Алексей Лишний
Алёшкина любовь

Глава 1. Пленница рыцаря-колдуна

– Добрынь, а чего это у них дома такие узенькие? – хрустя по выпавшему за ночь пушистому снегу, Алёша, не переставая, удивлялся иноземным чудесам. – Это ж неудобно. Представь, заходишь ты в дом в кожухе меховом, а там тебе навстречу баба с коромыслом…

– Куда ж это твоя баба зимой с коромыслом собралась? – ради смеха только уточнил Добрыня. Не давал ему молодой богатырь скучать всё время в долгой дороге, и сейчас тоже сердце его ретивое покоя знать не желало: любая мелочь казалась интересной.

– Неважно! Главное, вам не разойтись в таком узком проходе. И ладно бы только проход! Зачем вообще строить неудобный дом?

– А приглядись внимательнее, Алёшка, и поймёшь, – поучал его, как и прежде, Добрыня. Сколько раз пытался у юного богатыря вечерами к шахматам любовь привить – тот ни в какую. Первое время, правда, Алёшка даже попробовал пару раз играть, но торопил Добрыню ходить, горячился, пешками рисковал, фигуры почём зря терял – кончилось тем, что ругался поповский сын хоть святых выноси и бросал игру.

– Да к чему приглядеться-то? Один дурак дом узкий построил, другой посмотрел на него – и тоже решил.

– Получается тогда, одни дураки тут живут?

– Не скажи… Вчера в корчме я знатную сумму проиграл одному местному молодцу…

– Вот и вывод делай.

– Какой?

– А ты сравни два условия: здесь живут не дураки, а дома у них узкие. Значит…

– Значит, они в кости хорошо играть научились, а насчёт остального – котелок не варит.

– Эх, Алёшка ты Леонтьевич, голова садовая… Заставили, значит, их дома такие строить. Законы местные, видать, такие, что нельзя фасады широкими делать. Зато ты во дворы загляни – там с целого змея дом тянется.

– Опять ты своим подвигом бахвалишься, – поддел друга юный богатырь, разглядывая небольшой дворик меж двух деревянных домов. – Весь Киев и так сто лет помнит, как ты вернул Забаву Путятишну князю нашему.

– Ничего и не хвалюсь. Просто к слову пришлось, – солгал Добрыня. Но правильно сказал Алёшка: давно это было. Столько воды утекло… Вот уже новое поколение растёт, наглое, дерзкое, а у него самого ничего в жизни не меняется: служит князю киевскому, на отпуск к матушке приезжает в Рязань. И ни семьи, ни угла своего не нажил. Видно, станет скоро таким же бобылём, как «старой» – Илья Муромец, которому служба и женой стала, и домом, и хлебом насущным.

– Зато, Добрынь, ты наверх погляди – они ж все в три этажа. В три! Чудно всё как, не по-русски, – не обращая внимания на задумчивость собеседника, Алёша с любопытством разглядывал дома. – А окна, заметь, не квадратные – узкие все, а наверху, как шлем богатырский, пикой заканчиваются. Это вот к чему бы?

Но Добрыня уже не слышал нового вопроса надоедливого спутника. Ушёл он в себя, вспоминая былые дни и походы. Женили они княжича Артемия на Забаве Путятишне. А потом снова серые будни пошли: в чисто поле ездили разбойников да заезжих печенегов бить, в походы ходили то на запад, то на юг. И вот оказался в землях немецких вместе с послами княжескими. Вдвоём с молодым, но показавшим себя в деле богатырём – спас он двор княжеский от злодея Тугарина. Служили они тут надёжной опорой русским послам в переговорах.

Золотисто-медовые утренние лучи отражались от снега, укрывшего не только мостовые, но и высокие треугольные крыши, резные ставни, навесы лавок, оставленную возле крыльца телегу и видневшуюся вдали крепостную стену, будто превратившуюся из каменной в ледяную.

– О, ты только посмотри: какая сосулька! – вскричал Алёшка, вернув Добрыню из горьких дум на бренную землю. – Чем бы достать?

Стал богатырь подпрыгивать, чтобы сбить свисавший с крыши капельник, почти с аршин длиною. Но не достал пальцем и края сосульки Алёшка. Опустившись в очередной раз неудачно, поскользнулся об лёд под слоем снега и растянулся во весь рост на протоптанной тропе.

– Снова ты себя ведёшь, как дитё малое, – выговорил ему сверху Добрыня, помогая подняться. – Ну зачем тебе длинная сосулька?

– Как зачем? Сам же и ответил: она просто огромная. К тому же самой природой создана – не кузнецом, – простодушно отвечал юный богатырь. – Я её подержать хотел в ладошке, почувствовать себя королём зимы с ледяным мечом.

Добрыня только головой качал. Однако Алёша не успокоился. Сбегал куда-то, нашёл два бруса, приложил их к стене дома, потом полез осторожно по ним наверх, стараясь вниз не съехать. Добравшись до стены, зацепился за оконные ставни, развернулся и прыгнул.

Пяди не хватило достать до кончика сосульки. На ногах остался Алёшка после первой попытки, но поражения не принял.

– Оставь ты её, окаянный! – со смехом глядел на его упорство Добрыня и думал, как было б хорошо, если такое усердие приложить ради стоящего дела…

Вдруг ставни окна в тереме, на третьем этаже, распахнулись – милое девичье лицо явилось богатырям. Красавица робко улыбалась, но в то же время будто была обречена грустить, словно сказочная царевна Несмеяна. Воспользовавшись веником, она перегнулась через подоконник, потянулась и сбила сосульку. Алёша ринулся ловить её, но проскользнула та сквозь его сильные ладони и на мириады осколков разлетелась, ударившись о мостовую.

Без обиды и даже с трепетом взглянул Алёша в распахнутое окно: девица показалась ему богиней. Шёлковый платок слетел с головы на плечи, обнажив пышные густые волосы облачного цвета, сливавшегося со снежными наносами на подоконнике и крыше. Лавандовые глаза с грустной нежностью рассматривали рассыпавшуюся в ледяной прах сосульку. Коралловые губы в форме сердечка выражали томительное разочарование, отчего сердце богатыря забилось чаще. Некогда он с такой же мечтательностью любовался закатом на Ростовском озере и никогда он с такой же мечтательностью не любовался ни одной из девиц.

– Спасибо вам, прекрасная незнакомка, – произнёс Алёша, потому как затянулась нелепица, а хозяйка дома, наверное, мёрзла в тонком платье и одном лишь платке на плечах. – Моя вина. Руки с детства не тем концом из плеч растут…

– Чего ты болтаешь там? – одними губами выговорил ему Добрыня, исподлобья сверкнув глазами. – Она ж тебя не понимает.

– Ой, – опомнился Алёша, – точно! Я и забыл. Она такая красивая – вот у меня память и отшибло. Как будет на их языке «спасибо»?

– Дженькуя, – подсказала девица.

– А вон оно как, – обдумывал её слова Алёша, краснея всё больше. Добрыню так и тянуло вдоволь просмеяться, но он сдерживался. – Ну, дженькуя тогда вам и хорошего дня.

Красавица склонила голову в ответ. Видно было, что поднял Алёша ей настроение. Уже собиралась она закрывать ставни, как остановил её Добрыня вопросом:

– Значит, вы тоже здесь гостья?

Задумалась красавица, так и застыла, держа края ставней белыми ладонями. Мучительная дума отразила борьбу двух желаний.

– Тоже гостья, – призналась девица без чужеземного говора.

– Отчего же вы так невеселы? Мы с Алёшей – русские витязи. Если вас кто здесь обидеть посмел, только скажите – обидчики поплатятся. А вас в родные края увезём.

– Нет-нет, у меня всё хорошо. Просто каша подгорела. Готовила её для мужа, но не доглядела.

«Мужа!»

Слово будто обухом топора по голове Алёшиной ударило.

– Кашу недолго и новую сварить – чего из-за неё так кручиниться? Или всё-таки не в каше дело? – переспросил настойчивый Добрыня. – Скажите прямо двум богатырям: гостья вы здесь или пленница?

Плотно, со стуком захлопнулись ставни. Так и остались витязи стоять под окном в недоумении. Испугалась чего-то красавица или побежала кашу из печи вытаскивать?

– Запомни этот дом, Алёш, – поучительно произнёс Добрыня. – Мы сюда ещё вернёмся, как с делами княжескими покончим. Обязательно вернёмся…

«Да я дом заветный так запомнил, что посреди ночи до него дойду. Нет, каждую ночь во снах теперь здесь стоять под окнами буду. А может, и не во снах…» – подумал юный богатырь, но вслух не сказал и лишь угрюмо кивнул.

– Одного не пойму: ты ж вроде умный малый. Ладно, в шахматы играть не любишь, стратегии не выстраиваешь, но ведь Тугарина победил не силой, а хитростью. Как ты мог сразу не признать в ней землячку?

Снова изобразил дурня Алёша, смешно пожав плечами и раскинув руки с растопыренными ладонями в стороны. Не объяснять же спутнику своему, что хотел невзначай комплимент сделать незнакомке – приятное слово будто бы случайно сказать. Напрямую такое вымолвить, наверное, язык не повернулся бы… Вот смотрит на тебя девица, а ты ей: «Какая красота!» Даже при мысли об этом невидимая рука словно сжимает сердце.

Очень скоро зябко стало обоим ждать под окнами даже в тёплых кожухах. Небо заволокло тучами – снова снег повалил. Неприветливо их Гнезно встречало, будто хотело потопить в белых ледяных хлопьях.

– Не появится она больше. Пора в резиденцию княжескую идти.

– Но мы вернёмся сюда, – настойчиво повторил Добрыня.

***

Переговоры проходили в ратуше возле церкви святого Михаила. Добрыня с Алёшей стояли в первых рядах, но в смысл беседы не сильно вдавались, больше разглядывая лица перешёптывающихся немцев, дружно расположившихся всем скопом напротив, по ту сторону алой дорожки. Казалось, шляхта выглядела приветливо и только и хотела поскорее закончить дела, чтобы отобедать дружно за княжеским столом.

Сам князь кивал русским послам, принимал дары и хвалил за щедрость. Всё шло благополучно до той поры, пока к престолу не подошёл высокий статный витязь в иссиня-чёрной кольчуге с разрезами по бокам, снял шлем из смолистого цвета пластин, приклёпанных к рамке с наносником, и стянул на загривок кольчужный капюшон. Светлые, даже пепельные, короткие волосы, потревоженные движением сотен железных колец, ершисто торчали в разные стороны.

Рыцарь стал шептать на ухо князю грозное предупреждение и злыми зелёными глазами один раз косвенно указал на русских посланцев. Последние остались крайне недовольны действиями чужака, нагло прервавшего их приветственное слово.

– Надо вмешаться, – с вызовом бросил Алёшка и ринулся указать наглецу на его место.

– Нет! – Добрыня успел схватить молодого богатыря за рукав. – Здесь не поле брани. У послов свои законы. Кулаками махать тут не принято.

– А вот это, значит, принято, да? – полный искреннего возмущения, Алёша указал пальцем прямо на шепчущихся рыцаря и князя. Наблюдая комичную сцену, знатные немцы по ту сторону дорожки стали прятать улыбки.

– Успокойся, сын Леонтия, ещё раз говорю! – со страшной суровостью в голосе отчитал Добрыня юношу. – Ты не у батьки с мамкой дома! Следи за своим поведением.

Чувствуя, что в зале начинаются треволнения, князь и его собеседник в спешке прекратили разговор. Рыцарь кивнул на прощание в знак того, что они поняли друг друга.

– Продолжайте, пожалуйста, – снова мило улыбнулся князь, обращаясь к послам. Те переглянулись и продолжили с того самого слова, на котором остановились, но чувствовали, что впустую льются сладостные речи: владыка земель немецких находился где-то в ином, заоблачном краю и не слушал их.

– Так каков будет ваш ответ? – всё ещё надеясь на успешное завершение переговоров, старший посол заискивающе обратился в заключении речи к восседавшему на троне властителю.

– Поблагодарите князя Владимира за щедрые дары и благозвучные посулы, но Гнезно отказывается подписывать договор.

– Но… – Не на такой ответ рассчитывали эти грамотные люди, проделавшие с Добрыней и Алёшей сюда долгий путь от Киева. Столько они премудростей знали, письму богатырей обучали по дороге. – Может быть, посовещавшись…

– Это всё тот гадёныш, – сказал Алёша Добрыне, да вот только не учёл, как разнесутся звуки под деревянными сводами ратуши. Голос его звонкой трелью прозвенел в тишине, установившейся после княжеского ответа. Где-то в толпе по ту сторону дорожки послышался лязг вынимаемого из ножен меча. Тяжёлый стук сапог по скрипучему настилу мерно отбивал приближение срока неминуемой смерти. Но его прервал громкий оклик князя:

– Стой, Вольфганг!

Шаги стали лишь громче. Вот и сам рыцарь показался в первых рядах по ту сторону алой дорожки.

– Я приказываю тебе! – ещё громче крикнул князь и застучал ладонями по подлокотникам престола.

– Я не подчиняюсь твоим приказам, – без грубости, но честно ответил рыцарь и всё же остановился перед самым краем. – Но я могу простить юноше свойственную возрасту пылкость.

У князя отлегло от сердца. Чего-чего, а скандала при дворе, который может навлечь гнев русского княжества, точно следовало избежать.

– Однако прошу вас, князь, принять во внимание, что эти юноши… – Вольфганг сделал многозначительную паузу перед новым обвинением. Задержка привела публику в трепет. Добрыню же заставило задуматься о возрасте прелестное слово «юноши» – на вид рыцарь, несмотря на белые волосы, выглядел ничуть не старше его и явно куда моложе Ильи Муромца. А уж «старой» никогда Добрыню юношей называть и думать не мог. – Оба русских молодца уже сегодня успели моей супруге сделать непристойное предложение. Или это прикажешь мне тоже стерпеть ради мира… в твоём княжестве?

Зал огласился ропотом немцев и русских послов. Одни требовали расправы над богатырями, другие уверяли в их невиновности. Князь молился и крестился, лишь бы хаос наконец закончился. А как всё хорошо начиналось…

– Эти обвинения ложные! – глядя на озадаченные лица богатырей, повторил куда громче прежнего старший посол. Не могли они такое совершить – столько вечеров слушал он про подвиги великие, не ради власти или денег, а от одного желания спасать народ честной.

– Ложные? – Хищная улыбка исказила суровое лицо с гладко выбритым квадратным подбородком. – Выходи, Настасья! Пускай на тебя посмотрят и, может, вспомнят…

Сквозь толпу вслед за мужем послушно вышла…

– Она, – вмиг узнал Алёша прекрасную незнакомку из окошка высокого терема. Пальцы сами собой задрожали, будто в первый раз с кулачного боя вернулся. Побитым, конечно.

– Она, – тихо подтвердил Добрыня, думая, как теперь выкручиваться. Неужели сама всё мужу рассказала? Или тот силой заставил? Но откуда он-то узнать мог, ведь морозным утром, кроме них, на улице и не видно было никого?

Стояла красавица, опустив глаза и сомкнув ресницы. Не желала она приходить в ратушу – тут точно принудил супруг окаянный. И после переговоров с новой проблемой тоже предстоит разобраться двум богатырям.

– Так пусть отвечают честно воины русские, – требовал Вольфганг, который непонятно как из нежданного гостя превратился в хозяина, – не обещали разве они сегодня поутру супруге моей, что увезут её в родные края?

Все взоры устремились на Добрыню и Алёшку. Знал же подлый рыцарь, что ложь недопустима у истинных витязей.

– Не делали мы никаких непристойных предложений, – попробовал выкрутиться Алёшка.

– Хитёр ты, я смотрю, но от прямого ответа не увиливай, – ледяным тоном пресёк попытку Вольфганг. – Предлагали супруге моей увезти её на Русь? Говори!

– Не отрицаю, – сознался Добрыня. – Но смысл предложения был не…

– Вот! – не дав богатырю договорить, Вольфганг обрадовался признанию, чтобы использовать его в своих целях. – Вот с чем прибыли в чужие земли русские мужи! Вместо благодарности за ночлег в первое же утро возжелали чужую жену!

Гул возмущения перебил робкие попытки Добрыни досказать простое объяснение. Старший посол в тревоге мял шерстяной колпак и думал: «На беду Владимир с нами буйного Алёшку отправил – сбил он с пути Добрынюшку. Ох, вернуться бы домой с головой на плечах…»

Гул затих. Добрыня вышел на середину зала, встав обеими ногами на алую дорожку.

– У меня тоже есть один вопрос. Позвольте мне его задать самой Настасье… Не знаю, как по батюшке…

– Микулишна я, – смиренно, но с теплотой и тайной гордостью подсказала девица.

– Настасья Микулишна, – воспрянул духом богатырь, услышав её полное имя, – а вот так же честно, положа руку на сердце, ответьте всему здешнему люду: вы законная жена Вольфганга или он пленил вас и удержи…

– Не сметь! – Коршуном взвился рыцарь, подбежал к Добрыне и уже занёс меч. Богатырь успел за рукоять схватиться – ещё миг, и поединок начнётся под крышей ратуши.

– Вольфганг, пре-кра-тить! Сей-час же! – визжал, вскочив с трона, князь. Лицо рыцаря передёрнулось, словно от судороги. Не привык властный человек подчиняться приказам. Но всё-таки отступил от готового биться с ним богатыря. – Пусть Настасья ответит на вопрос.

Вольфганг ощерился, сверкнул по-волчьи глазами на жену, и та покорно лишь очи долу опустила.

– А с каких это пор, княже, мои дела семейные на разбор перед всей шляхтой и послами иноземными должны идти?

– Так сам же их на посмешище и выставил, когда нас в бесчестье обвинил, – продолжал напирать Добрыня. – Мы почему Настасью на Русь увезти хотели… Сказала она, что ты не муж ей, что пленил ты её…

– Супруга она мне законная, – произнёс, оскалившись, Вольфганг, обращаясь ко всем в ратуше. – Не в здешнем храме венчаны, а у меня на родине.

И снова тяжёлое молчание заполнило зал ратуши. Задумался о своём князь, подозрительно глядели его подданные на дерзкого рыцаря и всё больше проникались доверием к двум честным витязям с земли русской.

– И всё же хотелось бы саму Настасью услышать, – вынес вердикт князь. – Раз, Вольфганг, говоришь, подтверждений вашего брака нам сейчас не сыскать… Неужто жена твоя станет отрицать его, коли он и в самом деле скреплён на небесах?

– Не станет, – так и не возвращая меча в ножны, гордо отвечал Вольфганг и перевёл взгляд на супругу. – Говори всю правду.

Алёша стоял сам не свой. Столько раз за сегодняшний день он будто бы на качелях размером с гору качался: то в сторону лютого холода забросит, то жаром обдаст. Смотрел он на небесное божество и в мыслях молил её сказать, что ничем не связана она с рыцарем немецким, а любит одного юношу, которого как встретила сегодня, так и поняла – вот он, единственный…

В таком же оцепенении, но совершенно с другими надеждами прочий народ ждал слова Настасьиного.

Долго глядела она на Вольфганга, потом с сожалением на двух богатырей посмотрела и тут же взгляд отвела.

– Муж он мне законный. И всё, – сказала и побежала прочь из ратуши. Не мог её Вольфганг оставить – следом помчался.

С его уходом пропала тревожность в зале. Князь, уже неуверенно, но гнул свою линию, отказываясь договор подписывать. К богатырям же все обвинения сами по себе вдруг пропали.

Добрыня уверенно пошёл со шляхтой побеседовать, и долгим был разговор. Алёшка устал ждать – наружу отправился. Наверное, пытался через них богатырь на решение княжеское воздействовать. Добрыня умный. Он и Змея, чудище огромное, победить смог, хотя сам его раза в три меньше и слабее был. Он и здесь разберётся. Вот кому бы в послы идти…

Набрал Алёша в ладони кучу снега и стал им лицо растирать. Вроде бы от холода начал исчезать из головы образ Настасьи. Грех о ней думать. Пускай рыцарь и чужак, и негодяй, но праведному молодцу, по завету Божьему, нельзя замужнюю любить.

Для верности лёг он прямо посреди чужого двора спиной на сугроб и уставился в синее безоблачное небо. Вот такой же жизнь его была до сегодняшнего утра: беззаботной, понятной и приятной.

И вдруг одно утро. Один взгляд – и всё поменялось.

Но почему-то не жалел Алёшка об этом, а, наоборот, будто нашёл что-то бесценное, без чего раньше всё было одной детской шалостью…

***

– Вот мы и вернулись. Говорил же я тебе утром, – наставительно твердил Добрыня студёной зимней ночью, стоя под окнами заветного дома. – План помнишь?

Алёшка кивнул, растирая ладонями плечи. Придётся провести снаружи ещё немало времени, а холод пробирал до костей не слабее, чем дома в крещенские морозы.

– Не перепутай же ничего! – грозно предупредил Добрыня пылкого юношу. – Что бы ни случилось, действуй строго, как обговаривали.

Увидев ещё один кивок Алёши, который на самом деле был от сильной дрожи, Добрыня размахнулся и крючок с верёвкой с силой наверх послал. Луна и отсветы на свежем снегу помогли разглядеть, что прямо поверх перекладины левого ставня он воткнулся. Дёрнул верёвку – держит крюк хорошо. Заказали его сегодня в лавке кузнеца на рыночной площади. Должен вес богатыря сдюжить.

– Бывай, Алёшка, – сказал Добрыня и напоследок положил ладонь на плечо соратнику. – Пора спасать нашу девицу-красавицу.

«Нашу… – только одно слово из всего сказанного залегло на сердце Алёшкином. – Нашу. Не мою».

Но ничего не сказал в ответ юный богатырь, и полез Добрыня наверх, тяжело, еле-еле переступая ногами по стене, молясь, чтобы выдержали верёвка и крючок, а перекладина была прочно прибита к ставню. А уж сам ставень намертво приделан к раме. А рама…

«Надо было Алёшке лезть – он ловчее и весит меньше», – подумалось Добрыне, пока переставлял он ноги по скользкой стене, а ставень наверху скрипел от натуги.

«Надо было мне лезть», – давно уже думал Алёшка, но не смел умному другу перечить. А ведь именно его крылатая мечта пряталась внутри их безумного плана – спасти Настасью от злого рыцаря. Мечта о том, как он войдёт в её покои, сразит обидчика и увезёт невесту домой, в Ростов, с родителями знакомить…

Однако для мечты план нужен был. И как перечить Добрыне станешь, коли тот сам и план придумал, и все ходы да детали по полочкам разложил?

Никак.

Тут старше надо быть, опытнее – тогда, видно, и можно самому красавиц спасать. А пока Алёшка только и может сосульки с крыш сбивать, чтобы смешить чаровниц с лавандовыми глазами. Скоморох – вот его призвание.

Но скоморохи не нужны принцессам. Нет, они только в роли суженых не нужны, а посмеяться – это всегда пожалуйста. Может, и рублём за то одарят с барского плеча…

Пока одолевали Алёшу тягостные мысли, Добрыня до ставня добрался, схватил за нижний угол левой рукой, с силой дёрнул, так что сломал хрупкий деревянный запор изнутри, и тут же правую руку резво к подоконнику отправил. Зацепился, с усилием подтянулся до нижних рёбер, громко выдохнул и перевалился через него в комнату.

Ставни прикрыл, чтобы больше холод в дом не пускать, и осмотрелся. Темно, словно в пещере Змея. И точно так же чуял Добрыня, что наблюдают за ним и всю подноготную его наизусть знают: кто таков и зачем пришёл. Нехорошая сила таилась в рыцаре Вольфганге – иначе как бы он про их утренний визит догадался?

– Настасья! – позвал Добрыня шёпотом, надеясь, что терем этот, откуда она выглянула им сосульку скинуть, её горницей был, а сам рыцарь этажом ниже спал. – Настасья! Это я, витязь русский. Мы тебя спасать пришли.

Зловещая тишина только и ответила на зов богатыря.

На ощупь сделал два шага во тьме Добрыня. Остановился, прислушался к шорохам. В жилом доме даже ночью стены и полы разговаривают: сверчки стрекочут, мышки скребутся, порой храп с соседних комнат доносится.

А здесь ничего.

Или?..

Сдавленное гудение будто сквозь толщу воды разнеслось по комнате. А потом…

– Убегай ско… – раздался оборванный звук девичьего голоса, словно оторвала Настасья от уст своих печать, но тут же ей ладонью кто-то снова рот зажал.

Метнулся было Добрыня к ставням, но шустрая тень оказалась быстрее его – загородила выход. Можно было б сейчас прорваться и постыдно бежать, но не об этом они с Алёшкой договаривались.

По одному лишь щелчку пальцев зажёгся в комнате свет – десятки свечей в витиеватых канделябрах, установленных на противоположных стенах, вмиг озарили маленькое пространство, прогнав непроглядную тьму.

Добрыня стоял, окружённый дюжиной незнакомцев. Все рослые, крепкие, в кольчугах, при оружии. Что ж… И один в поле воин! Достал богатырь из ножен меч, готовясь принять бой.

– Русские витязи не сдаются, да? – с противным хохотом произнёс знакомый голос. Вольфганг сидел у двери, ведущей в коридор с лестницей. Рядом с ним на стуле ютилась бедная Настасья, ссутулившись и скрываясь от сторонних взглядов. Как будто ей было стыдно из-за того, что именно она стала причиной разыгрываемого здесь и сейчас спектакля.

– Никогда, – уверенно ответил Добрыня. – Давай, выходи на честный бой, колдун.

– Ого, уже и колдуном меня величаешь, – оценил проницательность богатыря рыцарь. – А ты сметлив для простого вояки. Да только вот не хочу я с тобой на честный бой выходить, когда ты в мой дом, аки тать, пробрался. Хочу за то казнить тебя перед взором моей жены, чтобы впредь неповадно ей было с посторонними разговаривать. Но ещё лучше, если ты сложишь меч и сдашься. Тогда отведу я тебя в палаты княжеские на суд его правед…

– Бреши больше, Вольфганг, – горько усмехнулся Добрыня. – Нельзя тебе уже в живых меня оставлять, так как понял я колдовскую сущность твою и выдать суду божьему могу. Нападайте, свора пёсья!

Рыцарь одним лишь движением указательного пальца двоим витязям приказал биться с Добрыней. Оба вышли из тёмных углов одновременно. Один размахивал мечом, другой прятал за спиной нож. Без щитов, но, как и русский богатырь, в кольчуге.

Второй сделал выпад, целясь кинжалом в шею, но успел левой рукой перехватить кисть врага Добрыня, а правой полоснуть по груди ринувшегося в атаку первого воина – тот упал от удара, но клинок не поранил его. Кисть второго врага онемела от крепкой хватки – нож выпал, и богатырь ударом ноги по голеням отправил противника рассматривать узоры на ковровой дорожке.

На их место тут же пришли другие – Вольфганг тем же пальцем указал следующей паре воинов атаковать Добрыню. Отбиваясь от новой напасти, крикнул богатырь:

– Настасья Микулишна, вспомни, кто ты есть, и стой до конца за свою свободу!

Побледнела девица, с тоской посмотрела на оставшихся воинов и самого мужа своего.

– Не победить их, – ответила на зов Настасья.

– Так неужели тебе плен краше смерти? – воззвал Добрыня.

– Не краше, – тихо ответила красавица и вмиг разъярилась, выхватила меч из ножен мужа и срубила голову мучителю своему, который говорить ей не давал – рот грязной ворсистой тряпкой затыкал.

Воодушевился Добрыня – всё пошло так, как тому и надо было. Со всей силы ткнул мечом в живот одного из врагов – тот не успел блокировать удар, на пол повалился прямо к стене, чуть не проломив в ней дыру. Затряслась стена, и тогда не выдержала широкая полка вроде полатей – оторвалась и упала сверху вместе со всем скарбом на несчастного: чугунки, запыленные корчаги и миски.

Настасья отбивалась сразу от троих окруживших её мужчин. И даже неплохо с ними управлялась, мечом и удары отражая, и в атаку бросаясь. Добрыня же бился с четырьмя оставшимися в живых и на ногах.

Вольфганг упрямо сидел на стуле. Вот упал на колени один его воин, хватаясь за распоротое брюхо. Другой вылетел в окно, и его громкий крик ледяным холодом сковал сердце рыцаря-колдуна. Холод этот ни в какое сравнение не шёл с лёгким морозцем, проникшим в горницу из раскрытых настежь ставней.

Неужели дружина уступит русскому богатырю и пленнице-полянице?

Не бывать этому!

Ощерился Вольфганг, завыл и превратился в огромного волка, головой почти до потолка достававшего. В страхе побросали оружие пятеро ещё бившихся соратников, а оборотень на Добрыню бросился, чтобы сожрать богатыря с потрохами.

Со всего размаху ударил чудище по морде Добрыня – не спасовал перед новой напастью. Заскулил волк и отступил. Вдруг с нижних этажей раздался шум и гвалт, словно толпа с уличной ярмарки шла мимо и решила здесь переночевать. Но какая могла ярмарка проходить зимней ночью?

Воины в горнице от Добрыни с Настасьей отстали, с тревогой глядя на дверь в коридор, где лестница находилась. Тяжёлые шаги огласили топотом весь дом, будто целая армия поднималась на третий этаж.

– Князь идёт! – закричал один из воинов рыцаря-оборотня.

Волк тут же ринулся к распахнутому окошку, чтобы избежать ненужных неприятностей.

– Размечтался! – проговорил Добрыня, уже стороживший беглеца у правого ставня. И снова всё шло так, как и задумывал он.

Набросился на волка сверху и шею его в крепкий обхват взял. Придавил богатырь оборотня, не давая ему с места сдвинуться. Тем временем вошла в горницу городская дружина вместе с самим князем.

И вместе с Алёшей, который всю силу убеждения применял недавно: угрожал, молил и клялся, даже горы золота князю обещал, лишь бы отправился он посреди ночи на охоту за разбойниками, которые добрыми людьми и его советниками прикидывались. Ничего бы, правда, не вышло, кабы ранее Добрыня с дружинниками княжескими не договорился.

Сейчас же ахнул князь и чуть в обморок не упал, завидев огромного волка, еле сдерживаемого Добрыней. Дружина быстро скрутила воинов Вольфганга, раненым кровь остановили, а потом тоже руки и ноги верёвками связали.

– Так где же тут сам Вольфганг? – спросил, очухавшись, князь. – Ты обещал, что застанем его за делами непристойными.

Смотрел князь на Алёшу, не так давно прибегавшего в его покои с криками и речами странными. Чуть не приказал он в тюрьму воина отправить, однако так божился он, уверяя в своей правоте, что грех было не явиться сюда, в дом рыцаря. Однако рыцаря-то тут не оказалось!

– А вот он, княже, – будто бы с радостью ответил Добрыня, указывая на брыкающегося под тяжестью богатырского тела волка. – Он не только девиц похищает, а ещё и в колдовстве сведущ. Свяжите это чудище, как и приспешников его. Долго в теле волка он находиться не может – вот и увидите истинное лицо любимого советничка, княже, который против нашего государя вам злые слова нашёптывал.

Смолчал князь, но приказал дружинникам огромного волка тоже пленить. Связали ему передние и задние лапы, а потом ещё и морду туго обмотали так, чтоб укусить не смог.

– Выходит прав ты был, богатырь русский, – нехотя признал ошибку князь. – Значит, не женой Вольфгангу была Настасья?

– А пускай и сама расскажет, – предложил Добрыня. – Я тоже послушать готов.

– И рассказывать-то нечего, – робко высказалась Настасья, совсем недавно погубившая столько воинов самозваного мужа. – Повстречал меня Вольфганг в чистом поле, когда грабил повозки крестьянские. Я заступилась за людей наших, билась с ним и всей его дружиной. Не смогла их побить – пленили меня, а у крестьян добро отняли. Был он мне не мил, держал в плену, в горнице на третьем этаже. Людям в городе говорил, будто жена я ему. Каждый вечер меня допрашивал и тщетно уговаривал “по-доброму” ему отдаться, так как “худого” мне не желает. Будто держать под замком девицу, чтобы та света белого не видала, – дело благородное… Но знала я, что не сбежать мне: его дюжина соратников пряталась по углам, а сам Вольфганг – колдун, который мог в глазах прочесть ответ на любой вопрос, если долго смотрит на тебя. Вот откуда, Добрыня, он про ваш визит узнал. Не выдавала я вас! Он всё понял, едва взглянул на меня. Вольфганг будто из чужой памяти картину нужную достаёт и узнаёт, что хочет. Я ль не предупреждала вас об опасности с этого самого окна!

– Никто тебя и не винит, Настасья, – ответил Добрыня, взяв ладонь поляницы в свою крепкую длань. – Понял я тебя тогда. Понял… И на прочность проверял. А потом, в ратуше у князя, тоже понял, что слишком запугана ты, чтобы перед всеми против рыцаря-оборотня идти. Не было у тебя в целом городе защитника. Но отныне есть.

– И целых двое, – не забыл вставить слово Алёша.

– Не за себя я боялась, – не замечая признаний своих поклонников, Настасья продолжала рассказ. – Страшно было за батюшку: он нас со старшей сестрой больше жизни любит.

– Не Микула ль Селянинович твой отец? – спросил Добрыня.

Понял князь, что начались дела междусобойные, и приказал дружине закрыть пойманных разбойников в погребе до суда.

– Так ты знаешь его?! Как он? Здоров ли? – Настасья бросилась к Добрыне и на его могучее плечо свои ладони сложила.

– Незнаком я с ним, к сожалению. Но есть у меня друг один старинный и старший – Вольга Святославич. Тот частенько в гости ко мне хаживает, как приезжаю я в отпуск к матушке. Порой и в Киеве видимся. И вот он однажды упомянул, что его побратим Микула жаловался, и не один раз: мол, от младшей дочери давно вестей нет. Пропала совсем, а искать где, и ума не приложит. И меня Вольга просил тоже в поисках помочь, коли услышу про тебя или узнаю что-то важное. И вот как ты отчество своё назвала – так у меня в голове фигуры и расставились по местам. А дальше – дело тактики.

– Какой тактики? – наивно спросила Настасья.

– Ой зря… – вырвалось у Алёши, и широкой ладонью шлёпнул юный богатырь себя по лбу.

– Настасья Микулишна, а батюшка не учил ли вас в шахматы играть? – спросил Добрыня и с прищуром посмотрел на красавицу.

Глава 2. Свадьба Добрыни

– Чего это ты, Алёша, совсем голову повесил? – подсела к грустному богатырю Амелфа Тимофеевна, поставив рядом тарелку с алой земляникой, только что набранной на дворе. – Не печалься ты: не друга теряешь – сестру приобретаешь. Добрыня не тот человек, чтобы из крайности в крайность бросаться да от былого отказываться из-за новых порядков. У него уж если подружился с кем – это на всю жизнь, а полюбил – так на вечность. Вон того тучного кучерявого мужа видишь? – Показывала матушка Добрыни сквозь окно терема на гулявшую по улице знатную пару: раздобревшая красавица с огненно-рыжими, разметавшимися по всей спине волосами опиралась предплечьем на руку крупного боярина с треугольной чёрной бородкой и растянувшимся вдвое дальше туловища животом.

– 

Вижу, конечно, – оживился юный богатырь и усмехнулся. – Как такого не заприметишь?

– 

Быстро же ты повеселел, – отметила матушка Добрыни.

– 

А меня оттого все и кличут Пересмешником за весёлый нрав – не сидит во мне долго грусть. Вот нахлынет, мимолётная, и тут же слетит.

– 

Так это же хорошо. Век живи – век радуйся.

– 

Не спорю. Только не воспринимают меня всерьёз люди, когда начинаешь с ними о деле говорить. Всё думают, что я шучу… – говорил богатырь, а сам долгую дорогу из Гнезно до Киева вспоминал, в особенности вечер один, когда текла тёплая беседа возле печи в одном крестьянском доме, где приютили их на ночь. Спрашивала Настасья о том, почему такие молодцы да красавцы до сих пор холостыми ходят. Добрыня вроде бы отшутился как раз, сказав, что ему и так матушки хватает, кто, волю дай, и держала б век возле юбки, а с женой так и вовсе обабишься. Алёша же искренне ответил: кабы женился, то на одной-единственной, встретив которую, он сразу бы понял – вот она. Потом добавил, что пока ещё таких не видал на белом свете. А потом ещё примолвил: «Д сей поры». Красавица засмеялась только: «Ой всё-то вы шутите. Вроде бы воины, богатыри, а никакой серьёзности». Так и остались слова Алёшины шуткой, а сам он снова скоморохом сделался.

– Я ж для чего про этого важного боярина разговор начала, – вернула юного богатыря с небес на землю Амелфа Тимофеевна. – Видишь он какой статный? Артемием величают. Женат он на княжеской племяннице, Забаве Путятишне. Можно ли подумать, что столь важный человек с моим Добрыней неразлейвода? На каждые именины дорогие подарки посылает, навещают друг друга, хотя тот близ Чернигова живёт, а Добрыня – то здесь, то в Киеве. Так и про тебя он всегда помнить будет и после свадебки. Так же на подвиги снова поедете, только ждать его теперь дома буду не я, а молодая жена. Кому уж тут в пору грусти предаваться, так это мне. Однако я на самом деле счастлива, потому что сын теперь…

– А меня дома будет ждать холодная печь да мыши по углам, – в сердцах высказался Алёша, и потом только понял, что зря. Не со своей же матушкой он разговаривал…

– Вот, значит, в чём кроется кручинушка твоя, – медленно и холодно проговорила Амелфа Тимофеевна, пальцами по раме оконной побарабанила и, не глядя на Алёшку, в сторону отошла. Стулья и лавки возле стола ровно поставила и отправилась по делам в соседние покои.

Чёрт его, видно, дёрнул сболтнуть такое. Матушка Добрыни в каждой шутке видела смысл, а в каждой жалобе – спрятанную обиду.

Но как ему быть, коли на завтра уже свадьба назначена? Как высказать Настасье всё, что на душе лежит? Потом уже поздно будет. “Потом” превратится в “никогда”.

А где он был всё это время до начала лета? Где он был, пока Добрыня уверенно прямой дорожкой шёл к мечте?

Да нигде! На печи без дела валялся и представлял губы её рубиновые да глаза лавандовые, вспоминал каждое слово её и каждый жест. От тоски на любые поручения княжеские соглашался, надеясь под саблей половецкой голову сложить или от случайной стрелы разбойничьей в висок погибнуть. Но бился отчаянно и домой с новыми победами возвращался.

И ни с кем старался не видеться, не разговаривать – тоску из сердца прочь разогнать, забыться.

Пока однажды сам уже Добрыня его не разыскал. Радостный такой в дом зашёл. По плечу его похлопал крепко и как на духу выпалил:

– 

Женюсь я, Алёшка. Отдаёт мне Микула Селянинович дочь свою. Любит меня Настасья-краса. Иди же ко мне, обнимемся. Тебе ж первому зарок дал рассказать о том, коли будет свадьба, в ту самую ночь, когда из полона мы Настасью спасли. Вот сбылась мечта – и тебе первому сообщаю. Как брату моему названому. Так что? Будешь гостем на свадебке?

– 

Буду, брат, – почти со слезами радости за друга ответил в тот миг Алёшка, и обнялись они, и кулаками по спинам помутозили со всей дури молодецкой.

Что ж, не обманул – прибыл на свадьбу в Рязань, где отроду не бывал. Познакомился с матушкой Добрыни, побродил по городу, поел сытных пирогов с солёными груздями. Невесты до сих пор не видел и, честно, боялся ей в глаза посмотреть.

Но сделать это надо было, чтобы как-то дальше жить, чтобы отпустить свою глупую любовь плыть от Оки в Пучай-реку, а по ней уже и на тот свет. Произросла она в его душе, никчёмная, как пустоцвет в поле.

***

Возле самого берега Оки, куда спуститься можно было от крепостной стены по широким, выкопанным в холме ступеням, покрытым дощатым настилом, с самого полудня было шумно и людно. Сюда повеселиться пришли не только гости, но и, казалось, вся рязанская молодёжь. Кто-то полез купаться, маясь от нестерпимой жары, но большинство с благоговением ждало свадебных игрищ.

Девушки уже вовсю плели венки, перешёптываясь друг с другом и мимоходом бросая беглый взгляд назад, в толпу молодцев. В предвкушении забавы хихикали красавицы и оставляли внутри венка тайный знак – ленту цветную. Каждая заранее выбрала себе цвет, но никому о нём не говорила – сами лишь его запоминали.

– А ну как мне чужая девка достанется? – шутливо спрашивал у ещё не женатых гостей Добрыня. – Как я потом Настасье в глаза-то посмотрю? Мол, прости, но не выбрала нас судьба друг для друга…

– Как Настасье в глаза смотреть – это мы, друже, сегодня в бане обсудим, – глупо пошутил Ставр, но молодцы поддержали смехом его слова. За все дни до свадьбы все уже привыкли к тому, что Ставр, приглашённый самим Микулой Селяниновичем, отцом невесты, считает себя мастером шуток. Привыкли, молчали и покряхтывали, дуя в ус, в ответ на залихватски сказанную им очередную нелепицу.

– А ты, Алёш, как думаешь? Узнаю али нет я её венок? – После того как недружный, но громкий хохот быстро сошёл на нет, положил ладонь Добрыня на плечо названого брата.

– Венок? – переспросил Алёша, будто богатырь его ото сна пробудил. – Какой венок?

Но не спал он, а внимательно следил за тем, как аккуратно один за другим вплетает Настасья стебельки, цветочки и ленту в дугу.

– Жены моей будущей венок. Смогу ли узнать его среди тех, что девицы плетут? Понимаешь, брат, это пустячное дело. Не верю я во все эти гадания с песнопениями. Но девушки… Они в них особую прелесть видят. И часто большое значение в жизни им придают.

– Не верю я тоже в такие предсказания, Добрыня, – уклонился от честного ответа Алёша. Коли в знаки поверить, то вспомнить надо, чью сосульку решила сбить Настасья, когда ставень открыла. Ту, которую он сам достать мечтал, как звезду с неба снять.

– Хоть я и тоже в предсказания не верю, но явно сплетает Мокошь причудливые порой нити. Неслучайной наша с Настасьей встреча была. Спас я её, а она меня сейчас спасает от…

Но уже не слышал друга Алёша – терзало душу страшное искушение. Следил он за руками милыми, плетущими венок. Следил и до конца проследить надеялся, чтобы обмануть саму судьбу в глазах Настасьиных. Уж коли верят девушки в гадания и прелесть в них находят…

Пока Добрыню другие молодцы разговорами и шутками занимали, Алёша очень внимательно издали за венком Настасьиным смотрел. Каждое с любовью сделанное переплетение стеблей видел, количество и порядок цветков запомнил. И долго всматривался, в какую сторону венок, пущенный под песни девушек, по Оке поплыл, как стороной других обходил и где наконец успокоился и осел на волнах.

– Кто мой венок достанет – того я буду, – пропели последнюю строчку девушки, и это стало командой для молодцев. Не раздеваясь, толпа ринулись в воду, расталкивая зевак и плещущихся в реке горожан. Алёша и так стоял ближе всех к берегу, он и быстрее прочих побежал. Знал, где плывёт заветный венок. Первым схватил его и к груди прижал. В тот же самый миг тысячи брызг обдали его с головы до пояса. Молодцы ныряли и прыгали, чтобы двумя пальцами за любой цветочек первыми уцепиться. Локтями и пинками пробивали путь к веночкам – лишь бы успеть: незамужних девиц на свадьбе Добрыни было в разы меньше.

Двое чуть не подрались, потому что одновременно добычу поймали, но спор разрешил сам жених, отдав свой венок одному из спорщиков. Тот с бесконечной благодарностью на богатыря посмотрел, глазам не веря.

– Так а сам-то ты с чем останешься? С чем к невесте пойдёшь?

– А ни с чем. И этот венок не её был – Настасья бы ленту сиреневую взяла. Так что бери, не переживай. Чужие девицы мне без надобности. А вот кому-то, значит, досталась моя, – с шумом выдохнув, Добрыня, весь мокрый, встал по колено в воде.

– Как без надобности? – влез в разговор Ставр, произнося слова наполовину детским говорком. – А вдруг я Настасьин венок поймал? У меня наглости хватит подойти и вместо тебя к ней посвататься. Неужто откажет? Али посмотрит, что тебя и приревновать не к кому – не был нужен девкам и сейчас не сдался им. Возьмет, да и меня выберет. А, робятки?

Но ему не ответили – молодцы были заняты поиском прячущихся вдоль берега девиц.

– Эх, ну и дурень же я. Зачем шанс упустил? – от нечего делать продолжил Добрыня перешучиваться со Ставром. – Алёш, брат, из жалости хоть свой венок отдай. Мне б и баба Яга сейчас сгодилась, чтоб Настасья ревновала.

– Нет, Добрынь, не отдам, – будто против своей воли ответил Алёша. – Ты и так теперь человек почти семейный – не нужен тебе чужой венок. А я, хоть и молодой, тоже хочу любовь познать. Вдруг это судьба? Как и у тебя с Настасьей…

– А лента на венке хотя бы какого цвета, скажи…

– Алая, – без запинки ответил Алёша, всматриваясь внутрь промокшего ободка из трав.

И, конечно, соврал.

***

Дрожал Алёшка. Колотило его сильнее, чем в лютые зимние морозы.

Не мог он волнения побороть.

Как не мог побороть и потаённую любовь свою. Пока не грешную – незамужней ещё оставалась Настасья. Но уже пришлось Алёше названому брату солгать.

Теперь же втайне, за спиной пытался он отбить невесту. Не делают так братья. А добрые христиане и с врагами столь подло себя не ведут. Оттого ещё сильнее дрожал юный богатырь, что знал: поступок такой ничто оправдать не может и никто из друзей не поддержит – все на стороне Добрыни будут.

Однако если не сегодня, то уже никогда…

Шёл Алёша вдоль берега, поднимался по тропам наверх, проверял кусты и валуны. Порой видел за ними девушек, но даже не спрашивал у них про цвет ленты, вплетённой в венок. Улыбался каждой и дальше поиски продолжал. Всё казалось ему, словно и нет других на свете – одна Настасья-краса.

Сердце дрогнуло – за стволом ивы, чьи мощные корни из обрывистого склона торчали, увидел он знакомый край платья из шитой золотом парчи цвета пламени. Поднялся по еле заметной тропке в уединённое место – снова Судьба им благоволила: можно, значит, в тишине объясниться и услышать ответ. Не сильно надеялся Алёша, что так и бросится Настасья в объятья и со свадьбы своей ради него сбежит. Шанс такой разве что один на тысячу сплетений клубка Мокоши. И ради призрачного шанса юный богатырь рисковал сейчас всем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.