Дэмиан Эренбург
Гниль

Выходные данные

© Дэмиан Эренбург, 2025

-–

Настоящая книга является художественным произведением. Все персонажи, события и организации, описанные в ней, являются плодом воображения автора.

Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), событиями или местами действия являются случайными. Название города Блэкстоун используется в вымышленных обстоятельствах, и любое его совпадение с названиями реально существующих организаций или товарных знаков является непреднамеренным.

Пролог. Рождение Бога Страха

Блэкстоун, трущобы. 1983 год

В тот год Блэкстоун тонул в проклятом дожде. Его потоки вгоняли тлен в изъеденные временем камни, стекая по стенам черными слезами прокаженного города. Воздух, тяжелый и влажный, сочился запахом ржавчины, плесени и тем особым, сладковатым привкусом распада, который въедался в язык и оседал в легких навсегда.

В редких, тускло освещенных окнах обветшалых многоквартирных домов мелькали испуганные, призрачные тени – немногие оставшиеся жители этого проклятого уголка, давно привыкшие бояться даже собственного дыхания.

За запертыми на все засовы дверями они жались друг к другу, слушая бесконечный плач дождя и завывание ветра в пустых дымоходах, которое порой обращалось стонами самого Города. Бродячие псы, отощавшие и злобные, сбивались в стаи в подворотнях, рыча на каждую промелькнувшую тень.

Винсент Кроу, пророк собственной, еще не рожденной веры, двигался сквозь этот гниющий ад с хищной целеустремленностью. Идея, что зрела в нем, была чудовищна и грандиозна. Вырвать страх из человеческой души, отделить от слабости, очистить до первозданной сути и… возвести в абсолют. Сделать божеством. Новым, истинным божеством мира, где старые давно обратились в прах.

Над обвалившейся крышей ближайшего дома беззвучно кружила одинокая ворона. Ее силуэт, едва различимый на фоне свинцового неба, был молчаливым свидетелем нарождающегося ужаса.

Воздух здесь изменился. Привычный запах распада сменился чем-то иным. Резким, стерильным запахом озона, как после удара молнии, и под ним – приторно-сладкой, почти тошнотворной нотой увядающих в закрытой комнате цветов. Кроу вдохнул глубже. Он шел по следу.

Он нашел его в одной из маслянистых, радужных луж, у подножия осыпающейся кирпичной стены. Тельце, почти неотличимое от грязи. Ребенок. Кроу не знал его имени – имя лишь ярлык для бренной оболочки. Важнее было то, что пульсировало под тонкой кожей, испещренной сеточкой темных, ветвящихся прожилок. Это была Гниль. Ее темная эссенция. Ключ к проявлению первобытного ужаса.

Взгляд Кроу был лишен сострадания или отвращения, в нем застыло лишь холодное, почти лихорадочное любопытство ученого, нашедшего идеальный образец.

И в этот момент время споткнулось. Капли дождя повисли в воздухе. Отражение Кроу в радужной луже на мгновение исказилось, его губы растянулись в беззвучной, невозможной ухмылке. Это была не эмоция. Это была тектоника. Подтверждение.

Кроу прошептал, его голос был сух, как пыль забытых фолиантов.

– Страх… Он живет даже в мертвых. И в тех, кто на пороге.

Наклонившись, он коснулся холодной щеки. Трещины на его собственных пальцах едва заметно дрогнули, узнавая родственную субстанцию.

Он поднял невесомое тельце и понес его в свое убежище – подпольную лабораторию, где смрад гниющей плоти смешивался с острым запахом химикатов. Здесь, в святилище больной науки, под мигающим светом одинокой лампы, он пытался спасти мальчика. Или, вернее, спасти то, что было в нем ценно. Экспериментальная сыворотка – его собственное творение – должна была обратить процесс.

Но темная порча была сильнее. Через неделю мальчик умер. Он лежал на холодном металлическом столе, но на полу рядом, нацарапанный слабеющими ногтями, остался рисунок. Неровный, пульсирующий узор, похожий на сложную, ветвящуюся паутину. Бесконечный виток.

Кроу смотрел на этот узор, и в его глазах не было скорби – лишь холодное пламя познания. Мальчик был лишь сосудом. Слишком хрупким. Эта разрушительная сила требовала воли, способной вместить ее бездну. Такой силой обладал лишь тот, кто осмелится заглянуть в эту бездну сам. Он.

Его ассистенты, бледные тени в углах лаборатории, отшатнулись, когда Кроу взял шприц с темным, маслянистым экстрактом, извлеченным из тела ребенка. В их глазах плескался ужас не только перед неведомым, но и перед ледяным безумием их наставника. Он не обратил на них внимания.

Игла вонзилась в вену. Боль была мгновенной, разрывающей, но он стиснул зубы. Это было не насилие. Это было причастие.

Стены лаборатории затрещали. Из щелей, из-под пола, полезли черные, лоснящиеся корни, толстые, как змеи. Они извивались, обвивая ассистентов, которые сдавленно вскрикнули, прежде чем корни впились в их плоть, высасывая не просто жизнь – кристаллизованный ужас с их лиц.

Собственная плоть Кроу растворялась, сливалась с этими корнями. Его сознание расширялось, вбирая в себя их предсмертные вопли, их отчаяние.

Его голос, теперь глухой и многогранный, словно говорил сам город, прогремел в пустеющей лаборатории.

– Этот город слишком долго молчал… Теперь у него будет голос.

Корни впивались в него, но не убивали. Они питали его – страхом ребенка, страхом ассистентов, его собственным запредельным страхом, который теперь становился его сутью. Город пил этот концентрированный ужас, становясь зеркалом их душ, оживая, обретая сознание. Тело Кроу растекалось по полу, черной, пульсирующей массой впитываясь в камень, в землю, становясь плотью и кровью Блэкстоуна.

Когда его сознание уже почти растворилось в пульсирующей тьме Города, последним осмысленным движением Винсент Кроу дотянулся до своего лабораторного журнала, лежавшего на краю стола. Корявым, ломающимся, уже почти нечеловеческим почерком он вывел на последней открытой странице.

«Блэкстоун – Государь. Я стал Его языком».

Его рука, сделавшая последнюю запись, безвольно упала. Тело Кроу окончательно потеряло форму, растекаясь по полу черной, пульсирующей массой, жадно впитываясь в камень, в саму землю. А на столе, нетронутый этой тьмой, остался лежать дневник, открытый на последней, пророческой странице.

На стене лаборатории, там, где раньше была лишь сырая штукатурка, проступил тот самый детский рисунок – зловещий узор паутины, начертанный не мелом, не краской, а самой сгустившейся тьмой. Предвестие будущего.

Под полом прокатился глубокий, утробный гул. Новорожденный и чудовищный Блэкстоун сделал свой первый вздох. Камни дрогнули. И тысячи невидимых глаз уставились из мрака стен, наблюдая.

Бог Страха родился. И имя ему было Блэкстоун.

Глава 1. Зеркало лжи

Квартира Рэйвена Локхарта, Блэкстоун. Семнадцать лет спустя

Боль вырвала Рэйвена Локхарта из рваного сна. В нем тени Блэкстоуна обретали плоть, преследуя его по бесконечным, извивающимся коридорам гигантского, больного организма. Боль впилась в левую руку. Привычно. Но с новой, злорадной силой. Тупые, изматывающие толчки поднимались от запястья к плечу. По венам струилась стылая, тягучая Гниль.

Он открыл глаза. Серая реальность мансарды обрушилась на него гнетущей пустотой. Тишиной, которая давила сильнее любого веса. Низкий потолок, испещренный паутиной темных трещин, был картой его собственной, зашедшей в тупик жизни.

Эта въедливая боль в руке вцепилась в него, возвращая на пять лет назад, в тот день на заброшенной заводской окраине. Его художественная одержимость, его поиск «истинной» фактуры Блэкстоуна завели его тогда в сырой, заваленный мусором подвал. Там таилось темное, пульсирующее нечто – клубок живых черных корней.

Одно неосторожное прикосновение. Тень коснулась его в ответ, оставив на запястье вечный, болезненный узор. Тонкую, черную сеть, расползающуюся под кожей, словно ядовитый мицелий. С тех пор его жизнь и его искусство изменились.

Утро было тусклым, промозглым. Блэкстоун нехотя позволял дневному свету просочиться сквозь вечную пелену смога, едва пробиться через единственное, никогда не мытое окно. Сквозь мутное стекло проступал противоположный дом, серый и безликий, с темными прямоугольниками окон. Редкие обитатели этих верхних этажей задергивали шторы, чтобы не впускать в свои жилища сам взгляд Города.

Внизу, на улице, иногда проносился приглушенный шум проезжающей машины, торопливые шаги одинокого прохожего. Но чаще царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием.

Пыльные лучи выхватывали из полумрака островки убожества: продавленный диван, шаткий стол, заваленный засохшими тюбиками краски и пустыми бутылками, мольберт с холстом, отвернутым к стене. Очередная попытка запечатлеть душу Блэкстоуна, закончившаяся грязными разводами, приступом бессильной ярости.

Двадцать семь лет. Блэкстоун высосал из Рэйвена все соки, состарил его душу раньше времени. Оставил выжженную пустыню, где вместо чувств росла глухая, всепоглощающая апатия. Художник. Слово, которое отзывалось во рту привкусом пепла.

Он смутно помнил другие времена. Мир был ярче. Рядом была мать. Ее теплые руки, тихий голос, пахнущий травами. Ее глаза, темные, как его собственные, полные света. Эти воспоминания были далекими, почти нереальными. Словно из другой жизни, чуждой этой тьме, что поселилась в нем после того дня на заводе.

Он с трудом поднялся. Мышцы ныли, будто он всю ночь таскал мои камни. Слабость была его постоянной спутницей.

На коже левой руки, где боль была особенно сильной, отчетливо проступали темные, почти черные прожилки. Сложный, ветвящийся узор, похожий на сеть тончайших корней, вросших глубоко под кожу. Они едва заметно пульсировали в такт его неровному сердцу. Их присутствие было постоянным. Клеймо. Знак того, что Город уже вживил в него свои корни.

Он перевел взгляд в треснувшее зеркало. На мгновение в глубине его собственных глаз, цвета воронова крыла, вспыхнули и погасли тревожные алые искры.

Пошатываясь, он добрел до крохотной ванной. Смрад сырости, плесени и застарелой грязи был почти невыносим. Из ржавого крана монотонно, как отсчет последних секунд, капала вода.

Зеркало над раковиной. Старое, с амальгамой, пошедшей пятнами, с глубокой трещиной, рассекавшей его по диагонали. Оно жило собственным распадом. Искажало, глумилось, превращая любое лицо в карикатуру.

Он заставил себя посмотреть, ожидая увидеть привычное: осунувшееся, небритое лицо, темные круги под глубоко посаженными глазами, спутанные волосы. Весь набор признаков человека, махнувшего на себя рукой.

Но сегодня из зеркала смотрело нечто иное.

Из его мутной, расколотой глубины, как из портала в иной, более упорядоченный и оттого жуткий мир, на него смотрел незнакомец. Образ, преследовавший его в ночных кошмарах.

Высокая, идеально прямая фигура в безупречном темном костюме и шляпе. Она скрывала верхнюю часть лица, но оставляла на виду тонкие, чуть насмешливые губы. Винсент Кроу. Имя, ставшее в Блэкстоуне синонимом запредельного ужаса и непостижимой власти. Легенда, воплотившаяся в камне и тени этого города.

Кроу молча, с жестом, полным снисходительного превосходства, протягивал Рэйвену карту. Обугленный, сморщенный кусок пергамента, с выжженными извилистыми линиями улиц Блэкстоуна. Пергамент, с тошнотворной достоверностью напоминавший выделанную человеческую кожу, которая еще помнила прикосновения.

Рэйвен застыл. Сердце пропустило удар, затем забилось часто-часто, как пойманная птица. Холодный пот выступил на висках. Это было присутствие. От фигуры исходила аура абсолютной власти, древнего, нечеловеческого знания. Что-то в ней было от самого Блэкстоуна – вечное, хищное, беспощадное.

Он пытался крикнуть, но из горла не вырвалось ни звука. И в этот момент фигура в зеркале – Кроу – улыбнулась.

Улыбка породила вибрацию, зародившуюся в костях.

Она прошла по полу, заставив тихо застонать ржавые трубы. Волна ледяного статического электричества подняла дыбом волоски на его руках, и воздух в тесной ванной стал невыносимо плотным, прежде чем исчезнуть.

И тогда рассмеялось само зеркало. Оно лопнуло. Распалось на тысячу осколков, острых, как лезвия.

Они медленно, почти танцуя, осыпались на грязный кафельный пол. Безмолвная метель битого стекла.

Рэйвен инстинктивно закрыл лицо руками. Когда он опустил их, он увидел хаос осколков, складывающийся в послание. С тихим, едва уловимым, но отчетливым шорохом, который пробрал его до костей, они сложились в два утверждения. Два смертельных приговора, выведенные сверкающими, ледяными гранями на вековой грязи.

ПРОСНИСЬ. ТЫ – КЛЮЧ.

Ключ?

Рэйвен судорожно хватал ртом воздух.

Ключ к чему? К этому кошмару? Или от него?

Он отшатнулся, ударившись спиной о холодную, влажную стену. Паника ледяными тисками сжимала грудь. Он – ключ. Эти слова звучали как приговор.

Его взгляд метнулся по тесной ванной в поисках хоть чего-то реального. И наткнулся на него.

На ржавой трубе, подтекающей у основания, лежал оторванный темный лоскут неизвестной, похожей на пепел, ткани. На нем тускло тлела багровая нить – часть сложного, незнакомого символа. Ее цвет был вызовом этому выцветшему, умирающему миру. Оскорблением.

Он протянул дрожащую руку и коснулся его. Мягкий, теперь чуть влажный от конденсата на трубе, шелк. И запах. Странный, сложный.

Он ударил в ноздри – прохладный, как ночной дождь, омывший гранитные плиты, с едва уловимой, терпкой нотой темного, незнакомого цветка. Аромат мгновенно вызвал в памяти короткий, почти стершийся образ. Элли.

Он почти забыл о ней, списав встречу на очередную причуду Блэкстоуна. Но шарф… он был настоящим. Она была здесь? Или это тоже часть игры, которую затеял с ним Город?

Пытаясь унять дрожь в коленях, он оперся рукой о край фаянсовой раковины. И тут же отдернул руку, как от удара током. Там, где его пальцы коснулись белой эмали, проступили ржавые, бурые пятна. Его прикосновение несло в себе порчу, ускоряло распад.

Он в ужасе посмотрел на свою ладонь. Прожилки на левой руке, эта черная сеть под кожей, стали темнее, гуще. Он – носитель этой заразы? Или она – носитель его?

За окном усилился дождь. Его монотонный стук по стеклу и жестяному карнизу стал зловещим аккомпанементом. К нему примешивались другие звуки. Тихие, вкрадчивые шорохи, словно кто-то невидимый крался по его квартире. Сотни тихих голосов шептали его имя из стен, из теней, из самого воздуха.

Внезапно старый, пыльный радиоприемник в комнате, молчавший годами, ожил с резким электрическим треском. Сквозь оглушительные помехи и треск статики донесся обрывок заунывной, почти похоронной мелодии.

Затем – бесстрастный голос диктора, зачитывающего сводку городских происшествий, где слова «пропал без вести» и «необъяснимая агрессия» звучали с пугающей регулярностью.

Эфир снова утонул в помехах. Сквозь скрежет и вой начало пробиваться нечто иное.

Рэйвен вздрогнул.

Голос. Глубокий, ровный, без малейших интонаций – и оттого еще более пугающий. Голос Винсента Кроу. Он рождался в самом черепе Рэйвена, вибрируя в костях челюсти. Звук, ставший прикосновением.

Сон – это не отдых, Рэйвен. Это трещина.

Трещина в броне разума, через которую Город… просачивается в тебя. А ты давно перестал спать. Ты сам становишься этой трещиной.

Рэйвен замер. Его взгляд был прикован к собственной левой руке. Черные, змеящиеся прожилки под кожей пульсировали все отчетливее. Тот самый узор у запястья – память о дне в заброшенном подвале – теперь горел нестерпимым, ледяным огнем.

В этой боли было нечто большее, чем простое страдание. Это было узнавание. Ужасающее, интимное узнавание, как будто нейроны в его руке и нейроны в гниющем сердце этого города внезапно нашли друг друга, образуя единую, порочную цепь. Его шрам перестал быть шрамом. Он стал органом чувств.

И Рэйвен с тошнотворной, абсолютной ясностью услышал дыхание Блэкстоуна¹. Он был этим тихим, мерным, неотвратимым вздохом.

-–

1 Из монографии «Психогеография Блэкстоуна: Соматика распада» доктора Сайласа Крейна (изд. «Университетские прессы Мискатоника», 1978):

«[…] Мы должны отказаться от устаревшей метафоры „город как организм“. Блэкстоун является организмом, но организмом патологическим, переживающим перманентный топологический коллапс. Его архитектура – не застывшая форма, а проявление хронической болезни. Улицы перестраиваются не по законам градопланирования, а по логике рубцевания ткани после некроза.

Мы наблюдаем не социальные процессы, а симптомы: коллективные аффективные расстройства, локальные гравитационные аномалии и, что самое тревожное, феномен „синтаксического заражения“, когда сама структура реальности в отдельных районах начинает проявлять свойства самореферентного, хищного нарратива.

Гипотеза о „Гнили“ как о внешнем патогене несостоятельна. Гниль – это аутоиммунная реакция самого Бытия на травму собственного существования, эпицентром которой стал Блэкстоун».

Глава 2. Свобода в Гнили

Канализационные туннели, Блэкстоун. Утро

Утро в Блэкстоуне редко несло с собой что-то, кроме очередной порции серой безнадеги, но для детектива Артура Лейна оно началось с погружения в самое буквальное и метафорическое дно Города.

Вызов привел его к неприметному канализационному люку на одной из забытых улочек, где даже вездесущий дождь брезговал смывать грязь.

Это был один из тех тупиков в Рабочем квартале, где время остановилось лет тридцать назад, оставив после себя лишь облупившуюся краску на фасадах, ржавые решетки на окнах давно закрытых лавок и гнетущую тишину.

Единственными признаками жизни были тощая, облезлая кошка, испуганно метнувшаяся в подворотню, да редкие, плотно задернутые занавески, за которыми угадывалась затаенная, пугливая жизнь.

Воздух наверху был пропитан обычной городской вонью. Но то, что ударило в ноздри, когда патрульные с натугой сдвинули тяжелую чугунную крышку, было иным.

Густой, тошнотворный смрад гниения, влажной земли и холодной, мертвой воды, смешанный с резким, металлическим привкусом ржавчины и… чего-то еще. Чего-то сладковатого и неправильного, от чего волосы на затылке вставали дыбом.

Лейн поморщился, но не отступил. За двадцать лет службы в этом проклятом городе он успел привыкнуть к запахам, от которых обычного человека вывернуло бы наизнанку. Тяжесть, которую он нес въелась в саму его плоть.

Его лицо, бледное и почти пепельное, было картой из резких, жестких линий, словно застывшая маска боли. Фигура, когда-то крепкая и прямая, ссутулилась под этой невидимой ношей. Темные волосы на висках пронзали резкие, преждевременные пряди седины – ледяные отпечатки того дня, когда его мир рухнул. Они были вечно всклокочены, словно он только что вырвал их в приступе отчаяния. Глаза – когда-то ярко-голубые, теперь мутные, выцветшие, как старая фотография – источали застарелую злобу и почти потухшую надежду.

Год назад тьма, гнездившаяся в самом сердце этого Города, поглотила его дочь, Анну. Она была изменена, превращена в нечто темное и чудовищное. Он видел это своими глазами, видел, как его маленькая девочка превращается в нечто… иное, прежде чем ее окончательно забрала тьма.

Теперь он искал не столько ее, сколько способ либо вернуть ее из этой бездны, либо отомстить за ее искалеченную душу. Присоединиться к ней. Или просто сойти с ума окончательно.

Он перекинул ноги в открытый люк, игнорируя предостерегающий возглас молодого патрульного, и начал спускаться по скользким, ржавым скобам в зловонную темноту.

Его старое, потертое пальто – вечный спутник в любую погоду – цеплялось за выступы. На правом рукаве темнела аккуратно зашитая дырка – след от пули, память о той перестрелке, где погиб его напарник много лет назад.

Блэкстоун забирал все. Рано или поздно.

Внизу царил мрак, разгоняемый лишь тусклыми лучами полицейских фонарей, выхватывающих из темноты блестящие от влаги изогнутые стены туннеля, сплетения труб и поток мутной, медленно текущей воды. Зловонный воздух был тяжел, а тишина нарушалась лишь мерным капаньем воды да торопливой возней невидимых обитателей.

Когда луч фонаря метнулся в сторону, из темноты на мгновение блеснули десятки наглых, бусинкоподобных глаз – огромные крысы, хозяева этого подземного мира, неохотно уступали дорогу.

Эхо шагов и приглушенных голосов гулко разносилось по этому подземному лабиринту, создавая жуткое ощущение присутствия кого-то еще. Или чего-то.

Воздух был тяжелым, спертым. Пахло не просто канализацией – пахло древней, застойной гнилью, словно здесь, в недрах Города, разлагалось само время.

– Сюда, детектив, – голос одного из патрульных вывел Лейна из ступора.

Он прошел дальше по узкому бетонному карнизу. То, что они нашли, было в небольшом ответвлении туннеля, где сплетение труб создавало подобие гротескной скульптуры.

И в центре этой скульптуры было тело. Или то, что некогда им было.

Мужчина – судя по обрывкам одежды – был буквально впаян в ржавые трубы. Его кожа, серая и одутловатая, местами слилась с металлом, образуя отвратительные наросты. Руки были раскинуты, словно в последнем объятии с этим холодным, бездушным нутром Города. Но самым жутким было лицо.

Глаза широко открыты, но пусты, а губы… застыли в широкой, неестественной, почти веселой улыбке. Словно смерть стала для него извращенным освобождением от мучений.

Лейн подошел ближе, стараясь не дышать. Его разум, натренированный годами видеть в хаосе паттерны, давал сбой. Это не укладывалось ни в одну категорию: не убийство, не несчастный случай, не ритуал безумца. Это было вторжением чужой, больной логики.

По стенам туннеля, стекая вниз, к телу, тянулись вязкие, черные следы, похожие на смолу или застывшую нефть. Лейн осторожно коснулся одного из следов кончиком ботинка – субстанция была холодной и липкой.

– Что у него во рту? – хрипло спросил Лейн, кивнув на улыбающееся лицо жертвы.

Молодой патрульный, бледный, с каплями пота на лбу, с трудом сглотнул.

– Записка, сэр. Мы не трогали.

Лейн достал пинцет. Осторожно извлек из приоткрытого рта жертвы небольшой, свернутый в трубочку и пропитанный кровью клочок бумаги.

Развернув его, он увидел несколько слов, выведенных неровным, прыгающим почерком, словно писавший находился в агонии или экстазе.

«Свобода в гнили».

Лейн долго смотрел на записку. Свобода. Гниль. В Блэкстоуне эти слова часто шли рука об руку, но обычно в ином смысле. Это было похоже на больной манифест. Или предсмертное откровение безумца.

Внезапно луч его фонаря выхватил что-то в тени за сплетением труб. Движение. Он резко обернулся.

Там стояла девушка. Вся в черном, платье облегало стройную, хрупкую фигуру. Длинные, как смоль, идеально прямые волосы ниспадали до колен, скрывая часть ее бледного, как фарфор, лица. Ее глаза, даже на расстоянии, излучали холодный, потусторонний свет – как далекие звезды в безлунную ночь. Она стояла неподвижно, словно изваяние из темного мрамора.

Он замер. Эта девушка… Элли. Имя из утреннего рапорта. Девушка, оставившая художнику лоскут с багровым узором.

– Не шевелись, – резко бросил Лейн, его фонарь впился светом в неподвижную фигуру.

Она застыла. Лишь чуть склонила голову, прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто другой. Затем, так же внезапно, как и появилась, она шагнула назад, в самую густую тень, и… растворилась во мраке.

Лейн бросился туда, перепрыгивая через трубы. Но там была лишь глухая, влажная стена туннеля, покрытая слизью и той же черной, вязкой смолой. Лишь на грязном бетонном полу лежал небольшой предмет.

Почти черный шарф из холодной, пепельной ткани, расшитый тускло тлеющими багровыми узорами. Один край выглядел неровным, словно от него недавно оторвали кусок.

Он поднял его. Ткань была холодной на ощупь, но от нее исходил слабый, но отчетливый аромат – странная, прохладная смесь камня и терпкой цветочной горечи, неуловимо знакомая по описанию из дела художника.

– Детектив? Вы в порядке? – подбежал патрульный. – Там… никого.

Лейн лишь крепче сжал в кулаке шарф. Он ее видел. И этот шарф был тому доказательством. Связь. Между этим телом, художником Локхартом и этой загадочной девушкой в черном.

Пока криминалисты занимались своей работой, Лейн отошел в сторону, прислонившись к холодной стене. Он вновь взглянул на улыбающееся лицо жертвы. Кто он был? Почему оказался здесь? Что означает та записка? Вопросы роились в голове, но ответов не было.

И тут его взгляд упал на граффити. На противоположной стене туннеля, нацарапанное чем-то острым прямо по слизи и грязи, было изображение. Лицо. Скрытое тенью шляпы, с широкой, пугающей улыбкой. Лицо Кроу. Глаза на рисунке, пустые и черные, следили за ним.

Вокруг изображения, словно нимб или терновый венец, вился сложный узор из тонких черных линий, напоминающих паутину или корни, а кое-где из этого узора прорастали стилизованные, хищные бутоны черных цветов.

Лейн почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было свежее граффити. Словно сам Кроу, или кто-то из его последователей, оставил здесь свою метку, свой автограф на этом произведении ужаса.

Внезапно его рация зашипела, оживая с оглушительным треском помех. Лейн вздрогнул, схватившись за нее. Сквозь шипение пробился тонкий, искаженный голос. Голос ребенка. Голос Анны, но другой – холодный, почти безжизненный, словно идущий из глубокого колодца.

– Папа… – прошептал голос, и каждый звук нес в себе холод глубокой воды и гулкое эхо пустоты. – Он хочет, чтобы ты видел… Видел меня Его глазами…

Сердце Лейна ухнуло в пропасть. Он сжал рацию так, что побелели костяшки.

– Анна?! Анна, это ты?! Где ты?! Что он с тобой сделал?!

Но в ответ раздался лишь новый взрыв помех, а затем – тишина. Мертвая, оглушающая тишина туннеля, нарушаемая лишь мерным капанием воды и гулким эхом его собственного бешено колотящегося сердца.

Он стоял, прижав рацию к уху, тяжело дыша, чувствуя, как ледяные тиски безумия сжимают его виски. Голос Анны. Здесь. В этом аду. Или это тоже игра? Игра Кроу? Игра этого проклятого Города, который питался его болью, его отчаянием?

Лейн поднял свои мутные, выцветшие глаза и посмотрел в темноту туннеля, туда, где растворилась девушка в черном, где скалился со стены нарисованный Кроу. Он найдет ее. Он найдет ответы. Даже если для этого придется спуститься еще глубже в эту тьму. Даже если придется отдать свои глаза. Или свою душу.

Он сжал кулаки. Поиск продолжался.

Глава 3. Диалог в серых тонах

Мансарда Рэйвена, Блэкстоун. День

Тишина в мансарде Рэйвена была субстанцией. Густая, тяжелая, пропитанная запахом старой пыли и высохшего страха. Она давила на барабанные перепонки, искажая редкие звуки снаружи – далекий вой сирены, плач тормозов – до неузнаваемости.

Рэйвен сидел на краю продавленного дивана, глядя на свою левую руку. Черная сеть прожилок под кожей была сегодня темнее, ее узор – сложнее, словно невидимый каллиграф вводил под кожу новую дозу ядовитых чернил.

Мир за окном был абстракцией. Реальность была здесь: в пульсации Гнили под кожей, в призрачном тепле странного лоскута в кармане и в ледяном покое разбитого зеркала в ванной.

Стук в дверь был святотатством.

Три удара, твердые и требовательные, как удары молотка по крышке гроба. Рэйвен вздрогнул. К нему никто не приходил. Никогда. Город пожирал своих жителей в тишине, он не стучал в двери.

Стук повторился, громче, настойчивее. Это был звук мира, от которого Рэйвен пытался спрятаться. Мира правил, отчетов и холодной, безразличной логики.

Он поднялся, двигаясь словно в вязкой, невидимой среде. Каждый шаг отдавался глухим эхом в костях. Его рука легла на холодную ручку. Поворот. Ни щелчка, ни сопротивления. Дверь просто отошла внутрь. Замки в Блэстоуне были иллюзией.

На пороге стоял человек. Он был соткан из дождя и усталости. Старое, влажное пальто, из-под которого виднелся потертый пиджак. Лицо, иссеченное глубокими, резкими линиями, складывалось в карту давно проигранных войн. Но глаза… глаза были другими.

Под тяжелыми, воспаленными от бессонницы веками, в их выцветшей, мутной голубизне было нечто знакомое. Пустота, выжженная горем. Пустота, которая эхом откликнулась на его собственную.

– Рэйвен Локхарт? – голос мужчины был хриплым, как скрежет ржавчины. Он не спрашивал. Он утверждал.

Мужчина вошел, не дожидаясь приглашения, и принес с собой запах мокрой шерсти, дешевого кофе и той особой, металлической нотки, что исходит от старого оружия. Мансарда съежилась от его присутствия.

– Детектив Артур Лейн. – Он мельком показал удостоверение, но Рэйвен смотрел не на него, а на ауру человека. Она была серой, плотной, как блэкстоунский туман, но в самом ее центре, там, где должно было быть сердце, зияла черная, кровоточащая рана.

Лейн обвел взглядом мансарду. Его профессиональный, цепкий взгляд фиксировал хаос: разбросанные кисти, засохшую палитру, пустые бутылки. Он был охотником в логове зверя, пытающимся понять его повадки по остаткам пиршества. Его взгляд остановился на холсте, отвернутом к стене.

– Я задам вам несколько вопросов, мистер Локхарт. О том, где вы были прошлой ночью.

Рэйвен усмехнулся. Звук получился сухим, трескучим.

– Здесь. Где же еще?

– В городе происходит странное, – Лейн проигнорировал его тон. Он подошел к одному из холстов, стоявших у стены. На нем был изображен городской пейзаж, но искаженный, словно увиденный сквозь треснувшее, плавящееся стекло. – Очень странное. Люди умирают. И в местах их смерти мы находим… знаки. Рисунки. Похожие на ваши.

Лейн говорил языком фактов, протоколов. Но Рэйвен слышал иное. Подтекст, вибрацию слов. Страх, который детектив пытался запереть за решеткой казенных фраз.

– Я рисую то, что вижу, детектив. То, что чувствую. Этот Город не молчит. Он говорит. Просто не все умеют его слушать.

– Говорит? – в голосе Лейна прозвучал холодный, как сталь, цинизм. – И что же он вам говорит, мистер Локхарт? Он говорит вам рисовать улыбки на лицах мертвецов?

Рэйвен замер. Он не знал, о чем говорит детектив, но само сочетание слов – «улыбки на лицах мертвецов» – отозвалось в нем тошнотворным, ледяным гулом. Что-то внутри него, сама Гниль, узнала этот образ.

Лейн, видя его реакцию, сделал шаг ближе. Его рука легла на холст, отвернутый к стене, и развернула его.

Это была та самая работа. Последняя. Та, что закончилась приступом бессильной ярости. Абстрактный кошмар из грязи и отчаяния.

Лейн смотрел на холст, и маска профессионального безразличия треснула на его лице. Он побледнел. Его взгляд был прикован к одному мазку в центре картины. К кляксе из черной и темно-бурой краски, которую Рэйвен нанес в последнем, отчаянном порыве.

– Откуда? – прошептал Лейн, и в его шепоте было больше ужаса, чем в любом крике. – Откуда ты это знаешь?

Рэйвен не понимал. Он видел лишь грязное пятно.

– Эту… улыбку, – Лейн ткнул в холст дрожащим пальцем. – Широкую. Неестественную. И эту слизь… эту черную, вязкую дрянь. Точь-в-точь как у того парня в трубах.

В этот момент их миры столкнулись. Рациональный мир детектива, где улики должны иметь логическое объяснение, и иррациональный кошмар художника, где чувства обретают форму и цвет. И оба мира оказались лишь разными отражениями одной и той же чудовищной реальности.

Лейн резко повернулся к Рэйвену. Подозрение в его глазах сменилось чистым, первобытным ужасом человека, который заглянул в бездну и увидел ее лицо.

– Кто ты такой? – выдохнул он.

– Я тот, кто рисует карту, детектив. А вы тот, кто пытается по ней идти. Только боюсь, эта карта ведет не в город, а в его рану.

Лейн молча смотрел на него еще несколько долгих, тяжелых секунд. Воздух в комнате загустел, стал почти твердым. Затем он так же резко развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

Он спускался по гулким, скрипучим ступеням, и каждый шаг отдавался в его висках глухим ударом. На площадке между этажами он разминулся с девушкой, торопливо поднимавшейся наверх. Он едва взглянул на нее: хрупкая, в простом кардигане, сжимающая в руке какой-то небольшой металлический прибор.

Их взгляды на долю секунды пересеклись – его, пустой и выцветший, и ее, светло-серый, полный сосредоточенной, почти лихорадочной тревоги. Они были лишь двумя тенями, скользнувшими мимо друг друга в этом лабиринте распада. Лейн продолжил свой путь вниз, в сырую серость улиц, не оглядываясь.

За его спиной раздались тихие, неуверенные шаги, а затем – стук в дверь мансарды. Раз. Другой. Стук, на который уже никто не ответит.

Рэйвен остался один. Он подошел к своему последнему холсту и посмотрел на него глазами детектива. И увидел. Увидел в случайном смешении красок застывшую, почти веселую улыбку мертвеца. Она была там. Она всегда там была.

Он отшатнулся от холста, тяжело дыша. Тишина, вернувшаяся в мансарду, была теперь иной, чужой. В ней появилось эхо. Эхо шагов человека, который унес с собой часть его кошмара.

Барьер рухнул. Гниль больше не была его личной тайной. Она вышла в мир. Или мир пришел за ней.

Глава 4. Когда куклы начинают видеть

Начальная школа «Эшберн», Блэкстоун. Тот же день, после полудня

Запах пыли, въевшейся в каждый камень, каждую щель, ударил в ноздри Артура Лейна с той же беспощадной силой, что и год назад. Запах тлена, заброшенности и невыплаканных детских слез. Начальная школа «Эшберн», некогда гудевшая детскими голосами, теперь стояла молчаливым, полуразрушенным памятником всем потерянным надеждам Блэкстоуна.

Вокруг раскинулся запущенный сквер, заваленный прелыми листьями и мусором. Ржавые, перекошенные качели жалобно скрипели на ветру. В окне соседнего дома мелькнул и тут же скрылся краешек грязной занавески – испуганный взгляд, не желающий привлекать к себе внимание.

Для Лейна это место было персональным мавзолеем, точкой, где его мир раскололся на «до» и «после». Год. Триста шестьдесят пять дней и ночей он мысленно возвращался сюда, в эти проклятые стены, где оборвался смех его Анны, его маленькой Энни, где ее след растворился в тенях этого пожирающего души Города.

Он заставил себя сделать шаг. Звук его ботинка, хрустнувшего по осколкам штукатурки, был оглушительным в этой вихре тишины. Воздух был плотным, спрессованным из запахов меловой пыли и окаменевшего отчаяния. Холод проникал сквозь кожу, вгрызаясь в саму структуру костей.

Он коснулся облупившейся стены. Шершавая, ледяная поверхность. Под его пальцами отслоился тонкий, хрупкий лепесток старой краски.

Желтой.

Цвета больного меда.

Цвета выцветшего солнца.

Цвета ее дождевика.

И мир качнулся.

***

Коридор школы исчез, сменившись мокрым, блестящим асфальтом вечерней улицы. Не вечный дождь Блэкстоуна, нет. Обычный, холодный октябрьский ливень. Он бежал от машины к крыльцу их дома, уже видя ее.

Маленькая фигурка в ярко-желтом, слишком большом для нее дождевике. Она стояла на самом краю, подставляя лицо струям. Свет уличного фонаря превращал дождь вокруг нее в дрожащую, сверкающую клетку.

Он опоздал. Всего на час. Бумаги. Срочный отчет. Бессмысленная рутина, которая тогда казалась важной.

– Энни, – позвал он, пытаясь перекричать шум дождя.

Она медленно повернулась. И в этот момент его сердце сжалось в тугой, холодный узел. Не потому, что она промокла. Не потому, что могла простудиться. Из-за ее глаз. В них не было обиды. Не было детского гнева. Лишь тихое, взрослое, бездонное разочарование. То самое чувство, которое он теперь видел в зеркале каждое утро.

– Ты опоздал, папа, – ее голос, почти неслышный за шумом ливня, ударил по нему громче любого крика. – Ты обещал.

– Прости, малышка, на работе… – начал он, но слова застряли в горле, липкие от собственной лжи. Какая работа? Он лгал и себе, и ей. Он просто устал. Позволил времени утечь, этому драгоценному, последнему часу.

Он протянул к ней руку. Свою, живую, теплую, настоящую. Она вложила в нее свою крохотную, ледяную ладошку. И в ее прикосновении не было доверия. Лишь покорность. Принятие того, что обещания могут быть нарушены. Что отцы могут опоздать. Что мир – это место, где ты стоишь один под холодным дождем.

Этот момент, эта простая, бытовая измена, была страшнее самой неизвестности, которая поглотила его дочь. Страшнее монстра. Потому что неизвестность оставляла место для борьбы, для поиска, для ярости. А это воспоминание не оставляло ничего, кроме пустоты. Его нельзя было допросить. Его нельзя было выследить. Его нельзя было даже ранить.

Воспоминание стало острым осколком стекла, проглоченным в тот вечер, и теперь вечно резавшим его изнутри.

***

Лейн резко отдернул руку от стены. Желтый лепесток краски, сорвавшись, закружился в воздухе и упал на грязный пол. Реальность заброшенной школы обрушилась на него с новой, невыносимой тяжестью.

Он понял. Его вина была не в том, что он не смог найти ее. Не в том, что он оказался бессилен перед ее исчезновением. Его настоящая, его первородная вина была в том, что он не успел спасти ее от того взгляда под дождем. От знания, что ее мир может ее предать, еще до того, как этот мир показал свои настоящие клыки.

Он был не просто детективом, ищущим месть. Он был отцом, который опоздал навсегда.

И теперь он шел дальше по коридору, ведомый не надеждой, а архитектурой собственного провала.

Каждый шаг по гулким, замусоренным коридорам отдавался в его душе глухим, ноющим эхом. Стены, облупившиеся и покрытые плесенью, хранили на себе не только следы времени, но и нечто более зловещее. Детские рисунки.

Они были искажены, наполнены подсознательным ужасом: лица с пустыми, вырванными глазницами или с глазами, из которых, словно ядовитые побеги, росли тонкие черные нити, сплетающиеся в жуткие узоры. Он еще не знал, что это за узоры, но видел их неправильность, их чужеродную, больную логику.

Он знал, куда ему нужно. Третий «Б». Класс Анны.

Дверь, перекошенная и сорванная с одной петли, с предсмертным скрипом, поддалась его нажиму.

Внутри царил тот же запах пыли и тлена, но к нему примешивался еще один, едва уловимый, приторно-сладковатый аромат, как от увядших цветов на забытой могиле.

Здесь время застыло. Маленькие, пыльные парты сиротливо стояли рядами. Выцветшие, оборванные плакаты все еще цеплялись за стены, как призраки ушедшего детства. На классной доске остались полустертые меловые надписи: неразборчивые слова, похожие на таинственные руны.

И тишина. Мертвая, абсолютная тишина, в которой до сих пор висел последний, невысказанный вопрос его дочери.

Из разбитого окна, затянутого паутиной и грязью, на него неподвижно смотрела черная ворона. Ее голова была чуть склонена набок, а в ее черных глазах-бусинках застыли пустые осколки ночи, безучастно взиравшие на незваного гостя.

Его взгляд, тяжелый и мутный, сразу же нашел ее парту – третью от окна, во втором ряду. И то, что лежало на ней, заставило его сердце сжаться в ледяной, болезненный комок.

Кукла. Тряпичная, неуклюже сшитая, но бесконечно дорогая его сердцу. Лили. Любимица Анны. Он помнил, как дочь часами возилась с ней, подбирая лоскутки для платья, пришивая волосы из старой пряжи, вышивая неумелыми, кривоватыми стежками улыбку.

Теперь Лили лежала на пыльной столешнице, жалкая и беззащитная. Вместо глаз у нее зияли пустые, темные дыры. Кто-то – или что-то – с жестокой аккуратностью вырвал пуговицы, оставив на их месте эти раны.

Лейн медленно подошел, каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел против сильного, невидимого течения. Он осторожно, почти благоговейно, взял куклу в руки.

Ткань была ветхой, пропитанной запахом пыли и забвения, но от нее исходило слабое, едва уловимое тепло, словно внутри еще теплилась искра жизни. А еще – тонкий, почти забытый запах детской комнаты: что-то неуловимо сладкое, как молоко, смешанное с ароматом лаванды и едва ощутимой ноткой старых, любимых книг. Этот контраст с окружающим ужасом был почти невыносим.

Он провел огрубевшим пальцем по тому месту, где должны были быть глаза. И в оглушающей тишине его сознания прозвучал ее голос – чистый и звонкий, как в тот последний, мирный день.

Папочка, смотри, я пришью Лили новые глазки! Она должна видеть правду, да, пап?

И это эхо, это простое, невинное слово – «правда» – теперь звучало как приговор.

Правду. Какую правду она увидела здесь, в этих стенах, его маленькая, беззащитная Энни? Какую правду открыл ей этот Город, пожирающий невинность?

Он судорожно вздохнул, оглядываясь по сторонам. Класс был пуст. Но сама пустота была живой, внимательной. Она давила на виски, вызывая тошноту.

Пол под ногами едва заметно завибрировал. Кукла в его руках словно слегка сжалась, ее тряпичное тельце на мгновение потеплело, а затем снова стало холодным. Он крепче стиснул ее, боясь, что и она сейчас рассыплется прахом.

Его взгляд снова метнулся к стенам. Среди старых, выцветших детских рисунков, теперь он различал новые, более зловещие. Нацарапанные грубым мелом, они выделялись своей свежестью и уродством. Ухмыляющееся лицо Кроу, с его вечной шляпой, скрывающей глаза, но не скрывающей всезнающей, садистской улыбки.

И снова эти проклятые узоры – черные, извивающиеся сети, оплетающие все, и хищные, раскрывающиеся бутоны темных цветов, словно расцветающие на самом отчаянии. И корни, прорастающие сквозь искаженные детские фигурки, словно сама земля Блэкстоуна пыталась поглотить их. Лейн узнавал этот почерк, этот стиль – стиль первобытного ужаса, который теперь пропитывал весь Город.

Он заставил себя оторвать взгляд от этих посланий тьмы и снова посмотрел на парту Анны. Рядом с тем местом, где лежала кукла, проступила еще одна деталь, которую он не заметил сразу.

Надпись. Вырезанная чем-то острым, возможно, ножом, на старом, исцарапанном дереве. Те же три слова, что и в записке из канализации.

«Свобода в гнили».

Лейн выругался сквозь стиснутые зубы.

Какая, к черту, свобода?! В этом всепоглощающем распаде, в этом безумии, которое сочилось из каждой трещины Блэкстоуна? Это был какой-то извращенный культ, какая-то чудовищная философия, которую проповедовал Кроу и его невидимые последователи.

Волна бессильной ярости и жгучего отчаяния поднялась в нем. Он хотел кричать, крушить эти парты, эти стены, но лишь крепче сжал куклу. Это все, что у него осталось от Анны. Эта безглазая, молчаливая свидетельница ее последних минут.

Он должен был уйти отсюда. Немедленно. Пока это место, пропитанное его горем и зловещими знаками, не поглотило остатки его рассудка. Прижимая куклу к груди, как самое драгоценное сокровище, он уже сделал шаг к выходу, когда его взгляд зацепился за еще одну деталь.

На спине куклы, там, где когда-то была пришита бирка с именем «Лили», теперь виднелась свежая, только что сделанная надпись. Нацарапанная тем же белым мелом, которым были изрисованы стены. Одно короткое, леденящее кровь слово. Одно слово, обращенное не к нему, а из него.

«Видит».

Лейн замер, будто его ударили под дых. Кукла в его руках оставалась тряпичной, но из ее пустых, темных глазниц в него вдруг впился невидимый, всезнающий, почти насмешливый взгляд.

Кто видит? Кукла? Кроу? Или… он сам? Становится ли он глазами того, кто забрал его дочь, того, кто превратил его жизнь в этот бесконечный кошмар?

Он выбежал из класса, из школы, спотыкаясь и едва не падая, на улицу, под холодные, безразличные струи вечного блэкстоунского дождя. Он бежал, не разбирая дороги, прижимая к груди безглазую тряпичную куклу, которая теперь казалась ему не просто игрушкой, а каким-то жутким артефактом, ключом к пониманию того ужаса, что окутал Город.

Он не знал, куда бежать, что делать дальше. Но одно он знал точно. Он не остановится. Он найдет ответы. Он заставит их заплатить. Всех.

Кукла в его руках была единственным якорем в этом бушующем море безумия. Его последняя связь с прошлым. И, возможно, его единственный, пусть и страшный, проводник в будущее. Если у него вообще оставалось будущее в городе, где даже куклы начинали видеть.

Глава 5. Наука симбиоза

Секретная лаборатория Вальтерса, Блэкстоун. 1995 год

Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп безжалостно заливал помещение, отделанное тускло поблескивающей нержавеющей сталью и белым кафелем. Воздух был густым от запаха антисептиков, озона и едва уловимого, тревожного металлического привкуса, который всегда сопровождал эксперименты.

Над операционным столом склонился Генри Вальтерс. Тогда еще молодой, он был одержим почти религиозной верой в безграничные возможности науки. В его почти бесцветных, ледяно-голубых глазах горел фанатичный блеск, а зрачки были неправдоподобно расширены, словно стремились впитать весь свет и тьму этого мира.

На столе, пристегнутый широкими кожаными ремнями, лежал человек. Или то, что от него осталось. Бездомный бродяга, подобранный на задворках Блэкстоуна, без имени, без прошлого – идеальный материал для Проекта «Танатос».

Вальтерс был одним из немногих, кто осмелился продолжить дело, начатое Винсентом Кроу более десяти лет назад. Кроу исчез, растворился, стал мифом, самим Городом, но его наследие – исследования этой темной, преобразующей силы – жило в умах его самых преданных последователей. И Генри Вальтерс считал себя не просто последователем, но избранным жрецом новой, ужасающей науки.

Он аккуратно ввел иглу шприца, наполненного темной, маслянистой субстанцией – концентрированным экстрактом темной эссенции, модифицированным по его собственным формулам – в вену подопытного. Тот дернулся, замычал сквозь кляп. Его глаза широко раскрылись в первобытном ужасе.

Вальтерс бесстрастно наблюдал. Его лицо было маской холодного научного любопытства. Он не чувствовал жалости. Жалость – это атавизм, ненужная эмоция, мешающая постижению истины. А истина, как он верил, скрывалась в самой сердцевине распада.

– Эта субстанция… – прошептал Вальтерс, его голос был тих, но полон лихорадочного возбуждения, пока он диктовал наблюдения на старенький кассетный диктофон. – Это не болезнь. Это… ключ. Ключ к следующей ступени эволюции. К преодолению бренности плоти.

Первые изменения начались почти сразу. Кожа подопытного пошла трещинами, словно сухая земля в засуху. Из разломов показались темные, узловатые побеги, похожие на корни неизвестного растения или на нити грибницы, прорастающие сквозь мертвую древесину.

Они росли с неестественной скоростью, извиваясь, пронзая кожаные ремни, впиваясь в металл стола. Подопытный забился в конвульсиях, его мычание перешло в протяжный, нечеловеческий вой, от которого стыла кровь в жилах даже у закаленных лаборантов, наблюдавших за процессом из-за пуленепробиваемого стекла.

Черные нити-корни оплели его тело, превратив его в гротескный кокон. Они прорастали сквозь бетонный пол, дробя его, устремляясь вглубь, к самому сердцу Блэстоуна. Стены лаборатории затрещали. По ним поползли темные жилы – само здание становилось частью этого чудовищного метаморфоза.

– Поразительно… – выдохнул Вальтерс, его глаза горели безумным огнем. – Полное слияние. Симбиоз. Плоть становится частью более великого организма… Города…

Внезапно один из самых толстых корней, вырвавшийся из груди подопытного, резко метнулся в сторону и с хрустом пронзил защитное стекло, заставив лаборантов с криками отшатнуться. Но было поздно. Тонкие, как иглы, отростки корня обвились вокруг них, и через мгновение они застыли, их тела начали быстро покрываться такой же корой, превращаясь в неподвижные, уродливые изваяния.

Проект «Танатос» вышел из-под контроля. Или, быть может, он просто достиг своей истинной цели.

Страх испарился, оставив Вальтерса одного с благоговейным трепетом перед силой, которую он пытался обуздать. На столе, где только что был подопытный, теперь пульсировало хитросплетение корней – единое, живое сердце.

А затем корни втянулись обратно в пол, увлекая за собой все, что стало их частью, оставляя после себя лишь разрушенную лабораторию, запах озона и едва слышный, глубинный гул, идущий из-под земли.

На столе остался лишь диктофон Вальтерса. Запись продолжалась еще несколько секунд, запечатлев его последние слова, сказанные уже изменившимся, дребезжащим голосом:

– …эволюция требует жертв… Она… она выбирает… она пишет новую историю… Я должен… понять…

Архив заброшенной городской больницы, Блэкстоун. Настоящее время

Ханна Дэниелс поежилась, плотнее запахивая старенький кардиган.

Холод в этом крыле больницы был не только физическим, но и метафизическим, пробирающим до костей. Запах плесени, старой бумаги, лекарств и несмываемой больничной тоски висел в воздухе, тяжелый и удушливый. Изредка тишину нарушал лишь шорох – то ли крысы в стенах, то ли сам Город вздыхал во сне.

Лучи ее фонарика выхватывали из темноты бесконечные ряды пыльных стеллажей, заставленных папками, коробками, журналами – бумажным кладбищем человеческих историй и страданий.

Она была хрупкой на вид, но в ее прямой, чуть напряженной осанке сквозила упрямая, почти фанатичная решимость. Под ее большими светло-серыми глазами, скрытыми за стеклами очков в тонкой металлической оправе, пролегли темные круги от многих бессонных ночей. Светлые, пепельные волосы были небрежно собраны в пучок, но несколько тонких прядей выбились и падали ей на бледный лоб.

Ханна была ученой. Биохимиком. Но сейчас ее вел вперед не научный интерес, а тяжесть прошлого – давящий груз ответственности за трагедию, к которой, как она верила, ее рука была причастна.

Много лет назад, будучи амбициозной аспиранткой, она оказалась частью проекта, который закончился катастрофой. Проекта, который, как она теперь начинала понимать, мог быть связан с тем, что сейчас пожирало Город. Ее тогдашний руководитель, гениальный, но безрассудный профессор Себастьян Моргрейв, погиб, а несколько коллег бесследно исчезли.

Ханна выжила. Но та катастрофа оставила на ее плече уродливый, бледный шрам – след от энергетического выброса, который убил профессора Моргрейва. Теперь ее целью было не просто понять эту разрушительную силу, но искупить свою вину.

Она искала дневники Генри Вальтерса. Того, кто, по слухам, был ближе всех к разгадке природы этой городской хвори. После долгих поисков она наконец получила наводку, что его записи могут храниться здесь, в архиве этой давно заброшенной лечебницы.

Ее тонкие, замерзшие пальцы перебирали папки. Наконец, в одной из самых дальних, заваленных хламом секций, она наткнулась на неприметную картонную коробку без всяких опознавательных знаков. Сердце Ханны забилось чаще.

Внутри, среди пожелтевших бумаг и старых фотографий, лежал толстый, потрепанный блокнот в кожаном переплете. Дневник Генри Вальтерса.

Дрожащими руками она открыла его. Страницы были испещрены убористым, нервным почерком, формулами, схемами и пугающими описаниями экспериментов. Кровь стыла в жилах. Среди схем и рисунков ее внимание привлек один, особенно сложный.

Это был чертеж органической структуры – гибрида человеческого мозга и гигантского гриба, опутанный мириадами корней и нервных волокон.

Подпись гласила:

«Ядро Города. Эпицентр. Источник?»

И на самой структуре, похожей на переплетение ДНК, Ханна с ужасом разглядела множество мелких, но отчетливых трещин. Сама основа этой системы была повреждена, нестабильна.

Почерк был другим – неровным, торопливым, полным отчаяния. Это было письмо от профессора Себастьяна Моргрейва, написанное им незадолго до гибели и каким-то образом попавшее к Вальтерсу.

Ханна… Если ты это читаешь, значит, я провалился.

Мы заигрались с огнем, мы разбудили то, что должно было спать вечно.

Оно… оно меняет все. Оно проникает в мысли, в материю.

Я искал «ключ», я верил в «гармонию»… Господи, какая гордыня.

Они знали, что я умру. Или стану… этим.

Но ты… ты должна закончить то, что начал я. Не мои исследования – их нужно сжечь! Ты должна найти способ… разорвать этот цикл.

Слезы застилали Ханне глаза, горячими каплями падая на пожелтевшую бумагу. Она сжала письмо в кулаке. Сердце разрывалось от боли, вины и ярости.

Разорвать цикл… Но как?

Что она, одна, могла сделать против этой чудовищной силы, которая поглотила ее наставника, которая, возможно, была связана с ее собственной давней ошибкой, и которая теперь превращала людей в нечто невообразимое?

Она снова посмотрела на чертеж «ядра города» в дневнике Вальтерса. Трещины на ДНК-подобной структуре…

Может быть, в этом был ключ? Если система нестабильна, значит, ее можно разрушить? Или… переписать?

Ханна вытерла слезы. Скорбь никуда не делась, но к ней примешалась холодная, стальная решимость. Она не знала, как, но она сделает это. Ради профессора Моргрейва. Ради всех, кто стал жертвой этого ужаса. Ради собственного искупления.

Она уничтожит это чудовищное творение.

Даже если ей придется повторить самые опасные эксперименты Вальтерса.

Даже если ей придется самой заглянуть в бездну.

Сжимая в одной руке дневник Вальтерса, а в другой – письмо своего погибшего наставника, Ханна Дэниелс вышла из пыльного, холодного архива навстречу неизвестности, навстречу борьбе, которая могла стоить ей всего. Но она была готова. Цикл должен быть разорван.

Глава 6. Эксперимент с надеждой

Подвал заброшенной секции городской больницы, Блэкстоун. Ночь

Подвал старой, давно заброшенной секции городской больницы встретил Ханну Дэниелс затхлым, спертым воздухом, в котором смешались запахи сырой земли, плесени и чего-то неуловимо медицинского, словно призраки прошлых страданий все еще витали здесь.

Слабый, дрожащий луч ее налобного фонарика выхватывал из темноты обшарпанные бетонные стены, покрытые влажными подтеками, ржавые трубы, уходящие в неизвестность.

Тишина здесь была почти абсолютной, нарушаемая лишь ее собственным прерывистым дыханием и мерным капанием воды где-то в дальнем углу.

Идеальное место для того, что она собиралась сделать. Идеальное и ужасное одновременно.

В центре импровизированной лаборатории, на старом металлическом столе, покрытом стерильной простыней, лежал мальчик. Лет семи, не больше.

Его маленькое тельце было напряжено, кожа – неестественно бледной, почти прозрачной, испещренной той самой темной, ветвящейся сетью прожилок, которую Ханна слишком хорошо знала. Эта темная порча уже глубоко проникла в него, медленно, но верно превращая ребенка в нечто иное. Он был одним из многих «потерянных» детей Блэкстоуна, которых Город забирал себе, словно голодный зверь.

Ханна нашла его почти случайно, в одном из заброшенных приютов, уже на грани того, чтобы стать еще одним молчаливым экспонатом в коллекции ужасов этого Города.

Ее руки, с этой привычной, изматывающей дрожью, с трудом удерживали шприц, пока она набирала сыворотку. Она смахнула со лба выбившуюся прядь и поправила очки.

Сыворотка, которую она с такой надеждой и таким страхом синтезировала на основе записей Вальтерса, отливала в тусклом свете фонаря слабым, перламутровым светом.

Это была ее отчаянная попытка не просто понять эту темную силу, но и обратить ее вспять. Спасти. Хотя бы одного. Доказать себе, что ее знания могут не только разрушать, что она способна искупить прошлое.

– Все будет хорошо, маленький, – прошептала Ханна, хотя знала, что мальчик ее не слышит. Он был без сознания, его дыхание было едва заметным. – Я попробую тебе помочь. Я должна… Я должна все исправить.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять стук собственного сердца, который отдавался в ушах, как похоронный барабан. Моральная сторона того, что она делала – эксперимент на ребенке, пусть и с благими намерениями – терзала ее, но голос профессора из письма, его мольба «Разорви этот цикл, Ханна», заглушал все сомнения.

Если есть хоть малейший шанс…

Игла мягко вошла в тонкую вену на детской руке. Ханна медленно ввела сыворотку, ее взгляд был прикован к лицу мальчика.

Секунды тянулись, как вечность. Ничего не происходило.

Неужели ошибка? Неужели Вальтерс был прав, и эта порча – это односторонний билет в бездну? Отчаяние холодной волной начало подступать к ее горлу.

И тут мальчик открыл глаза.

Но глаза эти не принадлежали ребенку. Пустые, без зрачков, они светились каким-то внутренним, неземным светом. Его губы дрогнули, и из его груди вырвался звук. Не крик, не стон. Песня.

Древняя, гортанная, не похожая ни на один из известных Ханне языков. Она лилась из него, странная, гипнотическая, полная какой-то первобытной силы и невыразимой тоски.

Голос мальчика стал ниже, сильнее, он вибрировал, заполняя собой все пространство подвала. Ханна различала в нем отголоски древнескандинавских саг, шаманских заклинаний, плач забытых богов.

В тот самый миг, когда жуткая песнь мальчика достигла своего пика, прежде чем оборваться, Ханна услышала за единственным, заложенным кирпичом окном подвала короткий, пронзительный крик вороны – резкий, как удар бича.

Пол под ногами Ханны задрожал. Стены подвала пошли трещинами, из которых начала сочиться густая, черная жидкость, похожая на смолу или мед. Она пахла гниением, сырой землей и… страхом. Концентрированным, осязаемым страхом.

Лучи фонарика плясали по стенам, выхватывая все новые и новые разломы. Предметы на импровизированных полках падали, разбиваясь с оглушительным звоном. Землетрясение. Но вызванное не тектоническими сдвигами, а этой жуткой, нечеловеческой песней.

– Прости… – прошептала Ханна, обращаясь не то к мальчику, не то к призраку профессора Моргрейва. – Я не могу остановиться… Я должна…

Ханна смотрела на мальчика, не в силах пошевелиться. Ее обычно сосредоточенные светло-серые глаза сейчас были широко раскрыты от смеси ужаса и какого-то болезненного узнавания.

В его светящихся глазах вдруг отразилось лицо.

Не ее.

Лицо ее погибшего наставника, профессора Моргрейва, каким он был в последние мгновения того провального эксперимента – искаженное болью, но с отчаянной мольбой во взгляде, обращенной к ней.

Песня достигла своего крещендо, заполнив подвал почти невыносимой вибрацией, а затем резко оборвалась.

Мальчик замер. Его глаза погасли. А его тело… его тело на глазах у Ханны начало меняться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.