Аля, обрадовавшись, что не успела снять форму. – Уже девять часов, пора бы и за работу!

– А они все на конференции у зав отделения, сегодня же вторник…

– Ладно, идемте!

Дедушка Тарасов и правда был нехорош. Его серое лицо, под цвет больничных простыней, было запрокинуто, глаза незряче смотрели в потолок.

– Анатолий Сергеевич! – Аля взяла его за руку.

Пульс был слабый и неровный. Старик с трудом перевел глаза на нее и пошевелил губами, очевидно, хотел улыбнуться, но не получилось. Белки глаз у него были красные, нос заострился.

Не отпуская его руку, Аля шепотом дала Светлане наставления: столько-то кубиков того, столько другого, и как можно быстрее.

Светлана вынесла свое крупное тело в коридор, а там уж побежала на пост, громко топая.

Тарасов закатил глаза и затих. В двухместной палате было тихо и душно.

– Анатолий Сергеевич! – всполошилась Аля. – Не пропадайте, нам с вами еще многое предстоит сделать!

Это он так всегда шутил, поскольку ему предстояло еще несколько операций, так что он говорил, что она не скоро от него избавится.

Наконец подоспела Света со шприцем. Аля отошла от кровати Тарасова к окну.

– Ну вот, ну вот… – приговаривала сестра, – сейчас нам станет лучше…

– Вам и так хорошо, – сказал старик довольно твердым голосом, – вон какая красавица.

При этом он скосил глаза на Алю и явственно ей подмигнул. Похоже, что и правда ему стало лучше.

Аля снова взяла его за руку, пульс был почти нормальный.

– Дорогая… – он коснулся ее руки, – идите домой, у вас утомленный вид. Я очень сожалею, что задержал вас.

Нет, все-таки замечательный старик, уникальный, все бы такие больные были!

– И правда, идите, Алевтина Васильевна, я тут побуду, – сказала Светлана.

– Ну, ведите себя хорошо! – Аля погладила старика по худому плечу и пошла к выходу.

Уже в дверях она бросила взгляд на соседнюю койку.

На ней лежал спящий мужчина.

Сердце Алевтины пропустило один удар…

Эти впалые виски, скошенный подбородок, тройная морщина на лбу, напоминающая букву «Ш»… и бледный кривой полумесяц шрама на левой щеке…

Нет, такого сходства не может быть!

Но это никак не может быть тот самый человек…

Алевтина провалилась в прошлое. Словно не было двадцати лет, отделявших ее, компетентного, уважаемого врача, от одинокой растерянной девчонки, жмущейся к гаснущему костру и бросающей испуганные взгляды то на прибрежные заросли, то на лежащее на траве бездыханное тело…

В зарослях что-то двигалось, шевелилось, шуршало. Наверное, это ветер, но все равно страшновато…

Хотя куда страшнее мертвец…

В какой-то момент ей показалось, что он пошевелился.

Но этого никак не могло быть!

Она первым делом проверила его пульс – и на запястье, и на шее.

Пульса не было…

Но теперь она не сомневалась, что он пошевелился. Больше того – открыл глаза…

Впрочем, нужно начать не с этого.

Аля уже засыпала, когда под окном раздалось глухое рычание мотора, а потом в стекло постучали.

– Кого еще принесло? Ночь-полночь… – хриплым со сна голосом произнесла Ипатьевна.

Аля накинула халат, выглянула в окно.

Возле дома стоял участковый Шишкин. Увидев ее в окне, он с раздражением, под которым хотел спрятать смущение от позднего визита, проговорил:

– Собирайся!

– Куда еще собираться? Ночь на дворе! Что случилось?

– Что случилось, то случилось! У Третьего Брода утопленника нашли. Надо проверить – может, еще живой. А ежели нет – кон-стан-тировать смерть! – Шишкин с заметным удовольствием произнес длинное красивое слово.

– Но почему я?

– Почему-почему! Сама знаешь, больше некому.

– Но есть же Роман Филиппович…

– Роман Филиппович где? В Запечье, а оттуда сейчас до Третьего Брода не доехать, сама знаешь! Загоска разлилась, мост опять снесло к чертовой матери! В общем, кончай разговоры разговаривать, одевайся, и поехали…

Аля понимала, что спорить бесполезно, что участковый прав. Она – деревенский фельдшер, единственный медицинский работник на семь ближайших деревень. Есть, конечно, старый доктор Роман Филиппович, но он далеко, в селе Запечье, за рекой Загоской.

В общем, Аля привычно быстро оделась, взяла саквояж с самыми необходимыми лекарствами и инструментами и через десять минут уже ехала в полицейском уазике по тому, что только человек с богатой фантазией мог назвать дорогой…

Еще через сорок минут они были у Третьего Брода.

Никто не знал, почему он третий – никакого другого брода, ни первого, ни второго, на Загоске не было. Ну, третий и третий…

На пологом берегу, возле маленького костерка, стоял Вася Долгов, тракторист из Надбелья. Вася был человек невредный, хоть и сильно пьющий. Аля его знала – пришлось однажды вскрывать здоровенный нарыв на шее. Вася тогда вел себя вполне прилично, не орал, не ругался – возможно, оттого, что выпросил перед операцией полстакана чистого спирта внутрь.

Вася махал руками – здесь, мол.

Шишкин остановил машину.

Они с Алей вышли, спустились к берегу – и сразу увидели утопленника.

Это был первый утопленник в Алиной небогатой практике, поэтому его лицо отчетливо отпечаталось в ее памяти.

Впалые виски, скошенный подбородок с седоватой трехдневной щетиной, тройная морщина на лбу, напоминающая букву «Ш»… и кривой полумесяц шрама на левой щеке…

– Ты как? – опасливо покосился на нее участковый. – Сможешь осмотреть его?

Вместо ответа Аля сглотнула неуместную тошноту, взяла себя в руки и подошла к утопленнику.

Внешний вид однозначный, прямо как в учебнике.

Землисто-серое лицо, серые цианозные губы, никаких признаков дыхания.

Она взяла холодную тяжелую руку с судорожно сжатым кулаком. Нашла то место на запястье, где у живого человека должна биться ниточка пульса.

Ничего.

Вспомнила, как опытная медсестра учила их на фельдшерских курсах – на запястье не всегда можно прощупать пульс, для верности нужно проверять на шее…

Шея была жесткая, под воротом рубашки засохла грязь.

Аля проверила и там.

И здесь ничего.

Да и что она хотела найти? Он уже совсем холодный… уже несколько часов как умер.

– Ну как? – нетерпеливо окликнул ее Шишкин. – Мертвый?

– Мертвее не бывает…

Вдруг кусты раздвинулись, на берег выбежал запыхавшийся мальчишка. Хотел что-то сказать, но не успел отдышаться.

– А ты чего здесь? – уставился на него Шишкин. – Тебе что здесь – цирк? Тебе спать давно пора!

Мальчишка наконец отдышался и проговорил:

– Меня мамка послала. Там у переезда доктор застрял, Роман Прилипович…

– Филиппович! – машинально поправил участковый.

– Я так и говорю. Он сюда ехал, да у него машина в грязи завязла. Просил за ним подъехать, дернуть…

– Да зачем он нужен… тут уже никто не поможет…

– Ничего не знаю, а только он просил подъехать.

– Ну, что поделаешь, его машину по-любому нужно вытаскивать. Придется ехать… – вздохнул участковый.

Шишкин повернулся к трактористу:

– Василий, у тебя трактор где?

– В ремонте. – Долгов отвел глаза.

Все в деревне знали, что Васька по пьяному делу вздумал тащить из кювета цистерну с молоком, угодившую туда после столкновения с грузовиком, который вез дрова. Оба водителя успели выскочить, но цистерна перевернулась, и дрова рассыпались.

Впрочем, местные жители тут же их подобрали, а скисшее молоко воняло еще три дня.

Ваську отговаривали, но он настоял на своем, вот ось и полетела, а цистерна все еще в кювете.

– Ну надо же какая невезуха… трактором бы мы его враз вытащили… придется уазиком. – Участковый сделал вид, что забыл про цистерну, или и правда забыл.

– Я с тобой поеду. Там такая грязюка – тебе одному нипочем не справиться, – подхватился Василий.

– А что с покойником?

– А что с ним? Он уже покойник, куда он денется? Пускай себе лежит.

– А я? – напомнила о себе Аля.

– Так побудь с ним. Мы скоро вернемся.

– Эй, как это? Оставите меня тут одну?

– Да мы быстро обернемся. Туда и обратно. И что тебе здесь будет? Волков давно никто не видел, а если и забредет какой – к костру он не сунется… потом, с тобой пацанчик останется… – Участковый кивнул на мальчишку.

– Чего это я останусь? Мне мамка велела сразу возвращаться… – попятился мальчишка.

Аля хотела еще что-то сказать – но говорить было уже некому, уазик фыркнул мотором и исчез.

Она осталась один на один с утопленником. Вот же гады какие, бросили ее тут! И Васька тоже хорош, пускай только сунется теперь в фельдшерский пункт!

Хотя… Аля вдруг поняла, что Василий, этот здоровенный мужик, просто боится покойника. Надо же…

Она опасливо поглядела на мертвеца, отвернулась, подошла к костру, протянула над ним озябшие руки. Весна, а ночи холодные…

Рядом с живым пламенем было как-то легче.

И вдруг сзади донесся какой-то невнятный звук – что-то вроде стона или мычания.

Аля вздрогнула и обернулась.

Утопленник лежал на прежнем месте, но правая рука сдвинулась в сторону…

Да нет, не может быть! Он же мертвый… Холодный уже!

И тут снова раздался тот же мучительный звук. И в то же время горло мертвеца шевельнулось, как будто он сглотнул.

Аля метнулась к нему.

Выходит, он жив?!

Но как же… она проверяла пульс, да и вообще – он уже остыл…

А мертвец снова застонал.

Аля потянулась к его руке – заново проверить пульс, убедиться, что она не ошиблась…

Она дотронулась до его руки – и тут же испуганно отдернулась, ощутив исходящий от нее мертвенный холод.

И в это мгновение веки мертвеца дрогнули, затрепетали, как листья на осеннем ветру, и приподнялись. Из-под землисто-серых век на Алю взглянуло что-то мутное, неживое, бесприютное, словно приоткрылось оконце в тоскливую бескрайнюю тайгу, и хриплый надтреснутый голос проговорил:

– Уунийг хадгал!

– Что?! – испуганно переспросила Аля.

И вдруг холодная рука потянулась к ней. Крепко сжатый мертвый кулак разжался, развернулся в широкую, тяжелую, натруженную ладонь.

И Аля увидела на этой ладони странный предмет – то ли длинный желтоватый клык, то ли коготь какого-то огромного зверя с нацарапанными на нем странными знаками…

– Уунийг хадгал! – повторил мертвец и силой вложил странный предмет в ее руку.

Аля была парализована ужасом.

Она не могла ни двинуться, ни произнести хоть слово.

А ледяная рука мертвеца схватила ее за руку и сжала ее пальцы в кулак…

Аля, как в детстве, когда ей было страшно, зажмурилась, надеясь, что таким образом отгородится от подступающего ужаса…

Потом не выдержала, открыла глаза…

Утопленник лежал на прежнем месте – глаза его были закрыты, руки вытянуты вдоль тела, сжаты в кулаки.

Все было точно так же, как прежде…

Выходит, ей померещилось, что утопленник ожил, сказал ей непонятные слова и вложил в руку странный и страшный предмет?

Аля покосилась на правую руку как на что-то чужеродное и опасное, не имеющее к ней отношения.

Кулак был сжат и никак не хотел разжиматься.

Тогда она левой рукой разогнула одеревеневшие пальцы – один за другим, один за другим…

На ладони лежал то ли желтоватый медвежий клык, то ли коготь какого-то огромного неведомого зверя. По нему, словно испуганные насекомые, бежали непонятные значки. А еще в его тупой конец был врезан небольшой тускло-багровый камень, словно капля застывшей крови…

Первой мыслью Али было – отдать, вернуть утопленнику этот странный, пугающий предмет. Она потянулась к его руке – но обе руки были сжаты в кулак.

Мертвец не желал, чтобы она вернула ему таинственную находку.

Она вспомнила непонятные слова, которые он произнес, и каким-то шестым, или седьмым, или десятым чувством поняла, что он просил ее сберечь, сохранить эту вещь.

Аля спрятала клык в карман куртки.

А потом к ней пришла другая мысль.

Ведь он только что открывал глаза, шевелился, даже говорил!

Значит, он жив!

Аля вспомнила, что она – медик, пусть не врач, но фельдшер, и ее главный долг – спасать человеческие жизни…

Она вспомнила правила первой помощи утопленникам – и начала поспешно делать искусственное дыхание…

Три, пять, десять минут…

Тело на земле никак не реагировало на все ее попытки. С таким же успехом можно было делать искусственное дыхание обломку скалы или поваленному дереву.

Пора было признать, что он мертв, но Аля никак не могла с этим смириться…

И вдруг какой-то посторонний звук отвлек ее от мучительных и безуспешных попыток.

Рядом, в кустах, затрещали ветки под чьими-то шагами…

Она вздрогнула и оглянулась.

Костер почти угас, еле теплились последние угольки, и круг темноты сужался, стягивал вокруг нее свою петлю.

А там, за краем этого круга, в темных кустах, двигалось и дышало что-то большое и страшное…

Аля метнулась к догорающему костру, схватила несколько сучьев, оставленных поблизости этим трусом Васькой-трактористом, бросила их в огонь поверх догорающих углей.

Сучья быстро занялись.

Аля выхватила из костра одну пылающую ветку, подняла над головой и при свете этого факела вгляделась в темные заросли…

И успела разглядеть – или ей это только показалось – страшное, полузвериное-получеловеческое лицо… или скорее морду в черно-рыжих клочьях свалявшейся шерсти, с двумя маленькими, горящими тоскливой злобой глазками и третьим глазом – большим и красным, как кровавый рубин, как капля окаменевшей крови, пылающим посреди корявого морщинистого лба…

Аля вскрикнула от ужаса и выронила свой факел.

Потом она подобрала его, снова подняла над головой, вгляделась в темноту – но уже ничего не увидела и внушила себе, что ей просто померещилось чудовище в кустах.

Она снова вернулась к бесполезным попыткам оживить утопленника, пытаясь этими простыми действиями отгородиться от таящегося во тьме ужаса.

А в темных кустах все еще раздавались какие-то странные и страшные звуки…

Наконец послышался понятный и обнадеживающий звук – приближающееся гудение мотора, а затем – шаги и голоса.

На поляну первым вышел старый деревенский доктор Роман Филиппович и вместо приветствия проговорил:

– Алевтина, ты что это делаешь?

– Искусственное дыхание, – честно призналась девушка.

– Дыхание? – Доктор, кряхтя, наклонился над неподвижным телом, отодвинул Алевтину локтем, бегло прикоснулся к утопленнику опытными пальцами и повернулся к девушке: – Какое дыхание? Да он мертвый, как камень!

– Но он… он только что открывал глаза… что-то говорил… шевелился…

– Только что? – недоверчиво переспросил доктор.

– Ну, может, минут двадцать назад…

– Какие двадцать! Судя по состоянию мышц и кожных покровов, он мертв уже больше трех-четырех часов!

– Но я видела…

Аля хотела добавить про странный предмет, который отдал ей утопленник, но отчего-то не решилась.

– Переутомляешься ты, Алевтина, – строго и одновременно сочувственно проговорил доктор. – Спать больше нужно! Такие галлюцинации – это нехороший симптом!

– Но я… – Аля попыталась возразить, но доктор ее не слушал. Он повернулся к участковому и проговорил уверенно:

– Смерть наступила примерно четыре часа назад. Причина смерти – утопление… официальные бумаги завтра оформлю, у себя в медпункте. Личность установили?

– Нет пока, – с сожалением ответил Шишкин. – Вроде не наш… незнакомый…

– Точно не наш, – поддержал доктор. – Я в окрестных деревнях не то что каждого человека – каждую собаку знаю. Даже, может быть, каждую козу, а то и каждую курицу. Сколько уж лет тут работаю. Так вот этого не встречал.

– Сейчас осмотрим, может, есть что при нем… до сих пор я не трогал, думал, его и правда оживить можно.

– Какое там! – доктор махнул рукой. – Это ей со страху показалось, девчонка молодая, неопытная, покойников-то небось впервые видишь? – повернулся он к Але.

Она промолчала, да никто и не ждал от нее ответа.

Участковый обшарил одежду покойника и в одном из карманов нашел размокший паспорт.

– Ух ты! – обрадовался он, осторожно разлепляя мокрые страницы. – Что-то проясняется…

Кое-как разлепив страницы, с трудом прочитал расплывшиеся, неразборчивые буквы:

– Канюков Федор Степанович… одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения…

Участковый подвез Алю к дому Ипатьевны, так ему велел доктор, и по дороге все косился на нее, хотел что-то спросить, но она молчала.

Дрожащими руками Аля отворила калитку и прошла по тропинке к дому. Свет не горел, значит, Ипатьевна еще спит. Хотя не похоже, она встает с петухами. Буран, увидев Алю, гавкнул обиженно, брякнул цепью. Хороший пес, бабка его редко на цепь сажает, он свою службу знает, только вот третьего дня удрал со двора и пропадал где-то полдня. Ну ясное дело, весна… Ипатьевна долго его отчитывала, а он прощения просил, лапами морду прикрывал.

Старуха с ним как с человеком разговаривает, иногда Аля думает, что пес ее речь понимает.

Она поднялась на крыльцо и взялась за ручку двери, которая тотчас открылась. Стало быть, старуха уже встала. И точно, из сарая послышался голос Ипатьевны.

Ну ясно, с козой разговаривает. Она вообще любит поговорить, а поскольку живет одна, то и ведет беседы то с курами, то с козой Машкой. Раньше корову держала, но теперь тяжело ей, возраст солидный. Хотя в деревне никто не знает, сколько Ипатьевне точно лет, она и сама говорит, что не помнит.

Ипатьевна вышла из сарая, подняла голову, увидела Алю и посмотрела как-то странно.

– Что там случилось, чего тебя Шишкин выдернул? – спросила.

Аля вдруг ощутила ужасную усталость, даже языком трудно было пошевелить.

– Ну ладно, иди уж! – Старуха поняла, не стала приставать с расспросами. – Молочка вот парного выпей да и отдыхай. Тепло в доме, я печку топила…

От молока Аля отказалась – не любила козье, жирное очень. Она вошла в большую комнату, Ипатьевна называла ее залой. Там и правда было тепло, значит, и в ее каморке рядом нагрелось.

Аля сняла комнатку у Ипатьевны восемь месяцев назад, когда приехала сюда по распределению после окончания фельдшерского училища. Можно было жить при медпункте, но предыдущая фельдшерица ей отсоветовала. Она проработала тут положенные три года, в процессе вышла замуж за лейтенанта из ближайшей военчасти и дохаживала уже последние недели перед родами.

– Сама посуди, – говорила она, сложив руки на огромном животе (двойня будет, с гордостью сообщила она), – ты девица молодая, одинокая. Тут, в деревне, парней мало, но есть все же. И вот как напьются – так и начинают под окнами на мотоциклах гонять и орать, чтобы ты погулять вышла. Камешки в окна кидать, в общем, ломиться в дверь не станут, но спать не дадут. Тебе это надо?

– Не надо, – испугалась Аля.

– Вот и я о том же. Сама намаялась в свое время. Тут главное – не отзываться. Если окно откроешь, начнешь орать, чтобы они валили куда подальше, ничего не получится, они это посчитают за разговор и еще больше разгуляются. Так что мой тебе совет: не ночуй здесь ни одной ночи. А лучше сними комнатку в деревне у бабки какой-нибудь, она дорого не возьмет.

Так Аля оказалась у Ипатьевны. Бабка была очень старая, но бодрая, жила одна, и дом стоял на отшибе, но никогда не случалось никакого хулиганства.

Был у нее Буран – здоровенная лохматая псина неизвестной породы, и еще Ипатьевну в деревне не то чтобы побаивались, но уважали. Она Але про свою жизнь никогда не рассказывала, но та и так знала, что старуха много в чем разбирается.

Приходили к ней люди, преимущественно женщины, рассказывали шепотом про свое, наболевшее, некоторым Ипатьевна помогала, иных выпроваживала – дескать, ничего у тебя нет, сама свои проблемы можешь решить, если захочешь. Аля в эти вопросы не вникала, у нее своих забот с больными хватало.

Иногда, правда, она с Ипатьевной советовалась, та лечить ее больных не пыталась, но скажет что-то, вроде бы и не к месту, а потом оказывается, что пригодятся слова ее.

Сейчас Аля сняла с себя пропахшую тиной сырую одежду и легла. Простыни пахли приятно, старуха после стирки полоскала их в отваре какой-то душистой травы.

Аля вытянулась на узкой кровати и закрыла глаза. Но сон не шел, потому что перед глазами тут же встал низкий берег реки и утопленник, весь в водорослях. Глаза были открыты и смотрели в небо, где занимался уже серый несмелый рассвет.

Чтобы не видеть этой картины, она открыла глаза и уставилась в стенку. У старухи в доме не было икон, и фотографий никаких на стенах не висело. И вот, глядя на пустую стену, оклеенную старыми обоями в цветочек, Аля стала вспоминать свою жизнь.

Странно, раньше она никогда так не делала, поскольку и вспоминать-то было особо нечего. Ей девятнадцать лет, и нет у нее никого. Мать ее умерла при родах, была она не замужем, и про отца ребенка никто ничего не знал. Мама приехала к своей матери уже беременной, бабка долго не хотела ее пускать, потом все-таки пустила в дом.

Аля родилась в сельской больничке здоровой, а мать спасти не сумели.

Бабка усовестилась и все-таки продержала Алю у себя до трех лет, а потом все же сдала в детдом. Сама она вскоре умерла. Девушка ее не помнит совсем.

Все это рассказала Але заведующая, когда выдавала ей документы. Многие детдомовцы, сказала она, хотят узнать, кто их сюда отдал, есть ли родные. Так вот имей в виду: у тебя никого нет, некого искать, не на кого надеяться. Сама в жизни пробивайся, ни на кого не рассчитывай. Голова тебе хорошая досталась, сама ты неленивая, так что все наладится, только силы нужно приложить.

Так что жизнь тебя ожидает трудная, а у кого она легкая? Кому в детстве все поднесено на тарелочке – тому потом несчастья посыплются. Так не бывает, чтобы у человека вся жизнь была безоблачна.

Аля тогда удивилась даже, никогда заведующая с ней так душевно не говорила. Строгая была женщина, детей шпыняла почем зря, все время заставляла что-то делать. Все зло, говорила, от безделья. Может, и права она была, но в детстве ведь и поиграть хочется, и просто так, без дела, поболтаться…

Тогда простилась заведующая с ней по-хорошему, пожелала удачи.

С оценками у Али и правда было все хорошо, поступила в медицинское училище, окончила с отличием, стала фельдшером.

Девчонки некоторые замуж вышли, за кого-то родители похлопотали, чтобы в городе остаться или хотя бы в поселке поблизости устроиться. У Али никого не было, вот ее и заслали в самую глушь, в этот фельдшерский пункт. Девушка смирилась, а что делать? Везде люди болеют, кто-то должен их лечить.

Одиноко, конечно, здесь, но она не жалуется. Развлечений никаких, в городе с девчонками хоть на дискотеку ходили, в кино. Здесь же кино только в поселке, где больница, а туда ехать нужно, а автобус вечером не ходит.

Может кто-нибудь отвезти на мотоцикле, но это уже обязывает, вроде как считается, что парень этот на тебя права имеет.

Такого расклада Аля не хочет, ей вообще здешние парни не нравятся, грубые очень все, орут, матом ругаются…

Она сама не заметила, как заснула.

Аля вздрогнула и проснулась.

Ее разбудил какой-то лишний, посторонний звук, не имеющий отношения к привычному и мирному скрипу рассохшихся половиц, стрекоту сверчка, тихому посапыванию ветра в печной трубе.

Она с полминуты лежала, пытаясь понять, что же ее разбудило, – и тут этот звук повторился.

Кто-то тихо постучал в оконное стекло.

Аля выбралась из тепла постели, зябко передернулась, накинула на плечи платок и тихонько, на цыпочках, подошла к окну, в которое с любопытством заглядывал кривой желтоватый огрызок ущербного убывающего месяца.

– Кто здесь?

– Открой, это я! – прошелестел за окном странно знакомый и в то же время чужой голос.

– Кто это – я? – переспросила девушка, вглядываясь в бездонную заоконную черноту.

– Это я, Федя!

– Федя? Какой Федя?

И тут из темноты проступило лицо со скошенным подбородком в седоватой трехдневной щетине, с впалыми висками и тройной морщиной на лбу, напоминающей букву «Ш»…

На левой щеке изгибался полумесяцем кривой бледный шрам…

– Это я, Федя Канюков! – прошелестел утопленник и криво, издевательски ухмыльнулся…

И тут же он сорвал свое лицо, как срывают надоевшую маску, и вместо него за окном появилось другое – полузвериное-получеловеческое лицо… или скорее морда, в черно-рыжих клочьях свалявшейся шерсти…

На этом лице горели тоскливой, неутолимой злобой два маленьких глаза, и третий глаз пылал посреди морщинистого лба, как кровавый рубин, как капля окаменевшей крови…

Трехглазое чудовище ухватилось за раму окна, с жутким треском вырвало ее из стены, как вырывают больной зуб, и потянулось в дом…

Аля закричала от ужаса, попятилась, упала на пол…

И проснулась.

Девушка лежала поперек кровати, запутавшись в скомканных, влажных простынях. Над ней стояла Ипатьевна с озабоченным лицом и с горящей свечой в руке. От неровного, дрожащего света свечи лицо старухи казалось незнакомым и страшным – настоящая Баба-яга.

– Что, что такое? – испуганным, хриплым со сна голосом проговорила Аля.

– Ты кричала, – отозвалась старуха и поставила свечку на стол. – Так кричала – ужас… Приснилось что?

Аля моргнула, и лицо Ипатьевны стало знакомым – ласковым и озабоченным.

– Приснилось… – проговорила девушка смущенно. – Тот утопленник приснился…

– Какой утопленник?

Аля вспомнила, что не успела ничего рассказать хозяйке о своей поездке, и поведала ей, как осматривала мертвеца на берегу реки, и как ее оставили с ним один на один, и как утопленник вдруг очнулся и заговорил…

Не сказала только о странном предмете, который тот вложил в ее руку. Отчего-то не смогла говорить об этом.

Старуха слушала очень внимательно и сочувственно.

– Заговорил? – переспросила она. – А что сказал-то?

Аля попыталась вспомнить загадочные слова, которые произнес утопленник.

– Вроде униг хагал… – произнесла она неуверенно.

– Может, уунийг хадгал?

– Может, и так… а что это значит?

– Да не знаю я… – уклончиво ответила старуха. – Но эти-то мужики, хороши… оставили девчонку одну с мертвяком… да еще в таком нехорошем месте…

Ипатьевна отвернулась к столу и взяла там щербатую кружку, протянула Але:

– Ты выпей, девонька, полегчает!

Девушка послушно взяла кружку, поднесла к губам, сделала глоток.

Теплое питье отдавало летним полднем, сенокосом, незнакомыми травами и цветами…

– Что это?

– Отвар травяной. Выпьешь, девонька, успокоишься… поспишь спокойно…

Тепло травяного отвара разлилось по телу.

Аля облегченно вздохнула, легла, но то ли заснула, то ли впала в неясную обволакивающую дрему, сквозь которую она смутно видела – или ей только приснилось, – как Ипатьевна обшарила ее куртку, ту, в которой девушка ездила с участковым, и достала из кармана странный предмет, который походил на клык или коготь какого-то неведомого огромного зверя.

Увидев это, Ипатьевна вздрогнула, словно обожглась, торопливо положила находку обратно в карман, вышла из комнаты, но вскоре вернулась.

В руке у нее была небольшая обшитая мехом берестяная коробочка. Старуха снова достала странный клык из кармана и положила его в свою коробочку, потом саму эту коробочку положила на стол и начала что-то бормотать – какие-то непонятные, таинственные слова… слова древнего языка…

От этих слов комната наполнилась мерцающим, пульсирующим туманом, в ней запахло болотом, увядшими цветами и лунной таинственной ночью…

А потом Аля окончательно заснула и проспала до позднего утра – спокойно, без сновидений.

Утром она, как ни странно, встала свежей и отдохнувшей. Ипатьевна уже ушла по каким-то своим делам. Аля позавтракала хлебом и простоквашей, отправилась в фельдшерский пункт.

Перед дверью ее уже ждал участковый.

– Ты как, в порядке? – спросил он озабоченно.

– В порядке. А что случилось? Еще кто-то утонул?

– Типун тебе на язык…

Шишкин огляделся, понизил голос и проговорил с неуверенностью и удивлением:

– Ты вот вчера говорила, что этот утопленник того…

– Чего «того»? – нетерпеливо переспросила Аля, поскольку Шишкин мрачно замолчал.

– Ну, что он вроде не мертвый был… что он шевелился…

– Да померещилось мне! – отмахнулась Аля. – Роман Филиппович же ясно сказал: он уже несколько часов как умер! Мертвые, сам знаешь, не шевелятся!

– Так-то оно так… – протянул участковый и почесал затылок. – Оно конечно…

– Да что ты мнешься-то, дядя Миша? Случилось что-то?

– Случилось… – вздохнул участковый и снова огляделся. – Только ты, Аля, никому не говори… а то слухи всякие пойдут… а зачем нам всякие слухи? Нам это ни к чему…

– Да что случилось-то?

– Пропал он.

– Пропал? Кто пропал?

– Ну, утопленник этот.

– Что значит пропал?

– Пропал – значит пропал. Я его вчера отвез в Семидворье, в больницу, и передал фельдшеру дежурному. Еще помог его в морг занести. Покойники, они очень тяжелые. А сегодня мне звонят из больницы – нет его, пропал… я и думаю: может, он и правда живой был? Встал ночью и ушел. А иначе как это объяснить?

Участковый еще что-то говорил, но Аля его уже не слушала.

Она снова вспомнила вчерашний вечер, утопленника на берегу реки, страшное трехглазое лицо в кустах…

– Алевтина Васильевна! – Аля очнулась от того, что озабоченная медсестра довольно чувствительно трясла ее за плечо. – Что с вами? Вам нехорошо?

– А, что? – Она покрутила головой, потому что в ушах снова звенели тысячи молоточков.

– Да вы уже пять минут у двери стоите, не шевелитесь! – Света скосила глаза в сторону больного Тарасова, тот смотрел с удивлением и сочувствием.

Больной на другой кровати все так же спал, во всяком случае, даже не пошевелился. Алевтина поняла, что нужно немедленно взять себя в руки и уйти отсюда. Она подумает обо всем потом, дома.

Возможно, тут нет ничего необычного, просто ей кажется от переутомления, что этот человек ей знаком.

– Устала сегодня очень. – Она слабо улыбнулась Тарасову. – Вторые сутки пошли… Пойду уж… – И поскорее закрыла за собой дверь третьей палаты.

Она с трудом удержалась на ногах, потому что коридор внезапно качнулся перед глазами. Нет, это черт знает что!

Алевтина рассердилась на себя – ну можно ли так распускаться? Что подумают про нее больные? Врачу, исцелися сам!

Она отпустила наконец ручку двери и увидела надпись на табличке:

«Поляков В. Г.» – что означало, что ведет больных в этой палате доктор Поляков Валерий Георгиевич.

Валерка старый приятель, некоторое время они учились вместе, потом стажировались в одной больнице.

«Очень хорошо, – подумала она, – у Валерки можно все выспросить приватно, он расскажет и вопросов лишних задавать не станет. Он вообще неболтливый».

Она переоделась в ординаторской, там никого не было, из кабинета заведующего доносился его сердитый, недовольный бас. Видно, не в духе с самого утра, так что Аля порадовалась, что не придется сегодня с ним столкнуться.

Она спустилась на лифте, чего старалась не делать, и уже возле входной двери на нее налетел кто-то большой и шумный.

– Валерка! – искренне обрадовалась Аля. – Вот как раз хотела тебя спросить…

– Потом, все потом! – Он отстранился. – Опаздываю, чертовы пробки, хоть машину продавай и на метро пересаживайся! Наш-то сегодня как, икру мечет?

– Да я его не видела, я же с дежурства…

Заведующий был строгий, но серьезный практикующий хирург, Аля его уважала. А Валерка вечно опаздывает, нужно из дома раньше выезжать. Ладно, завтра можно с ним поговорить.

Она нашла на стоянке свою машину и выбросила из головы все посторонние мысли. Иначе за рулем нельзя, когда с суточного дежурства едешь…

До дома было уже совсем недалеко, когда она, затормозив на перекрестке, посмотрела на машину, которая стояла перед ней…

И замерла от ужаса.

С заднего сиденья этой машины на нее смотрело страшное лицо… или не лицо, а морда – полузверь-получеловек, черно-рыжие клочья свалявшейся шерсти… два маленьких, горящих тоскливой злобой глаза, и третий глаз, пылающий посреди морщинистого лба, как кровавый рубин, как капля окаменевшей крови…

Алевтина вцепилась в руль, зажмурилась…

Этого не может быть, не может, не может…

Она досчитала до пяти и снова открыла глаза.

Разумеется, никакого чудовища в передней машине не было. Да и не могло быть.

На заднем сиденье лежал огромный пес – бордосский, по-видимому, дог, песочно-желтая здоровенная зверюга. Действительно, маленькие глазки, но никакого третьего глаза у пса не было…

Сигнал светофора сменился, передняя машина поехала, сзади засигналили нетерпеливо.

Алевтина взяла себя в руки, сосредоточилась, выжала сцепление и поехала вперед.

Нет, нельзя так распускаться, нельзя давать волю нервам.

Так и в аварию попасть ничего не стоит…

Она снова сосредоточилась на дороге.

Пробки, конечно, были жуткие, так что когда она доехала до дома, то не хотела даже есть. Открыла холодильник, понюхала запеченную курицу и помотала головой. Нет, лучше уж в душ – и чаю.

Еды в холодильнике было много, это у нее привычка осталась после Александра. Чтобы к его приходу всегда в доме еда была. Мужчина если с работы, то всегда голодный. И не омлет ему жарить, и не пельмени, не дай бог, из морозилки в спешке доставать, а разогреть что-то вкусное и калорийное.

Александра уже… ну да, два с лишним года уже нет, а она все продолжает готовить.

Назвав про себя это имя, Аля прислушалась к себе. Странно, не было обычной боли. Ну да, она давно смирилась. Время лечит… Нужно дальше жить.

Она сбросила всю одежду в стиральную машину, всегда так делала, нарочно на дежурство надевала что попроще, потому что за сутки все запахами больницы пропитается, потом долго стояла под горячим душем и только тогда прошла в спальню.

– Привет! – сказала Аля огромному пушистому котяре, который развалился на кровати и делал вид, что спит.

Так всегда было, когда она уходила на сутки, кот обижался и долго не хотел ее прощать.

– Ну все, я пришла, теперь до завтра никуда не уйду! – она попыталась почесать ему животик, но кот ловко увернулся. – Тимофей! Ты очень плохо себя ведешь!

Кот Тимоша не любил свое полное имя, но знал, что хозяйка называет его так, когда сердится. Поэтому он решил не ссориться – мало ли что, еще вкусного не даст.

– Так-то лучше… – Аля прижала к себе мурлыкающего кота.

Стало легче, но сон не шел.

Кота она завела два года назад, после того как… после того как Александр умер. Умер скоропостижно – тяжелый обширный инфаркт, не смогли спасти. Пытались, но не смогли. Он очень много работал и вообще жил трудно.

Аля в первое время как узнала – сама не своя была, потом чуть отпустило. И вовсе не потому, что они в последнее время с Александром не то чтобы разошлись, но как-то отдалились. Она видела, что он устает и все меньше времени у него на нее остается.

Что ж, она все понимала. И когда опомнилась после его смерти, то стало как-то легче, ушла вся двойственность ее положения. Ведь у него все время была семья, жена и дети, потом внуки…

Котенка принесла Света, та самая медсестра. Сказала, будет большой и пушистый, сибирский. Аля и назвала его Тимофеем, как того, что у Ипатьевны был. Тот здоровый был, пушистый, мурлыкал громко, как мотоцикл на холостом ходу.

Этот тоже вырос крупный, пушистый и красивый, но лентяй жуткий. Все бы ему на кровати валяться. Тот, первый Тимофей, был кот солидный, задачу свою понимал, однажды за один день восемь мышей поймал и на крыльце рядком их выложил.

У Али в квартире, конечно, мышей нет, но этот хоть бы муху поймал из спортивного интереса…

Сон все не шел, вместо него снова набежали воспоминания. О том, как события в деревне развивались потом, после того, как утопленника нашли.

Аля принимала больных, ставила уколы, забинтовала ожог на руке у Маринки-завклубом, обработала загноившуюся царапину у ребенка, отругала его мамашу, что сразу его не привела.

До конца рабочего дня оставалось еще минут сорок, когда к фельдшерскому пункту, запыхавшись, подбежала Медведишна.

Медведишна была главная деревенская сплетница, она знала все местные новости и распространяла их с немыслимой быстротой, сравнимой с быстротой лесного пожара.

Своему странному прозвищу Медведишна была обязана необычными обстоятельствами своего рождения.

Ее мать, Марья Тимофеевна, будучи беременной на седьмом месяце, отправилась в лес за малиной. Там она встретила медведя, который тоже решил полакомиться ягодой. Эта встреча так напугала Марью, что та прямо там, в малиннике, разродилась девочкой…

С тех пор прошло уже больше полувека, а прозвище так за ней и сохранилось.

– Алька, закрывай свою контору! – выпалила Медведишна, заглянув в окно фельдшерского пункта. – Беги домой!

– А что случилось?

– Бандиты к вам вломились! Ипатьевне худо!

Аля всполошилась, быстро заперла пункт, подхватила чемоданчик с медикаментами и побежала к дому.

Из-за забора она заметила разбитое окно. Уже войдя в калитку, она увидела Ипатьевну, которая стояла на коленях на земле, возле самого крыльца.

Плечи ее вздрагивали, на земле перед старухой лежала какая-то бесформенная груда.

Аля подбежала к хозяйке:

– Баба Нюра, что с вами?

Ипатьевна повернула к ней заплаканное лицо и проговорила:

– Со мной ничего, а вот он… он помирает!

– Кто?! – Аля взглянула через плечо старухи и увидела на земле перед ней пса. Буран лежал на земле, неловко подвернув лапу, и часто, неровно дышал. На загривке у него шерсть слиплась, на земле темнела кровавая лужа.

– Главное дело, я его на цепи оставила! – причитала Ипатьевна. – Кабы не это, разве бы он дался? Он с волком в одиночку мог сладить!

Аля опустилась на колени рядом с Бураном, торопливо раскрыла свой чемоданчик, достала бутылку с перекисью, плеснула на рану. Пес дернулся, заскулил.

– Потерпи, Буранчик, потерпи! – проговорила Аля, осторожно раздвигая окровавленную шерсть и прижимая к ране марлевый тампон. – Потерпи… я ведь помочь тебе хочу!

Рана была глубокая, опасная. Аля привычно обрабатывала ее, в то же время расспрашивая хозяйку:

– Кто его так? Что случилось, баба Нюра?

– Да видишь, я уходила за травками, Бурана оставила на цепи. А тут влезли какие-то… уже окно разбили, хотели в дом забраться – но тут Буран подоспел. Они его ножом-то и полоснули… Буранчик, хоть и раненый, не давал им пройти, а тут Колька Сидоров мимо ехал на тарахтелке своей, услыхал шум да пуганул их.

– Да кто ж такие были?

– А кто же их знает… не иначе городские. У нас такой шпаны нету. А эти-то, что из города, они по деревням ходят и ищут, где что плохо лежит… главное дело, что они ко мне-то полезли? У меня ведь и брать-то особенно нечего… Ох, если бы я его не оставила на цепи… помрет ведь Буранчик! Кровью истечет!

– Ничего, баба Нюра, кровь я остановлю и рану зашью, будет Буран как новенький…

– Ему бы травки заварить, есть такая трава, да я не нашла, домой заторопилась, как чувствовала…

За разговором Аля остановила кровь, с трудом втащила тяжелого, безвольно обвисшего пса в дом, положила на скамью.

– Баба Нюра, вскипятите воды!

Старуха мгновенно перестала причитать, собралась и принялась помогать ей.

Аля тщательно промыла рану, зашила ее.

Пес дергался от боли, но не сопротивлялся, только смотрел на фельдшера умными несчастными глазами.

Потом сомлел, глаза помутнели и закрылись…

– Никак помер? – горестно вскрикнула Ипатьевна.

– Нет, пульс есть. Кровь не идет, так что будет жить.

– Ох, ну слава богу! А я тогда схожу за той травкой…

Уже у самой калитки Ипатьевна остановилась, оглянулась и проговорила:

– Спасибо тебе, дочка!

Проводив взглядом старуху, Аля села на табурет рядом с раненым псом и задумалась.

Кто это попытался залезть в дом к Ипатьевне?

Старуха сказала – городские… но от города до их деревни добрых сто километров, и дороги приличной нет. Кто мог не полениться и забраться в такую глушь?

Кто и зачем?

Отчего-то ей вспомнился страшный сон… трехглазое чудовище, лезущее в окно…

Это создание лезло в то самое окно, которое сейчас зияло разбитыми стеклами.

Часа через два Ипатьевна вернулась из леса с пучком какой-то пахучей травы, заварила ее в котелке.

Буран проснулся, видно было, что он хочет пить, – и Ипатьевна налила в его миску травяной отвар.

Пес жадно вылакал его и снова задремал.

– Вечером поменяю повязку… – проговорила Аля озабоченно.

– Когда будешь менять – промой этим же отваром! – Ипатьевна показала на котелок. – Очень хороший отвар, полезный… раны хорошо заживляет!

Тем не менее псу было плохо всю ночь, и Аля с Ипатьевной сидели возле него по очереди. Нос у собаки был горячий и растрескался от сухости, глаза слезились, в них сквозило страдание, у него не было сил даже поднять голову.

К утру Аля и сама потеряла надежду, где уж тут старуху утешать! Она прилегла под утро и забылась тяжелым сном, успокоительное пить не стала, чтобы не разоспаться.

Проснулась она не рано и решила, что не пойдет в медпункт. Вот не откроет – и все, у нее свой больной вон на лавке лежит. Если жив еще (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!).

Тут послышался из залы шум, упало что-то тяжелое, и Аля, забыв накинуть халат, выскочила из своей каморки.

И увидела, что уже давно на дворе белый день, и весеннее яркое солнце пробивается сквозь узенькое оконце – не то, разбитое, а другое. И в косых лучах солнца кружатся по зале золотистые пылинки. Ипатьевна сидит за столом и пьет чай из парадных своих чашек в горошек. А рядом с ней… рядом с ней сидит мужчина… и он, услышав скрип двери, как раз повернулся. И увидел Алю. Точнее, она увидела себя его глазами – растрепанная девица в старой ночнушке и босиком. Глаза опухли, одну щеку отлежала…

Аля ойкнула и скрылась у себя, услышав еще, как гость Ипатьевны насмешливо фыркнул. Она очень долго просидела у себя, дожидаясь, когда он уйдет, но он все не уходил, а потом она услышала, что стонет Буран, и вышла.

Гость опытными, умелыми руками ощупывал собаку, Буран порыкивал тихонько.

– Тише, Буранчик, тише! – Аля подскочила и сжала собаке пасть. – Потерпи немного…

Буран взглядом выразил, что терпит только ради нее. Аля посчитала это хорошим знаком.

– Ты зашивала? – спросил гость, по повадкам Аля признала в нем своего брата-медика.

– Ну я, а что?

– Да ничего, хорошая работа. Повязку не трогай, следи, чтобы сам не сорвал.

– Чегой-то он будет срывать? – вступилась Ипатьевна. – Он умный, все понимает.

– Молодец, что сразу кровь остановила! – похвалил Алю гость. – Время не упустила. Время в таких делах важнее всего. Все хорошо будет, бабкины отвары помогут.

Аля успела переодеться и причесаться, поэтому смотрела теперь на гостя не то чтобы без стеснения, но поспокойнее. И видела, что мужчина взрослый, лет около сорока, и что явно не из деревни, видно, что в городе живет. Одет довольно дорого, хоть и просто, выбрит чисто, руки… руки сильные. Да и сам видно, что не слабый. Росту среднего, коренастый такой, крепкий…

– Познакомься, Алечка, это Шура, подружки моей покойной сын… – спохватилась Ипатьевна. – Зашел вот, последний привет мне передал… Мы тебя будить не стали, намаялась ты за последние дни.

– Ну, – усмехнулся гость, – кому, может, и Шура, а кому Александр Андреич.

И сжал сильно Алину руку. Она глаза его увидела, а в них – смешинки пляшут. И как током ее ударило от них, даже вздрогнула вся.

Ушел Шура, а Аля села чай пить с печеньем городским и с конфетами. Тут Ипатьевна все ей и рассказала про гостя дорогого.

– Он подружки моей, Валентины, сын младший. Старший-то у нее по военной части пошел, служит где-то далеко, в больших уже чинах. А Шурка вот на врача выучился, в большом городе живет, в больнице работает, оперирует, много людей спас. Лет уж десять тому назад приезжает – собирайся, говорит Валентине, мать, в город со мной поедешь. Там у тебя квартира хорошая, все удобства, рядом с нами будешь жить, а вроде как и отдельно.

Ну, Валя, конечно, уезжать не хотела, но сын строго сказал: мне, говорит, часто приезжать сюда не с руки, а мать родную оставить тоже совесть не позволяет.

Так и уехала подружка моя, первое время все жаловалась, не нравилось ей в городе, а потом понемногу привыкла. Но дом продавать не позволяла. А в прошлом году умерла, вот Шурка и приехал с домом разобраться.

Дом-то очень хороший был в свое время, на него давно уже бывший наш председатель колхоза посматривает, для сына своего купить хочет.

Потом пришел дед Михей, чтобы вставить разбитое стекло. У Ипатьевны всегда находились нужные люди, которые помогали просто так, без денег, какие-то у них свои были счеты.

А Аля все-таки пошла в медпункт, там ее уже ждали.

Прошло три дня, за которые она мельком видела Александра раза два. А на четвертый день все и случилось.

Народу перед выходными было мало, вот в понедельник пойдут деревенские толпой в медпункт. Кто с соседом подрался, кто с мотоцикла упал, кто выпил чего-то некачественного и теперь животом мается или, не дай бог, головой.

Аля решила уйти пораньше – что сидеть-то без толку! И тут услышала громкое тарахтенье мотора. Все в деревне знали, что так ездит Колька Сидоров, он собрал автомобиль самостоятельно, занимался этим несколько лет, терпел всяческие насмешки, но не отступал. Получилось у него что-то несуразное, ни на что не похожее, но оно ездило. И бензина потребляло мало.

Аля выглянула в окно и увидела, что к медпункту приближается кабина от старого грузовика, поставленная на два колеса, а сзади был кузов, похожий на большое деревянное корыто.

Николай остановил своего уродца перед медпунктом и крикнул Але, чтобы открыла дверь. Она выбежала на улицу и увидела в низком кузове что-то накрытое брезентом, под которым угадывались очертания человеческого тела.

Сердце у Али ухнуло вниз, уж слишком свежи были воспоминания об утопленнике. Неужели еще один труп?

– Принимай раненого! – сказал Колька и откинул брезент.

Аля увидела только кровь, которая заливала все вокруг. Сжав зубы и опершись о борт, она заставила себя перевести взгляд на лицо раненого и узнала Василия Долгова. Лицо его было бледным как скатерть, но нетронутым, в то время как вместо тела была мешанина из крови и рваной одежды.

– Что это? Ты кого привез? – пролепетала она.

Тут подоспела вездесущая Медведишна и ввела ее в курс дела. Оказалось, что Васька, маясь дурью без своего трактора, решил отправиться в лес за весенними грибами, точнее, жена его выгнала, чтобы не мешался под ногами.

Пошел налегке, сказал, недалеко, он полянку хорошую знает, быстро вернется. Жена только рукой махнула – хоть бы и до вечера где-то ходил, лишь бы дома на нервы не действовал.

Да видно, нарвался в лесу на медведя, они весной голодные и злые. А у Васьки, как назло, ни ружья, ни дубины какой не было, вот медведь его и порвал.

– Что делать? – пролепетала Аля. – Его же в больницу надо, а что я-то могу?

Тут кто-то отодвинул ее крепким плечом, и Аля увидела рядом Александра. Он прикоснулся к шее раненого, потом открыл веки. Аля вздрогнула, потому что глаза настолько закатились, было видно только белки.

– Он умер? – шепотом спросила она, опасливо оглянувшись на Медведишну.

– Жив пока, – вздохнул доктор, – но…

– Помирает! – ахнула Медведишна. – Помирает Василий, пойти жену позвать…

– Ты, тетка, иди отсюда, – посоветовал Александр, не оборачиваясь, – и народ не баламуть там. Деда Михея позови, пускай сюда идет! Николай, помоги его внутрь занести!

– Это зачем? – пролепетала Аля. – Его же в больницу надо!

Александр ответил только тогда, когда они занесли раненого в медпункт и положили на стол.

– Вот что, Алевтина, – начал он, – везти его куда-то сейчас никак нельзя. У него весь живот располосован, пока довезем, растрясет совсем, кровью истечет. Опять же, воспаление начнется, в животе это быстро. Да и кто повезет-то? На чем? Мост так и не починили. Вертолеты ведь к вам не летают… – хмыкнул он. – Эх, деревня! Каменный век!

– Так что делать-то? – Аля всхлипнула.

– Не реви! – строго сказал он. – Что делать, что делать? Помогать мне будешь! Готовь инструменты, какие есть! Да вот у меня тут… – он кивнул на чемоданчик, который внес подошедший дед Михей.

Деда Александр выбрал за то, что тот капли спиртного в рот не брал, оттого в старости руки его не дрожали. Был он когда-то знатным охотником, теперь, конечно, глаза уже не те, но…

– Ох ты, елки зеленые! – лаконично высказался дед Михей, увидев раненого.

– Что еще скажешь, дед?

– А то и скажу, что не медведь это! Васька не пьяный был с утра, мужик здоровый, что ж, так и ждал бы он, когда его растерзают? Убежал бы от медведя-то…

– А кто – волки?

– И на волков не похоже… – Дед покачал головой. – Рысь, что ли… А кто его нашел?

– Николай говорит, что на дороге он лежал, видно, выполз из последних сил…

– Ну не знаю… быть такого не может…

Пока Александр разбирался с инструментами, дед Михей ловко наладил яркий свет над столом, потом помог Але разрезать окровавленную одежду.

Последующие три часа Аля смотрела только на руки Александра. Казалось, что они жили как бы сами по себе, что они сами знали, что делать. И они делали. Аля ни о чем не думала, она сосредоточилась на том, чтобы подавать инструменты и проверять, жив ли раненый.

Дед Михей снаружи отгонял деревенских.

Она выдержала до конца и только потом отключилась. Очнулась у Ипатьевны, та сказала, что все хорошо, Василия увезли в больницу, операция помогла, будет жить. Ипатьевна напоила Алю своим успокоительным отваром, Буран лежал рядом на полу и охранял ее сон.

Потом пришел Александр, Аля проснулась от того, что Буран рыкнул недовольно. Не открывая глаз, она слушала разговор.

– Как она? – тихо спросил Александр.

– Слишком много всего на нее навалилось, – шепотом отвечала Ипатьевна. – И вот что я тебе, Шура, скажу. Увези ты ее отсюда, не место ей здесь. Если останется тут, плохо ей будет. Ты ведь знаешь, я несчастье заранее чувствую.

– Знаю… Но, баба Нюра, ты на что меня толкаешь? Девчонка молодая совсем, неопытная, вижу, что умница она и способная, но у меня ведь семья…

– Ничего, она справится, – твердо отвечала Ипатьевна, – а тут она наверняка погибнет… Ты про утопленника слыхал, которого на той неделе нашли?

– Ну слыхал… – неохотно ответил Александр, – очень странная история…

– Не то слово! А кто его нашел, знаешь? Васька Долгов и нашел. А с Васькой теперь что?

– Да уж…

– Вот то-то и оно. Так что сделай уж божеское дело, спаси девчонку. И так ей в жизни досталось уже. Сирота круглая, ни отца не знала, ни матери, что ее тут ждет? А там, в городе, с твоей и божьей помощью, глядишь, все и наладится…

– Что это ты, баба Нюра, все Бога поминать стала? – усмехнулся Александр. – Вроде бы раньше за тобой такого не водилось, другие у тебя были приоритеты. Дед-то у тебя шаманом был, так и ты вроде что-то можешь…

– Ты с этим не шути! – строго сказала старуха. – То одно, а то – другое совсем. Не для развлечения я дедовские навыки вспоминаю, тут такие дела творятся… И не надо про это говорить, а то беду накличем… и так что-то плохое вокруг носится…

Когда Аля проснулась, она не помнила ничего из того разговора. Она только знала, что влюбилась в Александра и что ей никто не нужен, кроме него. И что это навсегда.

Так и оказалось.

Но это потом, а тогда, двадцать лет назад, Александр сказал ей:

– Вот что, Алевтина. Нужно тебе учиться, а то тут так и просидишь в этой деревне до пенсии. Пока молодая, нужно пробиваться. Так что я сейчас тебя с собой взять не смогу, нужно с делами разобраться, насчет твоей учебы узнать. Но ты не думай, слово даю, не брошу тебя тут. А ты пока со своим начальством вопрос решай насчет замены. Нехорошо больных бросать…

Аля не слишком вникала в его слова, она слушала его голос. И смотреть на него даже боялась, чтобы он не прочитал в ее глазах, как сильно она его любит.

Потом уже, обдумав его слова, она ни секунды не сомневалась, что так и будет. Раз он дал слово, что заберет ее в город, – значит, это обязательно случится. А если не сразу, то она будет ждать, сколько потребуется.

Она никому не рассказывала про свой разговор с Александром, даже с Ипатьевной не делилась. Но старуха и так все знала. Она надоумила Алю написать заявление начальству, чтобы послали ее на дальнейшую учебу, с целью повышения квалификации. Доктор Роман Филиппович собирался на пенсию, так что подмахнул ее заявление не глядя. Начальство поругалось немного, но потом затихло.

А пока Аля продолжала свою трудовую деятельность. От Александра не было ни письма, ни звонка.

Аля, как обычно, дежурила в фельдшерском пункте. Перед ней сидела бабка Матрена, грузная тетка неизвестного возраста. Она привычно жаловалась на свою спину:

– И ноет, и ноет, особливо к дождю… я уж чего ни пробовала – не помогает, и все! Ипатьевна мне травки дала, велела заварить, и тоже не помогло… особливо если за ягодами схожу, так после этого – прямо как будто грызет кто…

– Так вы не ходите за ягодами. Ясное дело, от наклонов-то спина еще больше заболит…

– Как же не ходить? Ягод непременно набрать нужно, чтобы варенья на зиму наварить…

В это время в окно фельдшерского пункта заглянул знакомый мальчишка и выпалил:

– Алька, Червяка змея укусила!

– Что?! – испуганно переспросила Аля. – Какая я тебе Алька? И вообще, что ты несешь? Какого червяка? Какая змея? Говори толком!

– Змея – известно какая, гадюка. Не знаешь, какие гадюки бывают вреднючие?

– Знаю, но кого она укусила? Какого еще червяка?

– Витьку Череватова, – проговорил мальчишка, отдышавшись. – Это у него кличка такая – Червяк.

– Ох! Так где этот Витька? Веди меня к нему! – Аля кинулась к шкафчику с медикаментами, схватила ампулы с противозмеиной сывороткой, метнулась к выходу. – Так веди скорее! Не теряй время! Тут каждая минута дорога!

– Да у себя же Витька, в Запечье…

– Как в Запечье?

Запечье была деревня примерно в восьми километрах от фельдшерского пункта.

– Да откуда же ты тогда знаешь про змею?

Мальчишка уставился на Алю удивленно:

– Ты что, в каменном веке живешь? У дяди Паши ведь телефон есть. Витькина мамка дяде Паше позвонила, тот моей мамке крикнул, а она меня к тебе послала…

– Не к тебе, а к вам… – машинально поправила его она, и мальчишка завертел головой, ища кого-то кроме самой Али.

Дядя Паша, тихий деревенский алкоголик, прежде работал связистом, поэтому у него был установлен единственный в деревне телефон. Через него и осуществлялась связь с внешним миром.

Мальчишка шмыгнул носом и проговорил:

– Ты давай скорее, а то помрет ведь Червяк, жалко… он так классно на руках ходить умеет…

Аля задумалась.

Участковый Шишкин, как назло, уехал на своем уазике в дальнее село, где случилось ограбление века – из сельпо украли ящик водки. Других машин в наличии не было…

То есть была одна – самодельный драндулет Коли Сидорова… Все же какая ни есть, а машина…

Аля, со своим неизменным чемоданчиком, бросилась к Колькиному дому.

Сидоров стоял как раз возле своего шестиколесного детища и задумчиво чесал в затылке отверткой.

– Коля, мне срочно в Запечье надо! – издалека крикнула Аля. – Отвези меня!

– Да тут видишь какое дело… – раздумчиво протянул Коля. – Машина моя чегой-то не заводится… искра куда-то уходит… ты обожди маленько, может, я разберусь…

– Подождать? – испуганно выдохнула Аля. – Там ребенка гадюка укусила! Каждая минута дорога! Умереть ведь может!

– А что я могу сделать? – вздохнул Сидоров. – С утра мучаюсь, а она все никак не заводится…

– Что же делать? – Аля готова была разрыдаться. – Больше ни одной машины в деревне нет… ребенок ведь… каждая минута… восемь километров… пешком долго…

Тут она увидела прислоненный к забору старенький велосипед.

– А можно я твой велосипед возьму?

– Да бери, ради такого дела не жалко… на велике ты до Запечья живо докатишь!

Аля сбивчиво поблагодарила Сидорова, влезла на велосипед и покатила к околице.

До Запечья вела через лес вполне приличная тропа, велосипед споро катил по ней, Аля выжимала из него все что можно.

По сторонам тропы рос густой лиственный лес, постепенно сменявшийся темным ельником.

В какой-то момент Але показалось, что среди деревьев движется какая-то стремительная тень, но она не придала этому значения – так торопилась к несчастному ребенку…

Аля уже проехала больше половины дороги, как вдруг увидела впереди поваленное поперек тропы деревце.

Она слезла с велосипеда, раздумывая, что быстрее – оттащить деревце с дороги или перетащить через него велосипед.

И в это время заросли слева от тропы зашевелились.

Аля оглянулась – и увидела среди густых темных ветвей странное и страшное лицо… или скорее морду, покрытую черно-рыжими клочьями свалявшейся шерсти…

Это было страшное существо из ее сна…

Аля попятилась, ахнула…

А заросли раздвинулись, и жуткое создание одним прыжком выскочило на тропу.

Аля не смогла его разглядеть, не поняла даже, зверь это или человек, двуногий он или четвероногий, потому что ее взгляд был прикован к жуткой морде монстра, к его маленьким, горящим тоскливой злобой глазам и к третьему глазу, пылающему посреди лба, как огромная капля густой запекшейся крови.

Чудовище налетело на девушку, одним страшным толчком повалило ее на землю, склонилось над ней…

Пасть зверя приоткрылась, обнажив кривые желтоватые зубы, исторгла низкий, грозный рык, в котором вдруг прозвучали непонятные, таинственные слова:

«Буцааж ёг!»

Аля услышала тонкий, жалобный звук – и не сразу поняла, что это сама она пытается крикнуть, позвать на помощь – и не может… впрочем, кто здесь откликнется…

Страшная морда потянулась к ней, оскалив зубы.

Аля не сомневалась, что сейчас эти зубы вонзятся в ее шею, ждала страшной, пронзительной боли – но ее не было. Зверь вцепился зубами в воротник куртки и потянул…

Она поняла, что он тащит ее в лес, в заросли.

Ей было страшно, как во сне, в тяжелом, душном кошмаре, из которого нет выхода, – но самым страшным было то, что это был не сон, и не было надежды проснуться…

И вдруг где-то рядом оглушительно прогремел выстрел, потом еще один…

Зверь разжал зубы, поднял морду, огляделся.

Потом он зло и тоскливо взвыл – и бросился в заросли, из которых только что появился…

Наступила тишина.

И вдруг совсем рядом проскрипели шаги, и Аля увидела склонившегося над ней участкового Шишкина.

– Это ты, что ли, Алевтина? – проговорил он растерянно и удивленно. – Жива?

– Вроде жива… – отозвалась Аля и села. – Это никак вы, Михаил Иванович?

– Так точно… дай гляну… вроде никаких у тебя повреждений, даже крови нет, только воротник оторван…

– Это он меня за воротник ухватил, хотел в лес утащить… Ох, я уж думала, конец мне пришел… если бы не вы, так и пришел бы… а кто же это был?

– Ты меня спрашиваешь? Я думал, ты разглядела… я-то сам увидел, зверюга какая-то человека терзает, ну и пальнул пару раз – в воздух, в него стрелять побоялся, чтобы в тебя не попасть.

– Ну да… а сама я не успела ничего разглядеть – он как выскочил из кустов, налетел на меня и потащил… может, это медведь?

– Не пойму… на медведя вроде не похож…

– Волк?

– На волка тем более… шерстью совсем не похож… может, собака одичавшая?

– Уж больно большая…

– Может, рысь?

Аля хотела добавить, что страшное существо ходило на двух ногах, – но и сама не была в этом уверена.

– А как ты тут в лесу-то оказалась? – спохватился участковый. – Куда ехала?

– Ох, мне ведь в Запечье срочно нужно… я ведь туда ехала, там мальчика змея укусила! Просила Колю Сидорова подвезти, так у него драндулет сломался…

– Так что же мы время теряем? – всполошился участковый. – Поехали скорее, я тебя довезу!

Его уазик стоял близко, на тропе. Шишкин ловко погрузил в него велосипед, сел за руль, Аля пристроилась рядом с ним, и они поехали в Запечье. Уазик привычно подпрыгивал на ухабах, но быстро продвигался вперед.

По дороге Шишкин качал головой и приговаривал:

– Ну и дела у нас творятся! Что же это за зверюга такая на тебя напала?

Аля ничего не могла ему ответить. Не рассказывать же про свой кошмарный сон…

Скоро они доехали до Запечья.

– Дом Череватовых на дальнем конце деревни, – проговорил участковый.

Они проехали по деревенской улице, подкатили к аккуратному зеленому домику, окруженному обширным садом. Возле дома копошилась женщина в красном платке.

Аля, которая ожидала увидеть перепуганную, взволнованную женщину на грани обморока, чуть не на ходу выскочила из машины и кинулась к дому:

– Где он? Ведите меня скорее к нему!

Женщина распрямилась, уставилась на Алю из-под ладони и удивленно спросила:

– Ты кто?

– Фельдшер я! – выпалила Аля. – Да где же он? Тут каждая минута дорога, а вы вопросы задаете! Где он?

– Да кто он-то? Кого тебе надо?

– Витю! Витю Череватова! Вы ведь мать его?

– Ну мать… а зачем тебе Витька?

– Как зачем? Помощь ему оказать… сыворотку вколоть… тут ведь каждая минута дорога!

– А что с ним случилось? – испуганно спросила женщина, бросив тяпку.

– Как что? Это разве не вы звонили? Мне передали, что его змея укусила…

– Змея?! Ох ты боже мой! А он на речку ушел, рыбу ловить… выходит, там и укусила… а я и не знаю ничего…

– Кто же тогда звонил? Ну, это неважно… важно сейчас укол сделать… а он, значит, на речке? Это где?

И тут на улице появился веснушчатый, коротко стриженный мальчишка с ведром и удочкой.

– Так вон же он… – растерянно и радостно проговорила женщина. – Живой и здоровый… Витька, паршивец! – закричала она тут же. – Ты чего так долго пропадал?

– И ничего не долго… – отмахнулся мальчишка. – Пока червей накопал, пока ловил…

– Так тебя никто не кусал? – осторожно поинтересовалась Аля.

– Шарик Петькин хотел укусить, но я в него камнем пустил, он и отвязался…

– Ну это же надо… – растерянно сказала Аля, – сказали, змея укусила Витьку Череватова, совсем плох… Может, они фамилию перепутали? Или имя?

– Нет здесь больше никаких Череватовых, только мы! – твердо и уверенно сказала женщина. – Муженек мой под такой фамилией был, так нам от него только фамилия и осталась, давно уже сбежал легкой жизни искать.

– Больше никого змея не кусала? Сказали, женщина звонила…

– Да мы бы знали, если что…

– Кто сказал? – проявился участковый. – Откуда у тебя информация вообще, что в Запечье это случилось?

– Мальчишка прибежал, лохматый такой, челка на глаза, говорит: «Червяка змея укусила…»

– Это Вовка Клюшкин, он всегда дразнится! – вставил слово упомянутый Червяк.

– Ну, узнает он у меня, паршивец! – разозлился участковый. – Это же надо такое придумать – фельдшера зря гонять! Да еще и по дороге такое с тобой…

– А что случилось-то? – оживилась Витькина мамаша. Глаза ее заблестели.

– Не твое дело! – грубо ответил участковый, идя к машине. – За сыном лучше следи!

Однако на обратной дороге участковый немного остыл и сказал задумчиво:

– Знаю я этого Вовку. Шебутной, конечно, парнишка, но чтобы такое придумать… На мать, говоришь, сослался? Быть такого не может! Мамаша у него женщина серьезная, с характером, конечно, его держит в ежовых рукавицах.

Он немного помолчал и добавил:

– И дядя Паша хоть и заливает часто, но мозги еще не пропил. Так что если звонили ему, то он все точно передал… Странные дела у нас творятся, очень странные…

Аля молчала. Она снова и снова видела перед глазами чудовище и слышала его слова, которые в переводе звучали так:

– Отдай! Отдай его! Это не твое!

Она не поняла, откуда знает смысл этих слов. Он сам возник в ее голове, как будто кто-то их перевел. Как будто она всегда понимала слова древнего языка…

Участковый подвез ее к дому Ипатьевны. Старуха вышла на крыльцо и все поняла по Алиному лицу.

– Вот что я тебе скажу, дочка, – твердо проговорила она, – нужно тебе уезжать, причем немедленно. В этот раз обошлось, послал бог Михал Иваныча, спас он тебя. Но так не всегда будет.

Два дня старуха никуда не выпускала Алю из дома, а на третью ночь тот же Колька Сидоров подвез ее к станции, где знакомая проводница посадила ее в свое купе и довезла до узловой, а там уже Аля купила билет, деньги на который дала Ипатьевна. Она же сунула ей бумажку с номером телефона.

– Это его номер рабочий, спросишь по фамилии. С вокзала не звони, вообще оттуда уходи быстрее, за вещами смотри. В дороге про себя никому ничего не рассказывай, никому не верь, кто помощь предлагать станет. В городе люди хитрые, опасные, обманут… И вот это не забудь! – она протянула Але небольшую берестяную коробочку, обшитую выцветшим мехом рыси.

– Зачем это? – Аля отшатнулась. – От этого одни неприятности, не нужно оно мне!

– А ты теперь сама себе не хозяйка! – сказала Ипатьевна строго. – Бери, раз тебе тот покойник сказал сохранить это – значит, ты и должна хранить! И никому это не показывай и не говори никому, даже ему, Шурке! Все, иди уже!

Ипатьевна обняла Алю и пробормотала в ухо несколько непонятных слов. Крестить не стала.

На узловую приехали ночью. Заспанная кассирша сердито глянула в окошечко, билет продала только дорогой, в купейный вагон, и велела идти в конец платформы.

– Поезд только две минуты стоит, ты в головной вагон не успеешь добежать.

Аля подхватила чемодан, повесила на плечо сумку и пошла.

Еще возле станции фонари горели, а дальше пошли через один, а потом и вовсе погасли. Она встала ближе к ограде, и это было ее ошибкой, потому что на платформу вспрыгнул мужик в расстегнутой куртке с торчащей из-под нее тельняшкой и в брезентовых штанах, которые скрипели, как несмазанные двери.

– Привет! – сказал мужик весело. – Скучаешь, поди? А вот мы сейчас с тобой поговорим за жизнь! А то ты такая симпатичная и одна! Это непорядок!

Аля молчала. С этим мужиком все было ясно, кричать же не имело никакого смысла – кто тут услышит? А если и услышит кассирша, то не прибежит ее спасать, ей это ни к чему. Так что надеяться Аля может только на себя.

– Тебе чего? – спросила она хрипло, прислушиваясь, не шумит ли подъезжающий поезд.

Но кругом было тихо. И темно, только мужик напротив скалил на удивление белые зубы.

– Известно чего! – еще веселее сказал он.

– Барахло мое нужно? Трусов пара да платье старое, ношеное, еще туфли. Тебе не подойдут по размеру…

Она нарочно забалтывала его, время тянула.

– А вот мы сейчас посмотрим! – он перестал улыбаться и отвернулся на секунду, потому что услышал какой-то звук – не то треск в кустах, что росли вдоль платформы, не то рык.

И в этот момент Аля запустила в него чемоданом. Он был на колесиках и довольно тяжелый, потому что Ипатьевна положила туда еды: шаньги с картошкой, пироги с брусникой, копченое мясо. Ехать долго, сказала она, нужно все с собой иметь, чтобы на станциях не выскакивать и от поезда не отстать.

Чемодан с ходу врезался в мужика на уровне пояса, тот от неожиданности не удержался и сел на платформу.

– Ах вот как? – спросил он злобно, куда только делись его веселый взгляд и широкая улыбка. – Ты, значит, вот как? Ну ладно, хотел я с тобой по-хорошему, но раз ты так…

В голове у Али пронеслась мысль: что он вообще имеет в виду под словом «по-хорошему»? Просто хотел поговорить, а потом отпустить? Что-то не похоже. А мужик между тем одним ловким движением вскочил на ноги, и в руке его блеснул нож.

Вот тогда Аля испугалась по-настоящему.

Все пропало. Сейчас он убьет ее, и вся жизнь, которая только-только начала светиться впереди, кончится. Не будет у нее никакой жизни в большом городе, не будет интересной учебы в институте, не будет потом нужной и любимой работы и, самое главное, не будет у нее Александра.

Потому что ехала она к нему, все остальное можно не считать.

А мужик расстегнул куртку, так, чтобы еще больше видна была тельняшка, и пошел на нее, размахивая ножом. Аля вся обмякла от страха и стояла молча, когда он сдернул с ее плеча сумку. Раскрыл ее и обшарил быстро.

В сумке были только мелочи, которые пригодятся в дороге. Малое количество денег и паспорт Ипатьевна заставила Алю спрятать в потайной карман на груди, сама же его и пришила.

Мужик разочарованно бросил сумку на землю и схватил Алю за руку.

– Где деньги? – он сжал руку еще сильнее.

– Нету, – сказала Аля. – Все на билет потратила.

– Врешь! – Он ощупал ее всю, но потайной карман был сделан аккуратно, так что мужик ничего не нашел.

Тогда он сунул руку в обычный карман Алиной куртки и вдруг заорал как резаный, Аля даже отшатнулась. Мужик между тем отскочил, тряся рукой, из которой капала кровь.

– Что у тебя там? – спросил он севшим, испуганным голосом. – Кто это меня укусил?

Тут Аля вспомнила, что та самая коробочка с клыком неизвестного животного лежала у нее именно в этом кармане.

– А это у меня там змея ядовитая, сурукуку называется, – злорадно сказала она. – До крови укусила, как я вижу? При таком укусе долго не живут. Ну жди, через полчаса помрешь.

– Врешь! – Мужик выронил нож и схватился за больную руку. – Здесь такие змеи не водятся!

– Это тут не водятся, а откуда я еду – там еще и не такие водятся. Там места дикие.

Тут вдалеке мелькнули огни приближающегося поезда. Аля торопливо подобрала нож и выбросила его с платформы далеко в кусты. Мужик, жалобно поскуливая, сел на землю, баюкая руку. Кровь по-прежнему капала.

Аля взяла чемодан и отошла от него подальше, проверив в кармане коробочку из меха рыси. Странно, она даже не раскрылась.

Поезд и правда стоял очень мало, она едва успела добежать к своему вагону.

– В десятое купе, – сказала нелюбезная проводница, – слышишь, ребенок орет? Вот, тебе туда.

Из ближнего купе раздавались громкие голоса мужчин, судя по всему, там крепко выпивали. И все перекрикивал детский плач.

– Ну и рейс! – вздохнула проводница, закрывая дверь. – Иди уж, спокойной ночи.

В купе орал ребенок. Маленький, не больше двух лет, мальчишка был весь красный, мать держала его на руках, он вырывался, дрыгал ногами, отмахивался.

Женщина оглянулась на Алю с надеждой, но, увидев, что перед ней совсем молодая девчонка, снова отвернулась. Ребенок икнул, но тут же набрал воздуха и снова заорал, причем лицо его стало уже не красным, а фиолетовым.

– Давно он так? – спросила Аля.

– Часа два уже. Не знаю, что делать, плачет и плачет. Горячий весь… Проводница сказала – с поезда нас снимать будут… – Женщина смахнула набежавшие слезы.

– Положи-ка его! – Аля обтерла руки детской салфеткой, что нашла на столике. – Никто больше не придет?

– Был один мужчина, попросился в другое купе, кто ж такой крик выдержит…

Ребенок, освободившись из материнских рук, перестал дрыгать ногами. Но ручками все тянулся к лицу. Аля вспомнила, что был уже в ее практике такой случай, дочка Медведишны принесла орущего ребенка, он все руками за уши держался. Так и оказалось, что отит. Ипатьевна тогда присоветовала компресс и настойку нужную дала, но сказала, что обычную водку тоже можно.

Сейчас Аля очень осторожно потрогала ушную раковину. Ребенок тут же взорвался криком.

– Ты что? – мать схватила его на руки.

– Уши у него болят. Отит. И температуру он накричал.

– Что делать?

– Компресс нужен.

У проводницы была только аптечка с бинтами и йодом.

– Иди к этим! – она кивнула на дверь купе, откуда раздавалось уже нестройное пение.

Пели трое, причем один нещадно фальшивил. На стук даже не сразу ответили, а увидев Алю, необычайно оживились.

– Ой, девушка к нам пришла!

Мужики были немолодые и сильно поддатые, так что девушке обрадовались напоказ.

– Мне бы водки! – Аля выбрала самого приличного на вид, второй в это время пытался ее обнять.

Аля ловко увернулась и вылила рюмку водки на кусок бинта, взятого из аптечки.

– Спасибо, дяденьки! Продолжайте веселиться, дорога еще долгая! – и ушла.

Ребенок угрелся в компрессе и заснул, видно, боль утихла. Его маму звали Леной, она была женой военного и ехала в Петербург к родителям. Мужа ее переводят в другое место, так что, пока он устроится, она у мамы поживет на всем готовом. На Алю она смотрела как на спасительницу, посланную ей свыше.

Проводница, благодарная за тишину в вагоне, не стала никого к ним подселять, и всю дорогу до Петербурга они ехали одни. Как барыни, сказала проводница.

Ребенок проснулся утром если не здоровым, то уши его не беспокоили. Оказался веселым хорошеньким мальчишкой по имени Лека, он сам так себя называл.

На вопросы Лены Аля отвечала скупо, сказала только, что работала фельдшером, а сейчас едет в Петербург учиться. Лена сама догадалась, что у нее не все гладко, и предложила остановиться у нее. На первое время, конечно.

Родители Елены приняли Алю хорошо, узнав, как она помогла их внуку. Да они и так бы ее не оставили, хорошие были люди.

До Александра Аля дозвонилась на третий день, он сухо ответил, чтобы ждала его звонка и никуда сама не ходила.

А потом приехал на машине, забрал ее с чемоданом и поселил на снятой им квартире. Договорился в институте, Алю зачислили на подготовительные курсы, чтобы осенью взять на второй курс без экзаменов. Взяли, давали общежитие, но Александр сказал, что будет оплачивать квартиру.

Когда они отмечали ее поступление в институт, он первый раз остался у Али. И с тех пор в ее жизни был только он, больше никаких мужчин. А потом он умер…

Вспомнив про прошлое, Алевтина поняла, что не может спать, и, невзирая на недовольство кота, встала, полезла на антресоль и достала оттуда старую обувную коробку.

При этом она нарушила обещание, которое сама себе дала, – не заглядывать туда, не открывать ящик Пандоры…

Медленно, неуверенными пальцами она открыла коробку, в которой хранила все свои воспоминания…

И первым делом оттуда выпала берестяная коробочка, обшитая вытертым мехом…

Алевтина вздрогнула.

Она усиленно старалась забыть, что эта коробочка лежит тут, в ящике Пандоры…

Коробочка словно сама собой открылась.

В ней лежал желтый клык… или огромный коготь какого-то неведомого зверя.

По нему бежали, как черные насекомые, буквы незнакомого языка. А в тупой конец клыка был врезан красный камень, похожий на каплю застывшей крови…

Алевтине вдруг показалось, что в комнате стало холодно, как в зимнем лесу. Перед ее глазами заколыхался красноватый мерцающий туман, сквозь который на нее уставилось страшное лицо в черно-рыжих клочьях свалявшейся шерсти… два маленьких глаза злобно смотрели на нее, а посреди лба…

Посреди лба горел третий, пылающий глаз.

Глаз, похожий на каплю запекшейся крови.

Глаз, похожий на красный камень, вставленный в основание желтоватого клыка.

И в ушах у нее прозвучал низкий, рокочущий голос:

«Буцааж ёг!»

Алевтина вспомнила ночь возле угасающего костра и как с ней заговорил мертвец.

Мертвец, который отдал ей… вернее, заставил ее взять этот таинственный амулет.

Он сказал ей совсем другие слова…

С трудом справившись с охватившим ее вернувшимся страхом, Алевтина закрыла коробочку с амулетом, для верности убрала ее обратно в обувную коробку…

Мерцающий туман рассеялся, в комнате стало даже заметно теплее, но у нее в ушах все еще звучал странный и страшный голос, она слышала его загадочные слова…

«Буцааж ёг!..»

И тут она вспомнила странного человека, которого увидела в третьей палате.

Он был не просто похож на утопленника, от которого она получила амулет. Он был им…

Но это невозможно!

Тот человек умер, умер! А с того света не возвращаются. Кому это знать, как не ей, врачу!

И она поняла, что должна поговорить с тем человеком. Должна узнать, кто он такой.

Хватит уже бояться! Двадцать лет прошло, ничего же с ней не случилось! Теперь она не та девчонка, что тряслась в лесу, что ей могут сделать?

Ей все-таки удалось немного поспать, потом день потек своим чередом, заполненный обычными делами.

На следующий день, сразу после утреннего инструктажа у заведующего отделением, она отправилась в третью палату.

Однако того, кто ей был нужен, там не было.

На его кровати лежал жизнерадостный лысый дядечка лет шестидесяти, с обширным пузом, обтянутым футболкой с рекламой спортивного клуба. Заранее похохатывая, он рассказывал своему соседу Тарасову анекдот:

– Сидит, значит, кот за столиком кафе и что-то печатает на своем компьютере…

Тарасов вежливо слушал соседа, но при появлении Алевтины засиял как медный самовар.

– Ну как вы, Анатолий Сергеевич? – спросила она первым делом. – Как себя чувствуете?

– Я, как всегда, лучше всех! Готов хоть в космос!

– Вам бы все шутить. Но выглядите вы и правда получше…

– А как же! Нам же с вами предстоят большие дела!

– А где ваш сосед? – спросила Алевтина, стараясь не выдать свое волнение.

– Я за него! – радостно рапортовал толстяк.

– Но здесь раньше другой человек лежал… такой худой, седоватый…

– Ах, этот! – Тарасов приподнялся на локте. – Так его вчера перевели в нефрологию.

– В нефрологию? – удивленно переспросила Алевтина.

– Да, так мне сестра сказала. Я-то сам в это время спал, после укола, проснулся – а его нет. Ну, мне сестричка и сказала, что в нефрологию перевели…

– Точно в нефрологию? Может, в неврологию?

– Нет, точно. Сестричка еще сказала, что у него с почками проблемы.

– А как его звали, вы не помните?

– Помню… имя такое редкое – Феликс… а фамилия… прямо как у Чехова – лошадиная.

– Овсов! – радостно выдал толстяк.

– Нет, не Овсов, а Конюхов. Точно, Феликс Конюхов.

Алевтина кивнула, сказала еще что-то вежливое Тарасову и вышла в коридор.

Подойдя к сестринскому посту, она спросила дежурную сестру:

– Кто вчера перевел больного из третьей палаты в нефрологию?

– Вчера? Вчера меня не было, вчера Воробьева дежурила… как, вы сказали, его фамилия?

– А я еще не сказала. Кажется, Конюхов. Вот ты как раз и проверь, посмотри в компьютере…

Сестра открыла таблицу, где были расписаны все больные отделения, нашла третью палату и удивленно проговорила:

– Но там вчера был только Тарасов. Потом уже еще одного больного положили, Плюшкина. Он и сейчас там. Толстый такой, веселый… анекдоты рассказывает…

– Странно… я сама там видела вчера еще одного больного…

– Действительно, странно. У нас койко-мест не хватает в отделении, не стали бы пустое место держать…

Сестра еще немного постучала по клавиатуре и протянула:

– И еще более странно… я посмотрела таблицу питания – так на третью палату выписаны две порции, значит, там действительно лежали двое больных.

– Как же так?

Сестра пожала плечами:

– Не знаю… и общее количество больных в отделении не совпадает, на одного человека больше, чем сумма больных по палатам… получается, лишний человек…

– Нужно Полякова спросить, это же его больной… Доктор здесь?

– А вы не знаете? – медсестра удивленно вытаращила глаза. – Валерий Георгиевич, он…

– Да что с ним?

– Он в аварию вчера попал… разбился…

– У нас он?

– Нет, увезли по скорой, жена звонила, сказала два ребра сломаны, и голову сильно ушиб. Может быть, потом к нам переведут…

Вернувшись в ординаторскую, Алевтина задумалась.

У Валерки сейчас ничего не спросишь… Странная история… она сама видела этого человека – и тут же его перевели в другое отделение. И запись о нем пропала из компьютера… опять же фамилия… Тарасов сказал, что фамилия его соседа Конюхов, а фамилия того утопленника была Канюков, она точно помнит. Всего двумя буквами отличается…

Алевтина еще немного подумала и набрала номер нефрологического отделения.

– Это Кочетова со второго хирургического, – представилась она. – К вам вчера перевели от нас больного Конюхова, так я хотела уточнить… Как не перевели? А может, я фамилию неверно назвала… может быть, не Конюхов, а Канюков? Что, вообще никого не переводили? Да, наверное, я что-то перепутала…

Алевтина повесила трубку и растерянно смотрела перед собой. В нефрологию никого от них не переводили…

Как-то ей стало тревожно, но потом она вспомнила, что нужно проверить несколько назначений, подготовить больного к операции…

День полетел по накатанной.

Уже через час, идя по коридору, она чуть не столкнулась с новым пациентом, который только что пришел из приемного покоя. С ним разговаривала старшая сестра.

– Вы свои вещи зря в отделение принесли.

Их нужно было в кладовую отнести, на первый этаж. Там у вас Марфа Петровна все примет под расписку…

И тут Алевтину осенило.

Марфа Петровна, больничная кладовщица, никак не могла освоить компьютер и записывала все вещи, которые сдавали ей больные, в толстую амбарную книгу.

Если кто-то внедрился в компьютерную систему больницы, чтобы удалить из нее странного больного, то уж в записи Марфы Петровны никто не сможет проникнуть!

Алевтина сказала коллегам, что спустится в буфет выпить кофе, а сама отправилась в кладовую.

Марфа Петровна была чрезвычайно похожа на матерчатую куклу, каких надевают на чайник для сохранения тепла. Это сходство немного нарушал только белый халат, который с трудом сходился на ее обширной груди. Внизу вообще не сходился, так и болтались полы сзади, когда кладовщица ходила, как крылья у огромного гуся.

Впрочем, ходила она редко, в основном сидела за столом и препиралась с больными.

Когда Алевтина подошла к кладовой, Марфа разбиралась с очередным пациентом, которого только что выписали из отделения.

– Это не мое пальто! – тоскливо доказывал тот. – Мое серое, а это зеленое!

– Как не твое? Фамилия твоя? – Марфа Петровна придвинула к пациенту свою знаменитую книгу учета.

– Фамилия, допустим, моя, а пальто не мое!..

– Если фамилия твоя, так и пальто твое!

– Но оно же женское! Смотрите…

– Где написано, что женское? Пальто оно и есть пальто. Если бы это была, положим, юбка, тогда…

– Да вы на фасон поглядите! Опять же пуговицы у него на женскую сторону…

– Мало ли что пуговицы! Фамилия-то твоя!

Она вгляделась в записи, и вдруг лицо ее просветлело.

– Это, видно, я не на ту страницу смотрю! Ты какого числа вещи сдавал?

– Шестнадцатого…

– Ага, а это девятнадцатое! Я не так поглядела!

Она перевернула страницу, провела по ней карандашом и радостно сообщила:

– Вот он ты!

Через несколько минут пациент ушел со своим пальто, и Марфа Петровна повернулась к Алевтине:

– А ты какого числа сдавала?

– Я никакого. Я здесь работаю. На втором хирургическом…

– А тогда чего вам надо? – Марфа Петровна мгновенно перешла на «вы».

– Нужно одного больного проверить. В компьютере какая-то путаница, так может, у вас он есть…

– А я всегда говорила, что этим вашим компьютерам нельзя верить, книга-то она надежнее…

С победным видом Марфа Петровна открыла свою книгу.

– Как фамилия? Когда госпитализирован?

– Фамилия его Конюхов. – Алевтина решила довериться памяти Анатолия Сергеевича Тарасова. – А насчет даты могу только примерно сказать…

– Ну хоть примерно…

Марфа Петровна принялась листать свою книгу и вскоре победно заявила:

– Есть такой Конюхов! Двадцатого числа поступил!

– А зовут его как?

– Зовут его Феликс Сергеевич…

– Конюхов Феликс Сергеевич… – проговорила Алевтина задумчиво.

– Так точно! Видишь, моя-то книга лучше любого компьютера!

– Гораздо лучше, – машинально подтвердила Алевтина.

Она думала о загадочном пациенте.

Мало того что он так похож на того давнего утопленника – его фамилия тоже похожа, и те же самые инициалы…

– Еще вопросы есть? – нетерпеливо проговорила Марфа Петровна. – А то у меня дел невпроворот…

– Есть! – спохватилась Алевтина. – Вещи-то свои этот Конюхов еще не получил?

– Сейчас посмотрю… – Марфа Петровна снова заглянула в книгу. – Расписки нет, значит, не получил…

– Точно не получил? – недоверчиво переспросила Алевтина. – Может, просто расписаться забыл?

– Говорю же, расписки нет… я без расписки нипочем вещи не выдаю, а то потом неприятностей не оберешься! Если без расписки выдавать, так это никакого порядка не будет… Давеча пришел один такой, – Марфа пренебрежительно сморщилась, – выдайте мне, говорит, вещи жены! Жену, сказал, по скорой привезли, вещи на ней дорогие были, так она боится, что все пропадет, пока тут лежит. Нет уж, я говорю, без ее разрешения ничего не выдам неизвестно кому. «Как это, – орет, – неизвестно кому? Я же муж законный, вот, паспорт могу показать, что брак зарегистрирован тогда-то и там-то! Официальному документу не верите!» И что с того, что паспорт, – я отвечаю, – мало ли что там написано, что вы в браке? А может, вы уже давно в разводе, только тебе лень бумаги оформить? Нет уж, отдам вещи только той, что сдавала! И под расписку! Так что если этот Конюхов в книге не расписался – значит, ничего не получил!

– Но вы все-таки проверьте!

– Ну до чего же ты настырная! – Марфа Петровна от раздражения снова перешла на «ты». – Сейчас я тебе покажу…

Она отошла от стойки в глубину кладовой и через минуту вернулась с большим полиэтиленовым пакетом:

– Вот они, вещички его! Так что зря ты сомневаешься – у меня все точно, как в аптеке! У меня такого порядка нет, чтобы вещи без расписки выдавать!

Вдруг Марфа Петровна насторожилась, к чему-то прислушиваясь, и всплеснула руками:

– Никак опять она, зловредина!

С этими словами она снова метнулась в глубину помещения, и оттуда понеслись странные звуки и глухие междометья.

Алевтина стояла перед стойкой, на которой лежал пакет с вещами таинственного пациента.

Она взглянула на этот пакет, потом опасливо прислушалась к доносящимся из кладовой звукам и наконец не выдержала, заглянула в пакет.

Там лежали темно-синяя куртка с капюшоном и серая толстовка.

Алевтина сунула руку в карман куртки – и нащупала там какую-то бумажку…

Это была квитанция из мастерской со странным названием «Клепсидра». На квитанции мелким косым почерком было написано: «Приняты от Костикова Ф. С. часы каминные, производства Германии, часовой механизм поврежден».

Ниже был вписан номер мобильного телефона.

«Ага, – подумала Алевтина, – значит, фамилию он назвал другую, а инициалы придумывать поленился…»

Поддавшись мгновенному побуждению, она сунула квитанцию в карман своего халата и быстро поправила мешок с вещами – чтобы не было заметно, что она в него заглядывала.

Тут как раз вернулась запыхавшаяся, красная как помидор Марфа Петровна.

– Ну какая же зловредина! – пропыхтела она.

– Это вы о ком?

– Да о кошке своей, о Василисе! Завела ее в недобрый час, думала, будет мышей ловить, а то здесь мыши завелись. Так она мышей не ловит, а только хулиганством всяким занимается. Пакеты с вещами рвет, с полок сбрасывает… совсем распоясалась!

Марфа взглянула на пакет и нахмурилась:

– Ну, убедилась ты, что у меня все в порядке? Все как в аптеке! Ежели расписки нет, значит, вещи на месте!

– Да, спасибо большое, все хорошо. – Алевтина развернулась и пошла прочь.

Выйдя из кладовой, она пошла к лифту, чтобы вернуться в свое отделение, но тут нос к носу столкнулась со своей коллегой, Татьяной Мосиной.

– Ты уже обедала? – спросила та.

– Нет пока.

– Так нельзя. Нужно перекусить. Мы, врачи, должны о своем здоровье заботиться. Пойдем в кафе… я тут про Валеру Полякова кое-что узнала, расскажу…

Услышав про Валерку Полякова, Алевтина согласилась. Они зашли в больничное кафе, взяли по салату и кофе с булочкой и сели за свободный столик.

– Ну, что там с Валеркой нашим? – спросила Алевтина. – Как он, в каком состоянии?

– Ну, ты же знаешь, как всегда отвечают – состояние средней тяжести. Но что интересно…

Татьяна сделала выразительную паузу, чтобы усилить впечатление от своего рассказа.

– Ну, что? – переспросила Алевтина, чтобы не обмануть ожидания рассказчицы.

– А то, что он столкнулся с Летучим Голландцем!

– Что?! – недоверчиво переспросила Алевтина. – Что-то ты путаешь! Летучий Голландец – это корабль. Как наш Валера мог с ним столкнуться? Он же не на яхте плыл, а на машине ехал!

– Ну, есть Голландец, который на море, а есть – который на дорогах… черный лимузин, вроде катафалка похоронного, появляется вдруг на дороге, непонятно откуда, и потом так же внезапно исчезает! Из-за него много аварий было.

– Тань, ты шутишь, что ли? Где это ты слышала?

– Мне гаишник один рассказывал, который у нас в отделении лежал. Он сам с этим черным катафалком чуть не столкнулся, потому и в аварию попал… и вот что самое интересное…

– Что?

– Что этот лимузин… то есть катафалк, едет сам по себе, без водителя! Вообще без людей!

– По-моему, он все выдумал, этот твой гаишник. Интересничал, хвост распускал перед тобой. Многие больные мужики так делают, не знаешь, что ли?

– Ну, ты никогда мне не веришь…

– Так, погоди, даже если твой гаишник не врал…

– Он не мой! У него жена такая… вся из себя, его стерегла, как собака кость!

– Ну хорошо… если этот не твой гаишник не врал, при чем тут Валера Поляков?

– А при том, что свидетели видели: в самый момент аварии на дороге перед ним появился черный лимузин вроде похоронного!

Татьяна понизила голос и добавила:

– И за рулем у него никого не было! А один свидетель сказал, будто за рулем была собака.

– Что?

– Собака! Косматая такая, рыжеватая… Но это уж, по-моему, ерунда. Но это еще не все…

– А что же еще?

– Свидетели этот катафалк видели, а на записи с камеры никакого лимузина не было!

– Да откуда ты все знаешь в таких подробностях?

– Да жена его звонила, Алка, мы с ней в школе вместе учились. Она просила, чтобы Валерку к нам перевели. Я заведующему сказала, он обещал посодействовать…

Алевтина слушала ее вполуха.

В то же время она перевела взгляд на открытую дверь кафе и увидела, что мимо нее в сторону кладовой прошел высокий, немного сутулый человек.

Она разглядела – или, может быть, ей только показалось, что разглядела, – бледные впалые виски, скошенный подбородок в трехдневной щетине… И шрам наверняка есть на щеке…

Неужели это он, тот странный, таинственный пациент из третьей палаты – Конюхов, что ли…

– Таня, извини, мне срочно нужно в отделение! – Алевтина вскочила, чуть не свалив стул.

Она хотела увидеть этого человека еще раз, убедиться, что это именно он, тот, рядом с которым она провела страшную ночь – тогда, в другой жизни…

И еще… еще ее охватило какое-то беспокойство.

– А булочку ты есть не будешь? – деловито осведомилась Татьяна. – Тогда я съем…

– Да пожалуйста…

Алевтина выскочила в коридор.

Таинственный пациент исчез – видимо, спустился в кладовую.

Алевтина устремилась за ним, но тут ее ухватила за пуговицу халата крепкая коренастая женщина со знакомым лицом.

– Доктор, постойте! – затараторила она. – Скажите, а может быть, Павлу травку стоит попить? Есть такая травка полезная, не помню только, как она называется…

– Павлу? – растерянно переспросила Алевтина. – Какому Павлу? И какую травку?

– Ну как же, муж мой, Павел Семенович Тузиков, у вас лечился. Вы разве не помните? И у него сейчас обострение. Так мне сотрудница одна сказала, что нужно травку… еще она говорила, что непременно нужно грелку…

Женщина продолжала что-то говорить, быстро и озабоченно, но ее слова доходили до Алевтины с трудом, как будто между ними было толстое стекло.

– Извините, я сейчас не могу разговаривать. Подойдите ко мне в отделение после трех…

Женщина что-то недовольно ответила, но Алевтина ее уже не слушала. Она влетела в коридор, ведущий к кладовой, пронеслась по нему и вбежала в помещение.

Здесь никого не было – ни таинственного пациента, ни Марфы Петровны.

Алевтина подошла к барьеру, отделявшему ее от кладовой, и окликнула кладовщицу:

– Марфа Петровна, вы здесь?

Ей никто не ответил.

Странно, ушла и не заперла кладовую… это не похоже на Марфу Петровну… Она вообще никуда из своей кладовой не выходит, а если уж выйдет, то на все замки дверь закроет.

Алевтина снова окликнула кладовщицу – и тут услышала за перегородкой жалобное мяуканье.

Алевтина перегнулась через барьер и ахнула.

По ту сторону этого барьера на полу полулежала огромная кукла на чайник…

То есть, конечно, это была Марфа Петровна, но она была неподвижна и безжизненна, как тряпичная кукла.

Возле нее сидела полосатая серая кошка и старательно вылизывала щеку хозяйки.

– Марфа Петровна, что с вами?! – Алевтина с трудом подняла деревянный барьер, пролезла за перегородку и наклонилась над кладовщицей.

Первым делом она проверила пульс – на шее.

Пульс хоть слабый, но был.

Тогда Алевтина похлопала Марфу Петровну по щекам.

Та чуть слышно застонала.

Алевтина схватила трубку местного телефона, связалась с приемным покоем и попросила срочно прийти дежурного врача с необходимыми медикаментами.

Когда сказала, кому понадобилась помощь, ей не поверили.

– Марфа Петровна? Да она же такая здоровая – об асфальт не расшибешь!

Тем не менее дежурный врач пришел. Был он Алевтине незнакомый, молодой совсем парень.

Зато сильный, такой Марфин вес запросто выдержит.

Совместными усилиями они подняли ее, уложили на стол и осмотрели.

– Скорее всего, инсульт…

– Вроде здоровая она была…

– Да, но вес определенно лишний, а это – фактор риска, – авторитетно заметил доктор.

– А это вы видели? – Алевтина показала на разбитый затылок несчастной кладовщицы.

– Ну, потеряла сознание, упала и ударилась головой…

– Обо что? – Алевтина оглянулась в поисках чего-то тяжелого, потому что твердо знала, что у Марфы вовсе не инсульт, то есть он тоже вполне может быть, но это вторично, а сначала ее ударили чем-то тяжелым по голове.

И она знает, кто это сделал, тот самый тип, Конюхов, которого она видела через стекло кафе. Пришел за своими вещами, но зачем он ударил бедную кладовщицу? Она и так бы выдала ему вещи…

Тут подоспели санитары, Марфу Петровну переложили на каталку и повезли в неврологию. Ну ладно, там разберутся, инсульт у нее или ушиб, и рану исследуют.

Молодого доктора срочно вызвали в приемный покой, Алевтина задержалась в ожидании завхоза, который по телефону слезно просил не оставлять кладовую без присмотра. Дескать, пропадет что, а ему потом отвечать.

Алевтина спрятала в ящик стола знаменитую амбарную книгу Марфы Петровны, предварительно убедившись, что расписка Конюхова отсутствует.

Что-то мягкое коснулось ноги, это кошка Василиса требовала утешения. Алевтина взяла ее на руки, кошка тут же успокоилась и тихонько заурчала.

– Что же с тобой-то делать? Я тебя не могу взять, у меня Тимофей…

Кошка тут же перестала урчать и запросилась на пол.

Алевтина оглянулась по сторонам. У Марфы в кладовой всегда был порядок, а тут валяются на полу какие-то тряпки. Она нагнулась и узнала куртку и серую толстовку, а вот и пакет разорванный, а на нем бирка «Конюхов Ф. С.».

Ага, значит, одежду свою он не взял. А зачем тогда приходил? И вдруг Алевтина поняла, что приходил этот странный человек за квитанцией, что спрятана была в кармане куртки. Квитанции этой он не нашел, потому что вот же она, Алевтина ее забрала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.