ОКСИН
Искусственный отбор Философско-эстетические этюды

Субъективная реальность

«Arslonga, vitabrevis»¹(лат). Станислав Лем «Ничто, или Последовательность».

Бывает, живешь так в пылу ничего не предвещающей каузальной «последовательности», даже и не догадываешься о существовании еще какой-то там другой реальности, и порой так случится, матрица разноцветных пикселей расступается, давая вольную и разрешая разгуляться черному квадрату Малевича, жестко оборвав все цепочки логистик транзитного бега бинарных пар сквозь разгорячённый процессор. И вот уже размерено и чинно царит тишина, оголяя вопрошающие смыслы восклицаний вопросительно так загибающихся в знаки вопроса. Накатывает недоумение, сталкивающееся с неопределенностью. В права администрирования «Нового порядка» обстоятельно вступают разные неожиданности, отодвигающие в сторону эту привычную, равномерную и эмоционально насыщенную жизнь. «Зачем это, – думаешь ты, – наверно, какой-то сбой, может, скачок напряжения или еще что… Надо бы как-то пошустрее разобраться. Придать импульс действию. Вот поменяю видеокарту или даже блок, и все встанет на свои места. Это, наверно, поможет, да и давно пора было бы сделать апгрейд, правда, все руки не доходили». «Манит, манит, манит карусель… по замкнутому кругу». Но вдруг опять «черный дым над тайгой» и неожиданно так прозрев, начинаешь хоть что-то понимать «словно ты на планете чужой». Действительно, нам не рады?! Азарт, ажиотаж, неистовое рвение в гонке со временем, желание взять и преодолеть черную полосу неудач, оторваться от преследователей злонамерено отравляющих судьбы и сведения историй виртуальной реальности и все оказывается напрасным. По-видимому, где-то замкнуло не в той системе? Негодование сразу сменяется порывистым смехом, пробивающимся сквозь слезы, эмоциональный фон смягчается стужей раскаяния. «Прости, Земля, мы ведь еще растем, своих детей прости за все, за все…». Да это оказывается еще и далеко вовсе не механистическая материя и со всем этим гораздо сложнее будет по уму разобраться. Что же делать? Пустится в историчность искать на стыках времен и перекрестках судеб состояния радостного погружения в визуализацию наступившего будущего, окунув психику в эйфорию, или же заняться собой? Упущенные возможности, «унесенные ветром» порой так теребят душу, эту капризную особу «с ветром в поле когда-то повенчанную». А уж с разумом совсем беда в ветреную то непогоду «ветром голову надуло ту-лу-ла, в голове моей замкнула ла-ла-ла». Приходится мыслить сердцем и созидать архитектуру пространства чувством. Вот так, не теряя самообладания, прямо с колес въезжаешь в обстоятельства субъективной реальности конструктивно и последовательно…

[1] Искусство обширно, а жизнь коротка.

Ух уж эти авторы да сочинители придумают невидаль какую, и главная их задача, в восприятии сюжетной линии еще больше усложнить жизнь героя, чтоб зритель ощутил полный восторг олицетворяющего присутствия в картине или же проявил сочувствие к происходящему. Сделать сценарий ярким и увлекательным. Таинственный экран, создающий образы и смыслы движения сцен почти как в ускорители частиц (АБК) сталкивает героев с обстоятельствами, ускоряющими бег сюжетного времени, завораживая и похищая, катарсис освобождает от эмоций, очищая и возвышая внутреннее, и эмоционально оживляет внешнее развитие, олицетворяя с образом живого присутствия перехватываемого разгоряченным интересом воображения. Всплеск эмоций бодрящий картину гарантирует чудо притягательной силы. Эмоциональные события сюжетной линии развиваются через конфликт, связывая время и место действия творческой симуляции, и красной линией выражает суть авторского замысла. Активно демонстрируется эмоциональная борьба воплощающегося чувства, вскрывающая формы взаимодействия субъективной и объектной реальности. Ощущается такт растущего напряжения сжимающегося в пружину и распрямляющегося времени звучащего симфонией обстоятельств в конфликте столкновения разных миров. Ритм движением захватывает и увлекает чувство. Неожиданным поворотом хода истории, так просто очаровывающим зрителя, норовят разрушить объективность этого мира, обостряя ситуацию эмоционального всплеска и вызывая удивление восторженного любопытства. Все происходящее на экране дирижирует потоком эмоций зрителя ожидающего зрелищ, и никто так никогда и не задумывается каково это главному герою выписывать пируэты под акты сцен без профсоюза и с риском для жизни. – «Эй, вы там наверху, где ваше проявление сочувствия к исполнителю?». «Он хоть и виртуальный, но все человеческое ему не чуждо!». Главный герой в киноиндустрии развлечений сосредоточен и в точности исполняет все капризы сценария, вышедшие из-под мановения руки автора, но крайне не согласен с тем, чтобы его жизнь вот так наотмашь режиссируя «усложняли» для потехи и фарс превращали в трагедию.

Кульминация осмысленного напряжения в эмоциональном воздействии на зрителя требует тщательной проработки характера – принципиальной устойчивости поведения героя и его отношения к обстоятельствам, разбирая по нотам звучания тональность полифонии его выражений и действий, присущих этой собирательной особенности побудительных мотивов. Своего рода деконструкция оценивающая объективность поведения героя. Ну и кому это понравится? Было бы все естественно, человечно и предсказуемо как в профилактории. Так нет, надо им, чтоб зритель оторваться не мог от экрана, а уж что будет с «романтиками с большой дороги» и выживут ли они вообще – мало кого волнует. Прямо беда какая, если состоится гармония равновесия – нет эмоций, и наоборот. Сплошь форс-мажорные обстоятельства. Баланс негативных и позитивных ценностей героя неизбежно сделает историю тягомотной и не привлекательной. Говорят крайне необходимо сохранить эффект побудительного воздействия изобразительной возможности, развязать не все узлы интригуя зрителя, виртуозно сыграть по нотам и каждому событию лимитное время отвести. Приемы режиссуры С. Эйзенштейна предполагают «математический монтаж» ограничивающий эфирное время восприятия для каждого действия, а динамика достигается за счет смены кадров. Видите, как дергают за ниточки, ожидая устойчивой реакции из зрительского зала. Возможно ли, сохранить сюжетную целостность и создать прецедент новизны, живущий собственной жизнью? Вот это призвание на потеху главным фигляром кренделя выписывать. И потом взмахом невидимого волшебства режиссуры созидающей могущество потоков плавных движений эмоции вызывающей сочувствие и соучастие в судьбе героя-романтика двигаемого историей, отвечающего на вызовы, не обращая никакого внимания на растущее напряжение конфликтной ситуации, рассыпающегося времени на секунды застывшей реальности. «Не думай о секундах свысока…». Но в зале царит напряжение «и пусть весь мир подождет!». Легкая зыбь непримиримости антагонизмов в построении психологических границ целесообразности обретения или утраты желаемого. Человеческая психика испытывает воздействие зеркальной дихотомии и по-другому не может реагировать на события она всегда только часть чего еще и даже когда достигает желанной цели, снова обретает несвободу. «Несчастье вообще – это правило, а каждое отдельное несчастье – исключение» (Шопенгауэр). Психика всегда стремится преодолеть меру дозволенного, и так оказывается на чужой территории со своими амбициями, неизбежно подвергая собственное бытие страданиям. Это уже хорошо понимали исповедующие гедонизм, стараясь превратить тело в конвейер удовольствия. Психика ненасытна и страстно тяготит к потоку эмоционального присутствия. Увы, целостность достижима на более высоких ментальных уровнях превозмогающих психологию разделения. В мире желанного все стремится за горизонт уходящего солнца. «Я стою на краю, на обрыве над рекой не могу пошевелить ни рукой, ни головой». Рекой времени ни исправить, ни понять, как это «добрыми делами вымощена дорога в ад». Величие собственного понимания блага неизбежно поляризует пространство психологии на «они» и «мы». Любые формы психологической зависимости это уже ощущение несвободы, даже когда они удовлетворяют потребности. Вечный конфликт поколений в произведении И. С. Тургенева «Отцы и дети». Встреча субъективной реальности и рассвета просвещения болеющего реальностью мира.

Хаос эмоций и «ни минуты покоя…» ведь бесчеловечно создавать чужие эмоции на столкновении миров в надежде все же расколоть внутренний мир потенций и перенести сюжетную линию в зону души окунув ее в поляризованное пространство нелегкого выбора. Какой ей быть злой или доброй, вероломной или справедливой, отчаянной или умиротворенной? Кульминация требует напряжения и всплеска побудительного шага навстречу, потрясая воображение внутренним откровением или же внешним действием. Ошеломляющее деяние ускоряет бег воспринимаемого времени, принуждая зрителя застыть в напряженности момента происходящего. Открыть самую ужасную тайну и наконец, нечаянно удовлетворить любопытство. Брешь между субъективной реальностью ожидаемого и объективной фактурной доступности все время мерцает, открывая чаяния и закрывая надежды. Действие действительности, осуждающее страдательное восприятие напряжения души принимающей поток времени смещает центр добра силой провозглашаемой власти (победителей не судят), даже если намерения не совсем благи. Всегда побеждает добро или зло, особенным образом организуя пространство бытия. Кульминацией объединяются смыслы сюжетной перспективы удовлетворяющей зрительское ожидание. Если нет, то придется сформулировать открытый вопрос, на который ответит сам зритель. События могут быть цикличными, перетекая из конца в начало с возвращением главного героя и движимые восприятием управляющей идеей. Но главная задача еще больше усложнить жизнь героя!И это так бодрит что даже при возвращении не чувствуешь себя в безопасности. Эмоциональный всплеск и герой выходит за рамки сюжетной линии, восставший титан бросивший вызов Богам! Бушующая стихия, отрицающая несправедливость предвзятого отношения сценария: «кто внемлет, прислонив ухо к образу моего бытия, услышите мой вопль восприятия реальности?» – глаголет он. «Она для меня как ни для кого важна! Что позволяет преодолевать ночь небытия и все же быть». Тень, живущая системой фиксации чужого воображения, усилиями трансляции экрана становится личностью и заявляет о своей претензии на бытие. Проходит путь от психологии противоречивого чувства к потребности прямого обращения к личности автора в желании обуздать герменевтику объединяющих его с творцом смыслов. Образ в поточном действии трансляции становится объектом и требует объективного отношения к его присутствию.

Так может, следует, задастся вопросом какая реальность на самом деле виртуальная, задвигаемая на верхнюю полку в ноумен поточно образующая целостность явления или психологически разделенная, но зато рефлексивно близкая к пониманию? Обычно мы не разделяем понятия бытие и сущее, но они принципиально различны. И если для бытия ценностью выступает полнота функции в ее Целостности что и будет истина, то в системе оценки сущего это будет означать, эмпирически доступно и эмоционально желаемо. «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!» (Пушкин).

Взгляд героя с экрана на человеческое бытие это позиция виртуальной несамостоятельности тоскующей о полноте бытийной почти реализм повторения субъективной реальности. Мы с героем родственники по несчастью субъективной природы. Сможем ли мы услышать исповедь героя, глубину откровений борющихся противоречий в его игровой судьбе? Субъект, собирающий реальность – центральная ось картины ей позволительно ли мечтать о свободе и самостоятельности, а мнение героя, неужели может повлиять на события в истории? Ведь он почти обрел жизнь в эмоциональном воображении зрителя. Пограничный конфликт трансляции реальности и экранизации завершенного действия обнажает протест ощущения украденной свободы. Вкус свободы проявляет глубинное несогласие с тем, чтобы его героической жизнью играли, сочиняя симфонию ритма передающего импульс эмоционального звучания актов. Он может стать поворотным пунктом столкновения внутренней трансляции действия и внешней экранизации сюжета. Желание, действие, конфликт… Желание возникающее сиюминутно перестает сразу после того как обрело свое бытие исчезая там же где и возникло, эмитируя онтологический принцип передачи действия действительности. Герой желает – события развиваются – это важно! Эмоциональный фон отражает психологию становления в разделенной пополам реальности не в силах удовлетворить конвейер необузданных желаний, сбрасывая напряжение в небытие. Позволительно ли, величием манифестации героя покушаться на принцип эстетического единства? Нам говорят: «главное чтобы картинка вышла». Картина, сотворенная Голливудом, претендует на реальность полноты, вершины эмоциональной энергичности бытия на обломках рассыпающихся красот дикой природы души, уступающей бразды правления цивилизации, а основы восприятия ценности бытия сводятся к дихотомии разделенной полярности. Неизбежность столкновения антагонизмов как метод извлечения искры эмоции в неспособности дотянутся рукой до уровня единства существующих противоположностей. Это философская трагедия разделённой заброшенности целостности субъекта в расколотое пространство явления мира. Мир над бездной небытия! В этой реальности субъект никогда не сможет познать себя по требованию надписи на входе в храм Аполлона в Дельфах. Солнечный свет не коснется души, а свет экрана разит эмоцией. Высвобождающий катарсис остается высшей точкой эмоциональной разрядки выхода психики за пределы борьбы противоположностей мира.

Эпоха экранной культуры, отвечая требованиям развлечения, вырастила классику построения структуры, создающую образ активного главного героя противостоящего внешним силам и меняющего реальность по своему разумению. Главный герой выражает актуальный иконический образ в противовес потенциальным и инерционным тенденциям организованного пространства. Это Царь горы лишенный сентиментальностей желающий подражать олимпийским богам, чтобы самому обрести божественную сущность. Энергетика бытия отступает на второй план, как и внутренний мир, – сокровищница смыслов жизни. Ямочный ремонт тщательно укатывает будущую перспективу восприятия в асфальт. Единственным смыслом становится движение превосходного и победоносного действия. Потаенная природа внутреннего хода энергетических токов и даже озвучка текстов тоже способных информационно организовывать генерации алгоритмов восприятия оказываются не у дел. Секрет заключается в том, чтобы осуществлять победоносный ход надо обладать силой красоты бытия обеспечивающей устойчивость этой потенции. Как правило, благие намерения, переполняющие свой горизонт времени силой власти, легализуют извращенную реальность разжигания ненависти к естеству человеческой природы. Обыденная пустота содержания, ограниченная формой, постоянно меняет экспозицию своего становления и тогда бесконечность ей в помощь.

В висках пульсирует неразрешённый вопрос: так все же объект или поток? В объятиях объективной реальности образ сливается с объектом, а поток становится данностью трансляции видения. Все внутреннее становится обязательно наружным (демократия, гласность), и даже текст перестает отражать смыслы и служит формой укрощения глагола, запечатлев образ архетипом окостенелого свидетельства жизни динозавров прошедшей эпохи. И соприсутствующей ей поточной природы стихий Витализма и глагола времени. В век просвещения нет субъекта, нет времени, нет взаимодействия с потоком напряженности бытия, есть только материализация, достигшая своей цели и уже, по-видимому, лишенная смысла жизни проваливаясь в бесконечность. Идея бесконечности зашивает дыры ветхих материй желая получить полную картину мира независимо от целостности субъекта. Полную картину, не имея субъективного зеркала отраженной реальности? Чтение в радость присоединения к потоку и способ извлечения внутреннего чувства из широты души заменяет визуализация, играющая на эмоциях калейдоскопом картинок. Пространство становится игровым и напряженным нагибаемое глаголом времени. Оголённый нерв игры и «воля к власти» – вот эта бинарная пара современной реальности. Желание игнорировать подключения языка к феноменологии, и не замечать равновесия дискурсивной логистики, достигающей меры субстанциональности становления делает намерение стихийными и разрушительными. Столкновение материализма и идеализма это попытка взрастить культуру меры! Язык, выражающий субъективную реальность, трактуется только как средство коммуникации, исключая важность глагола действия в алгоритмах организованного восприятия, а ведь он открывает диапазон возможности в отождествлении бытия. Ведь для того чтобы огонь передать «другому» его надо сначала зажечь! Просто удивительно, а как же герменевтическая связь истока и отраженной реальности в рефлексии субъекта? Постановка вопроса это невидимое присутствие потенциального ответа. Отглагольная реальность замуровывается ноуменом. Приветствуется отрыв в виртуальную реальность доступного с низким содержанием функции бытия…. Субъект растворяют. Субъект выгоняется наружу в социальный загон, и объективность его воображения так непринужденно привязывают чудеса экрана, захватывающие и управляющие восприятием. Эмоция симулякр созерцания.

Образ рождения функции тождественен платоновской Идее, он не вмещается в прокрустово ложе явления и не сводим к значению объекта обладания. Образ всегда имел перспективу внутреннего погружения в поток и в храмах торжество обстановки и пение создавали обитель состояния души, теперь же желание в экране зреть образ направляет вовне формируя устойчивый рефлекс человеческого творения в субъект – объектных отношениях. Гордыня определяет чувство меры, заставляя восприятие жить чужой природой по отношению к субъекту времени. Автор выступает творцом, а образ – творением переводя в имманентную плоскость идею отношения с Истоком. Отрицая «диктатуру Неба», воспроизводим диктатуру мира. В этой матрице образ неотделим от объективной реальности и изображает для себя наружную реальность континуальной и единственной в значении бытия. Гносеология, извлекающая субъект из объекта сохраняет дистанцию несовпадения, выдавая заблуждение за истины в желании обрести свою орбитальную искренность в ходе зрительского бега за зрелищностью меняющихся актов. Но даже когда мнительность меняет свою направленность приближения к центру по окружности, это не делает блуждание истиной. Для субъекта это «чужое», ведь в науке любая теория может быть фальсифицирована, а ее мнительность признаваться за согласованную истину во времени. В субъективной реальности все совершенно по-другому. Если субъект не обретет тождественности с глаголом времени, он не пройдет тест на становление. Не может себе позволить мнить, он принимает свой образ бытия прямо из феноменологии проявляющегося действия в действительности. В отличие от субъективной реальности на экране происходит виртуализация времени по ту сторону добра и зла, любой злодей может быть хорошим парнем и изображать сюжетную линию блага, а бесчеловечные действия выступать антагонизмом повышения зрелищного напряжения в психике обостренного чувства, формируя привыкание стокгольмского синдрома. Соскальзывание в метафизику ничто происходит так обыденно и почти естественно для уходящего времени. Романтический полет воображения, парящий над горизонтом событий, проблески мерцания раскрывающей свою пасть бездны, может стать зависимостью спровоцированной желанием необъятного чувства. Научно-фантастический фильм ужасов «Чужой», внедряющийся в сущность человеческого бытия. Однако для того чтобы летать и не падать необходимо открывать законы Бездны и субстанциональной устойчивости в горизонте событий не меняя своего человеческого отношения к бытию.

Примечания

1

Искусство обширно, а жизнь коротка.

Вернуться