Владимир Лазовик
Ромашковое поле

Глава 1. Запах надежды и пыльные углы

Солнечный луч, нахальный и яркий, пробился сквозь щель между неплотно пригнанными шторами, щекоча ресницы. Виля поморщилась, зарываясь глубже под одеяло, которое пахло чужим домом – смесью пыли, старого дерева и едва уловимого аромата лавандового кондиционера, которым мама всегда пользовалась. Сердце привычно кольнуло. Мама.

Новый дом. Новая комната. Новая жизнь, которую она не просила.

Из-под одеяла мир казался приглушенным, но постепенно звуки первого этажа просочились и сюда, наверх. Скрипнула половица – это отец, Олег, наверняка уже на ногах. Потом послышался знакомый, успокаивающий стук ножа по разделочной доске и почти сразу – шипение масла на сковороде. В нос ударил дразнящий, теплый аромат жареного бекона, смешанный с запахом свежесваренного кофе и чем-то сладким, неуловимо напоминающим корицу. Яблочные оладьи? Или, может, гренки с сахаром?

Странно, но именно эти запахи, доносившиеся снизу, стали для Вили якорем в бушующем море последних месяцев. После смерти мамы отец не сломался, не озлобился, не потянулся к бутылке, как герои тех слезливых романов, которые она иногда находила на книжных полках в старой квартире. Нет. Олег словно собрал всю свою волю, всю свою любовь, всю свою растерянность и трансформировал их в… кулинарию. Каждое утро начиналось с этих запахов. Каждый вечер заканчивался совместным, пусть и часто молчаливым, ужином. Он взял на себя всю ответственность, до последнего винтика их развалившейся семейной конструкции, и теперь методично, день за днем, пытался собрать ее заново, прокладывая путь к ее сердцу через желудок. И Виля была ему за это бесконечно благодарна, хоть и редко говорила об этом вслух. Слова казались слишком мелкими, слишком неловкими для того огромного, молчаливого подвига, который он совершал.

Она медленно высунула нос из-под одеяла. Комната была небольшой, с покатым потолком под самой крышей. Стены, оклеенные выцветшими обоями в мелкий цветочек, которые они еще не успели сменить, казались чужими. В углу громоздились неразобранные коробки с ее книгами и вещами – немые свидетели поспешного бегства из прошлой жизни. Единственным родным пятном был старый плюшевый медведь, сидевший на подоконнике и безучастно смотревший на незнакомый пейзаж за окном.

Виля вздохнула, откидывая одеяло. Ноги коснулись прохладных, чуть скрипучих досок пола. Новый день начался. И как бы ей ни хотелось остаться в этом коконе из сна и воспоминаний, запах отцовского завтрака был слишком настойчив, слишком… живой. Он обещал нечто большее, чем просто еду. Он обещал заботу. Он обещал, что они справятся. Может быть.

Она подошла к окну, отодвигая тяжелую штору до конца. Вчерашний дождь, короткий и теплый, умыл мир, и теперь он сиял свежестью под утренним солнцем. Задний дворик их нового дома был небольшим, заросшим густой, но коротко стриженой травой, которая еще хранила на своих изумрудных лезвиях капли влаги, сверкающие, как россыпь крошечных бриллиантов. Старая яблоня, корявая и широко раскинувшая ветви, занимала почти весь центр двора. Ее листья, темно-зеленые и глянцевые, шелестели от легкого утреннего ветерка, создавая живую, дышащую тень. Под яблоней виднелись остатки фундамента какого-то строения – может, старого сарая или летней кухни, теперь поросшие мхом и дикими цветами.

Дальше, за невысоким, покосившимся штакетником, начиналось то, что приковывало взгляд Вили с самого первого дня их приезда. Ромашковое поле.

Оно расстилалось до самого горизонта, бескрайнее, волнующееся море белых лепестков с ярко-желтыми солнечными сердцевинками. Сейчас, в утреннем свете, поле казалось особенно живым. Легкий туман еще клубился в низинах, придавая дальним его участкам призрачный, акварельный оттенок. Ветер пробегал по нему волнами, и тысячи головок ромашек синхронно качались, кланялись, словно приветствуя новый день или невидимого дирижера. Это было зрелище почти гипнотическое, чистое и какое-то первозданное. Между белыми островами цветов проглядывала сочная зелень травы, а кое-где яркими мазками вспыхивали синие васильки и алые головки мака, добавляя картине живописности. Над полем уже кружили первые бабочки – лимонницы и пестрые павлиньи глазки, их хрупкие крылья трепетали в теплом воздухе.

Виля уже несколько дней, с тех пор как они переехали, наблюдала за этим полем из окна своей комнаты. Оно притягивало ее, как магнит. В нем было что-то умиротворяющее и одновременно таинственное. Она даже достала свой старый альбом для рисования и набор акварельных карандашей, которые не брала в руки с… того самого дня. Мысль о том, чтобы уйти в это поле, сесть где-нибудь в высокой траве, среди цветов, и попытаться запечатлеть его ускользающую красоту, стала навязчивой. Она уже представляла, как будет смешивать белила с каплей ультрамарина для теней на лепестках, как будет подбирать идеальный оттенок кадмия желтого для солнечных сердцевин. Это была одна из немногих мыслей, которая вызывала в ней не тоску, а робкое предвкушение.

Правда, выбраться из дома было целой проблемой. После переезда отец, беспокоясь о ее состоянии и не желая лишний раз травмировать сменой школы посреди учебного года, договорился о дистанционном обучении. И хотя Виля понимала, что это сделано из лучших побуждений, такая форма обучения еще больше замыкала ее в четырех стенах их нового, пока еще чужого дома. Надобность выходить на улицу свелась к минимуму. Да и желания особого не было. Словно тяжелая, невидимая плита давила на плечи, отбивая всякую охоту к движению, к общению, к жизни. Наверное, это и была та самая депрессия, о которой так много пишут в интернете, но признаваться в этом, даже самой себе, было страшно. Проще было списать все на горе, на усталость, на адаптацию к новому месту.

Но ромашковое поле… оно было другим. Оно манило. Оно обещало что-то. Тишину, красоту, может быть, даже забвение на пару часов. «Завтра, – подумала Виля, вглядываясь в трепещущее белое море. – Завтра я обязательно туда пойду».

Запах бекона и кофе стал настойчивее, перебивая тонкий аромат умытой травы и далеких цветов. Виля оторвалась от окна, от завораживающего танца ромашек, и ее мысли вернулись к отцу. Олег.

Он был высоким, даже очень. Когда Виля была маленькой, ей казалось, что его голова почти касается потолка их старой квартиры. Сейчас она сама подросла, но он все еще возвышался над ней, как скала, надежная и незыблемая. Широкие плечи, сильные руки, которые, казалось, могли бы поднять что угодно – и ее маленькую, когда она падала и разбивала коленки, и тяжелые сумки с продуктами, и теперь вот – весь груз их новой, осиротевшей жизни. Руки, которые сейчас так умело управлялись на кухне, создавая этот утренний оазис уюта.

Он был молчаливым. Не из тех отцов, что постоянно сыплют шутками или читают нотации. Его любовь выражалась иначе, не словами, а делами. В том, как он каждое утро вставал раньше, чтобы приготовить ей завтрак, зная, что она любит его гренки с корицей или пышные сырники. В том, как он терпеливо разбирал коробки с вещами, стараясь устроить ее комнату так, чтобы ей было хоть немного уютнее. В том, как он иногда просто сидел рядом, когда она плакала, не пытаясь неуклюже утешить, а просто давая ей почувствовать свое присутствие, свою молчаливую, но непоколебимую поддержку. Он не говорил «Я люблю тебя» каждые пять минут, но Виля это знала. Знала по тому, как он смотрел на нее, когда думал, что она не видит, – взглядом, полным такой нежности и тревоги, что у нее самой щемило сердце. Знала по тому, как он, приходя с работы, первым делом заглядывал к ней в комнату, просто чтобы убедиться, что она в порядке. Эти маленькие, почти незаметные жесты были громче любых слов.

Мама… Мама была другой. Она была небом. Не просто небом, а чистым, бездонным, голубым небом ясного летнего дня. Она была светом, теплом, смехом, который заполнял весь дом. Она была словами, объятиями, поцелуями перед сном. Она была той, кто всегда находил нужные слова, кто мог развеять любую ее печаль, кто верил в нее даже тогда, когда сама Виля в себе сомневалась. Мама была воздухом, которым они дышали, и когда ее не стало, дышать стало трудно, почти невозможно.

Виля до сих пор не могла поверить, что все произошло именно так, как в тех дурацких, слезливых фильмах, которые они иногда смотрели вместе с мамой, посмеиваясь над предсказуемостью сюжета. В тех фильмах всегда кто-то хороший и светлый обязательно умирал, оставляя после себя лишь светлые воспоминания и улыбающиеся фотографии. Она никогда не думала, что это коснется ее, ее семьи. Что самое чистое, самое настоящее, что было в ее мире, может вот так просто исчезнуть, быть безжалостно забрано смертью. Теперь мама осталась именно такой – улыбающейся. На фотографиях, расставленных на полках. И на видео. Десятки коротких роликов на старом ноутбуке: вот мама смеется на дне рождения, вот они вместе пекут пирог, вот она машет рукой с палубы речного трамвайчика во время их последней совместной поездки… Яркая, живая, полная энергии. И это было самым невыносимым – видеть ее такой, знать, что больше никогда не услышишь ее голоса вживую, не почувствуешь тепла ее руки. Словно часть ее самой вырвали, оставив зияющую, кровоточащую рану, которая никак не хотела затягиваться. И это чистое, голубое небо ее детства теперь было затянуто свинцовыми тучами, сквозь которые лишь изредка пробивались эти болезненно-яркие лучи воспоминаний.

Причиной переезда, той самой официальной, о которой отец говорил сдержанно, но с плохо скрываемой усталой гордостью, было его повышение. Новая должность, более ответственная, более перспективная, в филиале его компании, расположенном как раз в этом небольшом, затерянном среди лесов и полей, городке. Как удобно, думала Виля с какой-то злой, колючей иронией, которая тут же вызывала у нее чувство вины перед отцом. Как удобно, что это предложение поступило именно сейчас, спустя всего пару месяцев после того, как их мир рухнул. Словно сама судьба подталкивала их к бегству.

Бегству из города, где каждый угол, каждая улица, каждый звук напоминал о маме. Их старая квартира, когда-то полная смеха и света, превратилась в склеп, где эхом отдавались лишь шаги и тихие вздохи. Любимое мамино кресло у окна, ее коллекция фарфоровых чашек на кухне, ее книги на полках – все это стало невыносимым, болезненным укором. Каждый предмет кричал о ее отсутствии, и воздух, казалось, был пропитан запахом невосполнимой утраты.

Отец, наверное, думал, что смена обстановки поможет. Что новое место, новые впечатления, новые заботы отвлекут их, притупят боль, позволят ране хоть немного затянуться, а не кровоточить так яростно при каждом неосторожном воспоминании. И Виля понимала его. Она и сама хотела этого. Хотела проснуться однажды утром и не почувствовать этой тупой, ноющей пустоты в груди. Хотела перестать вздрагивать от каждого знакомого запаха или случайно услышанной мелодии, которая когда-то была «их» с мамой.

Так они и оказались здесь, в этом доме с покатой крышей и пыльными углами, с окном, выходящим на бескрайнее ромашковое поле. Подальше от призраков прошлого, от тяжести воспоминаний, которые грозили похоронить их под собой. Отец с головой ушел в новую работу, проводя там большую часть дня, возвращаясь уставшим, но с каким-то новым, сосредоточенным выражением на лице. А Виля… Виля пыталась найти свое место в этой новой реальности, в этом доме, который пока не ощущался своим, в этой жизни, где самого главного человека больше не было рядом. Поле за окном было единственным, что вызывало у нее не отторжение, а тихий, робкий интерес. Возможно, там, среди этих бесчисленных белых цветов, она сможет найти хотя бы временное убежище от боли, которую они так старательно пытались оставить позади, но которая, как верная тень, последовала за ними и сюда.

Скрип ступенек под ее босыми ногами был громким в утренней тишине дома. Виля спускалась медленно, словно нехотя. Запах завтрака, такой манящий наверху, здесь, на первом этаже, смешивался с легким запахом краски от недавно подправленных стен и какой-то специфической сыростью старого дома, которую не выветрить никакими сквозняками.

Олег стоял у плиты, спиной к ней, в своей обычной домашней футболке и спортивных штанах. Он был сосредоточен на том, как аккуратно переворачивает на сковороде румяные оладьи.

«Доброе утро, Вильетта», – сказал он, не оборачиваясь, но его голос был теплым, с той особой интонацией, которую он приберегал только для нее. Он редко называл ее полным именем, только когда хотел подчеркнуть что-то или, как сейчас, просто проявить особую нежность.

«Угу», – буркнула Виля, подходя к столу и плюхаясь на стул. Стол, как и стулья, был новым, купленным уже здесь, и еще не успел стать «своим». Он был слишком гладким, слишком правильным.

Олег поставил перед ней тарелку с горкой оладий, политых кленовым сиропом, и чашку с дымящимся какао. «Твои любимые», – он улыбнулся ей, той самой тихой, немного усталой улыбкой, которая стала его постоянной спутницей.

Виля ковырнула оладушек вилкой. «Пахнет вкусно», – произнесла она, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком одобрительно. Комплименты давались ей с трудом, словно каждое доброе слово отнимало частичку ее тщательно выстроенной брони.

«Стараюсь», – Олег сел напротив, наливая себе кофе. «Как спалось на новом месте?»

«Нормально», – Виля пожала плечами, отправляя в рот кусочек оладьи. Действительно, вкусно. Очень. Но говорить это вслух казалось излишним. Он и так знал. «Только скрипит тут все. Полы, лестница, даже ветер в трубе воет, как привидение».

Олег кивнул, отхлебывая кофе. «Дом старый, Вилюш. Обживется – перестанет скрипеть. Или мы привыкнем». Он посмотрел на нее внимательно. «Ты сегодня чем планируешь заняться? Уроки?»

«Уроки потом», – она неопределенно махнула рукой, продолжая методично уничтожать оладьи. «Может, порисую. Если настроение будет». Настроения не было почти никогда, но это был стандартный ответ.

«Поле красивое сейчас», – заметил Олег, глядя в окно, за которым виднелся их дворик и дальше – ромашковая гладь. «Солнечное. Тебе бы пошло на пользу немного свежего воздуха».

Виля фыркнула, но не зло, а скорее по привычке. «Свежий воздух не лечит… всего остального». Она тут же осеклась, поняв, что сказала лишнее. Она старалась не говорить о «всем остальном» напрямую, чтобы не расстраивать отца, чтобы не выглядеть жалкой.

Олег не стал развивать тему. Он знал, что она имеет в виду. Его взгляд на мгновение стал еще более печальным, но он быстро это скрыл. «Ну, рисование тоже хорошо. Главное, чтобы тебе было чем заняться, чтобы не скучала». Он помолчал, потом добавил чуть тише: «Мама бы хотела, чтобы ты рисовала. У тебя так хорошо получается».

При упоминании мамы Виля напряглась. Сердце снова сжалось знакомым холодком. «Знаю», – коротко бросила она, отодвигая почти пустую тарелку. Голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. Она поднялась. «Спасибо за завтрак. Было… нормально».

«Не за что, колючка ты моя», – Олег усмехнулся, и в этой усмешке не было обиды, только бесконечное терпение и любовь. Он знал ее «гонор», ее защитную реакцию. Знал, что за этой показной угрюмостью прячется ранимая девочка, которая все еще отчаянно скучает по маме.

Виля уже почти вышла из кухни, но на пороге задержалась на секунду, не оборачиваясь. «И… какао тоже хорошее», – добавила она почти шепотом и быстро скрылась на лестнице, ведущей наверх, оставив Олега одного с его кофе и тихой улыбкой. Он знал, что это ее «нормально» и «хорошее какао» – высшая степень похвалы, на которую она сейчас способна. И этого было достаточно.

Завтрак закончился, оставив после себя лишь легкое тепло в желудке и привычную пустоту в душе, которую не мог заполнить никакой, даже самый вкусный, отцовский оладушек. Виля поднялась к себе в комнату, где на старом письменном столе, заваленном книгами и тетрадями вперемешку с тюбиками засохшей краски, ее уже ждал верный спутник последних месяцев – ноутбук.

Она с тяжелым вздохом открыла крышку. Экран ожил, заливая комнату холодным светом. Привычная заставка, иконки программ, папка с названием «Универ». Клик. Еще клик. Загружалась платформа для онлайн-занятий. Виля пригладила волосы, мельком взглянув на свое отражение в темном экране – бледное лицо, темные круги под глазами, вечно чуть нахмуренные брови. Она включила камеру – требование преподавателей, чтобы видеть, что студенты действительно присутствуют, а не спят или занимаются своими делами. Хотя, по правде говоря, Виля часто умудрялась совмещать.

Сегодня по расписанию была «История зарубежной литературы XX века». Лектор, пожилой мужчина с тихим, монотонным голосом и привычкой постоянно поправлять очки на носу, уже что-то вещал про экзистенциалистов. На экране мелькали слайды с портретами Сартра и Камю, цитатами и схемами. Виля сделала вид, что внимательно слушает, даже кивала иногда, когда камера крупным планом показывала ее лицо в общей мозаике студентов.

Учебу она, мягко говоря, не особо любила. Никогда не была зубрилой или активисткой. Поступила в университет скорее по инерции, потому что «так надо», потому что мама всегда говорила, что высшее образование – это важно. И вот теперь она, Вильетта, семнадцатилетняя студентка второго курса, вынуждена была продираться сквозь дебри философских концепций и литературных анализов, сидя в четырех стенах нового, чужого дома, за тысячи километров от своего университета, от своих однокурсников, от прошлой жизни. Дистанционка превратила учебу в какой-то бездушный, механический процесс. Не было живого общения, споров на семинарах, студенческой суеты в коридорах. Только говорящие головы в маленьких окошках на экране и бесконечные файлы с заданиями.

Что поделать? Надо было как-то доучиться. Отец платил за ее обучение, и она не хотела его подводить еще и этим. Поэтому она старательно делала вид, что вникает, конспектировала что-то в тетрадь, хотя мысли ее витали далеко от проблем отчуждения и абсурдности бытия, о которых так увлеченно рассказывал лектор. Иногда ее взгляд невольно устремлялся к окну, к тому самому ромашковому полю, которое сейчас, залитое полуденным солнцем, казалось еще более манящим и безмятежным. Оно было таким далеким от этой душной виртуальной аудитории, от этих сложных, непонятных слов, от этой гнетущей необходимости притворяться, что все в порядке.

Она вздохнула, возвращая внимание к лекции. Камю сменился Кафкой. «Превращение». Виля усмехнулась про себя. Какая ирония. Она и сама чувствовала себя кем-то вроде Грегора Замзы, запертой в своей комнате, отгороженной от мира, превратившейся во что-то непонятное даже для самой себя. Только вместо панциря у нее была апатия и вечная усталость.

Еще полтора часа этой пытки, а потом можно будет с чистой совестью захлопнуть ноутбук и… И что? Снова смотреть в потолок? Снова перебирать старые фотографии? Или, может, все-таки решиться и пойти в это поле? Мысль о поле настойчиво возвращалась, как единственная светлая точка в этом сером, однообразном дне.

Оставшаяся часть дня тянулась медленно, как патока. После окончания онлайн-лекций Виля с облегчением захлопнула крышку ноутбука, словно отгораживаясь от назойливого внешнего мира с его требованиями и ожиданиями. Некоторое время она просто лежала на кровати, глядя в потолок, где играли солнечные блики, пробивавшиеся сквозь листву старой яблони за окном. Мысли текли лениво, ни за что не цепляясь, растворяясь в окружающей тишине.

Потом она включила ноутбук снова, но уже для других целей. Открыла папку с загруженными фильмами и сериалами – ее маленькое убежище от реальности. Она погрузилась в вымышленные миры, следя за приключениями героев, переживая их драмы и радости. Это был способ отключиться, забыть о собственных проблемах, хотя бы на пару часов. Эпизод за эпизодом, она переключалась между старым, уже много раз пересмотренным ситкомом, который всегда вызывал у нее улыбку, и новым, мрачноватым детективным сериалом, который держал в напряжении. Время от времени она ставила на паузу, бродила по комнате, подходила к окну, снова и снова глядя на ромашковое поле.

Оно не отпускало. Образ этого белого, колышущегося моря прочно засел у нее в голове. И чем дольше она на него смотрела, тем сильнее крепла ее вчерашняя решимость.

«Завтра», – твердо сказала она себе, когда за окном начали сгущаться сумерки, а экран ноутбука уже рябил от усталости в глазах. «Завтра я точно туда пойду. Возьму альбом, карандаши, может быть, даже небольшой плед и термос с чаем, который заварю сама».

Эта мысль, такая простая, бытовая, вдруг наполнила ее странным, почти забытым чувством. Это было не просто желание, а принятое решение. Ее собственное, самостоятельное решение. Не потому, что отец попросил или посоветовал. Не потому, что «надо». А потому, что ей самой этого захотелось. Захотелось сделать шаг. Маленький, почти незаметный для кого-то другого, но огромный для нее. Шаг из своей скорлупы, из комнаты, ставшей одновременно и убежищем, и тюрьмой.

Она представила, как будет сидеть среди цветов, как будет вдыхать их легкий, чуть горьковатый аромат, как будет пытаться передать на бумаге игру света и тени на нежных лепестках. Возможно, это ничего не изменит кардинально. Возможно, ее тоска не исчезнет по мановению волшебной палочки. Но сам факт того, что она, Виля, добровольно решила выйти из дома, сделать что-то для себя, что-то, что потенциально могло принести ей хотя бы крупицу радости или умиротворения, казался ей маленькой победой.

«Психологи бы, наверное, порадовались», – усмехнулась она своим мыслям, вспоминая статьи о самопомощи при депрессии, которые она тайком читала в интернете. «Пациент самостоятельно принимает решение, способствующее его выздоровлению». Звучало до смешного официально, но в этом была доля правды. Может быть, это ромашковое поле действительно станет для нее каким-то новым шагом. Шагом к чему-то… другому. Не обязательно к полному исцелению, но хотя бы к возможности снова дышать чуть свободнее.

С этой мыслью она легла спать, впервые за долгое время чувствуя не только привычную тяжесть, но и робкое, едва заметное предвкушение завтрашнего дня.

Глава 2. Дыхание поля

Виля проснулась не от назойливого солнечного луча и не от будильника, который она уже давно перестала заводить по выходным. Она проснулась сама, внезапно, словно кто-то невидимый легонько коснулся ее плеча. Глаза открылись сразу, без утренней мути и желания снова провалиться в сон. За окном было еще не так светло, как вчера, – небо затянуто легкой, жемчужной дымкой, обещавшей мягкий, рассеянный свет, идеальный для рисования.

Выходной. Но сегодня это слово ощущалось иначе. Не как очередной пустой день, который нужно как-то убить, а как день, наполненный смыслом, ее собственным, выстраданным смыслом. Сегодня она идет на поле.

Эта мысль, вчера еще казавшаяся далеким планом, сегодня утром обрела плоть и кровь, стала почти осязаемой. Виля села на кровати, чувствуя, как по телу пробегает легкая дрожь – не от холода, а от смеси волнения и какой-то давно забытой детской радости предвкушения. Она сладко потянулась, расправляя затекшие за ночь мышцы. Каждый суставчик хрустнул, отзываясь на движение. Тело казалось немного чужим, отвыкшим от активных намерений, но одновременно послушным.

Ее первый серьезный шаг после смерти мамы. Добровольный выход наружу. Не в магазин за хлебом по просьбе отца, не на короткую прогулку вокруг дома, чтобы «проветриться», а настоящий, осознанный выход. Туда, куда ее тянуло. Туда, где, как ей казалось, она сможет найти что-то важное.

В груди смешались противоречивые чувства. С одной стороны, была эта самая робкая решимость, почти упрямство. Она сделает это. Она дойдет до поля, сядет среди цветов и будет рисовать. С другой – подкатывала волна тревоги, знакомая, липкая. А что, если ей не понравится? Что, если она почувствует себя там еще более одинокой и потерянной? Что, если это поле, такое прекрасное издалека, вблизи окажется обычным, заросшим бурьяном пустырем, и вся магия развеется? Что, если она просто не сможет заставить себя остаться там дольше пяти минут и с позором сбежит обратно в свою комнату-крепость?

Виля тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Хватит. Она уже решила. И этот маленький акт воли, это простое решение «я пойду», придавало ей сил. Она вспомнила свои вчерашние мысли о психологах. Да, они бы, наверное, одобрили. Но сейчас ей было все равно на одобрение психологов. Главное – это внутреннее ощущение, что она делает что-то правильное, что-то для себя. Может быть, это и есть тот самый первый шажок по длинной, извилистой тропинке из того темного леса, в котором она заблудилась после маминой смерти.

Она встала с кровати, ноги привычно коснулись прохладных досок. Подошла к окну. Поле в утренней дымке казалось еще более загадочным и притягательным. Белое безмолвие, обещающее тишину и покой. Она уже представляла, как расстилает плед, как достает альбом, как будет вдыхать свежий, чуть влажный воздух, пахнущий травами и землей.

И тут, сквозь эти мысли и образы, до ее слуха, а затем и до обоняния, донесся знакомый, уютный аромат. Отец уже на кухне. Снизу доносился едва различимый стук посуды и манящий запах чего-то печеного – на этот раз, кажется, с ванилью. Свежие булочки? Или, может, ее любимые творожные запеканки, которые он научился готовить по маминому рецепту, пусть и не так воздушно, но с такой же любовью? Этот запах, такой домашний, такой надежный, стал финальным аккордом в ее утренней решимости, заземляя ее волнение, придавая ему оттенок спокойной уверенности.

Спускаясь по лестнице, Виля чувствовала себя немного как актриса перед выходом на сцену. Она уже успела натянуть старые джинсы, свободную футболку и кеды. Через плечо был перекинут рюкзак, в котором лежал альбом, карандаши, небольшой плед и термос, который она еще не наполнила.

Олег уже сидел за столом с чашкой кофе и газетой – его субботний ритуал. Газета, правда, была местная, тоненькая, с названием вроде «Зареченские Вести» или что-то в этом духе, пестревшая объявлениями о продаже поросят и расписанием автобусов, но он читал ее с таким видом, будто это «Вестник Глобальной Экономики». Он поднял глаза, когда Виля вошла на кухню, и его брови слегка удивленно поползли вверх.

«Ого», – протянул он, откладывая газету. «Кто это у нас такой… боекомплект собрал? На штурм Зимнего собралась, не иначе?» В его голосе не было насмешки, скорее, искреннее любопытство с легкой примесью отцовской иронии.

Виля хмыкнула, подходя к чайнику. «Очень смешно, пап. На поле иду. Рисовать». Она сказала это как бы между прочим, наливая кипяток в термос.

Олег откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Он смотрел на нее долгим, внимательным взглядом, и Виля почувствовала, как щеки начинают немного гореть. Она ждала какой-нибудь реакции – удивления, вопросов, может быть, даже непрошеного совета.

«На поле, значит», – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. «В то самое, ромашковое? Которое из твоего окна похоже на взбитые сливки, которые какой-то гигантский кондитер размазал до самого горизонта?»

Виля фыркнула, но уже не так колюче. «Ну, если твоя кулинарная фантазия дошла до гигантских кондитеров, то да. В то самое». Она закрутила крышку термоса. «И вообще-то, это не просто взбитые сливки, а цветы. Для особо одаренных».

«Цветы, значит, цветы», – Олег кивнул, и в его глазах блеснули знакомые теплые искорки. Он помолчал, глядя на нее. Виля почти видела, как в его голове проносятся мысли. «И ты… сама надумала?» – спросил он наконец, и в этом простом вопросе было столько всего – и удивление, и надежда, и что-то еще, что Виля не сразу смогла определить.

«А кто еще? Барабашка под кроватью идею подкинул?» – она попыталась съязвить, но получилось не очень убедительно. «Да, сама. Прикинь, пап, иногда мой мозг генерирует самостоятельные решения. Редко, но метко». Она взяла со стола яблоко, повертела его в руках.

Олег усмехнулся. «Прикидываю. И даже верю, что твой мозг способен на подвиги». Он снова помолчал, а потом сказал, и голос его чуть дрогнул, хотя он старался этого не показывать: «Знаешь, Вильетта… это… это здорово. Прямо вот очень здорово». Он не сказал «я горжусь тобой», нет. Это было бы слишком пафосно, слишком не в его стиле. Но Виля услышала это в его интонации, в том, как он смотрел на нее – с такой смесью облегчения и какой-то тихой, светлой радости, что у нее самой на мгновение перехватило дыхание.

«Завтрак на столе, между прочим», – Олег кивнул на тарелку с аккуратно нарезанной творожной запеканкой, щедро политой малиновым вареньем. «По маминому рецепту. Почти идеально, сам пробовал».

Виля посмотрела на запеканку. «Пахнет… съедобно», – признала она, откусывая яблоко. «Но я, пожалуй, с собой прихвачу. На пленэре, знаешь ли, аппетит зверский просыпается. Даже у таких анорексичных художниц, как я». Она подошла, взяла кусок запеканки, завернула его в салфетку и сунула в рюкзак.

«Как скажешь, Ван Гог ты мой недооцененный», – Олег улыбнулся шире. «Телефон хоть не забыла? А то будешь мне сигналы дымом подавать, если что».

«Да, пап, все схвачено, не переживай», – Виля закатила глаза, но в голосе не было раздражения. «Я же не в Бермудский треугольник отправляюсь, а за забор. В крайнем случае, громко чихну – услышишь».

«Ну, чихать – это не самый надежный способ связи», – он поднялся. «Просто… будь там… ну, ты поняла. И… удачи тебе с вдохновением, Вилюш». Он подошел и неловко, но крепко обнял ее за плечи. Это было так неожиданно и так… правильно, что Виля на секунду замерла, а потом быстро, почти вырываясь, шагнула к двери.

«И тебе не скучать», – бросила она через плечо, уже выходя во двор. Сердце колотилось чуть быстрее обычного, и дело было не только в предстоящем походе на поле. Дело было в этом коротком, но таком емком разговоре, в этом невысказанном отцовском одобрении, которое ощущалось почти физически, как теплый компресс на замерзшую душу. Она знала, что он сейчас стоит у окна кухни и смотрит ей вслед, и от этой мысли на душе становилось одновременно и тепло, и немного тревожно от груза возложенных на нее (пусть и молчаливо) надежд. Но решимость никуда не делась, наоборот, только окрепла.

Выйдя из дома, Виля на мгновение зажмурилась от утреннего света, который, хоть и был рассеян легкой дымкой, все равно казался ярче, чем искусственное освещение ее комнаты. Воздух был свежим, чуть влажным после ночной прохлады, и пах чем-то неуловимо знакомым и приятным – смесью росы, молодой травы и далекого дымка от чьей-то печки.

Их задний дворик быстро закончился, уступив место узкой, едва заметной тропинке, протоптанной, видимо, такими же редкими искателями уединения или местными мальчишками. Тропинка петляла вдоль покосившегося штакетника, отделявшего их участок от соседского, заросшего буйным малинником, и дальше, мимо последнего, немного заброшенного на вид дома с заколоченными окнами. Поселок здесь, на самой его окраине, казался диковатым, словно природа постепенно отвоевывала свое у цивилизации. Дома стояли реже, сады были менее ухоженными, а заборы местами прохудились, открывая вид на густые заросли крапивы и лопухов.

Слева от тропинки, метрах в пятидесяти, начиналась стена леса. Не густого, дремучего бора, а скорее светлого, смешанного леска, где высокие, стройные березы с серебристой корой перемежались с кряжистыми, вечнозелеными елями и молодыми сосенками, чьи иголки издавали тонкий, смолистый аромат, когда ветерок доносил его до Вили. Лес жил своей жизнью: оттуда доносился птичий щебет – бойкое чириканье воробьев, переливчатые трели какой-то пичуги, деловитое постукивание дятла. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, создавали на земле причудливую игру света и тени, словно кто-то рассыпал золотые монеты на темном ковре из прошлогодних листьев и хвои. Лес манил своей прохладой и таинственностью, но сегодня ее целью было поле.

И вот, когда она миновала последний покосившийся сарай и тропинка сделала крутой изгиб, перед ней во всей своей безмятежной красе раскинулось оно – ромашковое поле. Оно было еще огромнее, чем казалось из окна. Бесконечное море белых головок на тонких зеленых ножках колыхалось под легким дуновением ветра, создавая иллюзию живого, дышащего океана. Солнце, пробившись сквозь дымку, теперь заливало поле мягким, жемчужным светом, и каждая ромашка, казалось, светилась изнутри. Над цветами уже вовсю трудились пчелы и шмели, их деловитое жужжание наполняло воздух монотонным, убаюкивающим гулом. Воздух здесь был другим – густым, насыщенным ароматами трав, пыльцы и той самой, чуть горьковатой свежестью ромашек.

Виля сделала несколько шагов вперед, отходя от привычной границы своего двора, от последних признаков поселка, дальше, чем она осмеливалась заходить раньше. И в этот самый момент, когда за спиной остались последние дома, а впереди было только это бескрайнее цветочное море и далекая синева неба, она вдруг почувствовала это. Резко, почти как физический толчок. Словно с плеч упал невидимый, но очень тяжелый груз. Дышать стало легче, полной грудью. Воздух, казавшийся просто свежим, вдруг приобрел вкус – вкус свободы, дикой, необузданной. Ощущение замкнутого пространства, давившее на нее неделями в четырех стенах комнаты, внезапно исчезло, сменившись чувством бескрайности мира. Горизонт раздвинулся, небо показалось выше, а сама она – удивительно маленькой, но не ничтожной, а свободной частью этого огромного, прекрасного мира. Это было почти опьяняющее чувство – свежесть, омывшая ее изнутри, смывшая налет апатии и усталости. Мир вокруг вдруг заиграл новыми красками, звуками, запахами, и ей захотелось просто идти вперед, в это белое безмолвие, раствориться в нем, стать его частью. Впервые за очень долгое время Виля почувствовала не просто отсутствие боли, а проблеск чего-то похожего на радость.

Она шла, не разбирая тропинок, прямо по высокой траве, которая щекотала ей ноги сквозь тонкую ткань джинсов. Ромашки расступались перед ней, а потом снова смыкались за спиной, словно принимая ее в свои объятия. Виля выбрала место не сразу. Она искала что-то особенное – небольшой, чуть приподнятый холмик, откуда открывался бы самый живописный вид, и где солнце не било бы прямо в глаза. Наконец, она нашла то, что искала – небольшую прогалину, окруженную особенно густыми зарослями ромашек, чуть в стороне от основной массы цветов, словно укромный островок в белом море.

Сбросив рюкзак на землю, она с наслаждением выдохнула. Спина немного ныла от непривычной нагрузки, но это была приятная усталость. Она расстелила старый клетчатый плед, который помнил еще их семейные пикники с мамой. Ткань пахла солнцем и немного пылью, но это был родной, успокаивающий запах. Разложила свои сокровища: альбом с плотными, чуть желтоватыми листами, коробку с акварельными карандашами, баночку с водой, пару кисточек. Рядом пристроила термос с чаем и завернутую в салфетку запеканку. Получился настоящий маленький лагерь художника.

Сев на плед и вытянув ноги, Виля несколько минут просто сидела, впитывая в себя окружающую красоту. Она закрыла глаза, подставив лицо ласковому солнцу, и слушала. Слушала шелест травы, жужжание пчел, далекий щебет птиц, тихий вздох ветра, гуляющего по полю. Это была музыка – музыка природы, такая чистая, такая настоящая.

Потом она открыла альбом. Чистый лист манил, обещая новые возможности. Она взяла простой карандаш, и рука сама, почти без ее участия, начала делать первые наброски. Линии ложились легко, уверенно. Она не пыталась с фотографической точностью скопировать пейзаж. Она хотела передать ощущение – эту безмятежность, эту игру света, это бесконечное море белых звезд на зеленом фоне. Пальцы, давно отвыкшие от такой работы, сначала двигались немного скованно, но потом вспомнили забытые навыки, и процесс пошел. Она выбирала карандаши нужных оттенков – нежно-кремовый для лепестков, ярко-желтый для сердцевин, десятки оттенков зеленого для травы и стеблей, голубой и сиреневый для теней.

Время летело незаметно. Она была полностью поглощена своим занятием, растворившись в нем без остатка. Давно она не чувствовала такого… подъема. Это было похоже на второе дыхание. Словно кто-то открыл форточку в душной, запертой комнате ее души, и внутрь ворвался свежий, чистый воздух. На губах сама собой появилась легкая улыбка. Она рисовала и улыбалась – самой себе, солнцу, ромашкам, этому новому, неожиданному чувству легкости и почти детского счастья. Наконец-то. Наконец-то она чувствовала себя… живой. Не просто существующей, а именно живущей. И это было прекрасно.

Она как раз подбирала нужный оттенок синего, чтобы передать глубину неба на дальнем плане, когда это произошло. Ветер, который до этого лишь ласково шелестел травой и качал головки ромашек, вдруг словно обрел иную природу. Это был не просто порыв воздуха. Это было похоже на… выдох. Глубокий, протяжный, человеческий выдох, но такой силы, что его нельзя было бы приписать обычному человеку. И в этом выдохе, который пронесся над полем, заставив все ромашки разом низко склониться, слышалась невыразимая, вселенская грусть.

Виля замерла, карандаш выпал из ее пальцев. Она огляделась. Никого. Только поле, небо и далекая стена леса. Солнце все так же светило, пчелы все так же жужжали, хотя и как будто чуть тише.

«Показалось», – прошептала она, поднимая карандаш. Наверное, это просто ветер так странно сыграл в высокой траве, или слуховая галлюцинация от долгого пребывания на свежем воздухе в тишине. Да, точно. Просто показалось. Она даже усмехнулась своим страхам. Но улыбка получилась немного натянутой, а чувство безмятежного счастья слегка поблекло, уступив место какому-то новому, едва уловимому ощущению тревоги.

Сердце стучало чуть быстрее, но Виля заставила себя взять карандаш. «Глупости», – сказала она себе твердо. «Просто ветер. Тут всегда так, наверное. Эхо, или еще что-то». Она попыталась вернуться к своему рисунку, к ощущению радости, которое только что испытала. Но что-то неуловимо изменилось. Цвета казались уже не такими яркими, линии ложились не так уверенно. Она то и дело бросала настороженные взгляды по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху. Безмятежность ушла, сменившись напряженным ожиданием.

Она пыталась сосредоточиться на деталях – на изгибе лепестка, на игре света на стебле, на тонких прожилках листа. Рука двигалась почти механически, а мысли возвращались к тому странному звуку. Человеческий выдох? Здесь, посреди бескрайнего поля? Это было абсурдно. И все же… он был таким отчетливым.

И тут это случилось снова.

На этот раз это был не просто выдох. Это был голос. Низкий, гулкий, вибрирующий, словно исходил он не из одной точки, а отовсюду сразу, от самой земли, от неба, от каждой травинки. Такой голос мог бы принадлежать великану из старых сказок или древнему божеству из забытых мифов. В нем не было злобы или угрозы, только безмерная, всепоглощающая усталость и такая же безмерная, вселенская печаль.

«Жалко», – произнес этот голос, и слово это, простое, обыденное, прозвучало как приговор, как констатация неизбежного.

И снова тот же глубокий, сотрясающий воздух выдох, от которого ромашки вокруг Вили легли почти до самой земли, словно в скорбном поклоне.

На этот раз Виля не стала убеждать себя, что ей показалось. Это было слишком реально, слишком… невозможно. Ужас, холодный и липкий, сковал ее. Карандаш снова выпал, но она уже не обращала на него внимания.

«ЧТО ЖАЛКО?! КОГО ЖАЛКО?!» – ее собственный голос прозвучал тонко, почти пискляво, срываясь от страха. Она вскочила на ноги, судорожно озираясь. Вокруг по-прежнему не было ни души. Только колышущееся море цветов и безмолвное небо.

Паника накрыла ее с головой. Инстинкт самосохранения взял верх над всеми остальными чувствами. Рисунок, карандаши, плед, термос – все было забыто. Она начала лихорадочно, дрожащими руками, сгребать свои вещи в рюкзак, то и дело роняя их, путаясь в ремнях. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

И пока она, спотыкаясь и почти плача от ужаса, бежала прочь, продираясь сквозь ромашки, которые цеплялись за ее ноги, словно не хотели отпускать, голос раздался снова. Тот же низкий, грустный, всепроникающий голос, лишенный каких-либо эмоций, кроме этой вселенской печали.

«Все умрут», – произнес он так же спокойно и неотвратимо. «Через семь дней».

Слова эти, как ледяные иглы, вонзились в ее сознание. Виля закричала, но крик застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, не чувствуя царапин от жесткой травы и веток. Ромашковое поле, такое прекрасное и манящее всего полчаса назад, теперь казалось ей зловещей ловушкой, местом, источающим первобытный, необъяснимый ужас.

Она не помнила, как добралась до края поля. Но в тот самый момент, когда ее нога, обутая в кед, соскользнула с последней цветочной кочки и твердо ступила на обычную, коротко стриженую траву их заднего двора, все прекратилось. Мгновенно. Густой, низкий голос исчез, словно его и не было. Тяжелое, всепроникающее дыхание стихло. Даже ветер, казалось, стал обычным, ласковым и теплым. Только ее собственное сбившееся дыхание и оглушительный стук сердца в ушах напоминали о том, что только что произошло.

Она стояла, согнувшись пополам, упираясь руками в колени, и пыталась отдышаться, не веря своему спасению. Граница была такой четкой, такой явной. Там, в поле – ужас. Здесь, на клочке обычной земли – тишина.

Дрожащей рукой Виля толкнула калитку заднего двора, которая со скрипом поддалась. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Она почти ввалилась в дом через заднюю дверь, ведущую прямо на кухню. Привычные запахи – остывшего кофе, чего-то сладкого от утренней запеканки, старого дерева – на этот раз не успокаивали, а лишь подчеркивали ирреальность того, что с ней только что произошло.

«Папа?» – позвала она тихо, но голос ее был слабым и неуверенным. Тишина. Машина отца не стояла во дворе, когда она пробегала мимо – значит, он уехал. Наверное, в магазин или по каким-то делам. И сейчас, как ни странно, Виля почувствовала одновременно и укол разочарования – хотелось, чтобы он был рядом, чтобы можно было рассказать, хотя бы попытаться, – и какое-то извращенное облегчение. Как бы она объяснила ему этот ужас? Он бы просто не поверил, счел бы ее выдумщицей или, что еще хуже, решил бы, что она окончательно сходит с ума от горя.

Не снимая кед, оставляя на чистом полу кухни следы земли и прилипших лепестков ромашек, она ринулась наверх, в свою комнату. Сердце все еще колотилось как сумасшедшее, а в ушах стоял гул от пережитого страха и бега. Ей нужно было увидеть. Увидеть это поле отсюда, с безопасного расстояния, из своей комнаты-убежища.

Подбежав к окну, она резко отдернула штору. Дыхание замерло в груди.

А поле… поле было просто полем.

Обычное, бескрайнее, залитое мягким полуденным солнцем ромашковое поле. Белые головки цветов все так же безмятежно качались на ветру, создавая ленивые, плавные волны. Пчелы и бабочки все так же порхали над ними. Далекая стена леса стояла незыблемо, окутанная легкой дымкой. Никакого зловещего дыхания, никакого низкого, гулкого голоса, никакой вселенской печали. Ничего.

Это было самое странное, самое пугающее. Словно ничего и не было. Словно весь тот ужас, который она испытала несколько минут назад, был лишь плодом ее воспаленного воображения, дурным сном наяву.

Виля прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь. Она смотрела на поле, и в ее голове билась только одна мысль: «Не может быть. Этого не может быть». Она ведь слышала. Она ведь чувствовала. Этот голос, этот выдох – они были реальны. И эти слова… «Все умрут. Через семь дней». Они до сих пор звучали в ее ушах, как похоронный звон.

Но поле молчало. Оно было невинным, прекрасным, умиротворяющим. Таким, каким она видела его каждое утро из этого окна. Таким, каким она хотела его нарисовать.

Неужели она сошла с ума? Неужели горе по матери, стресс от переезда, одиночество и замкнутый образ жизни сделали свое черное дело, породив этот кошмар? Мысль эта была почти такой же страшной, как и сам голос.

Она отошла от окна, села на край кровати. Руки все еще тряслись. Взгляд упал на рюкзак, брошенный у двери. Она точно помнила, как судорожно сгребала в него свои вещи, как бежала, не чуя под собой ног. Значит, это было. Это не могло ей просто привидеться.

Но поле за окном упорно твердило обратное, своей безмятежной красотой высмеивая ее страх. И это несоответствие между ее памятью и реальностью за окном было почти невыносимым.

Глава 3. Надпись на лепестках

Утро следующего дня встретило Вилю тяжелой, свинцовой тишиной. Она проснулась оттого, что затекшая рука болезненно ныла, – видимо, она спала в какой-то неудобной позе, сжавшись в комок под одеялом. Первые несколько мгновений, пока сознание медленно выбиралось из вязких объятий сна, ей показалось, что вчерашний кошмар на ромашковом поле был именно этим – кошмаром. Дурным сном, порожденным усталостью и разыгравшимся воображением. Она даже почувствовала мимолетное облегчение, желание отмахнуться от этих воспоминаний, как от назойливой мухи.

Но потом ее взгляд упал на письменный стол.

Там, среди привычного беспорядка из книг и тетрадей, лежал ее альбом. Раскрытый. А на листе – незаконченный рисунок ромашкового поля. Белые лепестки, зеленые стебли, синева неба… Все такое же, каким она его оставила, когда…

Когда услышала голос.

При виде рисунка остатки сонной неги мгновенно испарились. Вчерашний ужас, который она так отчаянно пыталась запереть в самой дальней клетке своего сознания, вырвался на свободу, обрушившись на нее с новой силой. Это был не сон. Это было.

Рисунок был неопровержимым доказательством. Она была там. Она рисовала. И она слышала.

Виля резко села на кровати, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь. В ушах снова зазвучал тот низкий, гулкий, бесконечно печальный голос: «Все умрут. Через семь дней». Семь дней. От этого простого словосочетания внутри все сжималось от ледяного страха.

Она смотрела на рисунок, на это безмятежное, солнечное поле, которое вчера обернулось для нее источником первобытного ужаса. И вдруг, повинуясь какому-то внезапному, иррациональному импульсу, она вскочила с кровати. Ноги сами понесли ее к столу. Дрожащей рукой она схватила первый попавшийся карандаш – толстый, черный, графитовый.

Ее пальцы сжимали его так сильно, что костяшки побелели. Дыхание стало прерывистым. Она наклонилась над рисунком, над этим изображением невинных белых цветов, и ее рука начала двигаться. Судорожно, резко, почти яростно.

Буквы ложились на бумагу криво, косо, царапая поверхность листа. «В-С-Е У-М-Р-У-Т». Она писала прямо по нежным лепесткам нарисованных ромашек, по зеленой траве, по голубому небу. Каждое слово – как удар молота. «Ч-Е-Р-Е-З С-Е-М-Ь Д-Н-Е-Й». Черные, жирные буквы расползались по безмятежному пейзажу, как ядовитые чернила, оскверняя его, превращая из символа надежды и красоты в вестника апокалипсиса.

Она писала, и по щекам ее текли слезы – горячие, злые, отчаянные. Слезы страха, бессилия и какого-то странного, почти истерического удовлетворения от того, что она зафиксировала это, выплеснула этот ужас на бумагу, сделала его видимым. Теперь это было не просто воспоминание, не просто слова, услышанные ею одной. Теперь это была надпись. Предупреждение. Приговор.

Когда последняя буква была выведена, Виля отбросила карандаш, словно он обжег ей пальцы. Она смотрела на свой испорченный рисунок, на эти страшные слова, перечеркнувшие всю его красоту. И только теперь до нее начал доходить весь масштаб произошедшего. Это не просто дурной сон или игра воображения. Это реальность. Страшная, необъяснимая, но реальность. И у нее, Вили, есть всего семь дней.

Она отошла от стола, словно боясь прикоснуться к своему творению, к этому изуродованному рисунку, который теперь кричал о грядущей беде. Комната казалась слишком маленькой, стены давили. Виля начала мерить ее шагами, от окна к двери, от двери к окну, сжимая и разжимая кулаки. В голове царил хаос, мысли метались, как испуганные птицы в клетке.

«Может, мне все-таки послышалось?» – эта мысль, слабая и трусливая, пыталась пробиться сквозь стену ужаса. Ну, мало ли что может причудиться в тишине, на природе, после всего пережитого? Переутомление, стресс, игра ветра… Люди иногда слышат то, чего нет. Особенно когда им плохо. Особенно когда они одни.

Но тут же другая, более настойчивая и безжалостная мысль отметала эти жалкие попытки самообмана. «Нет. Как такое может послышаться?!» Голос был слишком отчетливым, слишком… реальным. Этот низкий, вибрирующий тембр, эта всепроникающая печаль, этот выдох, от которого дрожала земля под ногами и склонялись цветы. Это не могло быть просто игрой воображения. Это было слишком мощно, слишком физически ощутимо. И слова… «Все умрут. Через семь дней». Такие конкретные, такие страшные.

«Может, вернуться туда?» – эта идея возникла внезапно, заставив ее замереть посреди комнаты. Вернуться на поле. Проверить. Убедиться. Но при одной мысли об этом по спине снова пробегал ледяной холодок. Воспоминание о том первобытном ужасе, который она испытала, было слишком свежим. Снова оказаться там, один на один с этой неведомой, могущественной сущностью? Снова услышать этот голос? Нет. Страшно. До дрожи в коленках, до тошноты. Она не была героем. Она была обычной, напуганной до смерти девушкой.

«Оставить все как есть?» – прошептала она. Сделать вид, что ничего не было. Забыть. Спрятать рисунок подальше, запереть этот кошмар в себе. Пусть идет как идет. Ведь она ничего не может сделать, правда? Кто она такая, чтобы противостоять чему-то, что способно выдыхать с силой урагана и предрекать смерть целому поселку?

Но тут же ее начала грызть совесть. Маленький, но настойчивый червячок сомнения и ответственности. «Я не могу. Я не позволю себе этого». Хоть она и не знала никого в этом поселке, кроме своего отца, но там были люди. Живые люди. Дети, старики, семьи. Они ничего не подозревали, жили своей обычной жизнью, а над ними уже навис этот смертный приговор. И она – единственная, кто об этом знает. Если это правда… если это не плод ее больного воображения… то молчать – значит стать соучастницей. Значит, позволить этому случиться.

Эта мысль была невыносима. Она не могла просто сидеть сложа руки и ждать, когда через семь дней случится что-то ужасное. Даже если шанс, что ей все это привиделось, был велик. А что, если нет? Что, если это реальная угроза?

«Боже, как же страшно…» – Виля снова подошла к окну, но на этот раз не смотрела на поле. Она видела лишь свое бледное, испуганное отражение в стекле. Борьба внутри нее разгоралась с новой силой. С одной стороны – инстинкт самосохранения, желание спрятаться, убежать, забыть. С другой – это проклятое чувство ответственности, это «а что, если?», которое не давало покоя.

Что делать? Рассказать отцу? Он не поверит. Посчитает, что она окончательно тронулась умом. Обратиться в полицию? Ее поднимут на смех. «Девушка, вам бы к доктору». Кто поверит в говорящее поле, предрекающее конец света через неделю?

Значит, если что-то и делать, то делать это придется ей одной. Но что? Как можно отговорить неведомую сущность, если ты даже не знаешь, что это такое? Как можно бороться с тем, чего не понимаешь?

Страх парализовывал, но одновременно с ним росло и какое-то отчаянное упрямство. Она не могла просто сдаться. Она должна хотя бы попытаться. Что-то сделать. Что-то выяснить. Даже если это будет стоить ей последних остатков душевного спокойствия. Даже если это снова приведет ее на то проклятое поле.

Решение медленно, мучительно, но все же начало вызревать в ее душе. Она не знала, что будет делать. Но она знала, что не сможет просто сидеть и ждать.

Мысль о том, чтобы рассказать отцу, мелькнула и тут же погасла, как слабая искра под дождем. Олег, при всей своей любви и терпении, был человеком прагматичным, стоящим обеими ногами на земле. Он видел, как тяжело Виля переживает смерть матери, как она замкнулась, как отдалилась от мира. Если она придет к нему с рассказом о говорящем поле, которое обещает всех уничтожить, он, скорее всего, решит, что это очередной, самый тревожный симптом ее депрессии. Он не высмеет ее, нет, он слишком тактичен для этого. Но он посмотрит на нее с такой смесью беспокойства и жалости, что Виле станет еще хуже. Он начнет уговаривать ее пойти к психологу, может быть, даже к психиатру. И она не сможет его винить. Ведь со стороны это действительно звучало бы как бред сумасшедшего.

Найти друга, чтобы поделиться? Эта идея была еще более абсурдной. Она здесь всего ничего, ни с кем толком не знакома, да и не стремилась к этому. В ее состоянии заводить новые знакомства было последним, чего ей хотелось. И потом, это было бы слишком… по-книжному. В фильмах и романах у героев всегда вовремя появляется верный друг или мудрый наставник, готовый выслушать самую невероятную историю и помочь. Но так в жизни не работает. В жизни, когда ты сталкиваешься с чем-то подобным, ты, как правило, остаешься один на один со своим ужасом и недоверием окружающих.

Нет, если что-то и делать, то делать это придется ей самой. И, судя по всему, единственный способ что-то выяснить – это вернуться туда. На поле.

При этой мысли желудок снова скрутило от страха. Воспоминания о низком голосе и леденящем душу выдохе были слишком яркими. Но что еще ей оставалось? Сидеть и ждать, пока пройдут семь дней? Смотреть, как ее отец, ничего не подозревая, готовит завтраки и читает свои «Зареченские Вести», пока над ним, над ними всеми, нависает эта невидимая угроза? Нет. Она не сможет.

Но и бежать туда сломя голову, как она сделала вчера в панике, было бы верхом глупости. «Сразу побежит только идиот», – эта мысль прозвучала в ее голове на удивление трезво и холодно. Если там действительно обитает что-то могущественное и недружелюбное, то неподготовленное вторжение может закончиться очень плохо. Она уже испытала на себе его… недовольство? Печаль? Что бы это ни было, оно было способно напугать до полусмерти.

Значит, нужно подготовиться.

Эта мысль стала спасительным якорем в бушующем море страха и растерянности. Подготовиться. Это звучало разумно. Это давало ей хоть какой-то план, хоть какую-то иллюзию контроля над ситуацией.

Но как подготовиться к встрече с неведомым? Что она вообще могла сделать?

Первое, что пришло в голову, – информация. Может быть, в этом поселке есть какие-то легенды, связанные с этим полем? Какие-то старые истории, которые могли бы пролить свет на природу этой сущности? Нужно будет как-то разузнать, может, в местной библиотеке, если таковая имеется, или осторожно поспрашивать у кого-то из старожилов, если ей удастся найти подход.

Второе – время. Когда лучше идти? Утром, как вчера? Или, может, под вечер, когда солнце уже не такое яркое, но еще не темно? Или выбрать какой-то определенный день? Голос сказал «через семь дней». Может, есть какая-то цикличность?

Третье – что взять с собой? Альбом и карандаши вчера не помогли, скорее наоборот, привлекли внимание. Нужно ли ей какое-то оружие? Глупости. Против такого голоса не поможет никакой нож или палка. Может, что-то… символическое? То, что придаст ей смелости? Или диктофон, чтобы записать голос, если он снова заговорит? Чтобы иметь доказательства, хотя бы для самой себя.

И самое главное – ей нужно было собраться с духом. Преодолеть этот парализующий страх. Она не знала, как это сделать, но понимала, что без этого все остальные приготовления будут бессмысленны.

Да, она пойдет туда снова. Но не сейчас. Не сегодня. Она даст себе время. Время подумать, время собраться, время подготовиться. Пусть это будет звучать смешно – подготовка к разговору с полем, – но это было единственное, что она могла сейчас сделать, чтобы не сойти с ума от страха и беспомощности. Желание подготовиться, составить хоть какой-то план, стало ее маленькой, но важной победой над паникой.

Первым делом, после того как первоначальный шок немного утих, уступив место этой лихорадочной решимости «подготовиться», Виля подошла к своему столу. Среди разбросанных тетрадей и альбомов она отыскала совершенно новый, еще не тронутый блокнот в твердой синей обложке. Его страницы были девственно чистыми, гладкими, пахнущими свежей типографской краской. Она взяла его в руки, ощущая приятную тяжесть.

«Блокнот», – подумала она, и эта простая мысль показалась ей невероятно важной. Если она снова пойдет на поле, и если… если эта сущность снова заговорит, ей нужно будет записывать. Каждое слово. Каждую деталь. Вчерашний ужас стер из памяти многие нюансы, оставив лишь общую картину страха и эти страшные слова о семи днях. А вдруг там было что-то еще? Какая-то подсказка, какой-то намек, который она упустила в панике?

«А вдруг оно говорит без остановки?» – эта мысль заставила ее нервно сглотнуть. Что, если это будет не просто короткая фраза, а целый монолог, поток сознания неведомого существа? Тогда каждая секунда будет на счету, и полагаться только на память – глупо. Блокнот и ручка – вот ее инструменты. Как у настоящего исследователя, только объектом исследования будет не какая-нибудь редкая бабочка, а говорящее поле, предрекающее апокалипсис. От этой мысли ей стало одновременно и страшно, и немного истерически смешно.

Но тут же возник новый, еще более сложный вопрос: «А можно ли с ней… с ним… с этим… общаться?» Вчера она в ужасе крикнула «Что жалко? Кого жалко?», но ответа не последовало. Или она его просто не услышала, убегая сломя голову? Было ли это односторонним заявлением, или возможен диалог?

Эта мысль повергла ее в еще большее смятение. Если диалог возможен, то как его вести? Кричать, как вчера? Но ее тонкий, испуганный голос потонет в этом низком, гулком тембре. «Мне что, мегафон где-то раздобыть? Или старый дедовский рупор, как у глашатаев на ярмарке?» – Виля представила эту картину и невольно усмехнулась сквозь страх. Это было бы комично, если бы не было так ужасно.

«Или оно будет слышать даже мой шепот?» – эта догадка показалась более правдоподобной, учитывая всепроникающую природу голоса. Если сущность настолько могущественна, что ее голос слышен отовсюду, то, возможно, и ее слова, даже сказанные тихо, достигнут цели. Но что говорить? Какие вопросы задавать? «Почему все умрут?», «Кто ты?», «За что?». Вопросы роились в голове, один страшнее другого. А что, если ответы будут еще страшнее?

«Боже, как же страшно», – прошептала она, обхватывая себя руками. Одно дело – пассивно слушать и записывать, как испуганный свидетель. Совсем другое – пытаться вступить в контакт, задавать вопросы, провоцировать ответ. Это требовало совершенно иного уровня смелости, которого она в себе пока не ощущала.

Но блокнот она все равно положила на видное место, рядом с рюкзаком. И ручку рядом. Это был ее первый шаг в подготовке. Маленький, но реальный. Символ того, что она не сдалась. Что она будет пытаться. Даже если от одной мысли об этом у нее леденели кончики пальцев и перехватывало дыхание.

Засунув блокнот и ручку в карман старой толстовки, словно это был талисман или оружие, Виля подошла к окну. Она не стала садиться за стол, не стала отворачиваться. Вместо этого она забралась с ногами на широкий подоконник, обхватив колени руками, и уставилась на далекое поле.

Отсюда, из безопасности ее комнаты, оно снова казалось безмятежным и прекрасным. Солнце играло на белых лепестках, ветер лениво колыхал травы. Ничто не выдавало той ужасной тайны, которую оно хранило. Но Виля знала. Теперь она знала.

«Что там?» – этот вопрос бился в ее голове, как назойливый мотылек о стекло. «Что это за сущность?»

Мысли, одна фантастичнее другой, проносились в ее сознании.

«Может, это призрак?» – классический вариант из фильмов ужасов. Дух какого-нибудь несчастного, погибшего на этом поле, неупокоенный и жаждущий отмщения. Но голос… Голос был слишком могучим, слишком… нечеловеческим для обычного призрака. Он не шептал, не стонал, он вещал, как древний оракул.

«Может, гигант?» – эта мысль пришла из детских сказок. Огромное существо, спящее под землей, которое она случайно разбудила. Великан, которому люди – просто муравьи, мешающие его покою. И этот выдох… он вполне мог принадлежать существу исполинских размеров. Но почему он говорит? И почему так печально?

«Может, сама Земля?» – эта догадка была самой пугающей и одновременно самой… логичной, если в этой ситуации вообще можно было говорить о логике. Дух места. Гений локус. Древняя, первобытная сила, связанная с этой землей, с этим полем. Сущность, которая старше людей, старше самого поселка. И теперь она чем-то разгневана? Или опечалена? И ее слова – не просто угроза, а констатация какого-то природного, неотвратимого процесса, как смена времен года или извержение вулкана.

«Что бы это ни было, почти сто процентов эта херня настоящая», – эта грубоватая, но честная формулировка вырвалась у нее почти шепотом. Она больше не пыталась убедить себя, что ей показалось. Отрицание было бы сейчас проявлением трусости. Нет, она слышала. Она чувствовала. И это было реально.

От осознания этого по спине снова пробежал неприятный холодок. Одно дело – смотреть фильмы про сверхъестественное, читать книги, даже верить в существование чего-то потустороннего где-то там, далеко. И совсем другое – столкнуться с этим лицом к лицу. Здесь. В твоей собственной жизни. Когда это касается тебя, твоего отца, всех вокруг.

«Страшно-то как…» – Виля поежилась, хотя в комнате было тепло. Страх был не острым, паническим, как вчера, а глухим, ноющим, как зубная боль. Он сидел где-то глубоко внутри, отравляя все мысли, окрашивая мир в серые тона. И это было только начало. Впереди были дни ожидания, дни подготовки, и, самое страшное, – необходимость снова пойти туда.

Она смотрела на поле, и оно больше не казалось ей ни прекрасным, ни умиротворяющим. Оно стало для нее символом неотвратимой угрозы, загадкой, которую ей предстояло разгадать, и местом, где ей, возможно, придется столкнуться со своим самым большим страхом. И от этой мысли становилось еще страшнее.

Остаток дня прошел для Вили как в тумане, в каком-то лихорадочном, дерганом состоянии. Она не могла найти себе места. Пыталась читать – буквы расплывались перед глазами, смысл прочитанного ускользал. Включила сериал – сюжет казался пресным и неинтересным на фоне того реального ужаса, который поселился в ее жизни. Даже еда, которую приготовил отец, казалась безвкусной, хотя она и заставила себя проглотить несколько кусков, чтобы не вызывать у него лишних вопросов.

Ее постоянно тянуло к окну. Она то и дело подходила, всматриваясь в далекое ромашковое поле, словно пытаясь разглядеть там что-то, что могло бы подтвердить или опровергнуть ее вчерашние переживания. Но поле оставалось невозмутимо спокойным, издевательски безмятежным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.