Галина Арсанова
Зрети отай

Научно-фантастический, исторический роман.

© Оформление. ООО «Издательство Перо», 2025

© Галина Арсанова, 2025

© Галина Арсанова, дизайн обложки, текста, 2025

НИИ ИЮИ

В Москве на последнем этаже здания НИИ ИЮИ, что расшифровывается как Научно-исследовательский Институт Истории Ювелирного Искусства, шло заседание. В повестке дня был один вопрос:

История золотого ожерелья с каменьями, названного на древнерусском языке «Зрети отай», что в переводе значит «смотреть тайное» или «видит тайное».

Только однажды эта драгоценность «засветилась» в описи, сделанной дьяком Емелей при царе Борисе Годунове*. И всё!

Было указано, что оно золотое, «зело тяжело» и имеет девять камней.

Откуда появилось?

Куда делось?

В двадцатые годы уже двадцатого века, когда большевистское правительство в нарушение Указа Императора Петра I о неприкосновенности коронных ценностей* начало их распродавать, его не продавали (это точно!), но и в наличии нет.

Великий знаток минералов Александр Евгеньевич Ферсман*, бывший экспертом на той позорной распродаже, не мог бы его не отметить.

Что значит такое странное название?

Как оно выглядит?

На заседание были приглашены самые разные исследователи, могущие хоть что-то узнать про него даже и случайно, попутно в связи с другими своими изысканиями. Соответствующие запросы были адресованы многим специалистам еще год тому назад. Сегодня заинтересованный учёный люд из разных ведомств собрался, чтобы рассказать и послушать, что удалось найти в разных источниках.

Была и еще одна причина, с которой всё, собственно, и закрутилось. Год тому назад к нашему Правительству с письмом обратилось Правительство Перу.

Учёные Университета Сан Маркоса в Лиме просили проинформировать их: не имеет ли Россия хоть каких-нибудь сведений о легендарном ожерелье инков, которое было похищено испанцами во времена Конкисты* и сложными путями могло попасть в Россию?

«Мы ищем его везде», говорилось в письме, и «готовы выкупить за сумму, которую укажет его современный владелец».

В письме давалось его описание и условное название, которое наши перевели как «Всё прозреваю».

Учёные потому и учёные. Сопоставив информацию из Лимы со списком дьяка Емели они не без основания предположили, что речь идёт об одной и той же вещи.

Значит вещь всё-таки была! Некое ожерелье, названное «Зрети отай», или «Всё прозреваю», или «Видит тайное», или «Смотреть тайное».

А может и есть.

Стало быть, надежда его найти или хотя бы проследить его путь – имеется.

На данном этапе задача сводилась к сбору любой информации.

Первым на заседании выступил заведующий отделом НИИ ИЮИ, доктор исторических наук Федотов Андрей Васильевич.

Он начал, как это водится у учёных, издалека, с рассказа о шаманизме, как явлении, и о шаманах индейцев Южной Америки с оглашением данных из письма, присланного специалистами Университета Сан Маркоса.

– Племена различных континентов имели и имеют поныне своих шаманов, – начал он. – То есть шаманизм, как явление, достаточно распространён. Соплеменники чтят своих шаманов, преклоняются перед ними, идут к ним за помощью, однако их боятся. Как не убояться того, кто может общаться с духами, с умершими, с живыми на большом расстоянии, превращаться в животных, птиц и даже в их кровь, видеть болезнь человека и её причину, вылечивать и убивать, не притрагиваясь, кто узнаёт прошлое и прозревает будущее? Именно так представлялись их возможности.

Андрей Васильевич был осторожен в выражениях. Он-то знал, что материалистическое мировоззрение всего этого не допускает и быть этого не может.

– И что? В это всё можно верить? – встрял Анатолий Солёный, собирающийся поступить в аспирантуру Института и оказавшийся здесь случайно.

– Видите ли, молодой человек, – откликнулся Андрей Васильевич. – То, что теперь знаем мы, ничего не значит для инков, как и их вера для нас – не более, чем исторический факт.

– Нет, нет, постойте! – оживилась Серафима Семеновна, секретарь парторганизации НИИ, въедливая такая, сухонькая дама. – Я хочу понять: могут они всё это или нет? Как на самом-то деле?

– Кабы знать… – прогудел низкий неопознанный голос из зала.

– Нет, нет! – не унималась Серафима Семеновна. – Пусть наука скажет своё веское слово. Советские трудящиеся должны быть правильно ориентированы!

– Товарищи! Тише! – повысил голос председательствующий. – И ближе к теме, пожалуйста. А то мы так до ночи не уйдём. Пожалуйста, Андрей Васильевич, продолжайте.

– Шаманы – очень значимы в жизни инков. Шаманами были некоторые Главные Инки. Для одного из них, жившего в незапамятные времена еще до правления Манко Капак, – он произнёс это имя так, словно каждый знал его не менее, чем имя Пеле, – было изготовлено сложное многозвенное ожерелье из девяти крупных магических камней, подобранных и расположенных в специальном порядке и сочетании, что определяет, по вере инков, качество магической силы всего ожерелья.

Собственное имя этого атрибута шаманских практик в истории не сохранилось, тем более, что произносить его вслух было запрещено. Однако известно, что на каком-то древнем наречии инков оно означало что-то вроде «Вижу сквозь».

– Вот бы сфотографироваться в нём! – тихо и мечтательно пролепетала секретарша директора Танечка. Она вела протокол. А Танечка знала толк в красоте драгоценных камней, как обработанных, так и натуральных. В узких кругах она была известна как «витрина НИИ ПЮИ».

На неё цыкнули.

– Продолжайте, пожалуйста.

Андрей Васильевич взглянул на очаровательную секретаршу.

– И не мечтайте! Просто человеку небезопасно даже дотрагиваться до такого ожерелья, не то чтоб примерить или поносить. Так они говорят! – улыбнулся Андрей Васильевич в сторону Серафимы Семеновны.

Аудитория, наконец, прониклась важностью информации и притихла.

– Девять редких и уникальных по качествам самоцветов входило в это ожерелье, – продолжал Андрей Васильевич. – Центральным был священный камень инков, называемый Роза Инков. Современные минералоги называют его Родохрозитом. Почти прозрачный, густого цвета спелой вишни.

Выше по цепи, по четыре справа и слева, шли два ряда уникальных по красоте камней.

Верхний слева – Обсидиан. Почти черный, полупрозрачный на краях, вулканического происхождения.

Под ним переливался коричнево-желтым Тигровый глаз.

Ниже темнел синий с фиолетовым отливом Лазурит и ещё ниже – совершенно прозрачный желтозолотистый Цитрин.

Ряд справа начинался с Горного хрусталя цвета родниковой воды, за которым следовал вспыхивающий изнутри сине-голубыми искорками черный Лабрадор, или Лунный камень. Под ним сверкал желтый полупрозрачный Пренит с включениями иголочек Рутила, и, наконец, – серо-стальной Гематит, который называют Кровавиком за цвет его порошка.

Восьмерка магических камней имела округлую не вполне правильную форму и была значительно меньшей по размеру, чем центральная Роза Инков.

Держащие камни золотые лапки были выполнены в форме орлиных когтей. Сама цепь состояла из крупных перекрученных золотых звеньев.

– А фото есть? – подал голос штатный институтский фотограф Леонид.

– Фото?! Какое фото?! Оно ж пропало в шестнадцатом веке!

– А-а-а… Извините.

Ожерелье покоилось в удлиненной округлой коробке из почти черного и очень твёрдого дерева. На её дне имелись углубления под камни, проложенные пробкой. Коробка закрывалась крышкой с секретным запором. На внешней стороне крышки тоже в углублениях поблескивали три золотых магических знака.

До прихода европейцев всё это великолепие хранилось в специальном помещении, около которого всегда стоял караул.

Караул был убит испанцами в годы Конкисты, и святыня инков пропала из поля зрения его народа на столетия.

Но, как говорят их шаманы: «Время пришло»!

Инки ищут свою святыню для какого-то важного дела и уверены, что найдут и сделают, что завещано, ибо так предсказано свыше.

– Я окончил. Спасибо! – и Андрей Васильевич опустился в своё кресло.

Искать через столько столетий?!

Почему в России?

И что это за дело такое?

Вопросы, естественно, повисли в воздухе.

Следующим было сообщение историка по древним актам Павла Петровича Кута. Чуть послушав его, аудитория, наконец, смекнула: так вот при чём тут Россия!

Павел Петрович начал тоже издалека.

– Еще в середине 16 века, а точнее в 1553 году, собираясь отыскать кратчайший северный путь в Китай, англичанин сэр Хью Уиллоуби* со спутниками оказался в нашем Белом море, – затрещал он так, будто сыпали горох. – Англичане шли на трёх кораблях. Два из них вместе с самим Уиллоуби были затёрты льдами и погибли. Но одному кораблю, которым управлял главный кормчий Ричард Ченслер (видно, хороший был мореход!), всё-таки удалось добраться до места, где сейчас стоит Архангельск. Еще через месяц, уже посуху, англичане дошли до Москвы и договорились с царствующим Иваном IV Грозном* о посольской встрече.

Так впервые стали налаживаться дипломатические отношения между Россией и Англией, – выдохнул Павел Петрович.

– Вообще-то не впервые, – тут же поправился он. – Известно, что еще Владимир Мономах* (а это 11–12 век) был женат на английской принцессе Гите Уэссекской*. Однако с Ордынским* нашествием об этом крепко забыли.

Англичанам, свалившимся с севера, Царь удивился, но появлению новых купцов обрадовался. Он даже разрешил им беспошлинную торговлю на своей Земле. Однако, когда сам он во времена Ливонской войны* (1558–1583) попросил Елизавету Английскую* продать ему пушки и ядра, то желаемого не получил. И когда начал свататься в 1582 году к племяннице королевы Марии Гастингс*, то получил отказ.

Царь обиделся, более того – рассвирепел и написал Елизавете очень сердитое письмо.

Нелицеприятные царские выражения Елизавету не особенно смутили, но ей никак нельзя было лишиться беспошлинной торговли в русских землях, транзитной торговли через Россию, равно как и вывоза оттуда леса, хлеба и пушнины.

Чтобы загладить ситуацию, хитрая Елизавета усмирила царский гнев ласковым ответным посланием. И вот здесь… – Павел Петрович поднял указательный палец. – она вполне могла присовокупить в качестве посольских подарков кое-что из драгоценностей, полученных от королевских корсаров*. Как раз в это время самый удачливый из них Френсис Дрейк* бросил к ногам Английской короны добычу, почти в два раза превышавшую годовой доход её казны!

Неслабо?!? Вдумайтесь только! Почти в два раза большей, чем годовой доход страны!

Это было испанское, вернее – американское, а точнее – индейское, дважды краденное золото! Судя по всему, ожерелье, которое в Посольском приказе нарекли «Зрети отай», было среди этих подношений.

Другого золота у Елизаветы просто не было! Тогда у неё были только долги.

Значит, до России оно-таки дошло!

Но как, куда и когда пропало? Вот вопрос.

Можно предположить, что исчезло оно не при Федоре Иоанновиче*, правившем после своего отца Ивана IV, и не при Борисе Годунове, царском шурине, который правил после.

В те времена на Руси порядок еще всё-таки был.

Скорее всего что-то с ним случилось в Смутное время* уже после смерти Бориса Годунова, когда не то, что ожерелье – страну чуть не потеряли.

На этом Павел Петрович свое выступление закончил.

Больше никто ничего по существу вопроса добавить не мог, хотя разговор продолжался, был еще долгим, заинтересованным и громким.

Итак, ожерелье Зрети отай – вещь вполне реальная, но его след обрывался и порадовать Лиму пока было нечем, что и отписали в ответном послании с выражением максимального сожаления. Но обнадёжили: Будем искать!

Шаман Канги

Как искать в России, никто не знал. Надеялись на случай и, как всегда, не очень спешили. Но инки знали.

Не потому, что полиция Перу работает лучше российской. Думали, соображали и решали, что делать, их шаманы, а шаманы инков – высочайшие специалисты в своём деле, чтобы о них не думали в стране победившего социализма.

Более того. Шаманы инков, как они говорят, получили знак свыше: «Время пришло!»

Веками мудрейшие и старейшие из них бережно накапливали, сохраняли и передавали через поколения крупицы информации о месте нахождения Зрети отай, если таковые удавалось кому-либо из них получить. В особые дни на восходе солнца сильнейшие из самых сильных шаманов, а их было три, мысленно объединялись в «Солнечный круг». Путешествуя во времени и пространстве, они ловили вибрации своей святыни. Она была (была! – это они чувствовали!) у них под ногами с другой стороны планеты, но масса Земли глушила и искажала её голос, что сильно осложняло прогнозы. Тогда они решили: хотя бы один из них должен поехать туда, на ту сторону Земли.

Кто?

Три сильнейших шамана были уже так стары, что о перемещении в реальном пространстве нечего было и думать. Сделать это никто из них не сможет.

Поразмышляв, они решили найти среди коренных инков молодого мальчика или девочку, которые родились со способностями к шаманизму, и общими усилиями сделать его настоящим шаманом. До того ему надо будет получить высшее светское образование и знание двух-трёх европейских языков.

Быстро, конечно, не подготовить. Но как иначе? Дольше ждали. А теперь «Время пришло!»

И они «пошли в народ» искать такого человека. На самом деле они остались там, где жили. Шаманским чутьем на расстоянии они стали перебирать и изучать детей, каждый на своём участке, временами прибегая к помощи других шаманов этой местности.

Помощь главной шаманской троице для всех других шаманов считалась праведным и обязательным делом. Слишком много стояло на карте. Никакой конкуренции и взаимной вражды! Объединились все!

Продвигаясь таким образом, они выявили трёх перспективных мальчиков восьми, шестнадцати и восемнадцати лет. Было не очень понятно, как будут развиваться их шаманские способности во времени и каковы они сами по натуре? Времени на детальное обследование не хватало.

Однако уже через пару месяцев старым шаманом стало понятно, что самый маленький слишком ленив, а его магические возможности делают его еще более ленивым. Его будет трудно и главное – долго перевоспитывать.

Средний туповат к языкам и не слишком артистичен. С этим уже ничего не поделаешь.

Наиболее подходящим оказался старший. Его звали Канги, что в переводе означает ворон.

Он был сиротой из захолустья с далёких гор. Уже лет с семи работал с пастухами.

Грамоте научился поздно, но от природы умел общаться с птицами, животными и деревьями. Он их слышал и понимал, что уже много для задуманного дела. Всякие уменья усваивал слёта, был любознателен, находчив и необычайно трудолюбив. Жилистый такой парень. Характер имел смелый, жизнерадостный и артистичный.

Как раз то, что надо!

В ходе поисков придётся не раз прикидываться другим и, конечно, скрывать что ты – шаман, особенно в такой стране, как Россия. Россия тогда была страной, где допускалось только материалистическое мировоззрение, поэтому о шаманских умениях лучше совсем не заикаться. К тому же власти этой страны еще и очень подозрительны по части иностранных шпионов, что тоже надо как-то принимать во внимание.

Через четыре года Канги уже имел диплом Университета Лимы и знал три языка, в том числе русский. И только теперь из него начали делать шамана. Три мудрейших шамана инков уединились с новобранцем в горах почти на год.

Так еще никого не учили. Правда и такие способности нечасто увидишь. Да и обстоятельства требовали.

Пройдя обучение, Канги выглядел внешне, как средний американец. Никаких перьев, никаких камней, никакого бубна и завываний. Простой такой парень, приятный в общении, без особых запросов. Как все. Только парфюма избегает. Ну и что? Таких пруд-пруди.

Решили, что сначала он поедет в Европу как турист. Присмотреться, а там – как получится.

Сочинили ему биографию: он занимается горным животноводством, бизнесмен среднего достатка. Не женат.

Хоби ему придумали: изучает хищных птиц, с которыми охотились на королевских охотах, и вообще – царские соколиные охоты как явление мировой культуры.

Красиво звучит!

В начале июня Канги вылетел в Европу и далее его путь лежал в Россию.

Его главная задача – пока! – найти место, где находится магическое ожерелье инков, так как организации, как и просто люди, могли искренне не знать, что оно лежит где-нибудь рядом с ними в собственных закромах, подвалах, архивах, полках, ящиках.

В Россию

Итак, последний перелёт Лондон-Ленинград, и Канги ступил на землю СССР. Была предварительная договорённость о гиде. Предполагалось, что турист знает испанский и английский.

Его встречала полноватая, но весьма подвижная и яркая дама, похожая на испанку средних лет.

– Сеньор Канги Луис Мигуэль Икаса? – спросила она и её левая бровь вопросительно вскинулась.

Красивая и притягательная! Немножко ведьма. Да, пожалуй, и не немножко!

– Вы угадали! – засветилась его открытая улыбка. – Просто Канги. А вы мой гид?

– Адель Александровна Мерлич, или просто Адель. Как долетели? Приветствую Вас на нашей земле… и еще десяток обязательных к случаю слов.

– Прекрасно! Прекрасно.

– С чего начнём? Ресторан или гостиница?

Начали с такси. Потом гостиница в центре города.

– Вы составите мне компанию за столом?

– Сегодня точно – нет. Извините, работа. Уточним завтрашний день.

На Ленинград у него был всего один день. Завтрашний. Уже в ночь уходил экспресс на Москву.

О Ленинграде он кое-что читал, но его историю, архитектуру и все прочие интересности Канги решил отложить до лучших времен. В этот первый визит можно успеть лишь слегка увидеть и почувствовать город: его облик, дыхание, пульс, запахи, эмоции толпы. Всё разом и без подробностей. Хорошо бы, как пёрышку на ветру, побродить по его улицам, набережным, паркам, дворам и базарам, мимолетно улыбаясь прохожим и вступая в незатейливые короткие разговоры.

– Адель, любите ли Вы ходить пешком?

– Умеренно.

– Ну, а если часов шесть подряд?

– Для меня это слишком. А зачем? У нас есть машина.

– Мне хотелось бы побродить по городу. Белой ночью. Сейчас как раз время белых ночей. У меня она всего одна. Может быть у вас есть на примете длинноногий студент со знанием испанского или английского, который любит не спать ночами и не заблудится в городе?

– Один такой есть. Мой племянник. Он как раз подыскивает себе подработку на лето.

– Это здорово!

– Есть сложности. Я должна согласовывать изменения маршрутов, докладывать руководству. Ну… и все остальное.

– Давайте оставим на бумаге всё как есть, а я доплачу, если понадобиться.

– Надо подумать. Я позвоню.

Она позвонила.

– Племянник согласен. У него неплохой английский и длинные ноги, как вы просили.

– То, что надо!

– Тогда ждите! Он может приехать часам к восьми. Или позже, как скажете.

– Прекрасно. Дайте мне его на минутку. Как его зовут?

– Зовут Даниил, откликается на имя Даня.

– Даниил, здравствуйте! Я рад, что вы согласились со мной походить. Как у вас со временем? Не могли бы вы приехать прямо сейчас?

Даня только что освободился от экзаменационной сессии, не был обременен ничем и готов к любым авантюрам.

– Как мне к вам обращаться?

– Канги.

– Понял, Канги. Еду.

Через полчаса Канги открыл входную дверь и увидел…

Так рисуют дети и называют своё творение «солнышко».

В обрамлении лохматых желтых с рыжеватым отливом волос на него смотрели огромные зеленые глаза, окруженные веснушками, как поле в одуванчиках.

Улыбка рождалась непроизвольно.

– Вам отметки ставят сразу же или всё-таки просят что-то рассказать?

– Вас Канги зовут? Я правильно попал?

– Правильно. Ну так, как насчет отметок?

– Спрашивают. Иногда даже требуют прийти еще разок.

– Кто требует?

– Есть одна такая. Только с третьего раза отстала. Пол-учебника рассказал. Хорошо хоть в сессию гоняла.

– Но ведь в сессию! И что поставила?

– Поставила пять, но сказала, что из этой пятёрки моя только тройка, а двойка – её, за то, что вовремя не заметила «мои штучки». А она еще два семестра читать будет…

– Мудрая у тебя учительница.

– Она профессор.

– Ну раз так – есть предложение, вернее два: первое – перейти на «ты» и второе – пойти подкрепиться.

– И по первому и по второму пунктам я всегда «за». Только…

– «Только» – моя забота. – махнул рукой Канги.

И они спустились в ресторан, где для Дани начался праздник живота. Всю сессию он жил на кофе и бутербродах. И вот…сказка Шахерезады в натуре. Тарелки пустели только так.

Когда они вернулись в номер, Дане было достаточно присесть на краешек дивана, чтобы тотчас задремать.

Канги прикрыл его пледом и сам тоже лег поспать перед ночной прогулкой.

В 23.45 запикал будильник. Из ресторана принесли горячий кофейник с чашками. Даня не сразу сообразил – что от него требуется, но Канги протянул ему что-то в крышечке от фляги.

– Выпей! И кофе чашечку прими. Будешь – как с утра.

И они вышли в ночной город.

Белая ночь

– И это называется ночь?! – Канги с восторгом смотрел по сторонам.

– Белая ночь, сеньор Канги.

– Светло, и теней нет. Словно их содрали. Всё призрачно и прозрачно. И чётко. Волшебство… сказка…

Они стояли около Медного всадника. Поизучали надписи на нём. Отошли к набережной, чтобы разглядеть его целиком.

– Удивительный у вас Царь был! Сам топором махал, сам корабли строил. Город поставил на болоте. И какой город!

– Канги, а вот слабо тебе пригласить Царя в нашу компанию посмотреть его город через пару столетий? – поддразнивая и с озорством, произнес Данька. – Ему бы было интересно! И надо-то – всего лишь соскочить с пьедестала! Наш Царь еще и не такое выделывал при жизни!

– Ты серьезно? И не испугаешься?

– Представляешь! Идем это мы с тобой, не спеша, по Дворцовой, а рядом сам Царь Петр на бронзовом коне. Подковы его коня цокают по брусчатке. Мы двигаемся медленно и важно. Царь с высоты седла осматривает каким стал его город через века. Машины длинным хвостом тянутся вслед, не смея нас перегонять. Встречные снимают шляпы и кланяются в пояс. Дамы приседают.

Они стояли у парапета набережной.

– Очень хочется?

– А ты бы отказался?

Канги обернулся к памятнику. Сосредоточено помолчал, вглядываясь в лицо Царя, потом что-то пробурчал и торжественно произнес, вытянувшись во фронт:

– Ваше Величество! Не угодно ли вам прогуляться по набережной Невы в эту прекрасную белую ночь? – и низко поклонился в пояс бронзовому Императору.

О-о-о…

Бронзовый Конь слегка вздрогнул, словно его дёрнули за уздцы. Змея то ли соскользнула, то ли была отброшена, и огромный жеребец легко спрыгнул с постамента.

Раздался цокот копыт.

Чёткий цокот и никаких других звуков не стало в призрачном воздухе Города. Несколько шагов и Конь с всадником приблизился к пригласившему их человеку. Всадник приветствовал его лёгким взмахом руки, затем повернул Коня вправо и, не торопясь, все двинулись посередине набережной в сторону Зимнего Дворца.

Огромный бронзовый Конь с бронзовым Человеком на нём и два высоких парня в джинсе – один черный, как смоль, другой – оранжевый, как солнышко. Они просто шли по набережной Невы хрустальной июньской белой ночью. Цок, цок, цок…

Город замер. Машины с их многосильными моторами – встали. Остановились пешеходы, и даже куда-то пропала милиция.

Император инспектировал свой Город, и никто не смел мешать и суетиться.

Тишина… и только цоканье подков.

Они дошли до Дворцового моста. Мост был разведён. Весь транспорт со всеми пешеходами стоял, как вкопанный, и зачарованно смотрел в их сторону.

Вышли на Дворцовую.

Пошли вдоль Эрмитажа. Впереди и слева за Невой в небо, как игла, уходил шпиль Петропавловской крепости. Император смотрел туда. Когда они оказались напротив, Всадник остановился, повернув Коня влево. Постоял.

Вечерняя заря плавно переходила в утреннюю. Но солнце еще не коснулось крепостного шпиля.

Затем, как бы с сожалением, бронзовый Император потянул повод еще левее. Чуть наклонил голову и слегка поднял руку, прощаясь. О мостовую что-то звякнуло, и Конь тронулся обратно в сторону Сенатской.

Сначала медленно, потом всё быстрее и тише зацокали его копыта. И всё стихло, как будто ничего и не было.

Даня уставился на Канги.

– Ты видел? Мне это не снится?

– А ты слышал? Упало что-то. Посмотри на мостовой.

Даня наклонился и поднял монету. Это был серебряный рубль с изображением Петра I с одной стороны и двуглавым орлом – с другой.

– Карман-то надёжный у тебя есть? Положи и забудь всё, пока я здесь. А когда вспомнишь – никому не скажешь. Разве что Адель. Она умеет держать секреты.

И они пошли дальше.

Прямо перед ними был Троицкий мост, и он тоже был разведен.

Но Летний сад был на своём месте.

Перед ним они увидели мужчину в инвалидной коляске, который пытался преодолеть пару ступенек.

– Можно вам помочь? – и парни легко поставили коляску на верхнюю площадку.

– Как вы кстати! Спасибо.

– Гуляете?

– Вы будете смеяться, но я пришел на свидание.

– И это прекрасно! Кто та дама?

– Та дама – моя внучка. Она и её команда приехали в Ленинград на студенческую регату, которая была вчера. У них очень плотный график. Сегодняшней ночью они прощаются с городом и завтра – уже сегодня! – днём улетают в свой город Горький. Это единственное время повидаться. Да вон они!

К ним подошла компания из четырёх непрерывно щебечущих молоденьких девчонок, лет шестнадцати от роду, похожая на стайку воробьев. Одна из них кинулась деду на шею и нежно заверещала, выкладывая из сумки пакеты, пакетики и коробки – подарки и приветы от мамы, папы, тёти Тани и кого-то ещё.

Три другие рассказали, что их команда заняла второе место в студенческой регате по академической гребле на распашных четвёрках, и это для них – большой успех!

Они оставили свои автографы на авиабилете Канги Лондон-Ленинград.

Компании разошлись, помахав друг другу на прощанье.

Далее они пошли набережными Фонтанки, меняя берега, благо мостов хватало.

Река напоминала улицу, тем более на её каменных «стенах» было много причальных швартовочных колец.

– Наверно в вашем городе основной транспорт – водный? – спросил Канги.

– Царь Пётр так и задумывал. Так и было раньше, давно. И дома ставили «лицом» к воде. Царь мостов не любил: под ними парусники не проходят. Теперь водные маршруты в основном для туристов. Но причалов и швартовок с той поры на реке много, почти у каждого дома.

На одной такой небольшой каменной площадке у воды какой-то человек раскочегарил самый настоящий самовар и угощал нечаянных ночных прохожих чаем с сушками. Вместе с сахаром они лежали тут же на салфетке со стаканчиками. Денег не брал. Вокруг самовара шел неспешный разговор незнакомых ночных людей о роли случайного в жизни.

Хозяин самовара, заметив на набережной парней, махнул им рукой, приглашая в компанию. Им молча налили чай, предложили сахар и сушки. И разговор возобновился.

– Ну так вот, – продолжал хозяин самовара. – Голод и холод. Наша коммуналка вымирает. Мы с мамой, а мне было пять, везём тело тети Нюры. Мама опустилась вон на ту тумбу, – он указал куда-то, – а меня рукой поманила женщина, которая тоже везла неживого и туда же. Она сидела около него прямо на земле. Я подошел. Она разжала ладонь и выдохнула чуть слышно «На!» И всё! Умерла прямо у меня на глазах. На её ладони лежала хлебная карточка с несколькими неиспользованными талонами… Да, вот так…Даже свечку на помин души не могу поставить – звать как, не знаю. И не узнаю… Никогда… А она мне жизнь спасла, умирая.

Канги вопросительно посмотрел на Даню, но тут же, ощутив во рту сушку (а она была поминальным хлебом!), увидел, как вспышку, то, о чем говорил незнакомец. Он ведь был шаманом! Понял всё и содрогнулся.

– Блокада! Наша общая боль. Потом расскажу… – Извини…

Какое-то время они шли молча. Магазины, конторы, административные владения, аптеки, притихшие до утра, жилые дома сменяли друг друга. И тут их чуть не зашибли. Неожиданно резко распахнулась парадная дверь, и прямо в Даню влетел, ударился, отскочил от его ноги и шмякнулся о мостовую щенок. Во след ему неслась махровая матерщина, где из значимых слов угадывались два: сожрал закуску. Ударившись, щенок закрутился и жалобно завизжал. Подхватив его, Даня разразился не менее колоритной тирадой. Дверь приоткрылась, высунулась пропитая рожа, и икнув, по слогам сказала: «У-ва-жа-ю». После чего дверь закрылась уже навсегда.

Канги завопил:

– Переведи!

Но Дане было не до перевода. Они обследовали щенка. На вид ему было месяца три. Лапы целы, открытых ран не видно. Похоже обошлось, и щенка поставили на землю.

– Беги, бродяга!

И пошли дальше.

Но бродяга и не собирался их оставлять; он заковылял следом, постоянно присаживаясь от недостатка сил. Путался под ногами, когда они осматривали коней Клодта на Аничковым мосту, заинтересованно обнюхал его великолепную решетку и даже пытался оставить на ней свою метку, но не устоял на трёх ногах. Наконец, улучшив момент пока ребята присели на подвернувшуюся скамейку, заснул, обняв Данину ногу и положив для верности голову ему на кроссовку.

– И что нам делать с этим подарком?

– Пристроить в хорошие руки.

– И где их взять эти руки?

– Похоже он их уже нашел.

– Ты что?! И не намекай! Адель выставит меня вместе с ним! – испугался Данька.

Парни молча смотрели на посапывавшего во сне щенка. И тут Даню осенило:

– Послушай! Всё равно ходим. Давай отведём этого бродягу… Имя ему надо придумать.

– Пусть будет Макки – ребёнок на моем языке.

– Хорошо. Подойдёт. Отведём Макки на залив, где всякие лодки стоят. Там охрана есть. Будка. Вот им и подарим.

И они пошли быстро и целенаправленно, так что Макки едва поспевал за ними. Временами он совсем выбивался из сил и, сжалившись, его по очереди несли на руках.

Щенка с радостью принял главный сторож. Пёс им был нужен.

Но Даня зря надеялся, что так удачно с ним расстался, да еще пристроил «на работу». Макки его уже выбрал. А из щенков, которые сами выбирают себе хозяина, вырастают очень преданные собаки. Даня узнает об этом, но много, много позже.

Пока Макки жадно ел собачью еду из своей новой миски, Даня с Канги сидели на мостках, болтали ногами, щурились на солнечные блики и пили из эмалированных кружек обжигающий утренний кофе, которым их угостили ребята, охраняющие парусники, катера и лодки на Финском заливе.

– Дань, ну переведи те ругательства!

– Зачем?

– Ну вдруг попользоваться придётся.

– Попользоваться? И Данька расхохотался так, что пара чаек перелетела подальше.

– Ну ты чего?

– Канги, извини, – корчась от смеха, с трудом выговорил Данька. – Я просто представил русский мат с оксфордским акцентом! Ну пусть с испанским! Всё равно – селедка в шоколаде.

– Не понял.

– Ты шоколад любишь?

– Да.

– А селедку?

– Да.

– А селёдку в шоколаде?

– Бр-р-р.

– Ну вот!

– А-а-а.

Солнце уже слегка поднялось над городом. Чуть позже они пошли в гостиницу, поспали, пообедали и вечером отправились на Московский вокзал.

Проводы

Сильно возбужденная Адель прибежала уже к поезду и, отдышавшись, рассказала, что у них на работе сегодня никто ничего толком не делает: все только и обсуждают удивительные события прошедшей ночи.

– Радио и газеты, как водится, молчат, но в народе ходят удивительные то ли новости, то ли сплетни, то ли и правда видели, то ли всё врут.

– Да что?!

– Говорят… Вот за что купила – за то и продаю! Нелепица какая-то, но так говорят.

– Да скажи ты, наконец!

– Говорят: Видели, как Медный всадник гулял по городу в сопровождении двух вполне себе современных парней.

– Ну, если видели, то может и сняли?

– Снимали, но вот фоток ни у кого нет! А видело всё это очень много народа, и все клянутся! Газетам об этом писать запретили. Говорят, редакторов предупредили всех персонально, чтоб – ни слова.

– Тоже мне, военная тайна!! – хмыкнул Данька.

– Но объяснить-то не могут! Никак не могут, а куча народа, включая милицию, видела своими глазами!

Противным голосом закричала проводница:

– Провожающие, покиньте вагон, мы отправляемся.

Уже на платформе, когда лицо Канги медленно проплыло в направлении Москвы и скрылось, загороженное составом, Даню осенило. Он вспомнил: «забудь всё, пока я здесь». И вот Канги «не здесь». А Даня вспомнил! Монета?!

Он кинулся шарить по карманам. Да вот она! Серебряный рубль Петровской чеканки!

– Адель, ты тайны держать умеешь? Он знал, что – умеешь. Он сказал, что, когда уедет, тебе можно будет рассказать. Посмотри! – и Даня протянул ей монету.

– Так это вы гуляли с Медным всадником? – пробормотала Адель и, ослабев от догадки, опустилась на случайную скамейку, держа в ладони настоящую монету времен Петра I. – Кто вы, сеньор Канги?

Канги правильно догадался еще в аэропорту: в ней было кое-что от ведьмы.

– Не знаю – кто он, но человек хороший! – заключил Даня.

Странствия Зрети отай

А Канги уже двигался в сторону Москвы. И колёса постукивали и проплывали мимо пригороды Ленинграда.

У него было двухместное купе, но сосед так и не пришел. Однако, спустя какое-то время, место каким-то образом оказалось занято, что никак не удивило проводницу, когда она приносила чай. Когда же на невинный вопрос Канги на не слишком хорошем русском: «Это еще Ленинград или уже пригороды?» – неизвестно откуда взявшийся попутчик, одетый, кстати, вполне по-местному, ответил по-испански «буэнос диас», – Канги слегка оторопел.

А потом рассмеялся.

Он узнал Старшего Учителя по имени Хиэмови, что значит главный.

А вот смеяться было очень опрометчиво! Хиэмови имел что сказать своему ученику.

Он начал с взбучки за прогулку с Медным всадником. Еще раз и очень строго Канги было занудно объяснено, что лучшие мастера учили его шаманскому искусству не для того, чтобы он щеголял своим могуществом, удивлял случайных прохожих, пускал людям пыль в глаза и т. д. и т. п. И так еще минут пятнадцать. Канги смиренно слушал.

А что скажешь?

На самом-то деле Хиэмови знал по опыту, что Канги сделал ровно то, что делают они почти все. Это что-то вроде «пробы пера», или детской болезни молодого шамана. Хорошо еще, что не поднял в воздух на золотых крыльях львов с Банковского моста, а то парили бы они этой ночью над каналом Грибоедова! Или не посадил на воду между парусниками Финского залива, как какую-нибудь морскую чайку, международный лайнер!

Но отругать-то – надо!

– Перейдём к делу, ради которого ты здесь. Мы многое не говорили тебе до поры. Всё в своё время. А теперь – слушай! Буду постепенно вводить тебя в курс дела.

Настоящее имя ожерелья, которое ты будешь искать, – это музыкальный ключ к его силе, это некий порядок нот, звучание которых его включает. Их нельзя произносить всуе. Его никогда не должны узнать недостойные. Поэтому его я скажу тебе много позже. Но так как нам надо его как-то называть, будем говорить, как в русской описи диакона Емелиана – Зрети отай.

Опасные скитания Зрети отай начались в период Конкисты, когда испанцы коварно перебили всех, кто его охранял. Кроме единственного шамана; его куда-то отослали в момент нападения. Звали его, как и тебя, – Канги. Он первым начал отслеживать дорогу Зрети отай по миру.

Ему удалось узнать, что ожерелье было среди награбленного испанцами золота и серебра в составе самого богатого испанского «Серебряного каравана*», который вез около 30 тонн серебра в Европу. Караван еще в Америке подвергся нападению англичан и был захвачен командой Френсиса Дрейка.

– Знаешь кто такой? Известная личность! О нем сам почитаешь! Много написано.

Канги не зря носил такое имя. Ворон, по имени Голубое перо, – у него была голубая отметина на внутренней стороне левого крыла, – был его другом. Вот его он и попросил отследить путь ожерелья.

Голубое перо сначала летел следом за караваном, который нёс золото и серебро. Потом уже на океанском берегу он увидел, как его загружали в трюмы галеонов.

Ему ничего не оставалось, как спрятаться среди такелажа на палубе.

Команда обнаружила его уже в океане. Но корабельные матросы присутствию птицы обрадовались. Они давали ворону еду и воду, а он веселил их разными выходками, однако в руки не давался.

– Так Голубое перо добрался до Британских островов. Сначала до Плимута, а потом летел за подводами, которые везли сундуки с золотом и серебром, чтобы спрятать их в подвалах Тауэра, а в Тауэре смешался с местными воронами, продолжая выслушивать и высматривать. Нечаянно он узнал, что Королева Елизавета за что-то важное собирается подарить Зрети отай русскому царю. Голубое перо нашел судно, которое собиралось в Россию, и уже присмотрел себе местечко на палубе, но вовремя узнал насколько сильный мороз ожидает их в пути. На палубе не выживешь, верная смерть. Оставалось вернуться и рассказать обо всём Канги.

Обратно до восточного берега Северной Америки Голубое перо благополучно добрался на палубе среди переселенцев в Новый Свет.

Далее надо было просто лететь. И он долетел, поведал обо всём Канги и умер от усталости и старости.

Сам Канги (Первый) был уже очень стар и эстафету принял следующий шаман по имени Уохчинтонка. Его сильной стороной было умение проникать через пространство и время и улавливать там отдельные картинки.

Шаманы, как люди: что-то делают получше, что-то – похуже.

Уохчинтонку удалось увидеть три последовательные сценки из жизни Зрети отай.

Первая. Низкая комната из брёвен с малюсеньким оконцем под потолком, где на полках и лавках лежат бобровые, собольи, куньи, горностаевые и другие меха, шкатулки, короба и сундуки с разными драгоценностями. Среди них приметная, почти чёрная коробка овальной удлинённой формы с ожерельем Зрети отай.

Второй «стоп кадр» можно назвать паникой, или – грабежом: мечущиеся люди, распахнутые окна, двери, беспорядок во всём. Бегущие люди хватают, что под руку подвернулось. Кто-то схватил темную коробку с ожерельем.

И наконец третий. Голубое небо, зеленая дубрава, огромный старый дуб и недалеко от него – маленький дубок с ямой под ним. Рядом лежит знакомая тёмная коробка-шкатулка, ворох бересты и человек, который делает из этой бересты внешний короб для шкатулки с ожерельем. Судя по всему, он собирается её закапывать.

Далее в истории ожерелья идёт период, когда ни единой вибрации от Зрети отай почувствовать никто из шаманов не смог. Позднее стало понятно: оно лежало в земле.

Тем временем у Уохчинтонка появился очень сильный ученик, которого потом, когда он войдёт в силу, назовут Вичаша (мудрейший). Это самый сильный шаман из тех, кого я знаю.

Он придумал, как в чужой стране схоронить Зрети отай на долгие годы, причём сами стражники о своей роли не догадывались.

Всё началось с того, что случай свёл его с юношей, который оказался именно тем, кто был нужен. Ведь золото – это большое испытание для белого человека. Звали этого молодого человека Питер.

О нём, о его времени и его делах я расскажу тебе подробней – оно того стоит, и начну свой рассказ издалека.

Юность Питера

Это ныне можно позавтракав утром в Амстердаме, в тот же день пообедать в Москве. А триста – четыреста лет тому назад всё было совсем иначе; пространства были огромны, безлюдны и опасны.

В начале зимы 7152 г от сотворения мира, или в 1644 г от рождества Христова, торговый караван из нескольких десятков подвод в основном голландских купцов шел из Архангельска на Вологду и далее на Ярославль.

Еще осенью в Амстердаме, объединившись, купцы зафрахтовали голландское судно. Более месяца они шли северными морями до Архангельска, где перегрузили товар на нанятые на месте подводы, и уже по снегу на санях двигались к Ярославлю, где у двух из них были собственные подворья. Дальше пути временных попутчиков расходились.

С ними продвигался четырнадцатилетний Питер, сын купца Андрея Петровича Ладала. Из Ярославля его путь лежал на Москву, где его ждал отец.

Сам Андрей Петрович вынужден был по делам уехать на Московию ранее, а сына оставил присмотреть за внезапно заболевшей женой Марфой, матерью Питера. Её болезнь вначале не вызывала особых опасений, но и оставлять её одну он не хотел. Поэтому Питеру было велено задержаться.

Однако Марфе становилось всё хуже. Лечение не помогало, и через несколько недель она умерла.

С малого возраста Питер рос в кругу отцовых и семейных забот. Он рано был отдан в пансионат, где кроме грамматики, риторики, диалектики, арифметики, астрономии и религии, учили вежливости и умению жить в свете.

Как только он окончил пансионат, отец начал вводить его в курс торговых дел, учил разбирался в тонкостях учёта, знакомил с компаньонами, брал в торговые поездки.

У мальчика была редкая способность быстро понимать незнакомый язык. Одной-двух недель пребывания в чужой стране для него было достаточно, чтобы понимать речь на слух. Несмотря на свою молодость он уже мог быть и толмачем* и переводчиком с нескольких европейских языков, а значит очень ценным в торговых делах человеком.

Отец гордился сыном, возлагал на него большие надежды и ждал его на Москве за рекой в Наливках* в своём доме. О Марфе он еще ничего не знал.

Грустную весть вез Питер отцу. Но услышать её отец не успел.

На кануне прибытия на Москву подвод из Ярославля неожиданно поднялся сильный ветер. До того стоял крепкий мороз, и каждая печь в городе жарко топилась.

Теперь уже не выяснишь огонь какой из них долетел до купеческого дома, но загорелся он снаружи почти одновременно с тремя соседними домами и кучей хозяйственных построек. На бешенным ветру все они охватились мечущимся пламенем и сгорели вместе, как стог сухого сена.

К концу ночи ветер стих и повалил густой пушистый снег. Снег быстро забросал пожарище толстым белым слоем, но кое-где еще пробивались струйки дыма от не угомонившегося в глубине огня. Но и это продолжалось недолго.

Белый саван накрыл обычно деятельную немецкую слободку.

Настало утро, но никто ничего не разгребал. Никого и не было. В ту ночь на Москве случился не один пожар, и жителям было до себя.

Таким и увидел Питер отцовский дом, вернее место, где он стоял, когда уже после полудня с трудом, увязая в глубоком снегу, добрался до Наливкинской слободы.

Бушевавший в Наливках пожар, несмотря на пургу, был замечен с Боровицкого* и Ваганьковского* холмов, и перед обедом Великий князь и наследник престола Алексей Михайлович* повелел седлать коней, чтобы самому съездить посмотреть, что именно сгорело.

Пожары для Москвы были делом обычным.

Уже от храма Григория Неокесарийского*, что в Дербицах, было понятно, что горела Наливкинская слобода.

Слобода была заложена в прошлом веке по повелению Великого князя Московского и Владимирского Василия II* для защиты от набегов Крымских татар с юга, и вначале жил в ней военный нерусский люд. Позднее сюда стали селиться немецкие (от «немые», т. е. не говорящие по-русски) купцы. Здесь и поставил свой двор Андрей Петрович Ладал – известный на Москве богатый заморский гость. И вот прошлой ночью он сам вместе с всем своим добром полностью сгорел до угольков и пепла, а его приехавший сын стоял теперь в горе и задумчивости над пепелищем, плохо осознавая, что единым днём стал полным сиротой и нищим в чужой и не слишком дружелюбной стране.

Шёл лёгкий снег. Мороз начал пробираться под шубу. Было холодно, хотелось пить, согреться и заснуть. А впереди была полная неопределенность.

В Московии

– Кто такой? Что делаешь? – по-хозяйски рявкнул подъехавший со спины всадник. Питер обернулся. По глубокому снегу к нему приближались верховые. Человек 15–20. Впереди на вороном коне сидел совсем молодой человек – не старше Питера, но, судя по почтительности остальных, – главный.

– Из чьих будешь? – спросил он.

– Я сын купца Ладала. Только что приехал… Всё сгорело. И отец сгорел… – сбивчиво сквозь слёзы объяснил Питер.

– Прибыл откуда?

– Три месяца как из Амстердама. На Москву пришел сегодня с обозом из Ярославля.

– По-русски хорошо говоришь.

– Матушка моя из русских была.

– Лет тебе сколько?

– Четырнадцать.

– А в месяце, числе каком родился?

– В марте, 19 числа.

«Как я», – подумал спрашивающий.

– Делать что собираешься?

– Не знаю.

– Ночевать куда пойдёшь?

– Не знаю. Я здесь никого не знаю.

– Со мной поедешь. Васька! – крикнул он кому-то. – Возьми его на коня. Домой!

И кавалькада направилась в сторону Кремля.

Конец дня прошел для Питера, как в тумане. Его куда-то привезли, дали поесть и указали, где спать. В сон он упал как в тяжелое беспамятство; добудиться его не могли больше суток. У него поднялся жар, он бредил и метался.

Проболев четыре дня, слабый, но живой, он уже мог говорить. Кто-то почистил и просушил его одежду. На пятый день его отвели в баню, а потом представили пред ясные очи всесильного московского боярина Бориса Ивановича Морозова.*

Кто его выспрашивает Питер не знал, но понял, что перед ним ктото очень важный и могущественный. Однако по мере разговора стал догадываться, вспоминая рассказы отца.

Борис Иванович был не только «важным и могущественным». Он умел быстро оценивать и использовать подвернувшиеся обстоятельства. Ему было ясно, что отрок не врёт, что он действительно сын богатого купца, тем более, что самого Ладала Борису Ивановичу когда-то представляли. Было понятно, что он европейски воспитан, что про знание нескольких языков скорее всего говорит правду, а также и то, что попал он в очень большую беду, из которой можно и совсем не выбраться без посторонней помощи. Ему всего четырнадцать – день в день, как и будущему царю Алексею Михайловичу, чьим воспитателем был Морозов.

И такую помощь Борис Иванович был намерен отроку оказать. И не просто так из милосердия. Дальновидный царедворец, второй после царя по значимости человек в огромной и богатой северной стране давно вынашивал мысль о собственных «глазах» и «ушах» в Европе. Жизненный опыт его научил: о планах ближних и дальних соседей лучше знать раньше, чем эти соседи окажутся у твоих врат.

И вот случай. Питер уедет не раньше, чем похоронит останки отца, а обледеневшее и заснеженное пожарище раньше весны не разобрать. За это время надо понять, что Питер может и что захочет сделать для своего спасителя.

Зверя и птицу приручают с молодых ногтей. Потом поздно: как ни прикармливай – будет в лес смотреть. Представился случай. Роль добрейшего благодетеля была лучшей для того дела, которое задумал Морозов.

Для Питера это была передышка в череде несчастий. Еще вчера – отрок, сын богатого отца, сегодня он разом стал одиноким человеком, единственным капиталом которого была молодость, воспитанность и умения. Торговать было нечем: огонь сожрал всё.

Впереди была новая неизвестная жизнь без родительской опеки. Но остались уроки и наставления отца и советы матушки. Мудрая матушка говорила: «Видишь – плохо человеку: что по силам – помоги. Оно к тебе вернётся как счастливый случай».

Счастливым случаем была встреча с молодым царевичем и с самим Морозовым. Будет счастьем, если ему предложат хоть какую-то службу.

А служба между тем ждала Питера.

В Посольском приказе было много деловых бумагах и очень мало толковых переводчиков. Но к человеку, предполагаемому для такой работы, надо было сначала присмотреться. А где это лучше сделать, как не на царской соколиной охоте?

Соколиная охота

Занятие охотой русские цари любили с незапамятных времен. Бывали Царские парадные охоты. На них приглашались иностранные послы и знатные гости. Но существовали и будничные охоты, особенно соколиная.

При царствующем Михаиле Федоровиче это было любимое царское развлечение, или потеха.

Охоты проходили в полях и на болотах, по берегам рек и озер, вблизи белых березовых рощ, строевых сосновых боров и могучих дубрав. Главными действующими лицами здесь выступали статные на подбор добрые молодцы, называемые сокольниками. Одеты они были в красные кафтаны, желтые сафьяновые сапоги, в шапки, отороченных богатым мехом и обязательно набекрень ("искривя"), с соколами на рукавицах. Под каждым из них был конь в богатой сбруе и уборе, и целые своры собак разных парод бежали справа и слева от верховых.

Алексея Михайловича к соколиной охоте сызмальства пристрастил отец и всё тот же боярин Морозов, который был воспитателем царевича, его дядькой и сам любил соколиную охоту безмерно. Он и Питера сделал почти постоянным участником царских соколиных охот.

– Смотри, смотри! – говорил Морозов Питеру на очередной охоте. – Вон он, лучший белый кречет Алексея Михайловича на рукавице Егорки сидит. Это самка. Красивая-то какая! Она больше и сильнее самца. Но самцы порезвее в лёте будут.

Сейчас её в деле увидишь. Камнем упадёт из поднебесья на добычу! И умная. Глупые соколы тоже бывают. Глупые «вёрху не держат» и увязываются в полёте за всякой дрянной птицей. А умная не станет бить, пока не взойдет на свою настоящую высоту и на кого ни попадя не бросается.

– Вот, смотри! – Морозов показал на отъехавшего к рощице Егорку. – Сидит она покуда на Егоркиной рукавице, а он просто ездит на коне и высматривает птицу, которая добычей будет. Её с земли поднять надо. Сокол свою добычу бьет в воздухе. Егорка, как увидит, что поднял, тотчас сбросит сокола с руки.

– Смотри! Сбросил!

Пошел, пошёл кругами восходить. Выше, выше. Эка, высоко забрался! Говорят, «делает ставку». У хорошего сокола и ставка высокая.

– И… смотри! Падает с небес на свою добычу! Ах, какой! Ах, какой! – не находя слов почти стонал Борис Иванович.

Соколиная охота не столько охота, сколько услада сердцу для того, кто понимает, радость великая для глаз. Дело тут не в добыче, а в наслаждении красотою полета птицы, скоростью её падения из-под облаков и силою её удара. Такая охота требует большого научения как от охотника, так и от сокола, которого он должен прежде приручить и натаскать или, как говорят сокольники, – выносить. Она сродни театральному представлению, настолько она зрелищна.

С земли кажется, что сокол бьет свою добычу собственной грудью, но это не так. Сокол рвёт её крепкими когтями задних пальцев. Удар бывает так силен, что иная птица падает уже без головы, или без крыла, или даже разрезанной вдоль спины «от репицы до шеи». Сокол же, после удара взмывает вверх, примечает, где упала добыча, и опускается на нее, чтобы попировать. Но этого сокольники ему не дают. Сытый сокол – не работник.

Бывает высота, куда поднялся сокол для удара, такова, что его едва можно различить в небе. Тогда, то место, куда он «свалится» за добычей, может оказаться за полверсты и далее. Надобно, иметь хорошего коня, чтобы скакать туда, найти сокола над добычей (на этот случай у него серебряные колокольчики к хвосту привязаны) и не дать ему насытиться. Нападает и бьёт только голодная птица.

Соколиная охота Питера заворожила. Такого зрелища он ранее никогда не видел! Он всё выспрашивал Бориса Ивановича и о птичьей «сбруе» – опутенках, должиках, клобучках, колокольчиках, – и о порядке самой охоты, и о вынашивании птиц (то же, что дрессировка), и об их отлове и содержании. Борис Иванович не без удовольствия рассказывал и рассказывал, потому что обожал говорить о соколах.

Через несколько выездов Питер уже прилично разбирался в порядке и особенностях охоты с хищной птицей.

– В марте поедем к деревеньке Сухня, – мечтательно пообещал Борис Иванович. – Там есть одно место у березового леса на пригорке над ручьем. Гу севка называется. Старинный гусиный угол, куда они опускаются на отдых при перелётах. И вода, и луг, и поляна – всё как они любят. Там их столько… земли не видать. Надо только время подгадать, что б точно в перелёт попасть.

И они попали.

Когда всё в твоей власти, всегда есть тот, кто караулит нужное время, а поймав его, с новостью на языке, что твой сокол, летит на резвом коне быстрее ветра.

Местечко располагалось вёрстах в 20 от Москвы на юг, на правом берегу небольшого ручья Гвазда, впадающего в реку Пахра. Было время разлива; часть поймы ушла под паводковую воду. Несметное количество гусей на воде и на земле сидели, ходили, плавали, летали и гоготали, гоготали, гоготали.

Поразить гуся в воздухе для сокола задача не столь сложная. Опасно другое. Если сокол вышибет гуся из стаи и свалится с ним на землю, то стая обычно не оставляет своего товарища в беде. Пара гусей отделяется и бросается вниз ему на помощь. На земле сокола, вцепившегося в свою добычу и не желающего с ней расстаться, крыльями и клювами пара гусей забивает на смерть.

Но сокольничий Гришка Голуб знал кого послать! Он выбрал умного и опытного в сражениях с гусями кречета Люсю. Эта удивительная и опытная птица чуяла и предугадывала гусиные намерения и знала их повадки: точно в нужный момент она разжимала когти, бросала добычу и, казалось, покидала поле боя, спасая свою жизнь. Наверно так должны были думать гуси. Но, взмывая вверх, она выходила на позицию для нападения по-своему, по соколиному.

Как обычно, завалив первого гуся, Люся села на тушку, собираясь поесть, но вовремя увидела, как в её сторону направилась пара гусей.

Наблюдатели с земли замерли в ожидании и от напряжения открыли рты.

Сейчас эта парочка бросится на Люську! Гуси много больше и мощнее её.

Только не потягаться им с ней в юркости и скорости! Они перед ней, что корова перед хорем.

Почуяв, на что нацелились гуси, Люська выпустила добычу из когтей и прямо из-под гусиных клювов и крыльев взметнулась в небо.

– Ух-х! Умница какая! – выдохнул Борис Иванович! – В прямой драке с гусями ей не устоять! Забьют!

Сделав высокую ставку, Люська зависла на мгновенье и камнем понеслась вниз. Казалось она только слегка чиркнула верхнего гуся, но пух и перья вовсю летели и кружились в воздухе. Второй, из собирающихся на неё напасть, предпочёл не связываться и спрятался где-то на земле под кустами.

Люська опустилась на свою вторую добычу.

Наблюдающие с радостным облегчением дружно выдохнули. И загалдели все разом, почище гусей, забыв про именитость и чины.

– Люська-то какова?!! Как она в небо-то вознеслась! А гуси такого не ожидали! Думали: отобьем нашего-то на земле! Нате вам! Съели?! А с какой скоростью падала! И увёртлива-то как! А ставки, ставки какие делает! Вот умница! Цены ей нет! Ну и гуси – молодцы. Чего уж там? По честному-то, – своих не бросили! Ну потешили! И не припомню такой радости! Такое нечасто увидишь!

И Гришка Голуб поскакал к кречету.

Вернулся он встревоженный. Люська была как бы не в себе. За рукавицу держалась, но как-то неустойчиво. Было понятно, что с ней что-то не так. Потом заметили небольшую кровь на теле под крылом. Верно поранилась в драке, может ударилась.

– Здесь недалеко где-то изба Анастасии травницы. Ведунья она. Деревенским помогает. Я у неё постом был. За настоем для матушки приезжал. Может поможет? – встрял не по чину Гришка Голуб.

– Быстро до неё поехали! – скомандовал Алексей Михайлович.

Первым по чуть приметной тропе двигался Гришка на своем рыжем жеребце, который, похоже, сам знал куда идти. Избушку нашли не сразу, но нашли. Дверь была припёрта палкой. Значит ушла куда-то не далече. Почти сразу из леса вышла высокая сухая женщина. Спокойно оглядев кучу молодцев верхами, она уверенно определила главного. Подошла к нему и, поклонившись, спросила:

– Что привело тебя, Государь, к моему двору?

– Помощь твоя нужна. Ничего не пожалею.

– В чем нужда, Великий Государь?

– Птица моя поранилась. Боюсь – не померла бы.

– Дай её мне в руки.

Сокольничий спешился, удерживая сокола на руковице. Приблизился к женщине и протянул ей руку с кречетом. Анастасия положила свою руку на его руку, что-то пробурчала и кречет сам мелкими шашками на неё перебрался.

Она погладила его, помолчала, словно прислушиваясь. Потом сказала:

– Рана есть, но не в ней дело. Устал твой кречет. Очень устал. Смертельно устал. Видать, загонял ты его, батюшка. Живая, ведь, тоже тварь.

– Спаси его. Пусть хоть уж и не летает так. Он сытую старость заслужил. Второго такого нет во всей кречатне батюшки. Да и не у кого нет.

– Хорошо. Оставь. Что смогу, сделаю. Стараться буду. Обещать нельзя: как Господь управит. Через месяц пришли справиться.

Она поклонилась, и верховые выехали со двора.

Весна

Март уже перевалил в апрель, снег почти – весь стаял.

Разбор пожарища и похороны останков честного купца Ладала Андрея Петровича решено было провести до Пасхи, на Страстной. Так и сделали.

Питер постоял над холмиком сырой земли сначала со всеми, а потом один. Боль утраты притупилась и ушла вглубь, где и свернулась клубочком. Полежит еще, потом переплавится и станет его силой, когда таковая потребуется. А потребуется обязательно, потому что жизнь – это череда испытаний.

В самом начале мая Алексей Михайлович и Морозов попросили Питера съездить и узнать о здоровье кречета Люси. Их всех, таких разных объединяла любовь и благодарность к этой птице за доставленную радость.

В сопровождающие дали двух сокольников и втроем они отправились верхами на Гусевку, что вблизи деревеньки Сухня.

В мае русская земля спешит жить. Кто-то только распускает почки, ктото стоит уже весь в листьях, ктото уже отцвел, а дуб еще несколько недель подумает, прежде чем стать зелёным. Майское тепло обманчиво. Кому-то боязно высунуть листик из почки: как бы возвратными холодами его не прихватило. Кто-то уже вывел птенцов, а ктото только яйца откладывает. Но все что-то делают, суетятся, строят, спешат, воюют за место, бьются за пищу, поднимают молодняк. И щебечут, кукуют, стрекочут, каркают, щелкают и свистят.

Путь из Москвы лежал к Данилову монастырю* и далее в сторону села Подол* – его монастырской вотчины. Не доезжая несколько вёрст до Подола, они свернули влево и по лесной дороге направились в сторону Сухни.

Вскоре дорога вывела в вековую дубраву.

Это были земли русских царей и их любимые места охоты.

Проехав пару вёрст, путники свернули вправо и двинулись уже без дороги меж огромных дубов и кустов лещины и бересклета вниз к речке. За дубравой и речушкой хорошо просматривался пригорок, покрытый строевым сосновым лесом, в середине которого, где-то около овражка с холодным ключом, одиноко жила ведунья Анастасия.

– Как ты догадался где свернуть-то надо? – спросил Питер у сопровождавшего его сокольника. – Тропы-то нет.

– Да вон по тому дубу. Самый высокий и раскидистый. Мы его все знаем, чай давно здесь охотимся. Прозвали его Батюшка. Около него часто лагерь ставим. Хоть от ручья далековато будет, но есть родник. Уж очень это место любят и сам Царь и молодой Царевич.

Большинство дубов вокруг были большие и очень большие, но Батюшка был огромным. Да и стоял повыше. На самой верхней его ветке, вознесённая под небеса, сидела крупная чёрная птица.

– Можешь сказать: что за птица?

– Ворон там сидит. Здесь пара воронов гнездо свили. Уже давно. Оно вон там в развилке наверху. Но мы туда не лазаем.

– Что так?

– А ты не знаешь? Один дурень слазил. Так теперь мать без кормильца бедует.

– Не знаю. Расскажи.

– Коли так, слушай. Ворон птица особенная, не как все. Её не то что – убивать, даже обижать нельзя. Поплатишься обязательно!

Сокольничий поправил шапку на голове и с важным видом продолжил.

– Во́роны, они что-то наперед знают и иногда знак дают. Мне бабка про приметы говорила. Встретить ворона на пути, особенно с белым пером, – это хорошо. Если свадебный поезд встретит пару воронов – это к крепкой хорошей семье. Во́роны ведь один раз выбирают себе пару. А гнёзд делают несколько недалеко друг от друга и живут в них по очереди. Других во́ронов в свою вотчину не пускают. Не то, что во́роны, – те больше стаей живут и к людям жмутся. Такие у них порядки.

Кони уже переходили неглубокий речной брод.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.