Серёжа Пушка
Фавма

Фавма (θαύμα) – чудо (греч.)

Чудо – внешне необычное, удивительное, с точки зрения естественных наук явление.

Чудо (правосл.) – вмешательство Бога в естественный ход вещей.

*Основано на реальных событиях,

имена и места действия изменены.

Часть I
Полина

…А дождь стоял стеной между домов —

Туманный часовой,

Из гнутых водосточных рукавов

Сплошной рекой.

И дважды не войти, и даже раз,

В особенности к той,

Которая привиделась сейчас

Во тьме ночной…

20

Отступая от границы безумия, можно внезапно обнаружить себя с другой стороны. Она шла, стараясь не сбить дыхание, выверяла каждый шаг (попробуй это сделать, когда сердце колотит, словно взбесившаяся птица), но быстрее идти уже не могла.

Напряжение было чудовищным, как будто поднималась на немыслимо большую гору, её замёрзшие журавлиные ноги, сводящие с ума окружающих мужчин, чудом несли по бледному тротуару; и она ощущала себя конькобежцем, который по какой-то нелепой случайности вышел на лёд без коньков. Любое движение должно быть выверенным и осторожным. И быстрым! Медлить нельзя ни минуты!

«Господи, дай мне сил, я никогда не просила Тебя ни о чём – растопи эту наледь, Ты же всё можешь, пусть льды расступятся!»

(Она помнила себя ребёнком на январской стылой горе, куда её принёс отец, – деревянный дощатый настил, выстроенный для новогодней забавы во дворе, остался в памяти как безмерное призрачное счастье рядом с мамой и папой. Мягкий, ледяной пух медленно падал на высунутый язык и вызывал особый восторг от жгучих, серебряных снежинок.

Влажный пар поднимался от рук отца, когда он хватал голубеющий снег, чтобы смять и с хитрой ухмылкой швырнуть комок в неё с угрожающим и забавным рёвом, изображающим налёт «лесных разбойников» на махонькую гордую девочку. Она мужественно защищалась и откидывала прилетевшие комья назад, прямо ему в лицо, заливалась от безмятежного смеха при каждом попадании. Разбойник накинулся на неё и поскользнулся, упал, разбил до крови нос. Те бордовые горячие капли пронзали мёрзлую корку, уходя глубоко под снег.)

«Я успею, я не могу не успеть!»

На Сретенском бульваре она ускорила и без того стремительный шаг, жёсткие подошвы её ботинок теряли сцепление с поверхностью, и она почти летела, пытаясь управлять полётом руками. Ей хотелось кричать. Острый страх тащил её по каменному хрустальному лабиринту в единственное место на холодной земле, где она должна быть прямо сейчас, немедленно!

Площадь, вечно запруженная гудящими на разные лады автомобилями, окончательно заледенела. Днём на Сретенке белёсое солнце стремительно плавило грязный несвежий снег, а ночью талая вязкая вода неотвратимо застывала, превращала неровную базальтовую брусчатку, и без того отшлифованную несметным количеством ботинок, в опасный каток, на котором неосмотрительный торопыга мог случайно сломать себе ноги.

Бывшая Печатная слобода слабо подсвечивалась янтарным бесстрастным светом, поблёскивала наледью на жестяных водосточных трубах, лёд с которых плавно перетекал на тротуар.

«Пистолет! Откуда у него пистолет?»

На перекрёстке она неожиданно почувствовала, что ноги её не слушаются, предательски летят вперёд, а отказавшееся подчиняться беззащитное тело падает, повинуясь земной гравитации, на каменную мостовую.

Беззвучный полёт чудился ей долгим, словно всё происходит в замедленном документальном кино, а она глядит на себя из глухого зрительного зала, не в силах повелевать сюжетом на экране. Воздух сам вырвался из груди, удар был коротким, в глазах потемнело.

19

Полюшка!

Так звал её отец. Его бирюзовые глаза улыбались совсем чуть-чуть, только краешками. Загорелый утёс лица, изрезанный мелкими морщинами, рассекался голубиным крылом его бархатных бровей. Он брал её на крупные и загрубевшие руки и прикрывал своими могучими плечами от всего зла и несправедливости в мире, будто океанический прилив заворачивал в тёплые волны, мягкие, умиротворяющие.

«Папа – мой папа! – мой!»

Так шептала Полюшка, когда ей было больно, и утыкалась мокрым носом в его колючую шею, обхватив её своими маленькими ручками, словно это единственная опора в жизни. Она ни на секунду не сомневалась, что нет таких бед, с которыми он не справится, нет такого зла, которое не победит, с ним ей ничто не угрожает, не может угрожать; он, укачивал её, цокал языком, будто она катится на пони, и это было самое чарующее действие в мире.

Иногда он смирялся с ролью взрослой куклы, и она карабкалась на него, как на дерево, раскрашивала его радужными блёстками, цепляла на голову заколочки для волос. Их большой диван ярчайшего василькового цвета был королевской каретой, на которой они вдвоём трогались на дивный бал, во дворец к дряхлому и славному королю, где исполнялась музыка и многочисленные гости угощались всякими чудными сладостями.

Неведомый мир, полный опасности и зла, не тревожил её, уступал силе безусловной любви, и Полюшка навсегда соединила ощущение добра и справедливости с отцовским ликом.

Маму она любила ничуть не меньше, чуткость материнских рук, её рубиновая улыбка, глянец каштановых глаз и такой родной запах были тем светом, который озарял всякий, даже самый унылый и хмурый день.

Мама часто пела, её пение было громким и торжественным; в силу возраста Полюшка не могла понять эти арии, но достоинство и мощь, с которыми пропевались странные слова на непостижимом языке, поражали её; лёжа на мягком диване в обнимку со своей тряпичной куклой, Поля пыталась угадать, о чём эти печальные песни.

Она бы никогда не смогла выбрать, кого из них любит больше, её любовь была неделимой, они были её миром, словно великий цветок, закрывали её своими лепестками, кутали на ночь в пушистое одеяло и согревали безбрежным теплом, а она лежала между ними, и ей было хорошо и безмятежно. Она была сердцем этого чуда, средоточием Вселенной, частью согласия.

Она просыпалась раньше родителей и будила их, пальчиками разлепляя им глаза и упрямо толкаясь руками и ногами от скуки и недовольства: утро уже пришло, а они ничего не видят и спят как заколдованные. В занавесках трепыхалось изумрудное лето, а вода в гранёном графине на подоконнике переливалась всеми цветами радуги, словно в большущем калейдоскопе, рассыпая солнечных зайчиков по утренней комнате.

Если есть на свете рай, то он там, в небольшом деревянном дачном домике на излучине бойкой реки, огибающей великие холмы, сплошь усыпанные лесной земляникой, и окружённый рослыми корабельными соснами, шумящими, словно зелёное море.

Шум этих волн вынудил её открыть глаза, вокруг стояли незнакомые люди и настырно приводили её в сознание.

18

Её всегда страшили рассказы о глубоком равнодушии друг к другу обитателей Первопрестольной. Истории о том, как кто-то гибнет, а через него просто переступают, настолько въелось в провинциальное представление, что напуганный человек, впервые попав в столицу, внутренне мобилизуется, заранее надевая восковую маску безразличия. Ограничивает душевное тепло, выдыхаемое в атмосферу Великого города, но стоит попасть в сложную ситуацию, как неожиданно чуткие горожане стараются прийти на выручку жертве обстоятельств.

Две девушки помогли ей подняться, одна из них спросила: «Всё ли у вас хорошо?» – и, если бы сейчас Полина рассказала свою жуткую историю, незнакомка точно выслушала бы её совершенно искренне, но нужно было спешить. Стараясь не обращать внимания на тупую боль в ноге, она продолжила свою гонку с быстроногим временем.

Время и правда относительно: то мучительно ползёт, то летит, как будто опаздывает. «Я прошу: замедлись, пощади, я знаю, ты можешь!»

(Как в детстве, когда оно безнадёжно застывало, а Поля, перебросив ногу, сидела на заборе у своего дома, увитого виноградной лозой, и, несмотря на солнце или дождь, ждала, ждала, ждала…)

Её родители были музыкантами.

Мать имела великолепное драматическое сопрано и грезила сценой Ла Скала. Вся жизнь была подчинена этой мечте, всё, что мешало достижению, сейчас же вычёркивалось из окружающей действительности.

Чувство избранности, особого Божьего дара страстно пестовалось дедом, в котором любовные крушения юности и уродливый комплекс неполноценности вылились в одержимость успехом дочери, причём обязательно на творческом поприще.

Финансовое благополучие гарантировало матери посадочный билет в социальный лифт и шанс на головокружительную театральную карьеру, в успешности которой никто не сомневался, ибо любые сомнения отбрасывались.

Отец был подающим надежды рок-музыкантом, его искренность в стихах выбивала слёзы даже у грузной публики индустриального города, однако уровень игры был настолько паршив, что услышать эту красоту было не всегда возможно. Публика хоть и прощала непрофессионализм, принимая его за концептуальное звучание, но сам музыкант не питал иллюзий относительно своей карьеры.

Судьба неумолимо гнала каждого из них по своему пути, и однажды произошёл действительно чудесный поворот.

Мать получила приглашение на прослушивание в театр великой Галины Павловны Невской, легенды мировой оперной сцены. И в эти же дни отцу позвонил не менее знаменитый рок-музыкант и продюсер Владимир Самуилов и предложил подписать контракт на выпуск альбома и запись в столичной студии. Такое фантастическое совпадение убедило всё семейство в незаурядности момента, и дом загудел.

Приготовления к переезду были нервными, никто из них никогда не жил в других городах, и сразу столица, которая зовёт не на вторые роли, а в самую гущу важных событий, на первый план. Оглушительные имена, зазвучавшие в повседневных беседах за обедом и ужином, вскружили голову родителям, и они, почуяв вихрь перемен, жили в сладком предвкушении грандиозного успеха.

Так как обустройство требовало времени, решено было ненадолго оставить Полю на попечение бабушки. Чтобы вернуть её на законное место, как только найдётся новый дом.

И потянулось мучительное ожидание.

Поля проводила на дачном невысоком заборе много часов в надежде увидеть родные фигурки мамы и папы, идущих от остановки автобуса.

Время текло предательски медленно, ожидание напоминало тугую резину, которую местные мальчишки жгли в соседнем дворе; этот проклятый забор стал её караульным постом, здесь она несла свою вахту: может быть, подъедет какой-нибудь автомобиль, а в нём окажутся они, но машины, как правило, проезжали мимо поворота, и Полюшка упорно продолжала обречённо ждать.

Иногда кто-нибудь действительно сворачивал на их улицу, и от волнения она начинала грызть бледные пальцы, предвкушая желанную встречу, но автомобиль останавливался не у них, и горькое разочарование вновь наполняло ещё детскую, но уже такую страдающую душу.

В её памяти лица родителей стали путаться между собой, оставляя только смазанные образы, поблёкли воспоминания, стёрлись запахи, ощущения, никто не приезжал, шли дни, недели, месяцы, она ждала, и ждала, и ждала…

И вот однажды она перестала ждать. Спрыгнула с забора и пошла, опустив голову горестно рыдая: почему? Что с ней не так? Почему они не приезжают за ней? За что бросили её? Она ощущала своё сиротство настолько остро, что превратилась из весёлого говорливого ребёнка в безмолвную тень самой себя, навсегда обморозившись в этом одиноком холоде.

17

Москва всегда притягивала Полю к себе, этот загадочный город слизал своим громадным шершавым языком её детство и радость. Своровал самое дорогое. Через десять лет столица выплюнула ту, которая была её матерью, в окончательно безумном, уничтоженном состоянии, это была уже не она, а выжженная тонкая оболочка, рыхлый кокон без содержимого.

Отца Поля так и не увидела.

Город казался ей чудовищной мясорубкой, в которой бесследно пропадают люди, её любимые, живые, самые необходимые люди. Ненавистная жестокая машина непостижимо тянула, Поля робела и трепетала, она спала и видела себя в столице, страшась, что тёмный город может сделать с ней.

В конце концов, эта внутренняя беспощадная битва должна была чем-то завершиться, и как только ей исполнилось двадцать лет, она взяла билет на самолёт и поднялась над Землёй на высоту десять тысяч метров.

Алюминиевое чудо несло её по застывшему воздуху из Азии в Европу, над серебряной каймой надутых безмятежных облаков, напоминающих циклопических животных, нещадно политых извёсткой. Солнце поднялось там, вдалеке на востоке, следовало за ней, ослепляло своими сияющими стрелами; оно отдавало тепло всему живому, но стоит оказаться слишком близко – и его лучи обжигают, а отдалившись, есть риск закоченеть. Полина ощущала, что, подлетая к Белокаменной, она как будто ближе к солнцу, можно случайно заживо сгореть, но оставаться она не могла: родной дом уже не согревал, и с каждым днём её нутро всё больше сковывалось глухим льдом.

Высоко в небе, увидев сияющую лаву колец вокруг опасного города, она испугалась своего решения; даже с огромной высоты столица поражала размерами. Но у неё был план: она желает свободы, которую могут дать только деньги. Не для безделушек или глупых дорогостоящих платьев – она хотела уехать как можно дальше от людей, которые называли себя её родителями; от тех, кто должен был защищать и беречь её, а вместо этого пропал в геенне столичной жизни. Уехать, чтобы невозможно было найти, нельзя было даже дозвониться, начать всё сначала.

Когда она думала об этом, на израненную вывихнутую душу проливалась живая вода, и на секунду гасила мучительный огонь и облегчала ту невероятную боль, которую Поля испытывала.

В том бабушкином доме она чувствовала себя запертой, как перелётная птица в пыльной клетке, этот ужасающий город – ключ, чем больше она размышляла об этом, тем острее делалось ощущение. Другого пути к исцелению, кроме «побега», она не видела. Пассажирский рукав присоединили к борту, и Поля твёрдой походкой проследовала в новую реальность…

…которая оказалась созданной именно для неё! Её стойкость перед соблазнами могучего города давала ей огромную фору перед ровесницами: пока остальные участвовали в «смотринах на нескончаемой ярмарке будущих невест», Полина поступила на службу в крупную технологическую компанию.

Вечерами Поля изучала португальский язык и паленкеро (находящийся на грани исчезновения креольский на испанской основе, на котором говорят в Колумбии), отыскав в интернете учебники, представляя себя спасительницей уникальных диалектов.

Её крошечная мансарда в величественном доходном доме Страхового общества «Россия» 1900 года постройки смотрела окном на Сретенский бульвар, Полина ощущала атмосферу мастерской скульптора Лансере, когда-то находившейся здесь, утоляла свою нужду рисовать. Это была спасительная отдушина, никаких ограничений и условностей, только чистые эмоции, никто не укажет на их правильность или уместность. Творчество исцеляло, снижало боль. Поля давно, с того самого момента, как окончила художественную школу, не рисовала с таким наслаждением.

Кроме основного плана у неё имелся ещё один, маленький планчик, желание его осуществить сидело так глубоко внутри, что отказаться от него она была не в состоянии. Если энергичная столичная жизнь, прожевав, всё-таки выплюнула мать, то с отцом она не говорила с тех пор, как ей исполнилось девять лет, даже по телефону.

Противоречивые эмоции не давали определиться.

Поле страшно хотелось увидеться с отцом, сообщить ему, насколько он ей безразличен, и больше никогда не видеть его. Отец заслужил это; она ощущала свою правоту, но лучше не становилось, на душе было гадко, и Полина с трудом подавляла слёзы, пыталась спрятать ожидание встречи как можно глубже. Но там, в этой мутной глубине, сидела маленькая измученная девочка, которой остро его не хватало.

16

Ещё там, на том злосчастном заборе, она, пытаясь хоть как-то объяснить гнетущую разлуку с родителями, вообразила их среди магического эльфийского народа, который пустился в опасные долгие странствия, но по дороге заплутал и попал в беду. И в своём детском прозрении она была не так далека от истины.

Перекочевав в столицу, юные дарования начали каждый свою густую жизнь. Он с утра до ночи исчезал на студии, постигал музыкальные азы, а она находилась в режиме спортсмена: репетиции, учёба и снова репетиции.

Хотя они и ночевали в одном панельном жилище, встречались всё реже и реже. Блистательный город, легендарные имена, умопомрачительные перспективы – наивный внутренний мир обоих дрогнул, и они жадно впитывали богемный образ жизни так, будто рождены как раз для этого.

Он приставал к ней с разговором о переезде Полюшки, но она лишь отмахивалась: у них буйная кочевая жизнь, и ребёнку лучше у бабушки, сейчас невозможно уделять достаточно времени материнству, её дар требует самопожертвования, она отдалась искусству и своему призванию без остатка, до самоотречения.

Слова о том, что в жертву успеху она приносит не себя, а дочь, приводили лишь к обострению отношений и скандалам, которые становились неотъемлемыми попутчиками их кипучей жизни.

Полина бабушка была целиком на стороне дочери, она успокаивала его, говорила о прочном тыле: мол, им сейчас самое время строить карьеру, ни на что не отвлекаясь, а Полюшка в заботливых, любящих руках. Ей же она говорила, что мама, как спортсмен, жертвует собой, молодостью и здоровьем, чтобы все они жили как в сказке, – и та, принимая правила игры, давила свои болезненные обиды как могла.

Поля, не ощущая тепла родителей, любить их не перестала, даже если внешне изображала безразличие или тихую злость. Она не верила, что её можно любить. Опаснее яда, чем нелюбовь, для детской души найти сложно.

Судьба вертела своё беспощадное колесо.

Мать отправилась в большие продолжительные гастроли, а отец укатил в тур по городам и весям.

Прощаясь на вокзале ночью, оба, чувствуя, как растёт между ними мучительный холод непонимания, обнялись и твёрдо решили: вернувшись, они все обсудят и попытаются преодолеть трудности.

По возвращении они сели друг против друга и попытались поговорить.

Один именитый режиссёр набивался в любовники к матери. Это будет следующий рывок в карьере. Правда, тот намного старше неё и женат, но брак уже угас, ни духовной, ни телесной любви не осталось.

Отца же настойчиво добивалась девушка, с которой они вместе работали и делили все невзгоды походно-полевой жизни. Он судорожно пытался ухватиться за соломинку: если бы супруга сейчас пообещала привезти Полину, он бросил бы весь этот табор рок-н-ролльной жизни, остался с ней и дочерью.

Чуда не произошло.

Жена сказала, что больше его не любит и их брак завершён.

Через полгода режиссёр бросил её, заявил, что не может уйти от больной жены, которую глубоко уважает. И её карьера в театре вместо ожидаемого рывка получила мощный удар под дых. Нервное напряжение она сбивала медикаментами, алкоголем и стимуляторами. Впадала в саморазрушающую тоску, которую пыталась заглушить нескончаемыми вечеринками в пёстрых беззаботных компаниях.

И вот как-то утром, открыв глаза, она увидела только белёсую мутную пелену.

Врачи ломали голову: что же послужило причиной её внезапной слепоты? Про стимуляторы она рассказать боялась, и хотя это ни для кого не было тайной, медики не могли найти решения, последовательно отвергая один невероятный диагноз за другим.

Все эти дни он был с ней, ходил по больницам, забирал и возвращал домой, помогал в быту и походил скорее на собаку-поводыря: верную и немую.

Лечение никаких результатов не приносило, ни один врач не делал прогнозов относительно её здоровья. Слепота не имела медицинского объяснения. В глубоком отчаянии она дала зарок: если Бог вернёт ей зрение, она оставит Москву, карьеру и поедет к дочери.

И произошло чудо!

Ей с каждым днём становилось лучше. Зрение возвращалось так же необъяснимо, как и пропало, и она, почти увядшая, заново расцвела.

Когда её выписали из больницы, она, глядя в глаза, сказала, что признательна за поддержку, но это ничего не меняет. С тех пор они не встречались. Свой зарок она забыла, как неловкий эпизод жизни, и ринулась отвоёвывать утраченные карьерные позиции.

15

Полина почти бежала, она отчаянно хотела, чтобы всё это был розыгрыш, высунулся молодой режиссёр из фургона – рявкнул «стоп, снято» – и вышли улыбающиеся актёры, поздравляя друг друга с блестящей игрой в такой сложной напряжённой сцене. Эти мысли заканчивались приступом настоящей паники, превращались в нескончаемый ужас, вызывали удушье. Она прокручивала случившееся в своей голове, судорожно старалась уловить что-то новое в словах той женщины, что она упустила.

Поля сидела у себя на кровати в вытянутой белой майке на голое тело и грызла сочный стебель сельдерея. Она только закончила рисовать, и её длинные, гибкие пальцы были перепачканы красками оттенков морской волны и прибрежного соломенного песка.

Настроение у неё было романтическое, она улыбнулась, случайно вспомнила запах его лица, ямочки на щеках и на подбородке и вечно взъерошенный волосы. Когда она думала об этом, ей делалось так горячо и радостно, что она щурилась от наслаждения, как сонная дикая кошка на летнем солнце; они пережили сложный период, вместе преодолели предательство, остались верны друг другу.

Говорят, любящее сердце инстинктивно чувствует приближающуюся беду, но сейчас она не ощущала ничего такого, была спокойна, умиротворена, она любила и была любима, это состояние, которое она осторожно определила как счастье, было таким осязаемым и настоящим.

С тех пор как она встретила Валерку, её жизнь при отсутствии заметных перемен перевернулась, и она впервые была благодарна Вселенной за это и ничего не просила, у неё было всё!

Будущее, до этого расплывчатое и мутное, сияло своей прозрачностью, как отмытые майские окна многоквартирных домов. В нём они неразлучны, у них дети (!). Метаморфоза, которая произошла с ней, казалась удивительной и непостижимой, но сам процесс изменения был настолько естественным и органичным, что она и не заметила его, просто однажды, проснулась и захотела с любимым настоящую семью с детьми и собакой.

Она взяла со стола телефон, ей страшно хотелось услышать его хрустящий голос, и в предвкушении разговора она встала и начала расхаживать по комнате.

С той стороны долго не отвечали, но она ждала, томясь внезапным приступом нежности; через непривычно долгое время раздался щелчок соединения, и ей ответил… женский голос.

– Здравствуйте, вы кто? – смутилась Полина.

– Я врач, а вы?

– Я его девушка, ну, в смысле невеста! – быстро сопоставив факты, она соврала про свой статус. Если телефон у врача, значит, что-то произошло, иначе он ответил бы сам, в таком случае надо представиться так, чтобы ей не отказали в информации о пациенте, а «девушке» скорее скажут «нет», чем «невесте».

– Невеста? – немного обиженно залопотал телефон. – Он в больнице.

– Что случилось? В какой больнице? Говорите адрес, я приеду! – Болезненное ощущение тревоги закипало, как вода в чайнике.

– Мне нельзя ничего говорить, здесь полиция! Невеста, что же вы плохо за женихом следите? – незнакомый голос метался между долгом и жалостью.

– Какая полиция? – чайник закипел, содрогнулся.

– Какая, обыкновенная, у него был пистолет, была стрельба, у него пулевое ранение, пациента готовят к транспортировке.

– Сколько у меня есть времени?

– Ну, минут двадцать, всё равно, даже если вы успеете, вам вряд ли позволят увидеться!

– Посмотрим! – тихо произнесла Полина, записывая адрес больницы.

От Сретенского бульвара до НИИ скорой помощи им. Склифосовского, знаменитого Склифа, было не больше шестисот метров. Поля не глядела, что надевает, босая нога предательски долго не хотела влезать в кожаный высокий ботинок. Невероятным усилием воли ей удалось удержаться и не залиться слезами от внезапного ужаса, как маленькой напуганной девочке. Наспех одевшись, она вылетела на улицу.

Скользкий тротуар не позволял бежать, но она пыталась, а после падения и вовсе перестала соблюдать осторожность, ударялась плечами о прохожих и фонарные столбы. Беспомощность заливала глаза, апрельский вечерний морозец моментально склеил мокрые ресницы, отчего весь мир превратился в пятнистую мозаику, которая быстро поворачивалась то в одну сторону, то в другую.

У больницы её ноги разъехались, и она упала, треснулась лицом об лёд.

Она привстала на локтях и взглянула на щербатую застывшую гладь под собой; из разбитой губы капали алые бусины. Полина тихо завыла, ударила кулаком по мёрзлой корке, поднялась и продолжила бег по тонкому льду.

14

Она была первой красавицей на курсе. Когда она входила в римскую аудиторию своего знаменитого университета, добрая половина зала задерживала дыхание, провожая взглядом её голубенькое платье, а другая отсыпала ей большую порцию зависти, но она пыталась не обращать внимания ни на тех, ни на других, поскольку от рождения была скромна и стеснительна.

«Татьяне» через день цитировали письмо «Онегина», а она, краснела, исчезала за учебниками, сохраняя, как драгоценность свою трогательную девичью честь, но молочные крупные горошины её платья притягивали всё новых тайных и явных обожателей.

Её поступь была такой невесомой, что казалось, она летит, не касаясь затёртого паркетного пола, и, повинуясь её очарованию, толпа воздыхателей была похожа на хвост павлина, длинный и постоянно следующий за ней.

Их компанию называли золотой молодёжью, они были детьми больших учёных или крупных врачей, партийных функционеров и высокопоставленных военных. Влиятельный отец, был олицетворением советской мечты о карьере, встречал самого Фиделя Кастро, во время поездки по России. Стоя в парадном строю, отец был удостоен чести пожать великому революционеру руку и скупой беседы с ним. Фидель вручил продолговатую коробочку тех самых изумительный и недоступных в советской действительности кубинских сигар, которые хранились в семье как реликвия полвека. Никто не отваживался их распечатать, что было досадной ошибкой, поскольку, когда через десятилетия наследники всё-таки вскрыли коробку, они обнаружили рассыпавшуюся в мелкую пыль труху, а не легендарный табак.

Однажды между скучными парами, она медленно шла по дубовому настилу кафедры истории коммунизма и внезапно увидела его.

Долговязого и трогательно ушастого. Его обаятельная беззаботная улыбка была подобна тепловому удару, от внезапности она едва успела сесть на деревянную скамью, ноги предательски подкосились.

Её неожиданная острая влюблённость была как наваждение, она тонула в его бездонных зрачках, совершенно теряя самообладание. Он, заметив, как она глядит на него, в первый же день чистосердечно признался в своих чувствах: безбрежная любовь обрушилась, как снежная лавина.

Они бесцельно бродили ночи напролёт, он драл душистые цветы с городской клумбы и декламировал бессмертные стихи, таскал виниловые пластинки Битлов и без остановки шутил. Она отчётливо ощущала себя невесомой и совершенно свободной словно горный кристальный воздух.

Она против воли разъярённых родителей вышла за него замуж, согласившись на нескончаемые скитания по общежитиям и студенческим столовым. В большой любви у них родилась дочь, совмещать институт и уход за ребёнком оказалось непросто, но она чувствовала себя счастливой, растворяясь в ежедневных заботах о любимых.

Но, как повелось ещё от начала времён, за огромным счастьем словно на привязи волочатся горе и беда.

Она поймала его на измене, идиотской, грязной, непостижимой; прозрачное небо с грохотом свалилось на землю, вмиг ставшую морозной и сиротливой. Шёл второй месяц её беременности. Получив невероятно болезненный удар судьбы, она решила, что ребёнка не будет, и сделала аборт.

Операция была нелегальной, по знакомству отца. Он привёл её к врачу, укоряя единственную дочь за глупость и за то, что она не прислушалась к его мнению при выборе кандидатуры мужа. Послеоперационные осложнения были ужасными, её пришлось отправить в главную больницу, чтобы спасти жизнь. Больше детей она иметь не могла.

Несмотря на это, отец не дал ей уйти от мужа, и дни потянулись, словно одиночное заточение в промёрзшем насквозь каземате: она растила дочь и обихаживала человека, который спалил её душу.

Со временем её муж добился положения и финансового успеха, вовремя сориентировался на обломках огромной страны. Полностью погрузился в новые товарно-денежные отношения с такими же, как он, беспринципными чинушами и бандитскими авторитетами, которые растаскивали и продавали осколки заводов и фабрик, поскольку те оказались брошенными, просто приди и возьми, если у тебя хватит лихости.

У неё было всё, чего не могли позволить себе простые женщины.

Она чувствовала огромный неиспользованный потенциал материнской любви, невозможность родить давила, не давая пить, есть, а иногда и просто нормально дышать.

И произошло чудо.

У неё родилась внучка.

Она взяла её на руки, и вся женская суть восторжествовала; прижала новорождённую девочку к себе и поняла, что никому никогда её не отдаст, даже если ради этого придётся спуститься в ад.

После того как дочь с мужем укатили заниматься собой в столицу, она возликовала.

Когда молодая пара развелась и отец ребёнка сказал, что приедет за дочерью, она выдала ему такое количество угроз, как будто они не родные люди, а кровные враги на бандитской разборке, и со всей материнской остервенелостью заявила: если он явится на порог, она его застрелит. После чего выпросила у мужа дамский браунинг, якобы для безопасности, клятвенно пообещав ему никогда его не применять, но внутренне решила: она не дрогнет.

Иногда морок развеивался, и она ясно понимала чудовищность поступка, но, только представив, как у неё забирают внучку, она каждый раз «умирала», а потому гнала дрянные мысли и продолжала морочить голову самой себе, надеясь, что всё как-то наладится.

Шло время, её чудо росло, и она стала замечать страшное: ребёнок всей душой тянется к отцу; она знала, что втайне от неё они общаются по телефону, и поначалу не мешала, но «папы» быстро становилось всё больше в жизни Полюшки, и она испугалась…

…и отняла у ребёнка телефон. Соврала, что его украли. Она подарила ей новый, однако выбросить старый не решилась, и много лет просматривала сообщения и неотвеченные звонки, наблюдая, как отец глубоко страдает от невозможности услышать дочь.

Полина поначалу страшно переживала, что не выучила папин заветный номер наизусть, и регулярно терзала бабушку просьбами вспомнить хотя бы одну цифру, но та не помогала, а, наоборот, только запутывала воспоминания.

Однажды после очередной такой попытки они поссорились, и бабушка долго не могла успокоиться, всё кричала, что все бросили её, и она единственная, кто у неё остался, единственная, кто её по-настоящему любит.

Она видела, как плохо девочке, но навязчивый страх одиночества опьянял, она хотела, чтобы родители ребёнка никогда не появились на её пороге. Впрочем, со временем и сама Полина смирилась со своим сиротством и перестала вспоминать о них вслух, видя, как эти разговоры расстраивают бабушку; она запечатала своё желание обнять маму и папу где-то глубоко внутри себя.

Когда изменник-муж нашёл любовницу намного моложе неё и съехал к ней, она была даже рада, что всё наконец-то закончилось.

Она увезла Полюшку в провинциальный городок и поселилась в маленьком частном доме, никому не сообщив адреса. Там они и жили, пока Поле не исполнилось двадцать лет.

13

Это случилось перед католическим Рождеством.

Полина поднималась на свой двадцатый этаж «Башни на Набережной» в «Сити», и в пассажирском лифте вместе с ней ехал начальник отдела.

Это был помятый мужчина средних лет, застрявший в позднем пубертате, и выглядел скорее как инфантильный подросток, а не как менеджер. Сейчас этот стареющий фанат вечеринок переживал психологическую драму развода, силясь понять, почему благоверная предпочла простого врача скорой помощи, который и получает меньше, и одевается плохо.

Перекинувшись с Полиной дежурными фразами, он вынудил её взять билет в театр. У него не было настроения идти, но не пропадать же добру, тем более в первый ряд и не куда-нибудь, а в «Современник». Она неохотно согласилась и не испытывала большого энтузиазма.

Немного послонявшись по Чистопрудному бульвару, Поля поднялась через колоннаду в фойе знаменитого театра, где празднично висели многочисленные портреты отцов-основателей и крохотные макеты декораций лучших постановок. На удивление публика оказалась молодой, она слышала, что свидания в «Современнике» или РАМТе были популярнее ночных клубов и баров, но не очень-то в это верила.

Прозвучал второй звонок, и она вошла в зал; место рядом с ней занимал высоченный, как флагшток, молодой человек. Полина и сама была не маленького роста, но этот индивид выше неё на голову.

В его светлом бледном лице вдруг обнаружился необычайно мощный магнит, ей так ужасно хотелось разглядывать его, он сидел совсем близко, от этой мысли её лицо стало горячим. Угольная водолазка подчёркивала его плечи, а примятая причёска с торчащими взлохмаченными кудрями была такой трогательной и непосредственной, что Полина непроизвольно улыбнулась. Серебряная пыль сцены переливалась в лучах софитов, как будто крохотная фея рассыпала волшебную пыльцу, приглашая зрителей взмахнуть невидимыми крыльями. Полина вдруг захотела, чтобы кудрявый смотрел только на неё, словно родилась именно для этого взгляда.

Настойчивый голос из громкоговорителей вежливо попросил отключить сигналы мобильных устройств и не производить фото- и видеосъёмку. Выполнив требования, Полина положила телефон на колени и попыталась погрузиться в действие на сцене, но получалось у неё не очень: украдкой, когда магнетический сосед отводил взгляд, она рассматривала родинки, обильно рассыпанные по лицу, и поражалась, почему они не отталкивают её. Она почувствовала его запах, отчего дыхание сделалось прерывистым, она мяла свои дрожащие пальцы, но бесстыжие фантазии не отступали.

Внезапно на сцене раздался выстрел, оглушительно громкий, Полина вздрогнула, и мобильный полетел на пол.

Потянувшись за телефоном, она со всей силы треснулась лбом о лоб соседа, который одновременно с ней потянулся, чтобы поднять его. Удар был такой силы, что перед глазами поплыли размытые пятна. Сморщившись и потирая ушибленные лбы, они посмотрели друг на друга…

…и встретились взглядами.

– Простите, – сказал он.

– Ничего, это вы меня простите, – ответила она.

И они снова уставились на сцену.

Полина не могла отогнать мысли о нём, дикая безумная фантазия несла её в неизведанном направлении, и кровь приливала к лицу всё сильнее. Ей казалось, что от него исходит обжигающий жар, она ощущала это через ставшее тесным платье и тщетно старалась отодвинуться как можно дальше.

Как только спектакль был окончен и актёры вышли на поклон, она соскочила со своего места и чуть ли не бегом понеслась в гардероб, она была смущена и растеряна.

Выскочила на улицу, остановилась у чернеющей глади незамерзшего пруда, глубоко вдохнула, привела свои смятенные чувства в равновесие. Холодный воздух, успокаивал её внутренний пыл, и временное помутнение отступало.

– Девушка, вы сумку оставили, – услышала она гром в декабрьском небе.

Он стоял перед ней и приветливо улыбался с высоты своего внушительного роста.

Она оцепенела, не понимая, почему её пульсирующее тело существует отдельно от сознания.

– Полина.

– Валера, – ответил он похожим на шуршание огня в камине голосом.

12

Их волнительные свидания были похожи на праздник, но без того безудержного и пошлого веселья, которое принято называть «праздником»; это был особый восторг и удивление друг другом.

Она сделалась легче горячего воздуха и то взлетала на огромную высоту, то плавно опускалась. Чтобы побороть гравитацию, никаких усилий не было нужно: она легко отталкивалась кончиками пальцев от произвольной поверхности и взмывала.

Утром приземистое столичное небо в привычных пепельных оттенках вызывало в ней непостижимую радость, снег, невинный, молочный снег хрустел под её ногами, и она, пританцовывая, мчалась в свой прекрасный офис, чтобы скорее вернуться, упасть в объятия Валерки.

Полина стала похожа на ослепительный маяк, на проблески которого бредут заблудшие корабли. Казалось, что вокруг неё разливается лазурный свет, чувства переполняли её, отчего окружающие бесконечно говорили ей комплименты, а она впервые осознала: ничто так не украшает женщину, как любовь.

Они ходили на ледовый каток и мёрзли на громаде колеса обозрения, цедили жгучий глинтвейн, долго бродили по заснеженным пушистым бульварам и грелись в гремящих трамваях. В какой-то момент она опять стала Полюшкой, беспечной, светлой, мягкой.

Счастье было таким внезапным и объёмным, что невозможно было поверить, она прижималась к нему, и её кожа прирастала к его; она была словно ветка, оторванная от дерева и приставленная обратно.

Ночью они растворялись. Удушливая теснота лопалась, из дрожащих прорех прорывалась безбрежная свобода. Оглушающее биение литавр прошибало, она ощущала эти удары самыми дальними уголками своего тела. Прилив, бирюзовыми волнами, делался сильнее, она чувствовала его солёные капли. Сияющие облака Млечного пути озаряли комнату, расцвечивая угольный потолок невероятными перламутровыми тонами. Они поднимались и падали, повинуясь необъяснимой могучей силе притяжения, чтобы следующим прозрачным московским утром всё повторилось, и она, чуть рассеянная, бежала в офис, нетерпеливо ожидала новой встречи.

Он, только закончивший ВГИК по специальности «режиссура кино и телевидения», готовил свою первую работу в коротком метре, и, собираясь узким кругом съёмочной группы, они обсуждали детали постановки камер и сюжетные повороты, звуковые дорожки и шумовые эффекты, актёрские лица, образы.

Она безмолвно стояла за его спиной, осторожно держа его за плечи. Она не хотела ему мешать, но не могла себя остановить. Наклонялась и целовала мочку уха, следя, как кожа покрывается мурашками, а он оборачивался, его зрачки расширялись, и её затягивало в эту бездну.

Он, окрылённый своим нахлынувшим чувством, творил размашисто, без полумер, убеждая этим всех, кто участвовал в картине, что она обязательно состоится и перед ними – будущий крупный художник в самом начале своего творческого пути.

Полина была счастлива оттого, что он просто рядом и наполняет её. Ей больше не хотелось мести или чьих-то страданий, всё это исчезло в ней, она ничего не выбирала и не выгадывала, даже если бы он сказал ей, что они всю свою жизнь так и будут ютиться в чужих мансардах, она всё равно осталась бы с ним.

Она нашла лекарство от тьмы, ей всё детство талдычили, любовь – это временная буря гормонов, потому что свою они предали, убили, а Поля бережно несла этот дар, как самую большую драгоценность.

11

Когда Ермак шёл со своим казачьим войском мимо благословенных задумчивых озёр, он приметил огромную плешивую гору. Этот суровый лысый холм, окружённый дикой, первобытной природой, остановил его. Он присел на свою походную сумку и понял: это место особенное.

Он распорядился воздвигнуть на горе крест, величественный, грандиозного размера. Красота содеянного была монументальна. Бескрайние разливистые озёра и круглая бесплодная гора венчались с тех пор выщербленным дождями и ветром кедровым распятием.

Люди, пришедшие под сень этой Голгофы, возвели плотину, укротили яростную воду, построили литейный завод.

Века сменялись один за другим, маленький заводской городок на плотине дышал своей безликою жизнью, почти никак не реагируя на перемены внешнего мира.

Там она и родилась.

Родители дали ей царское имя – Елизавета, но она занималась своими делами, никогда не мечтала ни о чём значительном и великом и редко отрывалась от векового леса и сивых кобыл, которых было бесчисленное множество.

Её мать вкалывала на большом фарфоровом производстве, а нерадивый отец, весь пропитавшийся машинным маслом, соляркой и перегаром, чинил бесконечно ломавшуюся железную технику.

Родители хотели для дочери другого будущего, и Елизавета пошла осваивать художественное ремесло. Учёба не приносила никакой радости, монотонная жизнь кружилась, как водяное колесо плотины, и она точно знала, где, с кем и как она проведёт следующую неделю и следующую за ней тоже.

И произошло чудо.

Был безнадёжно обыкновенный день, они томились за партами на уроке народной росписи в своём надоевшем 7 «А». Скрипучая дверь неприветливо распахнулась, и в неё неторопливо протиснулась Евграфия Павловна со своим от рождения недовольным жабьим лицом и длинной, болезненной указкой, которая применялась лишь только в воспитательных целях. Она заявила, что в классе пополнение, и, нравится им это или нет, они должны любить и жаловать новую ученицу.

И в двери показалась она.

Длинная и тощая, мертвенно-бледная, но излучавшая такое достоинство, словно она спустилась с греческого Олимпа в гости к самому Ермаку. Судьба в лице нетленной Евграфии Павловны связала их на годы, посадив за одну парту.

Полина переехала к ним из большого города, и этот факт делал её настолько интересной и загадочной, что Лиза почувствовала себя той Варварой, которой на базаре оторвали нос за оголтелое любопытство, чем больше она узнавала о соседке по парте, тем больше увлекалась.

Девочки сблизились.

Полина почти ничего о себе не рассказывала, пробуждая в Елизавете жуткий интерес. Что бы она ни делала, всё у неё получалось совершенно особенным. Каждое действие Лиза соотносила с ней, она хотела, чтобы у неё была сестра, такая же, как Поля. Её молчание намекало на огромную жизненную драму, тайна которой распаляла воображение Елизаветы.

Она не интересовалась мальчишками из класса и не участвовала в девичьей жизни школы. Она была, как та самая обветренная гора, на которой стоит распятие Ермака.

Они всё время проводили вместе, и когда Поля что-то скупо рассказывала, Лиза слушала так, будто это самые желанные звуки на всей земле. Она просто растворялась в подруге, надеясь, что однажды та очнётся от мутного сна, тряхнёт своими длинными воздушными волосами и необъяснимый морок исчезнет, как будто и не было. Но время шло, а периоды молчания Полины становились только длиннее.

Когда они выпустились из школы, Лиза каждый день ходила к ней домой, подолгу не говорили ни слова, перебирали кисти, чистили дощечки для росписи.

И наступил тот день.

Полина коротко сказала, что уезжает искать отца.

Утром она исчезла.

Мука была невыносимой, Лизе казалось, что с ней случилось самое страшное: из-под её ног выдрали опору, и мир обрушился на дно бездонного карьера, чтобы оставить доживать свою глупую жизнь на этом дне.

Полина сбежала в Москву. Легенды о Великом городе в её краях начинались и заканчивались смертью. Но то невероятное притяжение, которое Лиза ощущала к Полине, пересилило все страхи.

И она решилась на немыслимое: выкрала материнские деньги со сберегательного счета, взяла билет на поезд и через несколько часов отправилась в первое путешествие – с холщовым рюкзаком, паспортом и ощущением грядущих перемен.

Выйдя на Казанском вокзале, она написала Полине сообщение, присела на парапет у входа в зал ожидания и замерла. В тот момент, когда она ощутила жуткий голод и внезапно осознала всю нелепость своего поступка, перед ней появилась она.

Поля обняла её и подхватила рюкзак, закинула на плечо: «Солнце, ты идёшь?»

10

Медицинская сестра в приёмном покое пила чай из расписного блюдца, не спеша наливала, осторожно дула, чтобы остудить до приемлемой температуры. Каждый раз щурилась, причмокивала от удовольствия и приговаривала: «Ой, хорошо, хорошо». Другой рукой она брала маковую сушку, с хрустом жевала, прихлёбывала горячий чай. Дежурный врач бухтел (видимо, от зависти), что к такому «старообрядческому» чаепитию полагается кусковой сахар, обязательно вприкуску, но сестра «милосердно» отвергала ехидные предложения (так как держала диету и не могла себе позволить лишнего, хотя страшно любила именно такой сахар и видела его даже во сне).

Эта идиллическая московская картина и дальше продолжала бы веселить окружающих, если бы в проёме автоматической откатной двери не появилась тонкая зарёванная девушка с расквашенной губой и растрёпанными волосами.

Поля, ворвалась как снежный ураган, начала сбивчиво тараторить, однако опухший рот усложнял взаимопонимание с чайной сестрой, и она быстро сорвалась в истерику, что сделало разговор окончательно невозможным.

После нескольких безутешных попыток объясниться она услышала громогласное: «Там посидите», – увидела в отверстии прозрачного ограждения стойки регистратуры указующий перст, который посылал её в зону ожидания.

Она ходила вдоль стены, но постоянно попадала под ноги врачей и мешала проезду каталок; один из особо нервных медбратьев отправил её в сторону низких кушеток в зале ожидания, и она села на одну из них.

Сестра в окне сказала, что сейчас информации по требуемому пациенту у неё нет, но как только что-то прояснится, она позовёт. Теперь единственное, что могла Полина, – это успокоиться и ждать. Но какое, к чёрту, спокойствие – она пыталась понять, откуда у Валеры пистолет. Может, это реквизит для съёмок? Но в сюжете нет оружия или стрельбы, он бы рассказал.

На соседней кушетке сидела круглая женщина небольшого роста. Она еле заметно покачивалась вперёд и назад, и чуть слышно подвывала, слёз в пересохших щелях сливовидных глаз уже не было. Полина столкнулась с ней взглядом, и круглая запричитала вслух:

– Да как же это, как же это, что же это, Коля, – эти однообразные причитания нагнетали нервозность, у Полины задрожали руки. – На кого же ты меня оставил, как я тут без тебя?

– Женщина, успокойтесь, что вы раньше времени его хороните, некаменный век, у нас хорошие врачи. Идите, воды выпейте, – успокаивала пожилая уборщица, моющая кафельный пол.

Но истерика круглой только усиливалась, её трубное подвывание стало таким громким, что заглушило звук раций забегающих врачей «скорой помощи». Она напоминала похоронную плакальщицу, которых Полина видела в деревне, и ей казалось, что она сама присутствует на похоронах.

– Да замолчите вы! – прокричала Полина, метнула в плакальщицу волчий взгляд, и слёзы предательски брызнули из глаз; с силой сжала челюсти, так что разбитые губы снова стали солёными, встала и несломленной походкой вышла на улицу, не сказав больше ни слова.

Гордо стоя под высокой полукруглой колоннадой старого дома графа Шереметева, она глубоко втянула в себя морозный воздух, подняла глаза, чтобы накатившие слёзы впитались обратно, увидела золочёный крест на куполе больничной часовни. Полина, никогда не считавшая себя верующей, твёрдым шагом направилась прямо туда, ждать чуда больше было неоткуда.

9

Поля сегодня задерживалась на работе до утра, её компания участвовала в выставке, и Полина, назначенная ответственным лицом (в её-то возрасте), уехала на площадку проверять монтаж оборудования и декораций.

Валерку она предупредила, он должен заехать, чтобы перевезти увесистые подрамники для картин, которые ей любезно подарили владельцы соседней художественной мастерской, когда она, однажды невзначай разговорилась с ними, показала свои эскизы. Часть из них Валера предложил хранить у себя, так как с появлением соседки в мансарде стало тесновато.

Полина позвала Лизу – пока та не обустроится. Работу исполнительная и покладистая Елизавета нашла быстро; унылый офис, зато теперь она могла жить самостоятельно, на аренду жилья хватало, правда, сняв себе комнату в Царицыно, продолжала ночевать у Поли. Это мешало встречам с Валеркой, но выставить подругу, которая ради дружбы уехала за ней в столицу, Поля не могла.

Лиза сегодня оставалась у неё, и Полина сказала, что будет под утро, а может, ещё позднее, когда всё подготовит к приёму посетителей форума.

Ночная нудная стройка на объекте шла бодро и по графику, не требуя контроля, и она тихо обмякла на спинке жёсткого стула. Проснулась оттого, что её слабо тряс за плечо ответственный за техническую часть. «Поль, вызывай такси и поезжай домой, здесь я уже без тебя справлюсь, осталось-то совсем ничего, ну чего ты спишь на сквозняке?» Вначале она отнекивалась, но вскоре сдалась, взяв с коллеги клятвенное обещание: если что-то пойдёт не по плану, он ей немедленно позвонит.

Потихоньку разувшись за дверью, чтобы не будить Лизу, на носочках зашла в тёмную, душную комнату, которая освещалась только белёсым светом мобильника. Когда глаза привыкли к полутьме, она разглядела недопитую бутылку красного вина и два бокала. «Ого, Лиза нашла себе кого-то». Лизина голова лежала на плече парня. «Вот тебе и тихая Лизонька, непонятно только, зачем она сюда его привела», – улыбнулась Полина и сделала пару беззвучных шагов.

Внезапно её оглушило, как будто как цирковой акробат, опрокинулся на манеж переломав себя. Острая спица воткнулась глубоко в грудь не позволяя вдохнуть.

Это было Валерино плечо.

Резким движением она сорвала тонкое одеяло.

Представшая картина была странной, но выразительной: Лиза лежала, забросив на него гусиную ногу, головой на его плече, совершенно обнажённая, как Ева. Он лежал на спине в неестественной позе, полностью одетый, и смахивал на утомлённого спящего геолога.

Предательница, проснулась и вытаращилась на неё округлившимися от ужаса глазами, изменщик даже не проснулся.

– Чтобы завтра же тебя здесь не было, убирайся вон, ясно? – прошипела Полина и вырвалась из ядовитой комнаты, из затхлого парадного, из такой счастливой минуту назад жизни.

Поля неслась по разбитой исковерканной улице, запинаясь и путаясь в собственных ногах, солёная истерика размазала лицо, тихое неостановимое подвывание прерывалось содроганием детской икоты, бесконечная мокрота растиралась шершавым рукавом. Выбившись из сил, перешла на шаг и шла, шла, шла… «Как он мог так с ней поступить? Как она могла с ней так поступить? Грязные предатели!» Её мутило.

«Все близкие люди меня уничтожают! Что со мной не так? Неужели меня просто нельзя любить? Что за проклятие? Дура! Какая же я дура! Развесила уши, размечталась о долгой и счастливой жизни, нет никакой долгой и счастливой, есть только страдания! Уеду, уеду хоть куда, хоть в горы, хоть в лес, вся эта любовь – это болезнь, наваждение, в мире реальна только боль, вот она, вот её сколько, сколько ещё будет? Сколько нужно ещё выдержать?»

Светало, бледное молоко разливалось по серой гробовой доске московского неба, крикливые вороны нагло осуждали редкие автомобили, и она, выжатая и перемолотая, надёжно спрятала себя под толстую скорлупу равнодушия. Идти было некуда, Полина неуверенно отправилась назад, в ту страшную расстрельную комнату в ледяной мансарде. Поля вытащила телефон и заблокировала предателей.

Вернулась уже днём, устало поднялась на самый верх. Комната была такой же, как вчера, только вино со стола убрали. Кроме неё не было никого. Она, не раздеваясь, рухнула на скомканную постель, измученное сознание провалилось во тьму усталости и горя.

8

Полине, чудилось, её облили нефтью, угольной, липкой, несмываемой жижей, которая к тому же самовозгоралась при малейшем воспоминании и жгла всё, что ей с таким трудом удалось отмыть от грязи предательства.

Она совсем перестала есть: если в минуты глубокого бессилия она с омерзением заталкивала в себя что-то, её тут же тошнило. В один из одинаково уродливых вечеров ей пришла в голову кошмарная свинцовая мысль: может, она беременна? Обречённо спустилась в аптеку, приобрела тест. Она просто хотела выжить, трезво мыслить она уже не могла.

Её мать вернулась из Москвы совершенно безумной. Внешне она не выглядела потерявшей рассудок, в худшем случае – человек с неврозом, который, несмотря на неудавшуюся карьеру, провёл интереснейшую жизнь. Внутренне же полностью утеряла способность разумно оценивать свои поступки.

После чудесного исцеления и нарушенной клятвы она попыталась восстановиться в театре, но свято место пусто не бывает, и там уже трудились не менее талантливые и также мечтающие о блистательной карьере артистки, у которых имелось серьёзное преимущество – они были моложе. Она ввязалась в подковёрные ожесточённые драки, однако довольно быстро сдалась, и ей пришлось съехать в провинциальный театр, где была обещана проба на одну из главных ролей.

Несмотря на ореол опытной московской дивы, ученицы легендарной Невской, главную роль всё-таки не получила, довольствовавшись маленькой, второго плана. Правда, её томный образ не остался без внимания: она прельстила поклонника в виде начинающего, но талантливого юного тенора, который не мечтал о столице, но в своём городе уже стал звездой.

Странные отношения то сводили, то разводили их, у неё были на него планы, и они расписались. Следующие девять лет жили как муж и жена, хотя больше это смахивало на растянутый во времени развод. Его популярность росла: цветы, восхищённые почитательницы, пьяные банкеты после спектаклей. Она же ввиду строптивого характера теряла одну роль за другой, и в какой-то момент режиссёр от неё утомился, попросил написать заявление на увольнение по собственному желанию…

За все эти мутные годы она лишь изредка говорила с Полиной по телефону, но ни разу не предложила ей приехать. Очередной скандал с мужем переполнил чашу терпения, и он ушёл. Развод был быстрым, так как ничего общего вместе они не нажили. От полной безысходности, в тяжёлой депрессии, под грохот рухнувших амбиций, которые стоили десяти лет жизни, мать вернулась в холодный родной город.

Полина наотрез отказалась говорить с ней, она демонстративно хлопала дверью своей комнаты, когда мать приезжала на выходные, чтобы даже случайно не пересечься.

И тогда понимание, что от неё отвернулись, она осталась одна во всём мире, довершили её безумие.

Она начала втираться в доверие к дочери, на оставшиеся от театральной карьеры деньги купила ей компьютер, выкрасила волосы в малиновый цвет и собрала рок-группу, которая нескладно пыталась играть кельтскую музыку. Взяв себе эльфийское имя, красовалась в безразмерных греческих тогах с бараньими рогами на голове, стуча в большой ивовый бубен из козлиной кожи.

Она понимала, что восстановить отношения с дочерью практически невозможно, и выбрала самый гнусный способ реабилитации: начала всячески наговаривать на отца Полины, выставляя себя жертвой его чудовищного характера, законченного эгоизма.

Бабушка молчаливо поддерживала эти лукавые наговоры, правда, её блёклое лицо при этом делалось серым. Нудная напористость, с которой мать лезла в дела Полины, отвращала от любого нового увлечения, и в какой-то момент Поля решила, что больше не хочет быть с этими людьми рядом, пусть её папаша оказался сволочью и бросил её, но полоумное лицо матери она видеть уже не могла, не хотела.

Единственный человек, который удерживал её от бегства, – это бабушка, слёзные просьбы не бросать её вызывали в Полине болезненные приступы жалости.

Однажды ей пришло короткое сообщение:

«Здравствуй, мама немного рассказала про тебя, я горжусь тобой, я бы хотел, чтобы ты услышала мою версию того, что произошло с тобой и со мной, в этой мясорубке уже пятнадцать лет крутят не только тебя, но и меня, напиши мне, люблю тебя, папа».

Произошёл грандиозный скандал, от ужаса и потрясения Полина вопила, стараясь выяснить, что мать рассказала про неё отцу; хуже всего было враньё, говорила «они много лет не общаются», а выясняется – всё это ложь, да она ещё и докладывает ему! Она в припадке бешенства, заблокировала отца везде, где только смогла, и, прооравшись, сообщила обоим, что не хочет иметь с ними ничего общего.

На следующий день объявила: её пригласили в крупную столичную компанию, и она съезжает.

7

Тест оказался отрицательным. «Ну хоть одна хорошая новость». Полина оделась и спустилась на уснувший бульвар.

Птичьи перья бледного снега замирали, зависали в пространстве, налипали на острые агатовые ветки, сгибая их ниже; хмурые фонари на витых дряхлых столбах заливали мёртвые висящие лапы белым светом. Колючий воздух клубился, рассыпаясь тысячей сверкающих игл. Скрипучая каша затопила аллею.

«Как можно быть такой слепой? Что я пропустила?

Он не похож на похотливого придурка, я его знаю, коллекционирование женщин как спортивных кубков – это не про него. Тогда что? Чего ему не хватало?

Внимания? Всегда была с ним столько, сколько он хотел, давала время побыть одному, заниматься своими делами.

Диалога? Мы болтали без остановки, у нас не было запретных тем, когда человек хочет поговорить и не может – это должно быть видно, я бы догадалась, он был откровенным.

Не доверял мне? Но я никогда не давала ему повода сомневаться во мне.

Постели? Но между нами было волшебство, выглядел счастливым, такое сыграть нельзя, я бы почувствовала!

А она? Что может толкнуть на измену дружбе? Она что, любит его? Вряд ли! Это не укладывается в голове! Это всё какой-то глупый, абсолютно идиотский, ничем не объяснимый поступок. Если его что-то не устраивало, мог просто подойти и поговорить, а это выходка ребёнка, может, он и есть тупой мальчишка, который играл с ней, тогда ошибся с выбором профессии, он гениальный актёр».

Вязкая кромешная темнота накатывала ядовитыми волнами, минуты рассудительности сменялись часами липкого бессвязного бреда. Видя её состояние, на работе дали недельный отпуск, и Полина бесконечно кисла посреди запертой простуженной комнаты, апатично глядя в ослепшее мансардное окно.

Он приходил, она его не пустила, он просидел под дверью всю ночь, она не открыла, они сидели, навалившись на герметичную дверь с разных сторон, пока утром его не прогнал консьерж.

Поля простила бы, если бы понимала причину, но она не видела её, и эта необъяснимость не позволяла отпустить снова и снова обжигающую болезненную обиду. Полина потеряла счёт времени в поисках ответа на один-единственный вопрос: как всё это случилось?

Слушать его она не хотела, боялась, что может дрогнуть и впустить его обратно в свою жизнь.

Просыпаясь утром, она каждый раз твёрдо решала: страдания пора прекратить! Сегодня же начать новую счастливую жизнь! Поля сползала с кровати, шла умываться, чистила зубы, выходила за кофе, брала крепкий моккачино и направлялась в художественный магазин, покупала кисти, пила глинтвейн у Чистых прудов, гуляла на Покровке и Маросейке, слонялась на Китай-городе и, окончательно выбившись из сил, возвращалась домой.

Но, ложась, она не могла прогнать воспоминания: он со своим ростом не умещался в постель, да и в ширину было тесно, приходилось устраиваться немного сверху, на нём. Она чувствовала его присутствие рядом. И тогда чёрный прилив накрывал её снова, и солёная леска резала лицо. Избавления не было, как и жизни. Когда она, измученная, засыпала, сон был кратким и страшным, она заставала Валеру за изменой снова и снова в разных местах и с разными женщинами.

И однажды, проснувшись от собственного сдавленного крика, она решила, что больше не хочет так.

Любовь приносит ей только боль и страдания.

«Когда человек рождается, ему больно, когда погибает, ему тоже больно, получается, и любовь тоже боль для того, чтобы ты вырос; но зачем этот рост – вырастить чёрствого человека-мазохиста?

Почему они решили, что с ней так можно? Они все! И мать тоже! Все считают, что она беззащитная и не даст отпор, ошибаетесь, я не груша для битья, не бессильная девочка! Видимо, для того, чтобы тебя не били, нельзя показывать свою слабость, иначе тебя ударят! Даже отец!»

Она схватила телефон и яростно отпечатала: «Ну, здравствуйте, папа!»

6

Ответ пришёл через полчаса: «Здравствуй, родная, только не блокируй, давай встретимся, дай мне хотя бы пятнадцать минут, чтобы я мог объясниться, а потом поступай, как считаешь нужным».

Видеть его она не хотела, но у неё были вопросы, а он мог ответить; сухо согласившись, они договорились встретиться на следующий день в амфитеатре на Хохловской площади. После этого Поля быстро заснула и спала как уставший ребёнок, ровно и спокойно, никаких снов и мучительных кошмаров.

Проснувшись утром, она поймала себя на удивительном чувстве: как будто при всём понятном ей смятении она ощутила давным-давно забытый покой, вязкая земля перестала уплывать из-под ног, и она почувствовала себя уверенно.

Полина решила держаться холодно и с достоинством, никаких слёз или хамства, никто ей больше не причинит боль, он и отцом является только биологически, просто выслушает и спросит: «Каково это – бросить собственного ребёнка?» – после чего навсегда вычеркнет его из своей жизни.

Приближаясь к Покровскому бульвару, когда до места встречи оставалось каких-то пятьдесят метров, Поля испугалась и остановилась. Вот так вот просто? После стольких лет увидеть его? Никакого хладнокровия в ней не осталось, её лихорадило, пульс лупил так, словно ставил мировой рекорд по скоростному пинг-понгу. Поля втягивала стылый воздух и пыталась унять бурю внутри, но ветер предательски бил в лицо, отчего глаза слезились и удержаться было невозможно; немыслимым усилием воли она взяла себя в руки и двинулась вперёд.

Отец стоял в самой середине ямой спускающегося амфитеатра, возле руин стен Белого города, на месте которых разбито Бульварное кольцо. Был такой же длинный, почти не изменился, только морщины глубже прорезали лицо, и серебро легко обесцветило голову. Он ходил по маленькому утоптанному кругу, глядел себе под ноги, поправлял поднятый воротник, выпускал рваные облака сигаретного дыма. Отец был таким, каким Поля помнила его с детства. Она приблизилась и без слов застыла напротив. Тот вытянулся струной, смотрел на неё и тоже молчал.

– Здравствуй, – наконец выдавил он.

– Говори что хотел!

– Хорошо, я постараюсь, хоть это и непросто, объяснить тебе всё, – голос дрогнул, он закашлялся, плечи упали.

– Когда ты родилась, я был младше, чем ты сейчас, на два года, ещё ребёнок. Конечно, это не оправдание, но важно для полноты картины, как быть родителем я не знал, я стал таким, каким хотел, видеть своего отца, пять светлых лет вместе…

…А потом случился переезд, и всё пошло наперекосяк, я рассчитывал, что ты приедешь к нам, но было не время, а бабка вцепилась в тебя буквально зубами, не давала даже на каникулы, выяснения отношений привели к разводу…

…Хотя, конечно, это не главное, почему брак развалился, мы были безмозглыми злыми юнцами, неопытными, предоставленными самим себе, и после развода мне запретили тебя видеть.

Тогда я решил приехать за тобой, но меня предупредили, что не пустят, а если буду упираться, у меня будут большие проблемы. И вот тогда я совершил свою главную ошибку в жизни!

Решил, что судиться, перетягивать ребёнка, как одеяло – неправильно, плохо отразится на тебе.

Я не хотел, чтобы наши скандалы и разборки ломали тебе психику, суд был бы ужасным. Но я понятия не имел, что всё это время мама не жила с тобой, она рассказывала, как вы счастливы и как вам хорошо вместе.

Я решил ждать.

Ждал, думал, время всё расставит по своим местам, твоя мать снова выйдет замуж, начнёт заниматься собой и оставит в покое нас, она уймётся, опомнится. Ведь она не могла не понимать, что, отрывая тебя от меня, она вредит и тебе в том числе.

Мне нужно было подать иск на определение порядка встреч, но я, идиот, думал, что суд навредит, тебе пришлось бы в нём участвовать, и бракоразводная формулировка «сторонами достигнуты договорённости о содержании ребёнка» продолжала действовать, они меня не подпускали к тебе абсолютно законно.

Надо было ехать и драться за тебя, но я наивно считал, что всё само рассосётся, по-другому быть не может, ну год, два, три, и всё наладится.

И я ждал, мы общались только по телефону, но даже этому я был рад, ты росла, у тебя появлялись увлечения, помнишь, ты мне всё своего кота фотографировала и присылала…

…Но после твоего дня рождения, когда тебе исполнилось девять, телефон замолчал раз и навсегда.

Я звонил миллион раз, писал сообщения, поздравления – но никто не отвечал, и тогда я понял, что потерял тебя!

Искал в социальных сетях, но как только что-то писал, меня сразу блокировали, все попытки поговорить были бесполезными, и я сломался!

И перестал искать, я писал тебе сообщения на день рождения и на Новый год, не зная, читаешь их ты или нет.

Однажды после стольких лет молчания, мне ответила твоя мать, она написала, что собрала какую-то группу, ей нужны мои связи и контакты для продвижения.

Попытался восстановить с ней отношения хотя бы до приемлемых, пускай не дружеских, но без ненависти, и попросил помощи, чтобы связаться с тобой. Но она ответила, будто ты считаешь, что у тебя нет отца; она может попытаться что-то сделать, но для этого нужно время и много денег.

Я был не против, но что-то меня смущало, я попросил её о разговоре с тобой, чтобы удостовериться, что эти деньги нужны именно тебе, но мне было грубо отказано, и вот тогда я, воспользовавшись своими новыми знакомствами в одном ведомстве, узнал телефон и написал, но ты не ответила…

Твоя мать начала забрасывать меня сообщениями, намекая на какие-то чувства, но мне нечего ей ответить, она столько лет изводила меня, что никаких чувств не осталось, всё сожжено. Я не хочу наговаривать. Я пытаюсь её простить. Но в то, что она изменилась, я не верю…

И главное, у тебя есть право меня ненавидеть, я должен был быть рядом, должен был бороться за тебя, теперь я это понимаю. За свою глупость заплатил такую цену, которую трудно представить, я никогда не смогу исправить то, что случилось, но я люблю тебя!

И прошу только об одном: прости меня!

Полю колотило.

– Папочка, – выпалила Полюшка, повисла на нём, уткнулась в колючую шею и провалилась в тёплые густые волны морского залива.

5

Полина возвратилась домой поздно. Грызущая давняя боль, спрятанная где-то глубоко, не утихавшая при этом ни на минуту, испарилась. Грандиозный пузырь прошлого лопнул и вытек солёным морем детских слёз. Она не отпускала руку отца, словно боялась потеряться, жаловалась, хлюпала, смеялась и опять жаловалась, тараторила так, будто прорвало затхлую плотину, захлёбывалась, глотала слова. Она снова была Полюшкой, ей хотелось зарыться в него, вскарабкаться на ручки, свернуться и замереть. Под конец она совсем обессилела, почувствовала опустошение, но это была пустота начала, нулевой день сотворения мира.

Поднялась к себе, заметила маленький бледный конверт, сложенный пополам и втиснутый в металлическую раму входной двери. На нём была надпись от руки: «Прочти, пожалуйста».

Почерк Валеры она узнала бы из тысячи других. Она уже давно успела обдумать, что сделает, когда он напишет. Выбросит не распечатав. Но рука не поднялась. Поля плыла по размеренному течению, не противилась, находила в этой безропотной покорности умиротворение. Еловые лапы стен были крупными и тёмными, мебель была огромной, увесистой. Усыпляющий эфир комнатного воздуха плотно пеленал утомлённое тело, монотонный метроном старых настенных часов делал ноги тяжёлыми.

Она, не раздеваясь, упала на кровать лицом вниз и провалилась в забытье.

Вибрирующий телефон заставил её открыть глаза. Сообщение от папы. Желает спокойной ночи. Поля встала, переоделась, умылась и обнаружила на полу письмо. Неровно сложенная бумага была измятой, прыгающие строчки толкались друг с другом, некоторые были перечёркнуты несколько раз, внизу вместо подписи был нарисован грустный, плачущий смайлик. Она легла и медленно прочла.

«Здравствуй, любовь моя!

Дай мне всё объяснить! Это было какое-то наваждение!

Я хотел забрать подрамники и знал, что будет Лиза. Собрав их, заказал такси, но она сказала, что ты вернёшься с минуты на минуту, и было бы хорошо, если бы я тебя дождался. Я обрадовался, Лиза налила вина, сели за стол, и произошло что-то непонятное, у меня закружилась голова, ноги стали ватными. Лиза испугалась, сказала, что вызовет скорую, а пока мне нужно лечь.

Я лёг – дальше ничего не помню.

Очнулся, когда уже наступило утро, Лиза сказала: приезжал врач, объяснил, у меня переутомление, я должен просто выспаться. Ночью в полусне я перепутал её с тобой, мы переспали, и ты застала нас.

Такого не может быть, я даже не раздевался! Я знаю, в это невозможно поверить, но у нас с ней ничего не было!

Я не могу поговорить с тобой, это письмо – мой единственный шанс оправдаться, я никогда, послушай, никогда не изменю тебе!

У меня нет объяснения, зачем это понадобилось Лизе, но я не делал этого. Верь мне, прошу тебя!

Потому что ты моя жизнь!

Зачем мне такой мир, в котором нет тебя?»

Полина была смущена: что за мутная история? Но, с другой стороны, что она видела? Ровно то, что он говорит, он был полностью одет, это показалось странным ещё тогда, но шок не позволили рассуждать разумно. Во всей истории чувствовалась топорная режиссура, был ещё один человек, с которым Полине захотелось объясниться. Лиза плохо умеет врать, её надо взять на испуг, завтра она навестит «подругу» и вытрясет из неё правду.

Она разблокировала Валеру и написала: «Я прочитала, если хочешь, приезжай, мы обо всём поговорим».

4

Полина проснулась, уткнувшись в грудь Валерки. Его кожа пахла вчерашним необыкновенно нежным примирением. Она ощущала себя изнурённой, но ей было хорошо. Сквозь приоткрытое окно клубился прохладный воздух, травяные завитушки на обоях подставляли тонкие лепестки, изгибались, впускали узкий солнечный луч в сердцевину, раскрывались розовыми цветами. Блики рассыпались по лепному потолку, делая его похожим на сияющего далматинца. Настроение слегка омрачала необходимость разговора с Лизой. Она потихоньку выскользнула из томной постели, пыталась не разбудить Валерку, живо оделась и вылетела на звенящую улицу.

Был необыкновенный, гудящий столичный день. Сретенский бульвар был облеплен мокрой ватой, и строгие фасады подставляли свои подмёрзшие бока редкому солнцу. Лиза обедала в одно и то же время. Полина это знала, и, добравшись в Царицыно, дожидалась её на выходе из стеклянной квадратной офисной башни.

Подруга показалась вовремя; увидав Полину, она остановилась и опустила голову.

– Пойдём, авантюристка, поговорить бы не мешало.

В молчании они неторопливо шли рядом, спешащие прохожие обтекали со всех сторон.

– Я всё знаю, ты его опоила, рассказывай.

Лиза подняла колючие глаза.

– Единственный способ успокоить пьющего отца, были таблетки. Ты же помнишь, какое он чудовище, когда пьяный, мы с матерью справлялись, обманом подливая этот раствор. – Лиза переминалась с ноги на ногу.

– Но Валера не чудовище! И потом, зачем ты легла с ним?

– Зачем? Зачем? Ты это вряд ли поймёшь, кроме себя и своих проблем, не видишь никого и ничего. У тебя всегда всё было, начиная со школы, самые классные мальчики влюблялись, но ты была на такой высоте, что оттуда несло брезгливостью. Они смотрели щенячьими глазами, а ты их даже не замечала, сколько бы отдала, чтобы на меня хоть раз так посмотрели!

– Ты же знаешь, мне они не нравились!

– Конечно, чувства других людей тебя мало волнуют! А на выпускном они же в очередь становились потанцевать с тобой, но ты отказывала. А я стояла рядом, я была твоей страшной подругой, на которую никто не обращает внимания! Ты же специально выбрала меня, чтобы на моём фоне выглядеть королевой!

– Лиза, это не так! Мы дружили, потому что нравились друг другу!

– Дружили, вот спасибо, а я-то не могу никак слово подобрать, что же у нас было! Ведь так поступают настоящие подруги! Они берут и уезжают в свою Москву, оставляя тебя в полном одиночестве, с пьющим отцом и дурацкой матерью. Ты даже не спросила, хочу ли я поехать. А может, я согласилась бы? Нет, вас это, ваше снежное величество, не волнует!

А Валера? Это же моя мечта! – У Лизы потекла тушь. – Работает в кино, добрый, красивый, умный, талантливый – и снова твой! Да что же я, так и буду всю жизнь в тени? Хоть на минутку побыть на твоём месте, стать желанной и нужной, когда от тебя все сходят с ума!

Но нет, он тоже не смотрел на меня! Ты должна испытать всё, что чувствую я. Вот тебе изменили, больно, да? А мне так больно всегда, я так живу! Ты ничего не знаешь об этом!

Полина в упор глядела на Лизу, замёрзшие руки дрожали.

– Если обидела тебя, прости, я никогда не хотела этого! Ты была моей единственной подругой, я любила тебя!

Несколько секунд бездонной тишины превратились в бесконечный гнетущий гул.

– Поль, ты меня тоже прости, я такая дура! Я не знаю, что это было!

– Ты не понимаешь, через что я прошла в жизни! Сколько всего я вынесла! Но прощаю тебя! Я не держу на тебя зла! – Полина сжала кулаки и спрятала их в карман.

– Правда? Простила? Мы подруги, как раньше?

– Нет, мы не подруги, друзья не предают! Тот, кто предал тебя однажды, сделает это ещё раз!

Полина выдохнула, развернулась и направилась в сторону метро. За спиной Лиза звала её всё громче и громче, срываясь на визгливый крик. Шаги давались Поле тяжело, но каждый новый был чуть легче, вязкое болото отпускало, режущие звуки тонули в городском шуме, перестраивались в привычную симфонию механических устройств и случайных обрывков разговоров. Тёплый воздух подземелья метрополитена увлёк Полину, и она растворилась в бесконечном людском море.

3

…Церковь Троицы Живоначальной при институте Склифосовского мало изменилась за прошедшее столетие, в её молочно-мраморном наряде ощущался больничный запах, сапфировые кессоны на сводах и потолках напоминали Екатерининские дворцы. Алтарь разделялся на части стройными колоннами с янтарными капителями, а сверху над царскими вратами парили меловые фигуры ангелов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.