Nikki
Сладкий вкус запрета

Глава первая

Принц Вильям Фрэдерлайн, наследник престола Андорры, чье величие было известно даже за приделами королевства, жил в глубоком заточении собственной души. Его сердце было заковано ледяными оковами отвращения и страха перед любым прикосновением, что делало его окружение заледенелой пустыней, из которой не было выхода. Зловещий шепот, словно ядовитая змея, расползался по всему королевству: говорили, что малейшее касание принца вызывают у него такую ярость и болезненное раздражение, что он мог в приступе гнева обрушивать смертоносный гнев на любого, кто осмеливался приблизиться слишком близко или нарушить его личное пространство. Его внутренний мир напоминал темную бездну, в глубине которой бушевали страдания и отчаяние, скрытые от глаз окружающих. И лишь одна душа, Азалия, преданная служанка, видела бездну той разъедающей боли, что причиняло ему каждое невольное прикосновение. Она – единственная, кому он позволял войти в хрупкий мир его одиночества, единственная, кто мог коснуться его, не пробудив демонов отчаяния, терзавших его сердце.

Бальный зал дворца пышно сверкал свечами и хрустальными люстрами, наполненными высокомерными и важными лицами аристократии, покачивающимися в своих костюмах и масках ложной радости. Но для Вильяма этот праздничный зал давно перестал быть местом радости. Каждая минута пребывания среди этой роскоши превращалась в пытку, напоминание о его одиночестве, о холоде, который он ощущал внутри, о невозможности сбежать от своих личных демонов. Окружающая его толпа, словно живое воплощение его страха, давила на него, вызывая головокружение и тошноту. Он ощущал, как тело охватывает паника, как отвращение к любому физическому контакту достигает апогея.

– Мне… дурно… от этой толпы… – прохрипел Вильям, цепляясь за трон. Кровь отхлынула от его лица, оставив лишь болезненную бледность. Губы дрожали не от холода – от ужаса, поселившегося внутри, а кадык нервно подрагивал. Тяжелый, удушливый воздух, сплетенный из приторного аромата духов и едкого запаха пота, давил на грудь, словно плита. Горло сдавило невыносимым комом, перекрывая доступ кислорода, крадя жизнь. Вся эта показная роскошь, фальшивые улыбки, лицемерные взгляды – лишь маскарад, скрывающий клубок интриг и предательства. В глазах Вильяма плескался неподдельный страх, взгляд лихорадочно скользил по залу в поисках спасения. В эти мучительные моменты, маска непоколебимого принца, которую он так тщательно поддерживал, давала предательскую трещину, грозя обнажить перед безжалостной толпой его ранимую, истинную сущность.

Азалия бережно взяла его руку в свою, словно укрывая от холода, и нежно погладила спину. Легкое, невесомое поглаживание спины вызывало дрожь не от отвращения, а от болезненного, долгожданного облегчения. Вильям судорожно вздохнул, сжимая ее руку до побелевших костяшек, как если бы в ней заключалась вся его надежда.

– Азалия… – прошептал он с отчаянной мольбой, голос дрожал, как осенняя листва под ветром, – пожалуйста… просто держи меня за руку, не отпускай. Иначе я… я не выдержу.

Лия, как тень, склонилась к его уху, волосы мягко коснулись его щеки. Она промурлыкала слова, от которых сердце принца подпрыгнуло к горлу, а по телу разлилась неведомая доселе волна тепла.

– Все в порядке, Ваше Высочество, я здесь. Я рядом. – Горячее дыхание опаляло его кожу, проникая глубже, чем любое физическое касание, касаясь самой души, исцеляя ее раны.

Веки кронпринца дрогнули, дыхание сбилось, а щеки покрылись нежданным, предательским румянцем. "О, Азалия, что ты творишь со мной?!" – возопил он в безмолвной агонии, чувствуя себя словно мальчик, укрывшийся от бури в теплых объятиях матери. Это было опасно, это было неправильно, но он не мог противиться.

– Ты как всегда, безрассудна, – прошептал он, встретившись с ее дерзким, но полным сочувствия взглядом, в котором мелькнула озорная искорка понимания и сочувствия. Бал гремел вокруг, но в этот миг Вильям ощущал, как лед отчаяния отступает, уступая место… чему-то еще. Хрупкому спокойствию? Робкой надежде?

Лия отстранилась, словно ничего и не было, и вновь устремила свой взгляд на толпу, готовая отразить любую угрозу. Принц не сводил глаз с девы, его пристальный взгляд горел невысказанной мольбой, когда она выпрямилась и оглядела зал. Он почувствовал, как по его телу пробегает трепет, чувство родства, словно она – единственная, кто по-настоящему понимал его, единственная, кто мог укротить бурю внутри, унять боль его души. Откинувшись на спинку трона, он обессилил, пока музыка кружилась вокруг них, а смех и болтовня толпы казались отдаленным гулом, существующим в другом, чужом мире.

– Ты единственная, с кем я могу чувствовать себя в безопасности, Азалия, – выдохнул Вильям, почти неслышно, словно боясь разрушить хрупкую иллюзию спасения.

Служанка, чуть заметно усмехнувшись, вновь склонилась к его уху. Её дыхание коснулось его кожи, словно лёгкое прикосновение крыла бабочки, но взгляд оставался острым, сканирующим толпу. Она должна была быть готова в любой момент отстраниться, исчезнуть, словно тень, чтобы ни единым жестом не выдать её маленькую игру.

– Неужели вы правда так думаете, Ваше Высочество?

Будущий король боролся с желанием обернуться, утонуть в глубине её глаз, найти там утешение, понимание и исцеление. Он должен был держать себя в руках, казаться непоколебимым перед этим судом, перед этим морем лиц, жаждущих его слабости, жаждущих доказать, что он – не достоин. В каждом взгляде он ощущал давление, ожидание провала.

– Не притворяйся невинной, – пробормотал он, охриплым от сдерживаемого напряжения голосом, как будто сдерживая крик души. – Ты прекрасно знаешь, что творишь со мной. – Взгляд скользнул по толпе, в нём промелькнула искра вызова, как если бы он бросал перчатку любому, кто осмелится усомниться в нём, в его праве на эту хрупкую, опасную связь, эту нить надежды. – Я… я полностью тебе доверяю. – Слова сорвались с губ, как мольба о вере, о спасении.

– Я рада это слышать, Ваше Высочество, – её губы едва коснулись мочки его уха, как мимолётное прикосновение ангельского крыла. Азалия вновь отпрянула, превратившись в безупречную служанку, словно ничего и не было.

Удар раскатом грома пронзил его насквозь, оставив лишь обугленные руины смущения и опаляющее пламя невысказанного желания. Кровь прилила к лицу, выдав его смятение, оголив беззащитность души. Он силился совладать с собой, усмирить бушующий внутри шторм. Отчаяние, тоска, неутолимая жажда быть рядом с ней терзали его сердце, как голодные птицы, клюющие его изнутри. Вильям чувствовал, что должен бежать прочь от этой толпы, от этих масок фальшивых улыбок, в поисках глотка уединения, в надежде вдохнуть жизнь. Азалия снова склонилась к нему, на этот раз сдержанно, с достоинством служанки, и тихий вопрос сорвался с ее губ:

– Ваше Высочество, не желаете ли прогуляться в саду? Вечерняя прохлада может помочь вам расслабиться.

Их взгляды встретились, и в этой мимолетной встрече он утонул в бездонном океане ее глаз, прочитав больше, чем в тысяче пустых слов.

– Да, пожалуй, это то, что мне сейчас необходимо, – он поднялся с трона, каждое движение было исполнено грации, но в груди бушевал ураган.

Они вышли на крыльцо замка, спустились по ступеням в объятия предвечерней прохлады. Принц жадно вдохнул свежий воздух, пытаясь изгнать из себя душную атмосферу зала, густо пропитанную запахом дорогих духов и тяжестью придворного этикета. Зал, как птичья клетка, держал его в плену ожидания и необходимости, а здесь, в саду, он ощущал первую за долгое время свободу. Азалия, словно проводник в забытый рай, повела его вглубь сада, и он последовал за ней, не отрывая взгляда от ее ускользающей фигуры. Каждый ее шаг был отстранен от суеты, изящен и спокоен, а это подталкивало принца к внутреннему расслаблению. С каждым шагом напряжение покидало его, звуки бала угасали, уступая место тихой мелодии вечернего сада – шелесту листьев, стрекотанию сверчков и пению далеких птиц. Вильям нагнал Азалию, его шаги, обычно широкие и уверенные, сейчас старались не нарушить её хрупкий ритм.

– Лия… – Страх высказать свои переживания вслух сковывал его. Он боялся, что его слова будут восприняты как слабость, как бунт против его положенного статуса. – Спасибо. Мне это было необходимо. Толпа… она душила меня. – Поддельные улыбки, притворные соболезнования, необходимость казаться сильным, успешным, безупречным – все это давило на него. В глазах, полных отчаяния и благодарности, плескалась мольба о понимании, смешанная с робкой надеждой. Он боясь разрушить хрупкое волшебство момента, бережно убрал непослушную прядь волос за ее ухо, и это прикосновение было наполнено такой нежностью, что, казалось, он коснулся самой ее души. Азалия ощущала, что в этом жесте таится больше, чем просто благодарность – это было признание ее способности видеть его настоящего, сквозь маску принца. Она ответила ему робкой, сочувствующей улыбкой, слегка склонив голову в знак понимания и сострадания.

– Всегда к вашим услугам, Ваше Высочество. – Развернувшись, вновь заскользила вглубь сада.

Принц не отрывал взгляда, жадно ловя каждый изгиб ее силуэта – нежный изгиб шеи, хрупкую линию спины. В груди поднималась волна тоски и невысказанного желания, чувство, которое он отчаянно пытался подавить, но оно лишь усиливалось, заставляя его сердце биться быстрее. Шаг за шагом он сокращал расстояние, его движения были плавными и обдуманными, а взгляд неотрывно следовал за покачиванием ее бедер. Ему казалось, что это не просто прогулка по саду, а танец, который они танцуют в тишине ночи, танец, в котором скрыты невысказанные чувства.

– Азалия, подожди. – Его рука коснулась её поясницы, и от этого прикосновения по её спине пробежала дрожь. – Мне нужно с тобой поговорить. – Дева замерла и обернулась. Принц тонул в бездонном омуте ее глаз, теряя счет времени и ощущая, как ускользает реальность. Он жадно вдохнул, наполняя легкие обжигающим воздухом, чувствуя, как он медленно наполняет его легкие.

– Я знаю… знаю, это безумие, – выдохнул он. – Я – принц, ты – моя служанка. Но… Лия, только ты видишь не корону и блеск, а мою израненную душу, понимаешь мою боль. – Голос дрогнул, почти сорвался в беззвучный шепот боясь, что слова эти услышит кто-то еще. – Я… я чувствую себя потерянным. Я устал от всех этих формальностей, устал от этой вечной игры, от необходимости носить маску, которая мне чужда. – Признался он, понурив голову, ощущая, как слова, словно лава, прорываются сквозь плотину сдерживаемых чувств, обжигая и освобождая одновременно.

– Ваше Высочество. – Азалия неслышно скользнула вперед, как тень, – позвольте показать вам одно место.

Принц смотрел на нее с пристальным, жадным любопытством, пытаясь разглядеть в глубине ее глаз отражение собственной надежды. И вдруг, подобно первому лучу восходящего солнца после долгой ночи, робкая, почти испуганная улыбка тронула его губы.

– Веди. – Он шел за ней, ведомый отчаянным желанием обрести хоть какое-то утешение. – Куда мы идем?

– Это секрет, Ваше Высочество.

Азалия привела его в самую укромную часть сада. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, причудливые тени среди густой листвы. Они пробрались сквозь плотные, запутанные кусты гортензий и жасмина, и перед ними открылась небольшая, круглая полянка, утопающая в полумраке. В самом её центре стояла увитая дикими розами и виноградными лозами ажурная, металлическая беседка, словно сошедшая со страниц сказки. Служанка, поборов смущение, вошла внутрь.

– Об этом месте не знает никто, кроме меня, – она оглядывалась по сторонам, будто боясь, что кто-то подслушает. – Эти кусты, – указала на пышные заросли, – скрывают беседку от посторонних глаз.

Взгляд Вильяма расширился от изумления, когда он увидел это потаенное святилище. Запах роз и жасмина кружил голову. Он жадно впитывал красоту беседки, как изголодавшийся путник, нашедший источник живительной влаги. Подойдя ближе, он осторожно коснулся бархатного лепестка ближайшего цветка.

– Это восхитительно, – прошептал он потрясенно. – Я и не подозревал, что в саду есть такое чудо. – Он повернулся к Азалии, ища ее глазами. – Ты скрывала это от меня, от всех. Почему?

– Я люблю приходить сюда, когда остаюсь одна. По ночам, после изнурительного дня, с книгой в руках. Здесь, вдали от суеты и лицемерия, я могу мечтать, освободиться от бремени служанки. Здесь я чувствую себя свободной.

Веки Вильяма слегка опустились. Он давно не чувствовал себя таким… живым. Тяжесть, казалось, свалилась с его плеч, будто секрет Азалии, открывшийся ему, был ключом к чему-то большему. Внезапно, Азалия повернулась к нему, ее глаза сияли странным, притягательным светом. Собрав остатки решимости, она нежно, как хрупкое сокровище, взяла его лицо в свои ладони и, закрыв глаза, наклонилась, касаясь его губ робким, но отчаянным поцелуем. Глаза принца расширились от неожиданности, в них плескалось изумление и искра зарождающегося желания, но он не отстранился. Раскалённый прилив страсти, как лава, хлынул в его жилы в тот самый миг, когда их губы слились. Закостеневшее было тело инстинктивно, жадно откликнулось на долгожданный зов. Он обнял Лию, углубляя поцелуй, и их языки сплелись в безумном, чувственном танце. Свобода, как птица, вырвалась из клетки, долгожданное раскрепощение опьяняло, заставляя забыть обо всем на свете. Руки, словно обезумевшие, блуждали по её телу, пальцы трепетно, благоговейно обводили изгибы лица, шеи, плеч, пытаясь запомнить каждую деталь. Он чувствовал себя живым, настоящим, каким не ощущал себя уже долгие годы. Азалия отвела лицо, смущенно закусив губу.

– Как же долго я мечтала вкусить сладость ваших губ, Ваше Высочество, – прошептала служанка, обвивая его шею руками.

Вильяма сомкнул глаза, и его тело выгнулось в сладостной муке, когда он почувствовал, как нежные руки обвились вокруг его шеи. Дрожь, как электрический разряд, пронзила его спину от ее горячего дыхания, опалившего кожу. Он притянул ее ближе, и вновь нашел её губы, язык настойчиво, властно проникал в её рот, как если бы искал там спасение. Из горла вырвался стон, звук неподдельного наслаждения и вместе с тем – отчаянной мольбы.

– Лия… – Голос кронпринца дрожал от непомерного желания, от сокровенной, годами копившейся тоски. – Я так долго мечтал о тебе… Мечтал ощутить вкус твоей кожи, почувствовать тебя каждой клеточкой, раствориться в тебе. – Азалия склонилась ниже, осыпая поцелуями его шею, словно лепестками роз, и язык ее ласкал кожу, обжигая нежностью.

Голова Вильяма откинулась назад, и из груди снова вырвался низкий, гортанный стон, полный невысказанной, почти животной страсти. Кожа горела там, где язык Лии касался ее, и по спине пробегали волны мурашек, трепещущих от восторга и предчувствия. Он ощущал, как напряжение, подобно оковам, покидает его, уступая место волшебной истоме, как тело расслабляется, отдаваясь во власть этих божественных прикосновений. Обняв ее крепче, до боли, он прижал Азалию к себе, пальцы судорожно сжали тонкую ткань скромного платья, боясь, что это видение исчезнет, развеется, как дым.

– Прошу, коснись меня… вот так. – Служанка переместилась к другой стороне его шеи и нежно, но ощутимо укусила, ставя печать обладания.

Вильям вздрогнул, словно пораженный молнией, но не от боли – от осознания власти, которую она над ним обрела. Глаза распахнулись, и сквозь пелену удовольствия прорвалась острая, щемящая, но манящая боль. Его захлестнула волна желания, горячая и неумолимая, как цунами. Сердце забилось, как пойманный в клетку зверь, и из груди вырвался сдавленный, утробный рык, полный отчаяния и надежды. Он подался вперед, открывая ей новые участки кожи, умоляя о большем, жаждая этого плена.

– Да…Укуси меня, пометь… сделай свои. – На губах Азалии заиграла дерзкая, искушающая улыбка, обещающая бездну наслаждения и потерю себя. Она оставила дорожку влажных поцелуев от мочки уха до воротника его фрака, одновременно очерчивая линию его скулы кончиком пальца. Принц чувствовал, как дрожь пронизывает его до самых костей, как рушится мир, который он так долго строил вокруг себя. Там, где касались ее губы, вспыхивали искры неистового, всепоглощающего наслаждения, взрываясь звездами. Руки беспокойно блуждали по ее телу, пальцы запутывались в шелковистых волосах. Он прижимал ее к себе, как утопающий хватается за соломинку, боясь, что она исчезнет, оставив его вновь в одиночестве. Каждая клеточка его тела отзывалась на ее прикосновения, возбуждение нарастало, подобно урагану, жажда обладания разгоралась с каждой секундой, превращаясь в нестерпимую, сладостную муку.

– Азалия… – Голос его дрогнул, как надломленное крыло раненой птицы, готовой вот-вот сорваться в пропасть. – Я желаю тебя… Ты мой воздух, моя надежда, мое единственное спасение в этом безумном мире. – Азалия отстранилась, но в ее глазах, плясали озорные искорки, выдающие бушующее внутри пламя.

– Ваше Высочество, если мы сейчас же не вернемся в бальный зал, Его Величество поймет, что вы не просто наслаждаетесь свежестью ночи, а сбежали с бала. Сбежали от долга. Будьте хорошим мальчиком. – Она наклонилась и нежно, дразняще прикусила его мочку уха.

Обжигающая волна желания, пьянящая и терпкая, смешалась с леденящим страхом разоблачения, ужасом, что их хрупкий миг тайны будет безжалостно раздавлен. Он знал, что на нем лежит тяжесть короны, но все его чувства, как зачарованные, сосредоточились на нежном прикосновении ее губ, на игривом укусе ее зубов. Прильнув к ней всем телом, он прошептал, как мольбу, вырывающуюся из самой глубины израненной души:

– К черту последствия. К черту все! Я хочу быть с тобой, только с тобой, быть твоим… принадлежать тебе навеки.

– Ваше Высочество… Молю, будьте терпеливы. – Принц судорожно кивнул, челюсти напряглись, словно он боролся с невидимым, всепоглощающим врагом – с самим собой, со своей судьбой.

– Д-да, Лия… Я буду ждать. Буду терпеть, сколько потребуется… лишь бы знать, что это возможно… – Он глубоко вздохнул, и грудь его медленно поднималась и опускалась, пытаясь унять бурю страстей, бушующую в его душе, рвущую его на части. – Тогда вернемся на бал, мой дорогой… мой несбыточный сон… – На лице Вильяма вновь застыла маска принца – серьезного и неприступного, скрывающая бушующий океан чувств, грозящий поглотить его.

– Конечно, Ваше Высочество, – кокетливо присела в шутливом реверансе, скрывая под маской невинности пылающее, израненное сердце.

Вильям усмехнулся, и в глазах его заискрилось озорство, выдающее его истинные чувства. Приподняв бровь, он пристально изучал ее лицо, пытаясь запомнить каждую черточку, впечатать в память навсегда.

– Ах, Азалия, ты – само очарование. Ты прекрасна. Твоя красота затмевает даже сияние луны, но твоя душа…она озаряет меня изнутри, дарит мне свет, когда вокруг лишь тьма…

– Ваше Высочество, вам, бесспорно, должны вручить корону самого искусного льстеца. – Ее щеки тронул легкий румянец, а в глазах плескалось обожание.

– Думаю, это можно устроить, моя любовь, – прошептал он ей на ухо, обдавая кожу горячим дыханием, от которого по телу побежали мурашки. – Может быть, личную награду, в более тихой, более… интимной обстановке? – От его слов по телу Лии пробежала дрожь предвкушения. Она лишь загадочно улыбнулась и, не говоря ни слова, выскользнула из беседки, словно тень, растворившись в темных кустах, покидая этот маленький, укромный мир, где они могли быть самими собой, могли не бояться быть уязвимыми.

Принц долго смотрел туда, где она исчезла, отчаянно пытаясь удержать её образ в памяти. Он сделал шаг вперед, губы его приоткрылись, он хотел позвать её, умолять остаться, но замер, сдержанный долгом. Вместо этого он одарил себя мягкой, понимающей улыбкой, полной грусти и надежды. Он коснулся места на шее, где ее губы оставили жаркий след, провел пальцами по изгибу уха, пытаясь вернуть ускользающее мгновение, вдохнуть в него жизнь.

– До следующей встречи, моя дорогая… мое единственное спасение, – нырнув в кусты, направляясь обратно в замок, сердце его бешено колотилось от волнения и предвкушения.

Когда Азалия вернулась в бальный зал, праздник бурлил, как море в шторм. Крики, смех и треск музыки сливались в единый оглушительный гул, заставляя вибрировать даже хрустальные люстры. Казалось, в этом вихре веселья никто и не заметил долгого отсутствия принца. Она скользнула взглядом по залу, украшенному тысячами свечей и роскошными цветами, выискивая короля, и, увидев его, увлеченно беседующего с герцогом Локвудом, с облегчением выдохнула. В их разговоре слышались отрывки о торговых договорах и насущных политических вопросах, не имеющих ничего общего с тревогой, терзавшей ее душу.

Тем временем кронпринц, словно тень, вернувшийся из небытия, вошел в зал, его тяжелый бархатный фрак подчеркивал его аристократическую осанку, но не мог скрыть напряженности, сковавший его плечи. Глаза его лихорадочно заметались в толпе, как у дикого зверя, ища только ее, как если бы она была единственным маяком в кромешной тьме, единственной звездой, способной вывести его из лабиринта отчаяния. Он двигался с обманчивой грацией, прокладывая себе путь сквозь танцующих, избегая случайных прикосновений и назойливых взглядов, пока не оказался рядом с отцом. Король, не подозревая о его недавнем отсутствии, продолжал светскую беседу с герцогом, его голос, как всегда, был уверенным и властным. Принц встал рядом, и его присутствие стало молчаливым напоминанием о тайной, запретной страсти, кипящей между ним и той, которая хранила тайну его души, тайну, что грозила поглотить их обоих в своем неумолимом пламени. Он чувствовал на себе взгляды окружающих, пытаясь разгадать его угрюмое выражение, но он не обращал на них внимания, его мысли были лишь с ней.

Лия, подобно призраку, проскользнула вдоль стены, словно растворяясь в полумраке, и затерялась среди слуг, их униформы сливались с тенями. Ее взгляд вновь застыл маской равнодушия, скрывающей зияющую пустоту в сердце. Пальцы судорожно сжимали край платья, стараясь удержать дрожь, пронизывающую тело. Но под этой маской бушевала буря, водоворот отчаяния и бессильной тоски, грозящий поглотить ее целиком. Она чувствовала, как дыхание становится прерывистым, а сердце колотится о ребра, как птица, стремящаяся вырваться на свободу. С каждым движением она ощущала на себе чужие взгляды, словно все знали ее тайну, ее боль.

Вильям тайком наблюдал за Азалией, пока она лавировала в толпе, и его взгляд, полный нежности и трепета, ласково касался её лица, пытаясь запечатлеть каждый миг, каждое движение, как драгоценное сокровище. Лишь усилием воли он возвращал внимание к отцу, чувствуя, как долг и страсть разрывают его на части. Король продолжал говорить, но слова его, как шелест осенних листьев, не достигали сознания принца. Вильям рассеянно кивал в ответ, пытаясь изобразить заинтересованность, но сердце его билось в унисон с воспоминаниями об недавней встрече, предвкушая сладостную бурю грядущих событий. В душе его хрупким цветком распускалась надежда, окрашивая мир в нежные, волнующие тона, дарящие слабую, но такую желанную веру в счастье. Король закончил свою тираду о политических союзах, но принц всё ещё едва слышал его. Он ощущал, как страсть, подобно неукротимому зверю, рвется на свободу, требуя воссоединения. Вильям понимал, что их связь – это не просто увлечение, а нечто гораздо большее. Это судьба, которую он не в силах изменить. И, несмотря на все преграды, он поклялся бороться за свою любовь, за свое счастье, даже если ему придется пожертвовать короной ради этого.

Внезапно, словно раскат грома, пронзивший тишину предрассветного неба, грянули фанфары, возвещая о прибытии долгожданной делегации из соседнего королевства. Вильям, словно очнувшись от колдовского морока, резко выпрямился, отчаянно стараясь скрыть бурю чувств, бушевавшую в его душе. Король, заметив перемену в сыне, одобрительно хлопнул его по плечу и направился приветствовать высоких гостей. Вильям последовал за ним, но взгляд его, словно привороженный, вновь и вновь искал в толпе слуг ускользающий силуэт Азалии, растворившейся, как утренний туман.

«Черт возьми, она ускользает, как вода сквозь пальцы!» – отчаянно пронеслось в его голове.

Азалия же, спрятавшись в тени величественной колонны, украшенной резными изображениями, с едва уловимой усмешкой наблюдала за его замешательством.

«Что, Ваше Высочество, тоскуете?» – мысленно дразнила она.

Вечер тянулся невыносимо долго. Каждая минута, проведенная вдали от Азалии, казалась Вильяму бесконечной пыткой. Он обменивался ничего не значащими фразами с надменными дипломатами, машинально выслушивал наставления отца, но все его мысли, все его чувства были поглощены лишь ею – дерзкой служанкой с глазами цвета грозового неба, в которых тонула его душа.

«Она – мой личный сорт безумия, моя погибель и мое спасение. И я готов без оглядки броситься в этот омут страсти, лишь бы быть рядом с ней.» Он повторил эту мысль про себя, как молитву, отгоняя назойливые напоминания о долге и королевском статусе.

Когда полночь, подобно безжалостному палачу, отрубила последний час приема, и кареты гостей спешно застучали по мостовой, в душе кронпринца забрезжила робкая надежда, хрупкая, как первый луч солнца после долгой ночи. Азалия… Он знал, она вернется в свое укромное гнездышко, затерянное в дальнем крыле замка, в крохотную комнатку, где царит полумрак и тишина. И он, как одержимый тайной, прокрадется к ней, чтобы утолить нестерпимую жажду, что выжигала его сердце изнутри, жажду прикосновения, слова, взгляда, одного мимолетного мгновения вместе. Он ощущал, как этот порыв разрывает его изнутри, противореча всему, что ему навязывали с рождения.

Прощание с отцом и гостями – безупречный поклон, выверенная улыбка, маска, скрывающая бурю. В этот момент он казался воплощением королевского достоинства, статуей, высеченной из гранита, не поддающейся эмоциям. Но за этой маской скрывался молодой человек, тоскующий по свободе и истинному счастью, юноша, мечтающий о простых радостях, недоступных принцу. Внезапно он отстранился, чувствуя на себе взгляд отца, тяжелый и проницательный, будто тот видел насквозь его фасад, выискивая хоть малейший намек на слабость или сомнение.

Как только последний камзол скрылся за дверью, принц, как призрак, скользнул из зала, стараясь не нарушить тишину, царящую в величественном зале приемов. Каблуки его сапог ступали бесшумно, боясь спугнуть сон, окутавший замок. Дворец, погруженный в сумрак, вздыхал под порывами ветра, старые балки стонали, предчувствуя неминуемое. В тишине дальнего крыла его сердце забилось с лихорадочной скоростью. Он прислонился к холодной каменной стене, переводя дыхание, пытаясь унять дрожь в руках. По запаху он узнал её комнату – слабый, успокаивающий аромат лаванды и сырой земли, запах, который он так любил. Сердце рвалось из груди, трепеща, как птица в тесной клетке. Рука замерла в нерешительности, не смея коснуться двери, покрытой невидимыми трещинками времени. Наконец, собрав осколки мужества, он неслышно толкнул дверь. Комната утопала в полумраке, одинокая свеча отбрасывала на стены причудливые тени, разыгрывая драму их любви. Лия… Она сидела на простом деревянном табурете, и её глаза – о, эти глаза, полные неизбывной боли и робкой надежды – пригвоздили его к месту, лишили дара речи, отняли волю. Сердце кронпринца оборвалось, замерло в мучительном предчувствии, и вновь забилось с неистовой силой, когда он переступил порог. Дверь бесшумно захлопнулась за спиной, окутывая их теплом и тайной, отрезая от остального мира, от долга, от королевских обязанностей.

– Ваше Высочество… – Служанка медленно поднялась с табуретки, ее движения были плавными, подобно дикой птице, которая только что поднялась с земли. В полумраке комнаты, освещенной лишь отблесками камина, ее лицо казалось еще более нежным и хрупким.

– Лия…– Горячее дыхание коснулось ее щеки, заставив ее вздрогнуть. – Я безумно скучал по тебе… Каждая секунда без тебя – вечность. – Руки нежно коснулись ее лица, пальцы пробежались по ее щеке, вызывая приятный трепет по всему телу. Он притянул ее к себе, не отрывая глаз от ее лица, собираясь выгравировать каждый изгиб ее черт в своей памяти. Его губы замерли в опасной близости от её губ. – Я ждал этого момента весь вечер…

– Я тоже скучала, мой принц, – в её глазах разгорелся ответный огонь, яркий и нетерпеливый, отражающий пламя его желания.

Вильям поднял руку и нежно, трепетно коснулся её губ большим пальцем, очерчивая их контур.

– Можно? – выдохнул он, дрожа от волнения. Взгляд скользнул по её губам, обжигая их своим желанием. Он ждал, затаив дыхание, тело напряглось в предвкушении, каждый мускул был готов к движению. Лия, словно цветок, тянущийся к солнцу, едва заметно наклонилась вперед и жадно, страстно впилась в его губы. Она не просто поцеловала его, она отдалась этому чувству, растворилась в нем. Глаза Вильяма закрылись, и он утонул в этом долгожданном поцелуе, как в омуте, глубоком и таинственном. Руки обхватили её талию, притягивая все ближе и ближе. Принц чувствовал, как теряет контроль, как разум затуманивается от эмоций, как границы между реальностью и мечтой стираются. Внезапно он отстранился, словно очнувшись ото сна, глаза распахнулись, грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания.

– Я жажду тебя… каждой клеточкой, каждой каплей крови.

Мир вокруг поплыл, теряя очертания. Не удержавшись на ногах, Азалия рухнула спиной на кровать, увлекая его за собой, как в водоворот. Вильям тут же навис над ней, его глаза сверкали безудержным желанием, тело прижимало её к мягкой перине, словно стремясь раствориться в ней. Он вновь жадно набросился на её губы, и поцелуй стал еще более страстным, еще более неистовым, языки сплетались в безумном танце. Пальцы обводили контуры её тела, вызывая трепет и заставляя её изгибаться под ним в порыве страсти.

Её руки судорожно впивались в его плечи, притягивая к себе, как к спасительному глотку воздуха после долгой засухи. Из самой глубины его души, измученной жаждой, вырвался тихий стон. Принц, охваченный трепетным порывом, торопливо, словно боясь спугнуть мгновение, принялся освобождать ее от пут платья. Пальцы, дрожа от волнения и нетерпения, неумело сражались с неподатливыми шнурками корсета. Наконец, побежденный корсет пал, и ткань платья, словно лепестки увядшего цветка, осыпалась с ее плеч, являя взору её пленительное тело, укрытое лишь тонкой пеленой ночной сорочки. Вильям смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах плескалось не просто желание, а обожание, трепетное поклонение её красоте. Каждая линия её полуобнаженного тела, увиденная впервые, вызывала в нем бурю чувств, от которых перехватывало дыхание.

Лия лежала под его пристальным взглядом, заливаясь краской, нежная и беззащитная, как робкий цветок, распускающийся навстречу первым лучам солнца. Она чувствовала себя открытой и уязвимой, но в то же время – невероятно желанной.

Из груди Вильяма вырвался тихий рык – смесь вожделения и отчаянной, всепоглощающей любви. Сбросив с себя оковы одежды, он прижался к ней горячим, дрожащим телом, обжигая её своим жаром. Они чувствовали, как падают в бездну наслаждения, мир вокруг сузился до ощущения кожи, биения сердец, слившихся в едином порыве страсти, в едином крике любви. Они тонули в этом безумии, отдавались во власть неистовой любви, забывая обо всем, кроме друг друга.

После бури страсти, принц, обессиленный, но наполненный умиротворением, прильнул к Лии, утопая лицом в изгибе её шеи. Азалия чувствовала, как тепло его тела проникало через кожу, позволяя ощутить биение его сердца и пылкие порывы дыхания – каждый вдох и выдох, клятва безусловной любви и преданности. Они были насыщены друг другом, их тела и души слились в едином состоянии абсолютной гармонии, истощены до предела, но одновременно обрели долгожданный внутренний покой. Можно было сказать, что это были два измученных путника, которые нашли свой приют в нежных объятиях друг друга, почувствовав, что их соединение стало для них тем самым спасительным островком среди бушующего моря жизни.

– Азалия… любовь моя, – мягко прошептал кронпринц, и в его голосе слышалась дрожь, вызванная океаном сильных чувств, что захлестнули его сердце, как волны на скалах. Веки отяжелели, погружая в безмятежный сон, согретый не только теплом ее тела, но и безграничной любовью к женщине, ставшей его божеством.

Лия, подобно ангелу-хранителю, едва коснулась губами его волос, благословляя на мирный покой, и трепетно укрыла его легкой простыней, ограждая от любых тревог и невзгод.

– Спите сладко, мой принц, – её глаза, наполненные безграничной любовью и нежностью, медленно закрылись, унося её в крепкий сон, сотканный из тепла его тела и преданности её сердца, становясь свидетельством самой сильной и чистой любви, которая могла объединить двух таких особенных людей в мгновение вечности.

Глава вторая

Золотые нити восходящего солнца, как река небесного огня, медленно покидали небосклон, когда Азалия открыла глаза. Комната была наполнена тихим, утренним сиянием, пробивающимся сквозь тяжелые протертые шторы. Собрав свою волю в кулак, она заплела непокорные пряди в косу, чувствуя, как легкое покалывание энергии струится по ее пальцам. Она накинула простое платье из льняной ткани, слегка потрепанное годами, но всегда чистое и опрятное – символ ее скромного положения. Ее взгляд упал на безмятежно спящего Вильяма, чье лицо казалось еще более нежным и беззащитным в полумраке. Волна нежной, всепоглощающей любви наполнила ее сердце до краев, заставив ее замереть на мгновение, очарованная его красотой и покоем. Бесшумно приблизившись, она коснулась его лба губами, вкладывая в этот поцелуй всю свою заботу, всю свою преданность, желая, чтобы этот утренний дар принес ему спокойствие и хорошее настроение.

Покинув свою скромную обитель, девушка подставила лицо первым робким лучам, пробивающимся сквозь цветные витражи, рисуя на ее коже причудливые узоры из красного, синего и золотого. Утренний воздух был прохладным и влажным, наполненным запахом цветущей глицинии и свежескошенной травы. Она направилась быстрым шагом по древнему крылу замка, где скрипучие каменные ступени отзывались эхом ее спешки. В воздухе витал гул ожидания – слуги готовились к новому дню, предвкушая новые обязанности и строгие указания.

Дверь со скрипом распахнулась, словно неохотно впуская в знакомую, но всегда напряженную атмосферу служебной комнаты полной ожидающих лиц. Прислуга, повара, садовники, все выстроились в ряд, словно ожидая приговора, их лица были сосредоточены и насторожены. Напряжение в комнате висело плотной пеленой, как перед началом сложной придворной церемонии или важного спектакля, где малейшая ошибка могла стоить дорого.

– Лия, опять проспала? – прозвучал знакомый, слегка поддразнивающий голос Линды. – Снова последняя! Неужели опять засиделась за своими любимыми романами до рассвета? – Лия зарделась, как маков цвет вспоминая свои ночные «увлечения». Прочистив горло, она виновато взглянула на подругу, ожидая легкого упрека или даже смеха.

– Да… опять увлеклась. – призналась она, опуская взгляд.

– Эх, ты, нужно знать меру! – В ее голосе не было злости, скорее – ласковое снисхождение, будто она устала повторять это наставление.

– Знаю, Линда, знаю… Но ничего не могу с собой поделать, – Азалия беспомощно пожала плечами.

Линда, с пониманием взглянув на подругу, нежно коснулась ее руки. В ее глазах читалась не только привычная насмешка, но и легкая грусть, будто она разделяла бремя Азалии. Она знала, как сильно та тосковала по иной жизни, по миру, где не было места тяжелой работе и беспрекословной покорности. Линда всегда восхищалась неукротимой душой Азалии, ее способностью видеть красоту в самых простых вещах, даже в этой серой, монотонной жизни служанки, и тайком завидовала ей.

– Ладно, не будем о грустном, – голос звучал мягко, словно шепот ветра.

Вместе они пробрались сквозь толпу служанок, чувствуя на себе оценивающие, часто злорадные взгляды. Лия старалась не обращать на них внимания, пригибаясь, чтобы казаться ниже ростом, но ее сердце бешено колотилось в груди. Она знала, что многие завидуют ей, ее молодости и грации, но особенно – особому отношению кронпринца Вильяма, шепотом рассылаемому по всему замку. Шепот сплетен, обвинений, подозрений… Но они не понимали, какую тяжесть она несет на своих плечах, какую цену платит за каждый миг, проведенный рядом с Вильямом, за его тайные улыбки, нежные прикосновения. Они не видели, как этот единственный свет озаряет ее существование, как он – единственное, что удерживает ее от полного отчаяния. Этот свет был ее тайной, ее надеждой, ее бременем.

В комнату вошла главная служанка, госпожа Элоиза, высокая и статная женщина с пронзительным взглядом. Ее лицо выражало крайнюю степень недовольства, и Лия почти ощущала на себе ее презрение. Каким-то образом она всегда знала, когда та опаздывает, как будто у нее были свои собственные шпионы, внимательно следящие за каждым ее шагом. Лия почувствовала, как холодный пот выступил у нее на лбу, оставляя на коже липкий, неприятный слой. «Сегодня будет непростой день», – промелькнуло у нее в голове, и в этот момент она почувствовала необъяснимую тревогу, предвещающую беду.

– Азалия, – сурово произнесла главная служанка, ее голос был подобен звону разбитого стекла, – ты знаешь, что опоздания недопустимы, особенно для той, кто получает такие привилегии. Сегодня ты будешь помогать на кухне, чистить овощи, и притом, без передышки. И помни, любое упущение, малейшая оплошность, будет строго наказана. – Слова прозвучали как приговор, холодное и безжалостное обвинение. Лия подняла глаза, но в ее взгляде не было ни мольбы, ни сопротивления – только тихая, почти потушенная искра. Она склонила голову в знак согласия, готовая принять любое наказание, вынести любые унижения, лишь бы сохранить в своем сердце ту тайную, запретную любовь, что согревала ее в самые темные времена, словно маленький огонек, освещающий путь в кромешной тьме.

После указаний Азалия направилась на кухню, где ее уже ждала гора овощей, казавшаяся непроходимым хребтом. Она взяла нож, обхватывая его прохладную рукоятку, и принялась за работу, погрузившись в свои мысли. Даже в самой тяжелой, монотонной работе она находила свой способ бегства от реальности, свой маленький мир, где она могла мечтать и любить принца Вильяма, где он был не кронпринцем, окруженным охраной и церемониалом, а просто Вильямом – молодым человеком, который мог бы улыбнуться ей по-настоящему, без необходимости, без условностей. И в этом маленьком мире, сотканном из мечты и надежды, она на мгновение забывала о своей участи.

Время выползало из тени, подобно раненому зверю, пока Вильям с трудом вырывался из цепких объятий сна, вязкого, как туман растерянности. Поднявшись, он провел рукой по лицу, словно стирая остатки грёз, и взгляд его скользнул по пустому пространству рядом – месту, где еще недавно витала тень её присутствия. Воспоминания о минувшей ночи вспыхнули в душе ярким костром, и робкая улыбка заиграла на его губах, согревая сердце нежным теплом надежды.

Сбросив с себя грубую простынь, он поднялся на ноги, предвкушая новый день, его шаги пружинили от радости, словно он был мальчишкой, а на губах играла счастливая улыбка. Он, как ускользающая тень, покинул комнату Лии, облаченный во вчерашнюю одежду, в которой еще жил аромат её кожи. Добравшись до своих покоев, он торопливо направился к гардеробу, где его ждал строгий костюм принца, но даже безупречный крой не мог скрыть бурю, бушующую в его душе. Теплая волна нежности нахлынула на него, согревая каждую клеточку тела, и улыбка, как луч солнца, никак не хотела покидать его лицо. Закончив приготовления, он направился в столовую, пряча свои сокровенные чувства под ледяной маской хладнокровия и неприступности, тяжелую, как королевская корона

Величественное пространство обеденного зала с длинными столами, уходящими в бесконечность, и высокими потолками, казалось, подавляло своим великолепием. Солнечные лучи, проникая сквозь высокие окна, озаряли комнату холодным, безжалостным светом, и столовое серебро отблескивало осколками льда. Ароматы свежеиспеченного хлеба и жареного мяса, обычно такие манящие, казались сегодня приторными и чужими. Шеф-повар, добродушный мужчина с открытым лицом, кивнул ему в знак приветствия. Принц приблизился к столу, где его уже ждали король Фредерик – каменный истукан, и его старшие братья, Кейл и Райкер, в глазах которого, словно в темном омуте, плескалась неприкрытая ненависть, разъедающая его изнутри, ведь именно Вильям, самый младший из братьев, стал наследником престола, что было невыносимо для его гордой души. Сохраняя невозмутимое выражение лица, принц занял свое место рядом с отцом, ощущая на себе прожигающий взгляд брата. Он понимал его боль, его разочарование, но не мог не чувствовать укол раздражения от его постоянных, мелочных попыток унизить его. Сделав глубокий вдох, он отбросил собственные эмоции, словно ненужный груз, и сосредоточился на предстоящем дне, на обязанностях, которые давили на него, как бремя.

– Доброе утро, отец, – произнес он спокойным, ровным голосом, стараясь придать ему оттенок уважения. – Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете? – Он взглянул на отца, пытаясь прочесть в его глазах хоть тень расположения, и затем перевел взгляд на братьев. – Доброе утро, Кейл. Райкер. – Его тон был вежливым, но нейтральным.

Кейл кивнул брату в ответ на приветствие, король, как всегда, одарил его холодным, безмолвным взглядом, пронзающим насквозь, а Райкер презрительно фыркнул, словно выплеснул в лицо яд. Не дрогнув ни единым мускулом, принц позволил лишь мимолетному раздражению промелькнуть в глубине глаз, вызванному неуважением старшего брата. Он проигнорировал его фырканье, как укус комара. Тяжелый взгляд короля был ему знаком, он привык к нему, как к неизбежному. Он научился встречать его спокойно, с достоинством, зная, что молчание отца – это вечная проверка его характера, его стойкости, его воли. Он выпрямился, положил руки на стол, словно в ожидании приговора, и стал ждать завтрака.

Двери столовой распахнулись, и слуги внесли в комнату множество блюд, щедро расставленных на серебряных подносах. Азалия вошла следом, неся поднос с пышными, румяными оладьями, источающими восхитительный аромат. Ее взгляд невольно упал на спинку стула, где сидел Вильям, и сердце замерло, словно оборвалось. Лёгкий толчок спину вернул её в реальность.

– Чего замерла? Давай иди! – услышала она над собой грубый голос одного из слуг. Сделав несколько глубоких вдохов, она подошла и поставила тарелку на стол. Она не сдержалась, и ее взгляд метнулся к Вильяму. Кронпринц, заметив ее боковым зрением, почувствовал, как изнутри его разрывало желание прикоснуться к ней, заключить в объятия, осыпать поцелуями ее прекрасное лицо, стереть с него печать страдания. Но он не мог. Не здесь, не сейчас. Он должен был сохранить видимость, играть роль холодного, неприступного принца, хозяина своей судьбы. Поэтому он отвернулся, его взгляд скользил по комнате, не выражая ни единой эмоции. Азалия быстро выпрямилась, как сломленная тростинка, и покинула обеденный зал вместе с остальными слугами, оставив после себя лишь шлейф горечи и тоски. Принц смотрел на тарелку, его движения были механическими. Челюсти были сжаты до боли, он боролся с эмоциями, которые грозили вырваться наружу. Сделав глубокий вдох, он попытался успокоиться, призвать на помощь самообладание, и продолжил есть, сохраняя на лице маску спокойствия.

Завтрак тянулся мучительно долго. Каждый звук – звяканье столовых приборов, приглушенные голоса слуг, даже собственное дыхание – казался Вильяму оглушительным. Он чувствовал на себе взгляд отца, холодный и оценивающий, и это ощущение давило на него с непомерной тяжестью. Он был принцем, наследником трона, и должен был демонстрировать силу и самообладание. Но какой ценой? Ценой собственного счастья, ценой любви, которую он вынужден был скрывать в самых потаенных уголках своего сердца.

Азалия, оказавшись за дверями столовой, прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Она видела его страдание в глубине его глаз, чувствовала его боль, как свою собственную. Ей хотелось броситься к нему, обнять его, сказать, что она рядом, что он не один. Но она знала, что это невозможно. Их любовь – запретная, опасная, способная разрушить все, что им дорого. И все же, несмотря на все препятствия, она не могла перестать любить его. Он был ее светом, ее надеждой, ее единственной отрадой в этом жестоком мире.

Когда завтрак подошел к концу, Вильям встал, поклонился отцу и, не говоря ни слова, покинул столовую. Ему необходимо было вырваться из этой удушающей атмосферы, вдохнуть глоток свежего воздуха, пусть и пропитанного предчувствием беды. Он шел по коридорам замка, словно по лабиринту, где каждый поворот таил в себе опасность. Сердце бешено колотилось, в груди клокотала буря, и только усилием воли он сдерживал рвущиеся наружу чувства. Оказавшись в своих покоях, он рухнул в кресло, закрыл лицо руками и позволил себе на мгновение проявить слабость. Он любил Азалию больше жизни, но долг перед королевством, перед своим народом, сковывал его, словно цепями. Он понимал, что их любовь – это запретный плод, искушение, которое может обернуться катастрофой. Но как отказаться от самого дорогого, как предать то, что делает его живым?

Тихий стук прервал тишину его комнаты. На пороге возник Дженкинс – пожилой и преданный дворецкий, будто чувствующий душевную боль принца. Его мягкие шаги были уверенными и бесшумными, он нёс в руке чашку с ароматным чаем, словно ангел-хранитель, приходящий с утешением. С самого рождения он был рядом с Вильямом, и его забота, поддержка и верность были неиссякаемыми. Дженкинс прекрасно знал о тайной любви принца к Азалии, и не раз рисковал, чтобы помочь ему сохранить это чувство в тайне. Он отлично понимал, как важен для принца этот светлый уголок его сердца. Бесшумно приблизившись к креслу, где сидел Вильям и боролся с внутренним напряжением, он аккуратно поставил чашку на маленький столик рядом и мягко произнёс:

– Мой господин, прошу, выпейте. Это поможет вам обрести покой и окинет вас теплом и умиротворением.

Вильям медленно убрал руки с лица, и его глаза встретились с морщинистым, полным заботы лицом слуги. В сердце проснулся поток облегчения и бесконечной благодарности этому человеку, который был рядом с ним всю жизнь Он взял чашку, его пальцы дрожали в лёгком нервозе, но тепло фарфора дарило утешение. Вкус и аромат чая окутал его, насыщая каждую клетку тела. Закрыв глаза, кронпринц тихо вздохнул, чувствуя, как напряжение покидает его.

– Спасибо, Дженкинс. Ты всегда знаешь, что мне нужно, – в взгляде засияла мягкая, почти незаметная улыбка. – Ты больше, чем просто слуга, Дженкинс. Ты – мой друг.

– Что вы, Ваше Высочество, я всего лишь скромный дворецкий, исполняющий свой долг. –Дворецкий склонил голову с поклоном, его лицо выражало искреннее смирение и теплое уважение.

На лице принца появилась легкая усмешка, его сердце наполнилось теплом и уютом в присутствии этого человека, ставшего ему не только наставником, но и родной душой, настоящим оплотом покоя.

– Ерунда, Дженкинс. Ты был со мной с самого детства. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в этом замке. Ты мой доверенный человек, мой друг… мой отец, во многом. – Он замолчал, сделав еще один глоток чая. – И я бесконечно благодарен тебе за это. Искренне. – Он посмотрел на дворецкого серьезно, его глаза встретились с его глазами. – Я не знаю, что бы я делал без тебя. Ты – опора в моей жизни, скала, на которую я всегда могу положиться.

– Мой господин, я тронут вашими словами. Я всегда буду рядом, чтобы служить вам. – Дворецкий приложил руку к сердцу и поклонился.

– У меня есть к тебе одна просьба, Дженкинс. Некая задача, требующая твоей особой осмотрительности и верности, – принц наклонился чуть вперёд. – Мне необходимо, чтобы ты внимательно присматривал за моей драгоценной Азалией.

– Не волнуйтесь, господин, я уже неустанно оберегаю эту юную особу. И, признаюсь, она вызывает во мне искреннее восхищение. Госпожа Элоиза, старшая служанка, несправедливо обременяет её работой, что обусловлено вашим особым расположением к Азалии. Так же это вызывает неприязнь и у остальной прислуги. Но она стойко переносит все тяготы и невзгоды. Меня также тревожит распространившиеся слухи. Ваше Высочество, по замку ходят мерзкие подозрения, ведь только ей вы позволяете касаться себя. Вы должны скрывать свою привязанность к ней на людях. Вероятно, и Ваш Отец уже осведомлен об этих слухах.

Лицо Вильяма исказилось от боли, он откинулся на спинку кресла, и тень тревоги застлала его взгляд. Руки массировали виски, пытаясь унять подступающую головную боль.

– Я знаю… я слышу этот змеиный шепот, – пробормотал он, сдерживая дыхание. – Пытался не обращать внимания, но чувствую, что скоро это станет невыносимым бременем. – Его плечи опустились, и его лицо выражало абсолютную усталость. – Я не знаю, что делать, Дженкинс. Как объяснить им, что Лия – вовсе не такая, как все? Что она – единственная, кто может унять мою душевную боль, прикосновением, которое не жжёт, а лечит… – В его голосе слышалась тоска и отчаяние. – Ты, безусловно, прав. Мне нужно быть осторожнее, но трудно подавлять чувства. Она – словно луч света в моей тёмной жизни. Единственная, кто заставляет меня чувствовать себя живым… – Он боролся с эмоциями, его голос задрожал. – Постараюсь держаться в рамках приличий… буду сдерживаться на публике. Но прошу, продолжай охранять её, следить, чтобы с ней ничего не случилось. Я не переживу этого…

– Не беспокойтесь, мой господин. Я буду на страже, и в дальнейшем. Вы можете на меня положиться, – дворецкий склонился в поклоне и покинул покои принца.

Вильям проводил его взглядом, ощущая, как беспокойство сковывает его сердце. Глубокий вздох вырвался из его груди, а сердце забилось быстрее, охваченное ощущением грядущей беды. Осознав, что ему необходимо сохранять самообладание ради том, которую любит, он встал и подошёл к окну, откуда открывался живописный вид на сад. Ему нужно было развеять мрачные мысли, найти выход из этой ситуации.

Он покинул замок, чтобы вдохнуть свежий воздух. Сад жил своей жизнью. Садовники усердно трудились, придавая кустам и деревьям причудливые формы. Принц прошёл вдоль аллеи, наслаждаясь красками, звуками и запахами цветущих растений. Щелчки ножниц, шелест листвы, тихий журчание фонтанов создавали умиротворённую атмосферу. Он кивал садовникам, которые почтительно кланялись, их лица горели от усердия. Продолжая прогулку, он впитывал яркие цвета и тщательно ухоженные растения. Чувство покоя постепенно овладевало им, стресс и тревога утра рассеивались с каждым шагом. Дойдя до небольшого пруда с зеркальной поверхностью, остановился, чтобы взглянуть на свое отражение. Вид был измученный, глаза запали, а кожа приобрела болезненную бледность. Ему нужен отдых. Опустившись на ближайшую скамейку, Вильям закрыл глаза и сделал глубокий вдох, позволяя умиротворению сада проникнуть в его душу.

Тишина сада, нарушаемая лишь пением птиц, казалась насмешкой над бурей, бушующей в его сердце. Он открыл глаза, но отражение в пруду больше не показывало его лицо, а лишь размытую картину неба и деревьев. Так же и он сам, казалось, растворялся в этом мире, теряя очертания личности под гнетом долга и тайной любви. Боль сдавила грудь, как стальной обруч, лишая возможности вдохнуть полной грудью. Как же он устал притворяться, скрывать свои чувства, жить в вечном страхе разоблачения! Его взгляд упал на розу, одиноко склонившую свою алую головку к земле. Она напомнила ему Азалию – такую же нежную, уязвимую, но исполненную внутренней силы. Вильям почувствовал острую необходимость увидеть ее, вдохнуть ее аромат, коснуться ее руки. Но он знал, что сейчас это лишь усугубит ситуацию, подвергнет ее еще большей опасности. Он стиснул кулаки, чувствуя бессильную ярость. Почему любовь должна быть бременем, а не благословением? Почему мир так жесток к тем, кто искренен в своих чувствах? Он хотел кричать, протестовать, разрушить все преграды, стоящие на пути к его счастью. Но он – принц, наследник трона. На его плечах лежит ответственность за целое королевство. И он должен подчиниться.

Поднявшись со скамейки, Вильям направился обратно в замок, с трудом сдерживая слезы. Он знал, что впереди его ждет нелегкий путь, полный испытаний и разочарований. Но он поклялся себе, что не сломается. Он будет бороться за свою любовь, даже если это будет стоить ему всего. Потому что без Азалии жизнь не имеет смысла. Она – его свет, его надежда, его единственная истинная любовь.

Когда час обеда освободил прислугу, Азалия, подобно призраку, ускользнула в библиотеку замка. Сердце её трепетно забилось, когда она, миновав длинные коридоры, вымощенные мрамором, достигла старой библиотеки, заброшенного уголка, куда редко ступала нога обитателей замка. Запах старой бумаги, кожи переплета и легкая сырость создавали неповторимую атмосферу, словно время здесь остановилось. С замиранием сердца, она отворила тяжелую дверь – «врата в иной мир», как она называла их в своих мечтах – и проскользнула внутрь.

Внутри царила тишина, наполненная шепотом веков. Книги, как молчаливые стражи, выстроились вдоль стен, их мудрость, казалось, проникала в самую душу. Граненые витражи, изображающие сцены из легенд и мифов, были словно глаза, следящие за посетительницей. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь цветные стекла, создавали причудливый узор на пыльных полках, согревая сердце теплом надежды и создавая эффект рассыпанного золота на полу. Азалия подошла к старому дубовому столу, украшенному резными орнаментами, и робко опустилась на стул, обитый выцветшей бархатом. Она открыла книгу, ставшую ей дороже всего на свете – любимый пожелтевший томик романа давно забытого писателя, книгу, которую она прятала от посторонних глаз. Ее взгляд утонул в строках, написанных тонким, витиеватым почерком, сердце забилось в унисон с каждым словом, с каждой фразой, пропитанной болью, любовью и тоской. Она растворилась в чтении, забыв о жестокости мира, о своей горькой судьбе, о интригах замка. Серебристая коса мягко змеилась по спине, а тонкие пальцы бережно перелистывали хрупкие страницы, трепетно касаясь каждого слова. В этот момент она полностью погрузилась в красоту языка, в музыку слов, которые оживали в ее воображении, рождая целый мир – полный надежды и отчаяния, любви и утраты. Внезапно дверь библиотеки тихо скрипнула, и внутрь прокралась с тенью фигура, но Азалия, потерявшаяся в лабиринтах романа, ничего не заметила. Ее сердце продолжало биться в такт ритму слов, в такт мелодии, рожденной любовью и мечтой, которые наполняли это место надеждой и тайной магией.

Фигура, вошедшая в библиотеку, остановилась на пороге, завороженно глядя на Азалию. Вильям, который, не в силах сдержать свои чувства, пришел в надежде увидеть её, хотя бы на мгновение. Он знал, что найдет ее здесь, в ещё одном её тайном убежище, где она вновь пряталась от жестокости мира и своей судьбы. Он медленно вошел, стараясь не нарушить тишину, не спугнуть ее. Свет, пробивавшийся сквозь цветные витражи играл на её лице, подчеркивая нежные черты и придавая ей ауру некой недоступной загадочности. Каждая пылинка в луче света казалась наполненной мимолетной красотой, как и сама Азалия.

Он помнил, как впервые увидел ее в этой библиотеке. Она была совсем юной, хрупкой, словно фарфоровая кукла. Она читала древний том, переплетенный кожей, и ее глаза сияли таким светом, что он не мог отвести взгляд. В тот момент он понял, что его мир изменился навсегда. С тех пор он и полюбил ее, полюбил ее острый ум, ее безграничную доброту, ее страсть к книгам и знанию, ее способность видеть красоту там, где другие видели лишь тень. Любовь к Азалии стала его тихой тайной, его личным источником силы в мире, где правит лишь политика и расчёт.

Вильям почувствовал, как его сердце наполнилось теплом и одновременно болью от осознания, что их судьбы переплетены неразрывными нитями, но также и разделены невидимой преградой. Он шагнул вперед, и половицы, покрытые слоем древней пыли, тихо заскрипели под его ногами, протестуя против вторжения. Азалия, наконец, подняла голову и встретила его взгляд. В её глазах отразилась смесь удивления и радости, но также и тревоги.

– Ваше Высочество? Что вы здесь делаете? – она бережно закрыла книгу.

Наследный принц, как привороженный, не мог отвести взгляда. В груди его бушевала буря – любовь, как нежный цветок, пробивалась сквозь тернии тревоги и щемящей тоски. Он не мог не тянуться к ней, даже в тишине библиотеки.

– Я… я искал тебя. Я не мог выбросить тебя из головы, и мне необходимо было тебя увидеть. – Он шагнул вперед, не смея отвести взгляд. – Я не хотел помешать. – Его глаза жадно впитывали каждый ее штрих: мягкий изгиб бровей, легкий румянец на щеках, тонкую линию ее шеи – Ты неотразима, любимая моя. Как всегда,

– Ваше Высочество, что, если нас увидят вместе? – прошептала она, полная смятения.

Брови Вильяма нахмурились от беспокойства, и он окинул взглядом библиотеку, словно выискивая крадущиеся тени, чужие глаза. Гобелены, украшавшие стены, казались ему теперь зловещими, готовыми выдавать их тайную встречу.

– Мне очень жаль… Я не должен был приходить, – признался он, с горечью в голосе. – Но я умирал от желания убедиться, что с тобой все в порядке. – Он приблизился к столу, влекомый невидимой силой. – Обещаю, это ненадолго. – Протянул руку, застыв в нерешительности, будто боясь разрушить чары момента. – Прошу тебя, Лия, не сердись…

Служанка поднялась и, обойдя стол, встала напротив него.

– Как я могу сердиться, мой принц? Я тоже мечтала об этой встрече… Всё утро думала о вчерашней ночи, о том, что произошло между нами… – Яркий румянец вспыхнул на её щеках, выдавая волнение.

Принц смотрел на неё с такой нежностью, что, казалось, время остановилось. Все тревоги, все обязанности, все политические интриги, казалось, исчезли, оставив только ее, его Лию. Лицо его пылало от волнения и неутолимого желания, которое бушевало в нем, как пожар. Он видел в ней не просто служанку, а женщину, которая зажгла в нем искру надежды, которой он отчаянно жаждал.

– Азалия, тише… – прошептал он, вновь бросив тревожный взгляд по сторонам. – Нас могут услышать. Я… я тоже не мог перестать думать об этом с самого утра. – В голосе его звучала мучительная тоска. – Прошлой ночью… это было так реально… так искренне… Я почувствовал себя живым, впервые за долгие годы. – Он протянул руку и невесомо коснулся её щеки. От этого прикосновения дрожь пробежала по телу обоих. Его пальцы были теплыми, и она почувствовала, как ее кожа покрылась мурашками. – Моя любовь… Я чувствую, как тону в пучине своих желаний…

– Мой принц… я чувствую то же самое, – выдохнула Азалия, прижимаясь щекой к его ладони, закрывая глаза в блаженном забытьи. Она не могла сдержать своих чувств, она была слишком рада его близости, слишком опьянена его вниманием.

Вильям наклонился ближе, его губы затрепетали в дюйме от её губ, подобно мотылькам, стремящимся к свету. Он чувствовал ее дыхание на своей коже, сладкий и манящий аромат, который сводил его с ума. Он жаждал вновь насладиться вкусом её нежных, горячих губ, но боялся, что потеряет контроль над собой. В его глазах плясали черти искушения, и он, словно мотылек, угодивший в паутину, не мог вырваться из плена ее чар. «Я пропал, Лия, утонул в омуте твоих глаз», – мысленно вопил он, чувствуя, как рушатся последние бастионы его сдержанности. Легким движением он притянул ее к себе, и их губы слились в долгом, страстном поцелуе. Это был поцелуй отчаяния, поцелуй надежды, поцелуй, который говорил громче слов. В нем было все: и неутолимая жажда, и робкая нежность, и страх потерять, и желание обладать. Азалия ответила на его поцелуй с такой же жадностью и страстью, словно это был последний глоток воды в пустыне. Она обвила его шею руками, притягивая к себе все ближе, желая слиться с ним в одно целое. Тело горело, кровь бурлила в жилах, и она понимала, что теряет над собой контроль.

– Я ваша, навеки ваша, – шепот сорвался с губ, и сердце внутри разрывалось от переполнявшей его любви и страха. Её пальцы судорожно вцепились в ткань его фрака, боясь, что он исчезнет, как мираж в пустыне. В этот момент она полностью принадлежала ему, забыв о своих обязанностях, о его долге, о всем, что могло разлучить их навсегда. Все её мысли и чувства сосредоточились на одном – на нем, на его тепле, на его взгляде, на его дыхании, которое смешалось с её собственным.

Вильям углубил поцелуй, будто ныряя в бездну наслаждения, где нет ни времени, ни пространства, лишь обжигающее пламя их страсти. Языки сплетались в танце, подобном битве двух стихий, где не было победителей и побежденных, лишь всепоглощающая волна чувственности. Он чувствовал, как её тело дрожит в его объятиях, как бьется её сердце в унисон с его собственным, как два перепуганных птенца, нашедших друг друга в бурю.

Руки блуждали по её спине, ощущая каждый изгиб, каждый мягкий бугорок, подобно слепому скульптору, познающему мир на ощупь. Он жаждал вновь сорвать с неё все покровы, обнажить не только тело, но и душу, чтобы слиться с ней в единое целое, стать её тенью, её отражением, её воздухом.

– Я пленник твоей красоты, Лия, раб твоей любви, – шептал он, задыхаясь от сильных чувств, погружённый в море страсти, которое затмевало всё на свете. Его губы касались её губ снова и снова. Он оторвался от её губ, как от запретного плода, оставив на языке привкус греха и рая одновременно, – такого сладкого и такого опасного. Лия задыхалась, как будто рыба, выброшенная на берег, – ловила воздух, борясь за каждую глотку, но всё ещё утопала в глубине его глаз. В их взгляде бушевал шторм, сметая последние клочья рассудка, оставляя лишь пламя желания, которое могло испепелить всё вокруг.

Её щеки пылали, подобно закатному солнцу, а в глазах плясали черти, отражая его собственную одержимость. В сердце звучала её тихая молитва:

– Мой принц, – прошептала она, словно заклинание, как призыв к нему, как зов, что возвращает его снова и снова. Он коснулся её щеки, нежно, как если бы боялся разбить хрупкий фарфор, её кожа пылала под его пальцами. Она была его Ариадной, ведущей его сквозь лабиринт страсти, его Сиреной, чьё пение заманивало его в бездну безумия.

– Моя Лия, – его лоб прижался к её лбу, – ты мое проклятие и мое спасение. – Он знал, что стоит на краю пропасти, и один неверный шаг – и они оба будут обречены. Но в этот миг он был готов рискнуть всем, лишь бы остаться с ней, лишь бы утонуть в омуте ее глаз, лишь бы сгореть в пламени их общей страсти. Вильям вновь нашел ее губы, на этот раз нежно и трепетно. Это был поцелуй обещания, поцелуй надежды, поцелуй, который говорил: «Я буду любить тебя до последнего вздоха, даже если это погубит нас обоих».

Затем он нехотя отстранился, ощущая боль и сердце, рвущиеся из груди.

– Мне пора идти, моя любовь, – он сжал её ладонь, чувствуя, как её кости кажутся такими хрупкими в его руках. – Мы обязательно увидимся снова, Лия, я обещаю. – В его словах звучала одновременно непоколебимая уверенность и бесконечная нежность.

Злой рок, словно безжалостный кукловод, играл их судьбами, переплетая жизни в сложный узел из любви и чувства долга. Он чувствовал себя акробатом, балансирующим на краю бездны, где с одной стороны – честь и ответственность, а с другой – всепоглощающая страсть к этой женщине.

Оставив на её лбу лёгкий поцелуй, будто печать вечности на их мимолетном счастье, он, как вор, покидающий место преступления, незаметно исчез из библиотеки.

Азалия смотрела ему вслед, как будто он уходил навсегда. Каждая клеточка ее тела протестовала против его ухода, жаждала удержать его рядом, навеки запереть в этом моменте, в этой комнате, в её сердце. Но знала – это невозможно. Вильям принадлежал не только ей, на нём лежали обязательства, долг, целый мир, ждущий его решений. И не могла стать причиной его падения, не могла запятнать его имя. Она коснулась своих губ, всё ещё ощущая привкус его поцелуя – горько-сладкий, как сама любовь. В голове вихрем кружились надежды и страхи: что их ждёт? Будет ли у них шанс на счастье или их страсть останется тайной, запретным плодом, которым можно насладиться лишь украдкой, в редкие мгновения уединения? Подойдя к окну, Лия смотрела на город, утопающий в лучах солнца, и чувствовала себя такой потерянной, такой одинокой, несмотря на то, что всего несколько минут назад парила на вершине блаженства.

Когда время обеда закончилось, служанка тоже покинула старую библиотеку и вернулась к своим обязанностям. Время тянулось мучительно медленно, каждый час казался вечностью. Азалия машинально выполняла свою работу, но мысли её были далеко, в объятиях Вильяма, в той короткой, но такой яркой вспышке счастья. Она чувствовала себя птицей, выпущенной из клетки на свободу, а затем вновь загнанной обратно. Свобода была так близка, так желанна, но недостижима.

Ночь опустилась на город, окутывая его тенью и тишиной. Азалия стояла у окна в своей маленькой комнате, глядя на мерцающие звезды, а в душе бушевала буря. Любовь и долг, страсть и ответственность – они боролись в ней, разрывая сердце на части. Как жесток этот мир, который не позволяет ей быть счастливой с тем, кого она любит! Как несправедливо, что их чувства должны быть тайной, запретным плодом, отравляющим душу горечью разлуки. Слёзы текли по щекам, обжигая кожу. Она плакала о своей любви, о своей судьбе, о своей несбывшейся мечте. Мечтала о простой жизни, о доме, полном тепла и уюта, о детях, бегающих по саду, о любящем муже, который всегда будет рядом. Но вместо этого у неё была лишь тайная любовь, полная боли и разочарований. Как же тяжело жить с этим, как трудно подавлять свои чувства, как невыносимо осознавать, что счастье так близко, но навсегда недостижимо. Сквозь пелену слез, она увидела отражение луны в витраже. Лунный свет, холодный и безучастный, казалось, насмехался над её горем. «Даже луна, свидетельница стольких тайн и страданий, не может мне помочь,» – подумала она с горечью.

Глава третья

Наступил новый день, и с его первыми лучами Азалия чувствовала, как постепенно утихает буря в душе. Но вместе с этим приходило и невыносимое чувство пустоты – той самой, что оставляет после себя утрата. Она знала, что стоит лишь снова встретиться с Вильямом, как сердце начнет биться с прежней силой, а разум уносится далеко за пределы забот и правил, но сейчас – сейчас нужно было собираться с силами.

Всю ночь Лия мечтала о нем, о тех коротких мгновениях счастья, которые, казалось, были уделены им только ради того, чтобы потом жестоко отнять. Она не могла забыть его взгляд – глубокий, тронутый печалью и ответственностью, которые он носил в себе, как тяжкое бремя. Эта ответственность отдаляла их друг от друга, но и заставляла ценить каждое прикосновение, каждое слово, произнесенное втайне. Азалия поднялась с кровати, чувствуя себя разбитой и уставшей. Сон не принес ей облегчения, лишь наполнил голову обрывочными видениями их встреч, шепотом клятв и горечью расставаний. Подойдя к зеркалу, она взглянула на свое отражение: бледное лицо, опухшие от слез глаза, темные круги под ними. Она выглядела старше своих лет, словно ноша тайной любви состарила её.

Тщательно расчесав волосы и надев скромное платье служанки, Лия вышла из комнаты. Этот день, как и все предыдущие, обещал быть наполненным работой и заботами. Нужно было отвлечься, приглушить душевную боль, спрятать свои истинные чувства, чтобы никто не заметил бушующей в ее душе бури. Она знала, что Вильям тоже страдает, что его обязанности и положение не позволяют ему открыто выражать свои чувства. И эта мысль давала ей силы жить дальше и надеяться.

Тишину разорвали приближающиеся шаги. Азалия, словно подброшенная пружиной, обернулась и увидела Элару, одну из служанок, летящую к ней на всех парах, с выразительным блеском в глазах и легкой суетливостью в движениях. В глазах женщины плясали искры нетерпения, будто там фейерверк запустили, и от этой энергии у Азалии заструился удивительный трепет.

– Азалия, слышала? Завтра вечером король устраивает бал. Все слуги будут заняты подготовкой.

– Бал? И по какому же поводу вся эта суета? – не удержалась Азалия, слегка приподняв брови, ощущая, как сердце бьется в предвкушении обсуждения.

Элара наклонилась ближе и прошептала:

– Говорят, это празднование годовщины коронации принца. И еще… приедут особые гости из королевства Веланор, и эти гости, говорят, очень влиятельны. – Элара замолчала, оглядываясь по сторонам.

– Особые гости? Кто же? – девушка затаила дыхание.

– Принцесса Люмина и её отец, король Вальдар. Их пригласили обсудить, как говорится, "возможный союз"… – оживленно продолжила Элара, делая акцент на последних словах, подчеркивая важность этой встречи.

Азалия почувствовала, как внезапно весь окружающий мир закрутился в сумасшедшем танце эмоций. Сердце словно сжалось, как будто его сдавили могучими тисками.

– Принц собирается жениться? – спросила она с дрожью в голосе, почти не веря своим ушам.

Элара только кивнула, подтверждая самый страшный кошмар.

– Ну а чего ты хотела? Он же кронпринц. Ему нужна жена с родословной, чтоб кровь была голубая!

Элара умчалась, оставив Азалию в полном смятении. Азалия осознавала, что Вильяму, как будущему монарху, предстоит союз с принцессой. Сердце её терзалось. Она ощущала, как эмоции захлестывают ее. Осознание долга Вильяма и перспектива его брака с другой обрушились на нее, словно шторм. Девушка осела на пол, прислонившись к стене. Спрятав лицо в ладонях, она пыталась унять боль. Слезы катились по щекам.

– Почему я влюбилась в него? Как я могла позволить себе мечтать о несбыточном?

Вильям проснулся в своих покоях. Он потянулся, зевнул и сел на кровати, протирая глаза, и окинул взглядом знакомую обстановку. Сбросив одеяло, он свесил ноги с кровати, покачивая ими. Поднявшись, он заложил руки за голову и начал мерять шагами комнату. Предчувствие чего-то плохого и необратимого не покидало его. Он не мог понять, что именно тревожит его так остро, но ощущение надвигающейся перемены было очевидно. Остановившись у окна, он стал разглядывать территорию замка, искал ответы среди крыши, башен и теней, надеясь разглядеть что-то необычное или опасное. Что же его так беспокоило? В завершение своих раздумий, он оделся и вышел из покоев, направляясь в обеденный зал.

Вильям вошел в столовую, осматривая помещение, пока шел к длинному столу, за которым уже сидели его брат и отец. Он сдержанно кивнул Кейлу, который улыбнулся и поднял бокал в приветствии, затем кивнул отцу. Райкера, как обычно, не было. Что было неудивительно, учитывая, что, не смотря на статус принца вёл очень распутный образ жизни, и часто по ночам был в борделях. Об этом знал не только весь замок, но и всё королевство. Для Вильяма отсутствие брата стало лёгким облегчением. Он глубоко вздохнул и сел за стол, на мгновение почувствовав облегчение. Но в этот момент, голос короля Фредерика прозвучал как холодный стальной удар, нарушая тишину твердого и властного тона.

– Вильям, – голос короля Фредерика звучал холодно и властно, – сегодня ты должен тщательно подготовиться к завтрашнему балу. Там будут важные гости из соседнего королевства, и от тебя требуется произвести достойное впечатление. Принцесса Люмина – твоя будущая невеста. – Он взглянул на сына строго и внимательно, словно взвешивая каждое слово. – Это твой долг перед королевством.

Лицо принца помрачнело, и его охватила волна внутреннего протеста, нарастающая с каждой секундой. Взоры их встретились, но в этих глазах уже не было повиновения.

– Я не желаю жениться на ней, отец, – твердо, с железной решимостью произнёс Вильям, сжимая кулаки. – У меня есть чувства, и я не позволю принуждать меня к браку, который я не выбирал. – Он не отводил взгляда, слова были твёрды. – Я думал, ты это понимаешь.

Король побагровел от гнева, пальцы сжались в кулаки, будто удерживая бурю.

– Твои чувства – ничто по сравнению с благом всего королевства! – прошипел он, голос срывался на крик. – Не смей перечить мне, Вильям! Завтра ты будешь очарователен с Люминой, и точка! Не забывай, что я ещё король… И если понадобится, я напомню тебе об этом, причём весьма болезненным способом!

Вильям вскочил, с силой опрокинув стул, который с грохотом упал на пол.

– Я не марионетка, которую можно передавать как игрушку! – прорычал он, прежде чем в ярости вылететь из зала. За ним остались ошеломлённые и напряжённые взгляды короля и его брата.

Кейл, чуть хмыкнув и отпивая бокал вина, подумал про себя с оттенком иронии: «Драматично, как всегда. Вечно Вильям создаёт проблемы там, где их можно избежать.»

– А ну вернись сюда! Я уже принял решение! Ты женишься на ней!

Взбешенный Вильям метался по замку, словно загнанный зверь. «Жениться по расчету? Да никогда!» – бушевал он в душе.

Разбитая горькой новостью о предстоящей свадьбе Вильяма, Азалия бессильно бродила по королевскому саду. Осенний ветер колыхал опавшие листья, и холод проникал под лёгкую ткань её платья. Невольно ноги привели её к беседке – тому самому месту, где впервые вспыхнули их чувства и прозвучал первый нежный поцелуй. Она осторожно переступила порог, устало опустилась на деревянную скамью и погрузилась в мрачные мысли. В памяти всплывали моменты счастья и мечты о совместном будущем, теперь разбитые жестокой реальностью.

Внезапный тихий шелест позади заставил её сжаться и резко обернуться. У входа стоял он, её возлюбленный, и смотрел на неё с нежностью. Он приблизился медленно, словно не решаясь, и остановился перед ней. Его рука коснулась её лица, убирая непослушную прядь за ухо.

– Лия, – прошептал он дрожащим голосом. – Я искал тебя. Мне нужно было увидеть тебя, просто побыть рядом. – Он присел рядом, их бёдра соприкоснулись, и он обнял её, прижимая к себе.

Служанка резко поднялась со скамьи, будто вырвавшись из короткого сна.

– Ваше Высочество, что вы делаете? – тон был полон уважения, но и настойчивости. – Вам пора готовиться к балу и встрече с вашей будущей супругой.

Принц осторожно взял её руку и крепко сжал.

– Мне не нужна другая, Лия, – прошептал он взволнованно. – Мне нужна только ты…

– Ваше Высочество, смотрите на вещи реально, а не живите глупыми фантазиями. Я всего лишь служанка, вы – наследник трона. Между нами всегда будет непреодолимая пропасть…

Её слова будто ударили принца по самому сердцу, боль и отчаяние отразились на его лице. Он медленно отпустил её руку, глубоко вздохнул и поднялся со скамьи – в его движениях чувствовалась напряжённость и решимость.

– Меня не волнует ни трон, ни долг, ничего. Я думаю только о тебе. Я готов рискнуть всем ради нас, ради возможности быть с тобой. А ты?

– Ваше Высочество, – девушка отступила на шаг, сжимая край платья.

Вильям внимательно смотрел на неё, в его глазах мелькнула тень разочарования и тоски.

– Не отталкивай меня, прошу, – слабо добавил он, голос его звучал почти как молитва.

– Вы действительно готовы отречься от престола? Тогда его займёт один из ваших братьев…

– Я скорее откажусь от трона, чем от тебя. Пусть правит кто-то другой. Мне всё равно. Я предпочту быть с тобой, чего бы это ни стоило.

– Ваш отец не оставит это так. Может, вам лучше подумать о браке с принцессой?

Лицо Вильяма исказилось от презрения.

– Принцесса? – повторил он, словно пытался проглотить комок обиды. – Ты говоришь о той, кого выбрал для меня отец? О той, кого я никогда не встречал? О той, кого я не люблю? – Он покачал головой, глаза его вспыхивали гневом. – Я же говорил тебе: мне не важен трон, долг и этот брак. Я думаю только о тебе. Я не согласен ни на кого другого.

Азалия тихо вздохнула, и сердце ёкнуло от нежности и горечи одновременно. Она сделала осторожный шаг навстречу, прижавшись лбом к его плечу – в этом простом прикосновении скрывалась вся глубина её чувств: ласка, поддержка и страх потерять.

– Вы невероятно упрямый.

Принц осторожно обнял её, прижимая ближе к себе. Его лицо скрылось в густых локонах Азалии, и тёплое дыхание ласкало кожу головы, создавая ощущение незыблемой близости, как будто весь мир вокруг замер, уступая место этому моменту. Сердце Вильяма билось неровно, переполненное решимостью и страстью.

– Лучше буду упрямым, чем предам свои чувства, – слегка отстранившись он коснулись её губ, в мягком и бережном поцелуе. Азалия ответила на поцелуй, её рука скользнула по спине принца, вызывая дрожь в каждом мускуле его тела. Тело Вильяма расслабилось – он дрожал от смешения волнения и счастья. Его пальцы запутались в её волосах, он крепко прижимал её к себе и жадно целовал. Мир вокруг них растаял, остались только они двое, потерявшиеся в этом мгновении.

Азалия оторвалась от его губ, её взгляд всё ещё сиял трепетом и нежностью.

– Мне пора возвращаться к своим обязанностям, – прошептала она, прикасаясь губами к его шее, прощаясь.

Вильям издал низкий, хриплый вздох, его тело наполнилось жаром, а руки инстинктивно сжали её крепче, не желая отпускать.

– Не уходи. Останься со мной еще немного.

Азалия улыбнулась, тая в его объятиях, но нежно отстранилась:

– Я бы с радостью осталась, моё Высочество, но, если госпожа Элоиза заметит, что меня нигде нет, мне светят серьёзные неприятности. – Она игриво укусила его за мочку уха, и глаза Вильяма вспыхнули смесью желания и тревоги.

Он глубоко вздохнул, понимая всю хрупкость их положения.

– Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня, – прошептал он, с тоской глядя ей в глаза. – Но знай, что все мои мысли будут с тобой. Я буду ждать нашей следующей встречи…

Азалия легким движением отступила за кусты, скоро скрываясь из виду. Вильям стоял неподвижно, его взгляд цеплялся за место, где она исчезла, сердце билось слишком быстро, а тело наполнялось томительным желанием и горечью разлуки.

Его обычно безупречный внешний вид был нарушен взъерошенными волосами и слегка растрепанной одеждой. Он провел рукой по лицу, стирая невидимые следы ее прикосновений, пока еще ощущая тепло ее губ на своей шее. Воздух вокруг казался гуще, наполненным ее ароматом – нежным, едва уловимым, но таким запоминающимся, как аромат редких, диких цветов, растущих только в глубоких лесах его владений. Он медленно направился к дворцу, каждый шаг отдаваясь тяжестью в груди. В душе проскользнул бунт: «Одиночество? Да ну его к драконам!» Он знал, что у него есть Лия. Их встречи – как украденные мгновения счастья, бесценные и самые настоящие.

Добравшись до своих покоев, Вильям смахнул с себя официальный фрак, будто пытаясь снять и груз обязанностей.

– К черту формальности! – прокатилось в голове.

Он распахнул окно настежь, впуская в комнату порыв свежего ветра, который трепал занавески и уносил все заботы прочь. В голове кружились мысли о Лии – они затмевали государственные дела и придворные интриги.

Вильям подошел к письменному столу, заваленному бумагами и прошениями, но не обратил на них внимания. Вместо этого он достал из потайного ящика небольшую шкатулку, украшенную резными цветами. Открыв ее, он достал оттуда засушенный цветок который ему подарила Азалия однажды, бережно хранимый как самое ценное сокровище. Он поднес цветок к лицу, вдыхая его слабый, почти исчезнувший аромат. Кронпринц закрыл глаза, позволяя воспоминаниям захлестнуть его. Он мечтал о времени, когда они смогут быть вместе, не скрываясь и не боясь осуждения. О времени, когда он сможет открыто признаться в своей любви к ней, не опасаясь последствий для нее и для королевства.

Внезапный стук в дверь разорвал тишину. Вильям, словно пойманный с поличным, торопливо спрятал шкатулку, а затем набрал в грудь воздуха, пытаясь натянуть на лицо маску непроницаемости.

– Войдите, – произнес он, вкладывая все силы в ровный, не дрожащий голос.

В комнату проскользнул Дженкинс.

– Ваше Высочество, прибыл посол из Эстерии. Ждет вас в приемной.

Тяжелый вздох сорвался с губ Вильяма. Государственные дела, подобно безжалостным хищникам, вновь врывались в хрупкий мир его личной жизни, требуя внимания и решений. Он понимал, долг – его крест, но всем сердцем, каждой клеткой души жаждал лишь одного – вновь увидеть Азалию, услышать ее ласковый шепот, почувствовать тепло ее прикосновения.

– Хорошо, я буду через несколько минут.

Дворецкий склонился в поклоне и бесшумно удалился, оставляя Вильяма наедине с тоской, разъедающей его изнутри. Он вновь достал шкатулку и взглянул на засушенный цветок, бережно хранимый в шкатулке, и прошептал, как молитву:

– Скоро, моя любовь. Скоро мы вновь встретимся. Я обещаю.

Щелчок замка шкатулки – словно запирающий в себе все светлые чувства, все надежды. И вот, на плечи ложится мантия кронпринца. Больше никаких взъерошенных волос, мечтательного взгляда, обращенного в далекую даль. Теперь – долг, переговоры, союзы, ответственность за будущее королевства. Он поправил безупречный воротник рубашки, облачился в строгий фрак и, скрепя сердце, вышел из покоев, навстречу холоду политических интриг.

В приемной его уже ожидал посол Эстерии, надменный господин Эдмунд – воплощение самодовольства в расшитом золотом камзоле. Вильям приветствовал его холодным взглядом, скрывая бурю, бушующую внутри. Начались утомительные переговоры, лабиринт дипломатических уловок и завуалированных угроз. Кронпринц внимательно слушал, анализируя каждое слово, каждое движение посла, понимая, что на кону стоит слишком многое, что права на ошибку нет. В какой-то момент, когда Эдмунд отвлекся, чтобы сделать глоток терпкого вина, взгляд Вильяма зацепился за кольцо на его пальце. Кольцо с гербом… тайного общества, зловещий «Орден Черной Розы», которое, по слухам, плёл интриги против Андорры.

«Эстерия связана с ними?» – холодок ужаса пронзил его сердце.

Он понимал, что должен быть предельно осторожен. Малейшая оплошность, необдуманный шаг – и под угрозой не только его трон, но и жизнь Азалии. Если Эстерия действительно связана с «Орденом Черной Розы», то они могут узнать о его сокровенной тайне, о его любви, которая стала его самой уязвимой точкой.

Когда тягостные переговоры подошли к концу, и господин Эдмунд, наконец, покинул дворец, Вильям, с трудом скрывая дрожь в голосе, приказал Дженкинсу:

– Дженкинс, не спускайте с посла глаз. Я должен знать каждый его вздох, каждое движение. И… найдите хоть что-нибудь об этом проклятом обществе… об «Ордене Черной Розы». Что угодно, Дженкинс, умоляю.

– Будет исполнено, Ваше Высочество.

Вильям остался один в приемной, словно на дне колодца. Тяжелые бархатные шторы, всегда дарившие ощущение тепла, теперь давили на него, как могильные плиты. Он чувствовал себя затравленным зверем, окруженным безжалостными охотниками. «Орден Черной Розы…» Сама мысль об их существовании рождала в душе леденящий ужас. Он слышал о них лишь в шепоте перепуганных старых придворных, принимая за пустые сказки. Но теперь, когда их зловещая тень легла на его королевство и, возможно, на саму жизнь Азалии, он понял, как страшно он ошибался, недооценив эту смертельную угрозу. Он подошел к окну, и взгляд его утонул в ночном городе. Огни Андорры мерцали внизу, словно рассыпанные слезы, – так беззащитно и хрупко. Он должен защитить их, свой народ, свою Азалию, – всем сердцем, ценой собственной жизни. Но как? Как противостоять врагу, что прячется в тенях, плетет сети лжи и готов на любое злодеяние ради своих чудовищных целей?

Вдруг его взгляд зацепился за силуэт, крадущийся по саду внизу, будто тень от кошмара. Фигура, закутанная во все черное, двигалась с подозрительной скрытностью. Вильям прищурился, пытаясь разглядеть лицо, но мрак поглотил его черты. Сердце бешено заколотилось в груди. Он рванулся к двери и позвал стражу.

– Схватите его! Живым! – вырвалось из его уст, как крик отчаяния.

Стражники, словно тени, мгновенно сорвались с места и исчезли в саду. Вильям, затаив дыхание, следил за ними, надеясь всем сердцем, что этот человек – ключ к разгадке дьявольской тайны «Ордена Черной Розы».

Через несколько томительных минут стражники вернулись, волоча за собой пойманного. Молодой человек в простой черной одежде был бледен как смерть, и страх сочился из каждой его поры.

– Кто ты? И что ты делал в саду ночью? – голос Вильяма звучал, подобно скрежту металла по стеклу.

Молодой человек молчал, потупив взгляд, будто ожидая удара.

– Говори! – терпение его лопнуло, как перетянутая струна.

– Я… я просто гулял, – пролепетал юноша, и голос его дрожал, словно осенний лист на ветру.

«Гулял ночью?» – пронеслось в голове у Вильяма, и горькая усмешка тронула его губы. Он не верил ни единому слову. Он чувствовал – этот человек что-то скрывает.

– Стража, обыщите его.

Один из стражников грубо схватил юношу и принялся тщательно его обыскивать. Вскоре из кармана появилась небольшая свернутая пергаментная полоска. Вильям выхватил пергамент и развернул его. На нем были начертаны символы, которые он никогда прежде не видел.

– Что это значит? – спросил он юношу, вкладывая в свой вопрос всю свою тревогу.

Тот молчал, как будто онемел от ужаса.

– Отведите его в темницу, я допрошу его позже, – сталь в его голосе и бездонный холод взгляда заставили юношу невольно съежиться.

Стражники грубо поволокли пленника прочь, а Вильям, окаменев, остался у окна, стиснув в руке злополучный пергамент. В его душе бушевала буря – мысли метались, как раненые птицы, отчаянно ища выход. "Что это за знаки? Какая связь между ним и этим проклятым Орденом Черной Розы?" Каждая секунда промедления казалась предвестником неминуемой катастрофы, надвигающейся тьмы.

Вильям вернулся к столу и, развернув пергамент, вновь погрузился в изучение символов. Сложные, витиеватые, они сплетались в зловещий узор, но один выделялся особенно – черная роза, оплетенная ядовитыми шипами. В памяти всплыли сказки бабушки, рассказы о древних легендах, где черная роза была символом запретных знаний, кровавых союзов и предательства, что грызет сердце, как червь.

"Если этот мальчишка действительно связан с Орденом, он знает гораздо больше, чем говорит, – с отчаянием подумал Вильям. Он не мог позволить себе ждать до утра. Каждая минута могла стать последней.

Выйдя из приемной, он решительно направился в темницу, его шаги гулко отдавались в холодных, пустых коридорах замка. В голове зрел план – допрос должен быть не просто жестким, а хитрым. Он должен достучаться до души юноши, вырвать правду из самой глубины его испуганного сердца, не прибегая к насилию, которое лишь укрепило бы его молчание.

В темнице стражники уже ждали, держа пленника. Юноша сидел на грубой скамье, в его глазах плескался животный страх, смешанный с безысходностью. Вильям приблизился, сохраняя бесстрастное холодное выражение лица.

– Ты можешь и дальше молчать, но каждое твое слово сейчас может стать спасительным лучом в этой тьме, – произнес он, опираясь на стол. – А молчание… станет твоим приговором.

Вильям замолчал, позволяя своим словам проникнуть в сырую, давящую тишину темницы. Он жадно ловил каждый оттенок в лице юноши. Тот нервно сглотнул, взгляд его метался по стенам, словно ища лазейку, спасение, избегая встречи с пронзительным взглядом кронпринца.

– Начнем с малого, – продолжил Вильям, смягчая тон. – Кто ты? Назови свое имя.

Юноша молчал, но Вильям заметил дрожь в его ресницах, легкое колебание в глазах. Он понял, что пробил брешь в его броне страха.

– Хорошо. Тогда я спрошу иначе. Что тебе известно об Ордене Черной Розы?

При упоминании Ордена юноша вздрогнул всем телом. Этого было достаточно. Вильям знал – он попал в цель.

– Я… я ничего не знаю, – в его голосе звучала неприкрытая фальшь, отчаянная попытка обмануть.

– Не лги мне, – рявкнул Вильям. – Я видел пергамент. Я знаю, что ты связан с ними.

Юноша снова замолчал, но теперь в его глазах отражался не только страх, но и невыносимая мука. Вильям понял – он боится не только его, принца, но и кого-то гораздо более могущественного, безжалостного.

– Кто твой лидер? Назови его имя, и я клянусь, ты будешь под моей защитой.

Парнишка покачал головой.

– Я не могу… они убьют меня.

– Ты умрешь в любом случае, если я пойму, что ты лжешь, – с горечью ответил Вильям. – Но если ты скажешь правду, я обещаю тебе убежище, неприступную крепость, в которую не сможет проникнуть ни один член этого проклятого Ордена. Шанс на спасение… ухватись за него!

Вильям знал, что играет с огнем. Он цеплялся за слабую надежду, за хрупкую нить правды, исходящую от этого юноши, не зная, говорит ли тот правду. Но отступить означало обречь королевство. Он чувствовал, как отчаянно бьется его сердце, понимая, что в этом измученном страхом человеке – его последняя возможность остановить надвигающуюся тьму.

– Подумай хорошенько. Твоя жизнь сейчас в моих руках. Выбор за тобой.

Он отвернулся, давая юноше время, чувствуя, как тяжесть ожидания давит на плечи. Тишина темницы, густая и мрачная, словно саван, пронизывала все вокруг, лишь редкие, обреченные капли воды разбивали ее своей печальной песней. Вильям ждал, затаив дыхание, в сердце теплилась надежда, смешанная с леденящим ужасом за судьбу Азалии и его народа.

Прошли долгие, мучительные минуты, прежде чем тишину прорезал дрожащий шепот.

– Его зовут Магистр Себастьян, – прошептал он, его голос был едва слышен. – Он… он возглавляет Орден.

Вильям повернулся к нему, его взгляд был пронзительным.

– Себастьян? Ты уверен? – спросил он, пытаясь скрыть удивление. Имя казалось знакомым, но он не мог сразу вспомнить, где его слышал.

– Да, клянусь, – ответил юноша. – Он… он очень опасен. У него огромная власть… и он безжалостен.

– Расскажи мне все, что знаешь о нем, – приказал Вильям. – Где он находится? Какие у него планы?

Юноша начал рассказывать. Он поведал о темных ритуалах, о заговорах и интригах, о стремлении Ордена к власти и контролю. Он рассказал о том, как Магистр Себастьян использует свои связи и богатство, чтобы манипулировать людьми. Вильям слушал, не перебивая, его разум лихорадочно работал, сопоставляя полученную информацию с тем, что он уже знал.

Когда юноша закончил, Вильям ощутил леденящее прикосновение судьбы. Орден Черной Розы оказался гораздо страшнее, чем он мог себе представить. И Магистр Себастьян – хитроумный кукловод, дергающий за ниточки, ведущие к гибели.

– Ты помог мне. Я сдержу свое обещание. Ты будешь в безопасности. Но ты должен будешь сотрудничать со мной и дальше. Ты станешь моим шпионом в Ордене.

Юноша задрожал, разрываясь между страхом и надеждой, но потом слабо кивнул. Он понимал, что это его единственный шанс выжить, его единственная возможность обрести покой.

– Как тебя зовут?

– Ноа – едва слышно прошептал молодой человек.

Вильям вызвал стражу и приказал перевести парня в тайное место, где никто не смог бы его найти.

Оставшись один в холодной темнице, Вильям ощутил, как ледяной ужас не просто сковывает, а парализует его сердце. Имя Себастьяна прозвучало в голове не похоронным звоном, а предсмертным хрипом надежды. Это был не просто враг – это была кровоточащая тень прошлого, разъедающая душу язва, которая вновь разверзлась, грозя поглотить его целиком. Перед глазами встал образ дяди, Себастьяна, человека, которого он когда-то боготворил, которому безгранично доверял, а он… предал. Предал семью, предал королевство, растоптал честь и веру. Неужели возможно, что этот монстр, которого он похоронил в глубине памяти, жив и жаждет не просто мести, а полного уничтожения всего, что ему дорого? Бессилие и гнев разрывали его изнутри, словно два диких зверя. Он видел призрак надвигающейся войны, реки слез и крови, слышал отчаянные крики своего народа, молящего о спасении. Как он мог допустить, чтобы эта всепоглощающая тьма обрушилась на Андорру? Он должен действовать. Немедленно. Но как? Как одолеть врага, который когда-то был частью его семьи, который знал каждый его шрам, каждую его слабость, каждый его сокровенный страх?

Он вышел из темницы, его шаги казались непомерно тяжелыми, как если бы он постарел на сотню лет. Сердце разрывалось от боли за Ноа, за юного, чистого сердцем юношу, которого мерзкая тьма Ордена заманила в свои липкие сети. Сколько еще таких, обманутых, сломленных, превратились в безвольные марионетки в грязной, бесчеловечной игре Себастьяна? Вильям поклялся, дрожащим от ярости и отчаяния голосом, что освободит их. Защитит. Вырвет из лап этого кошмара. Добравшись до своих покоев, он рухнул в кресло, закрыв лицо дрожащими руками. Чувство непомерной ответственности давило на него, душило, лишало сил. Но он не имел права сломаться. Ради любимой Азалии, ради его измученного народа, ради светлой памяти тех, кто безвинно пал от руки Себастьяна. Он соберет воедино все осколки своей воли, заставит себя стать сильнее, хитрее, безжалостнее, чем когда-либо прежде. Он готов был отдать все, даже собственную жизнь, чтобы защитить то, что ему дорого. Он станет живым щитом для своего королевства, даже если этот щит будет оплавлен болью и испачкан кровью.