Евгений Капба
Как приручить дракона

Глава 1. Отрицание

Посвящается всем моим киборгам, тиграм и индейцам. Особенно – из 8 «Б» и 11 класса.

Автор настаивает: все, описанное в этой истории – выдумка, фантастика, и никакого отношения к реально существующим или существовавшим учебным заведениям и жившим или живущим людям не имеет. Все совпадения случайны, все персонажи – вымышлены.

Единственный способ избавиться от Дракона – это иметь своего собственного.

х/ф «Убить дракона»

Они пришли ко мне – полным составом. Мой одиннадцатый «бэ» класс, мои ребятки. Красивые, совсем взрослые девочки. Широкоплечие, высокие, мужественные мальчики. Палата интенсивной терапии стала очень тесной, шумной – но это было хорошо. Если бы я умел плакать – я бы плакал от радости, потому что чувствовал почти абсолютное счастье. Почему «почти»?

Потому что помирать – это скверная штука, как ни крути.

– Серафимыч, не раскисайте, ну пожалуйста! – У Ленки Филипцовой глаза уже были на мокром месте. – Не сдавайтесь! Вот вас и в РНПЦ перевели, тут такие врачи – ух! Они что-то придумают! Не сдавайтесь, ладно?

Филипцова – очень красивая девочка, настоящая белорусочка: сероглазая, с пшеничными длинными локонами, стройная и ладненькая. Олимпиадница по химии. В этом году взяла место на республике и должна была пройти в медицинский без экзаменов. Таким девочкам нельзя плакать, от этого погода портится.

Я криво улыбнулся и показал Филипцовой большой палец. Получилось не очень бодро. Не так, как должно было получиться у молодого мужчины тридцати пяти лет, который всю жизнь занимался спортом, не курил, почти не пил и только и делал, что «не раскисал». Я держался как положено, очень неплохо держался все эти три года. Держался по большей части из-за них, из-за моего одиннадцатого «бэ»!

– Серафимыч! – Светик, Святослав Шкандратов, первый хулиган, борец за правду и отличный парень. Он раздвинул своими широкими плечами одноклассников, глянул на меня голубоглазо и юношеским баском проговорил: – Я поступил. На бюджет! В политехнический. Мы все поступили, даже Четвертинка! Четвертинка русский на шестьдесят баллов сдал, представляете?

– Я на машиниста пойду, – тихо сказал невысокий Рома Четвертной. – Мне баллов хватит. Спасибо за аттестат, Серафимыч. Если б не вы…

Я погрозил ему пальцем. Ну да, я у них вел четыре предмета: географию, обществоведение, всемирную историю и историю Беларуси. Отметки у Ромы там получились порядочные и при этом вполне заслуженные. Он здорово подтянулся за последние три года. Да и вообще, как говорят белорусы – «вылюднел».

Четвертной-Четвертинка был из неблагополучной семьи, у него батя сидел за убийство. Когда я пришел к ним домой первый раз (в пятом классе, тогда меня только назначили классным руководителем), то одурел: вместо пола там оказалась земля, просто – голая земля, а вместо обоев – бревна с торчащей из стыков стекловатой. В двадцать первом веке. В социальном, почти европейском государстве.

Когда я приходил к Роме в последний раз года два назад, пол там имелся, дощатый, лакированный. И вместо стекловаты и бревен на стенах благоухала аккуратная вагонка. Его мать вышла замуж второй раз, за хорошего дядьку из лесхоза. И Рома, который по отцу был Непрядвин, с отчимом крепко сдружился и в четырнадцать, во время оформления паспорта, даже взял его фамилию – Четвертной. Конечно, пацаны засыпали его приколами про мелкий рост, и фамилия мигом трансформировалась в прозвище, но Четвертинка – это гораздо менее обидно, чем Рома-Бич, уж поверьте.

– Мы вам будем в «телегу» писать, да? Сделаем общий чат! Может, вы говорить сейчас и не можете, но писать-то – да? Я вам видео сниму, как устроилась в Витебске, что там за город… Мы все снимем! Вы, главное, не сдавайтесь, кто ж мелких учить будет? Ивановна? – Филипцова обрадовалась такой своей придумке и обернулась к подружкам за поддержкой. И те закивали, некоторые не очень уверенно. – Конечно, пишите, свои мысли пишите, все что угодно. Что у вас тут происходит, какие соседи… Вы очень интересно рассказываете и пишете тоже интересно, мы все будем читать! Да?

– Да, да… – вразнобой согласились ребятки.

Да, да. У них впереди – новая жизнь. Универ или технарь, общага или съемная квартира. Кипеж и дурдом, полная голова новых впечатлений, эмоций, идей, мест и людей. Уж я-то знаю! Кажется, мы неплохо поработали эти шесть лет, и я их подготовил ко всему этому так хорошо, как только смог. А теперь – не собираюсь им мешать. Пусть летят, орлята!

А вот они – собираются. Они точно собираются помешать мне помереть тут, на этой больничной койке. Хотят, чтобы я держался, эти замечательные мальчики и девочки, юноши и девушки. Выпускники! Завтрашние студенты, цвет и гордость, да что там – то самое наше будущее.

– Ивановна понаучивает! – прогудел кто-то.

Я усмехнулся, ребятки разулыбались. Ивановна работала у нас в школе второй историчкой и бесила меня не меньше, чем детей. Ну, знаете, вот это: «Открываем учебники на сорок четвертой странице и письменно отвечаем на вопросы в конце параграфа! Звонок для учителя! Я не могу по истории поставить тебе восемь, если по математике – пять! А голову ты дома не забыл?» Педагогическая мерзость как она есть. Из тех, что ругают школьников за пирсинг, а сами раскрашивают волосы в три цвета сразу и наносят на лицо боевую раскраску в стиле недоспавшего енота-полоскуна. Бог с ней, с Ивановной.

Тут штука была в другом – ребятки пытались помешать мне помереть уже во второй раз.

Если быть честным – они мешали мне помереть все последние два, а то и три года – это точно. С самой этой дерьмовой пандемии. Тогда меня знатно накрыло… Тогда многих накрыло. Двустороннее воспаление легких, миокардит и прочие сопутствующие радости типа дисфункции вегетативной нервной системы. Верите, нет – мои мальчики и девочки тогда собрались всем своим восьмиклашечьим табором под окнами инфекционки и песни пели, которые мы вместе учили на турслете. Например – «Катюшу», а еще – «Группу крови» и другое всякое. Я тогда впервые за неделю с кровати встал и к окну подошел. На морально-волевых. А еще через месяц – выписался. А кто у них экзамены после девятого примет по истории Беларуси? Ивановна, что ли?

Не бывает таких детей? Молодежь нынче пошла с гнильцой? Идите в задницу, это я вам как учитель года Республики Беларусь говорю, педагог с высшей категорией и кандидат исторических наук! Вот они, тут. Мой одиннадцатый «бэ». И сейчас они уже вряд ли мне помешают помереть. Потому что два таких простеньких термина – «постковидный синдром» и «обострение наследственных хронических заболеваний» – иногда обозначают дерьмо, которое разгрести невозможно. Ни на морально-волевых, ни при помощи «ух каких врачей» из РНПЦ. Особенно если это дерьмо называется наследственная невральная амиотрофия Шарко-Мари-Тута в запущенной стадии, с крепкими такими сопутствующими проблемами.

– Ну все, достаточно! – раздался голос медсестры из коридора. – Ребята, вам пора. Пациенту нужен покой!

Какой покой-то? Вечный, что ли? Какие глупости она несет… Но им и вправду было пора.

Ребята уходили один за другим, прощались. Последним ушел Светик.

– Серафимыч, ты им всем там покажи, а? Ты не сдавайся! Ты классно держался, я тебе отвечаю! – сказал он сдавленным голосом и скрипнул зубами.

Это, пожалуй, было уже слишком. Даже для такого прожженного препода, как я. Потому – я сложил пальцы в рокерскую козу, со всей возможной лихостью отсалютовал и подмигнул Шкандратову и быстрее отвернулся: настолько, насколько позволяли трубки, которые торчали у меня изо всех приличных и неприличных мест.

– Соня, пульс! – вдруг раздался встревоженный голос, и вокруг меня забегали медики.

Носились тут со мной как с писаной торбой, если честно. С одной стороны – льстило, мол, ценят. У Новосёлова из девятого «А» мама главврачом нашей райбольницы работала, вот – пристроили в областной центр. Получается, финансового капитала я не нажил, зато социального – выше крыши. Теперь пользуюсь. А с другой стороны – дали бы уже помереть, что ли? Хотя страшно, очень страшно. И обидно, если честно.

* * *

Я проснулся среди ночи, с первым же ударом грома. Открыл глаза моментально и секунду наслаждался этим прекрасным чувством, когда ничего не болит, и надежда, что само прошло, начинает теплиться на самом краешке сознания. Тщетная, дерьмовая надежда. Она испарилась, когда вместе со вторым ударом грома боль вернулась. А вместе с болью пришла и злоба. Злоба на эти идиотские трубки, на эту палату и РНПЦ. Если бы не Новоселова – я бы сбежал из города и тихо подох где-нибудь на пригорке, у костра, на берегу речки, на свежем воздухе, вот в такую же грозу.

За каким бесом мне тут гнить еще… Сколько? Пять дней? Неделю? Две недели? В одиночной палате, с идиотскими передачами по телевизору и медсестрами с сочувствующими лицами. Они-то все уже про меня прекрасно знали.

Третий удар грома ворвался в палату вместе с порывом сырого ветра, мощным и яростным. Окно хлопнуло и задребезжало, раскрывшись. Настоящий вихрь пополам с дождем прошелся по помещению, разбрасывая банки и склянки, бумажки и какую-то мелочевку. Мне не так-то давно прокапали анальгетики, так что было… Не хорошо, нет. Терпимо. И, наверное, из-за действия анальгетиков я и решился. Решился на побег!

Конечно, руки и ноги слушались меня откровенно плохо, но выдернуть все трубки и вынуть катетер от капельницы сил еще хватило. В конце концов – палата располагалась на втором этаже, РНПЦ стоял на самой окраине Гомеля, и до того самого пригорка у речки тут было рукой подать! До любого пригорка! И окна мои выходили наружу, за ограду! Даже если не дойду – тогда останется надежда, что меня не найдут, и мой одиннадцатый «бэ» потом сложит легенды о том, что Георгий Серафимович Пепеляев поправился, сбежал из больницы и теперь бродит по свету, изучая флору и фауну далеких жарких стран.

Ради этого стоило хотя бы попытаться.

Так что я доковылял до самого подоконника на трясущихся ногах, ухватился за батарею, пытаясь сдержать головокружение и, дождавшись очередного удара грома, сиганул вниз – прямо в кучу скошенной травы и листьев, которую местные дворники не удосужились убрать вчера. Да хранит их Всевышний, этих ленивых дворников!

– Пха-а-а… – Лежать среди мокрой травы в идиотской больничной пижаме – это было хоть и скверно, но получше, чем прохлаждаться с трубкой в глотке.

По крайней мере, я чувствовал жизнь! А еще – какую-то железную штуковину, которая впивалась мне в бок! Пошарив рукой, я обнаружил черенок от грабель или другого садового инструмента, распознать который не представлялось никакой возможности. Само навершие обломалось, остался только металлический обод с огрызком железяки…

Я решил использовать черенок как посох: оперся и встал, ощутимо покачиваясь. Крутило ноги, кружилась голова, сердце стучало как сумасшедшее, позвоночник грозил высыпаться через задницу на газон. Организм стонал и выл, но я привычно задвинул эти стоны и вытье в самый дальний уголок сознания и заковылял прочь, к таким близким и таким далеким стволам сосен, которые качались и скрипели под ударами стихии. С усилием я переставлял ноги, заставлял себя дышать, опираться на посох – и идти дальше. Плоть слаба, дух животворит!

Хлестал дождь, гром гремел не переставая, молнии разрезали ночную тьму. Меня била крупная дрожь, я чувствовал, что вот-вот сдамся, и потому на самой лесной опушке остановился, задрал голову вверх, в это грозовое небо, подставляя лицо струям ливня, и захрипел так громко, как был только способен:

– Я ведь неплохо держался, да?! Я классно держался, слышишь? Я сделал всё, что успел!

И вдруг какой-то нечеловеческий, глубокий голос, исходящий то ли с самых небес, то ли из подземных глубин, пророкотал:

– О да, Георгий. Ты очень неплохо держался!

– Кто здесь? – Ничего менее идиотского мне в голову не пришло.

– А есть ли разница? Он позволил мне предложить тебе еще поработать, и этого – довольно, – ответил голос.

– «Он»? Кто – он? Где ты? – Я почти на ощупь добрался до ближайшей сосны, уперся спиной в сырой ствол дерева и выставил перед собой этот дурацкий черенок то ли от граблей, то ли от вил. – А ну – покажись!

– Он… Тот, кому ты кричал. Тот, кого ты спрашивал, – откликнулся мой собеседник. – Тот, на кого ты злишься.

Почему-то я ни разу не подумал о том, что сбрендил. Слишком часто в последние пару лет я имел дело с пограничным состоянием психики, мне было с чем сравнивать, это точно. Голос казался реальным, настолько же реальным, как шум ветра или грозовые раскаты.

И как вот эта невероятная шаровая молния, которая, прокатившись по ветвям сосен, медленно подлетела и замерла перед самым кончиком моего идиотского, нелепого оружия. Сплетенный из электрических разрядов шар искрил и переливался странным многоцветьем на расстоянии вытянутой руки, и это было самое удивительное, что я видел за свою не такую уж и длинную жизнь.

– Так что насчет того, чтобы снова поработать? – Голос звучал не из сверкающего болида, нет. Отовсюду! Или – прямо в моем мозгу? – Мне ты подходишь гораздо лучше, чем остальные варианты. Определенно – ты умеешь держаться до конца, и это может помочь.

– Сделка с дьяволом? – не удержался я. – Не пойдет. Я играю за другую команду.

– А-ха-ха-ха! Смельчак, да? Молодец, молодец… Я предлагаю тебе здоровое тело. Новую жизнь. Новый мир. Новые возможности. А ты пообещай мне, что будешь делать то, что умеешь лучше всего и держаться до последнего. А еще – я потребую от тебя одну-единственную услугу взамен… Сразу после перехода.

– «Перехода»? Какого… А впрочем… – В конце концов, даже если я сбрендил, то какая теперь разница? Возвращаться в палату? Ну нет! – Но я не собираюсь делать подлости, слышишь?

Жить хотелось страшно. А замершая перед моим лицом шаровая молния служила прямым доказательством: творится нечто невообразимое, мистическое, запредельное. Если мне и могло помочь хоть что-то, то это было именно то, что здесь и прямо сейчас происходит! И плевать, что я всегда представлял себе встречу с высшими силами несколько по-другому…

– Даже перед лицом смерти хорохоришься и морализируешь? Молодец, молодец… Подлость ты не совершишь. Ты совершишь величайшую милость, даруешь страдающему существу свободу! Соглашайся! Считай – тебя заметили, заметили, как ты держался!

– Да!

– Что? – обрадованно удивился голос.

– ДА!

– Третий раз переспрашивать не буду. Помни – одна услуга! Ты обещал!

Шаровая молния рванулась мне в самое лицо, и я попробовал отшатнуться и ударился затылком о ствол дерева… А потом все заполонил яркий-яркий свет.

* * *

Я открыл глаза и выдохнул. По-прежнему громыхала гроза, но дождь слегка поутих. Болел затылок – похоже, я сильно приложился о сосну! А больше… Больше ничего не болело! И я не слышал своего сердца! Это было очень странно: его грохочущий ритм сопровождал меня уже последние три или четыре месяца, а теперь – я не слышал! С испугу даже приложил два пальца к сонной артерии и различил четкий, мерный стук: тах, тах, тах… Шестьдесят, может быть – семьдесят ударов в минуту. Фантастика!

А еще – фантастикой было наличие бороды. Бороду я вообще-то носил. Но в больнице с меня ее нещадно сбрили: всякие маски и трубки надевать было несподручно. А тут – борода! Ну, пусть не борода – щетина, но…

– Ты обещал! – грянул голос. – Иди ко мне, Георгий! Иди!

Я ведь так и не выпустил этот черенок, так что оперся на него, встал и… И ноги мои держали меня! О Господи! О, какое счастье: мои ноги были крепкими и сильными, голова не кружилась, и я, хотя и был слаб, но больше не умирал! Шаг за шагом, ускоряясь, я двинулся на голос, который звал меня из дремучей чащи, оттуда, где виднелись сполохи лесного пожара.

– Иди сюда. Иди и выполни обещанное!

Я шагнул из-под лесного покрова на широкую обугленную поляну. Там и тут еще вздымались в небо языки пламени, шипела зола под струями дождя… А в центре… Такой сильной волны восторга и ужаса я не испытывал, кажется, с тех самых пор, как на крохотной парусной яхте с друзьями попал в лютый шторм на Черном море. Стихия, мощь, ярость и величие – вот что олицетворяло собой существо, которое предстало передо мной.

Великолепный белый дракон восседал на поляне, и его чудовищные, невероятные глаза смотрели мне в самую душу.

– Иди и убей меня, Георгий, – сказал тот самый голос. – Освободи меня прежде, чем сюда доберутся другие.

Он взмахнул крыльями – и я увидел огромную рваную рану на боку дракона. В глазах его читалось страдание и мольба, и это было так сильно и так искренне, что я, повинуясь странному импульсу, шагнул вперед, сжимая в руках этот свой идиотский черенок.

– Делай что должно, – кивнул дракон. – И будь что будет.

И я ударил так сильно, как только был способен, и раздался рев боли и торжества. А потом меня с ног до головы окатило чем-то горячим, и в голове как будто взорвалась сверхновая, и погасла, и тьма поглотила меня.

Глава 2. Гнев

Я открыл глаза, увидел белый потолок и длинные прямоугольные светильники, вдохнул пропахший медикаментами воздух и одними губами выругался. Похоже, по блату начали морфин мне давать, теперь вот драконы мерещатся. А я уже почти поверил, что получится помереть с высоко поднятой головой, при попытке к бегству, а не прикованным к постели овощем.

Бессилие – вот что всегда вызывало во мне лютую ярость. Бессилие и невозможность никак изменить ситуацию. Я почти поверил в то, что в моей жизни – пусть и перед самой смертью – произошло нечто из ряда вон выходящее! Что все было не зря, что… Что чудеса случаются? И вот – опять. Беленый потолок, дрожащий свет люминесцентных ламп. Все тщетно, да? Пусть чудо и было настоящим кошмаром… Интересно, а побег мой мне тоже привиделся или только страшный голос, шаровая молния и дракон? Понятия не имею, как работает морфин, скорее всего – именно так.

Решил глянуть на окно: ночью от порыва ветра и удара треснуло одно из стекол, это я очень хорошо помнил. Если есть трещина – значит, бежать я точно пытался! По крайней мере, это значило бы, что я не раскис и не сдался, как и просили мои ребятки. Так что я рывком сел, повернулся к окну и… Я сел рывком!!!

– Однако, здравствуйте! – только и смог проговорить я и прислушался к своим ощущениям.

Босыми ногами я чувствовал холодный пол. Задницей – продавленные пружины кровати. Во рту присутствовало ощущение, как будто там кто-то сдох, в голове гудело, тело ломило. Но я сидел и пялился на оконную раму, на дубраву за окном и… И откуда там дубрава? Сосновый же был лес! И почему календарь на стене – на латинице? И что за бред такой: «24 iyunya – Rozhdestvo Ioanna Predtechi, den' tezoimenitstva Gosudarya Vserossijskogo». И не продолжается ли действие морфина?

Определенно, я находился вовсе не в той палате, из которой убежал. И точно – не в том же РНПЦ. Это была больничка, да. Но – никаких трубок, никаких катетеров и капельниц из меня не торчало… Только браслет наручника на левом запястье обнаружился, на довольно длинной цепочке, которая приковывала меня к кроватной спинке. Однако, здравствуйте. Это что, у нас теперь принудительная медицина? За побег меня определили в тюремный медпункт или как он там называется? Или мне это всё мерещится?

– НЕ МЕРЕЩИТСЯ! НЕ НАДЕЙСЯ! – сказал тот самый голос, и я аж подпрыгнул на кровати.

В этом казенном помещении совершенно точно никого не было! Только я! Я?

Наконец мне пришло в голову осмотреть себя. А голос… Разберемся! Слуховые галлюцинации – не самое худшее, с чем мне приходилось жить. Руки и ноги были в доступности, так что я принялся разглядывать свои конечности и осмотром остался доволен. Худощавые, жилистые, мускулистые руки и ноги – какие у меня были лет в двадцать пять или двадцать семь. Не Аполлон и не Геркулес, да, но до того, как слег и совсем потерял контакт с организмом – со спортом был на «ты». Бег, турнички, брусья, плавание, постоянная физическая активность… Не от хорошей жизни, а потому что не мог по-другому: казалось – остановлюсь, и болезнь меня доконает. Мне удавалось убегать от немощи целых десять лет после того, как поставили диагноз. Такой же, как у отца. Но «корона» меня догнала и притормозила. И потому последние три года – десять тысяч ме-е-едленных шагов в день, двадцать отжиманий за подход, стариковская гимнастика и пара асан из йоги – это был мой максимум, после которого я чувствовал себя как выжатый лимон. Ну, и работа, да. Уроки. Уроки я проводил от и до, а потом вообще никак себя не чувствовал. Медленно умирал.

А тут – руки и ноги были в порядке. Здоровые, крепкие. И это мне не мерещилось: я лег на спину, покрутил велосипед в пижамных штанах – и остался доволен! Задрал пижамную рубаху и ткнул себя в пресс – ух, прямо как в универе и в первые годы после армии! И что, что я тощий? Зато кубики есть! И вообще – никакой не тощий, а хлесткий! Тощий я был… до всей этой чертовщины.

– Больной! Вы очнулись? – с незнакомым акцентом спросила молодая крепкотелая женщина в белом халате, заглядывая в палату. – Чего вы безобразничаете? Я сейчас опричников позову, лежите смирно!

Однако, снова здравствуйте! Во-первых, у нее на шее болтался бейджик, на котором было написано «Lidiya Gorshkova, medicinskaya sestra vysshej kategorii», а во-вторых… А во-вторых – почему она милицию-полицию опричниками зовет? Ну, и в-третьих, я ухватил себя за бороду и снова едва не выругался: ну каким таким чудным образом выросла у меня борода?

– Я не буяню, – сказал я, выдернул из этой бороды волос и поморщился от комариного укуса боли. – Трах-тибидох-тибидох. И ничего мне не мерещится, и ничего я крышей не поехал.

Волос был медно-рыжий. Мой. Значит, я – это я. Почему-то выведение этой аксиомы показалось очень-очень важным аспектом. Зеркало бы еще найти…

– Лидочка, я смотрю – господин Пепеляев пришел в себя? – раздался хриплый голос, который при этом определенно принадлежал даме. – Мы побеседуем? Закройте дверь в палату, снаружи. И никого не пускайте! Не переживайте, ваш пациент – человек благоразумный и ответственный, мы с ним найдем общий язык.

Пепеляев – это я. Но почему – «господин»? Что это еще за новости? У нас в Беларуси так обращаться вообще-то не очень принято. Обходились идиотским «мужчина!», «женщина!» или «извините, пожалуйста…» В официальные моменты по имени-отчеству величали. А тут – господин? Ну, может, тетенька слегка с прибабахом? С этими «опричниками» всех мастей такое бывает… С другой стороны – а с кем не бывает?

Я сфокусировал взгляд на входе в палату.

Дверь – обычная, деревянная. Рамы – тоже. А вот дамочка, которая вошла… Очень необычная. Лет пятидесяти, коротко стриженная, волосы выкрашены в ярко-алый цвет, фигура – поджарая, походка – энергичная. Лицо… Бывалое! Взгляд – прищуренный, разлет тщательно подведенных бровей – ироничный и скептический, макияж – кричащий, но ввиду возраста – такое прощается. Сразу видно: прошла Крым, Рим и все что угодно. Встречал таких и в школе: прожженные, матерые учителки, которые и матом покрыть могут, и научат как положено, лучше любой молоденькой дуры, лепечущей про гуманизм и инклюзивность, но ни бельмеса не смыслящей в своем предмете.

Но особое мое внимание привлек ее костюм: эдакий милитари-комбез черного цвета, с весьма специфическими шевронами. На левом плече – двуглавый орел белого цвета, геометричный, с мечом и молотом в лапах. На предплечье – метла и собачья голова. Одуреть! Реально – опричник, что ли? Откуда все это в нашей Синеокой Республике? Нет, мы русских не боимся, мы друзья и союзники, но наряд – претенциозный до невозможности! И не слыхал я никогда о таких шевронах, ни у ФСБ, ни у какой другой российской структуры… Да и интернет бы весь на дерьмо изошел, если бы символику опричников Ивана Грозного кто-то ввел в официальный оборот. И тем более – если бы людей с такой символикой на форме ввели в Беларусь. Я бы точно был в курсе!

– Итак, Георгий Пепеляев, двадцать пять лет, уроженец Великого Княжества, – заговорила она, разглядывая что-то в планшетном ПК незнакомой мне модели. – Контужены при исполнении воинского долга, ага, служба в Поисковом батальоне… Направлены в тыл на излечение… Сбежали из больницы и были замечены в контакте с хтонической Сущностью высшего порядка. Я смотрю, в ваших глазах непонимание, да? Ладно, давайте по пунктам. Я присяду? Эх, закурить бы… Вы курите? Хотя мы же в больнице… Вот оформит доктор выписку, заберу вас к нам – и покурим.

– Не курю. Здоровье берегу, – просипел я, постепенно переходя из стадии «отрицания» сразу к «компромиссу».

Гнев – это мимо. Чего злиться-то? Даже если я сбрендил – это всяко лучше, чем помер. Но я не сбрендил. Я – это я. Здоровее, свежее – определенно. Может – подлечили? Или это, как его… Путешествие души? Тут о чем угодно задумаешься, в такой ситуации!

– Ну, со здоровьем-то теперь у вас проблем нет, – хмыкнула дама. – Я выписку видела. Меня Наталья Кузьминична зовут. Пруткова моя фамилия.

Я фыркнул: Кузьминична, значит. Пруткова. Ну-ну. Но в удостоверение, которое она мне протянула – глянул. Ни бельмеса не понял: убрала она его быстро, но там все было сплошь на латинке, хотя фотка ее имелась. С круглой печатью с этим орлом странным… И фамилия-имя именно эти значились, пусть и на транслите.

– А вы не фыркайте… – Она спрятала удостоверение в карман и снова взялась за планшет. – Вы лучше скажите, как вас зовут, раз уж мы решили начать всё сначала. Я ведь должна понять, в каком состоянии ваш рассудок. В выписке об этом ни слова, психиатр вас не обследовал. Итак, фамилия-имя-отчество?

– Георгий Серафимович Пепеляев, – отчеканил я, потому как терять мне было совершенно нечего.

– Место рождения и род занятий?

– Вышемир, Беларусь. Учитель истории, географии, обществоведения.

Я заметил, как Пруткова слегка поморщилась при упоминании Беларуси, и сделал себе в мозгу зарубку. Похоже, она тоже из тех, кто разводит бурю в стакане: Беларусь, Белоруссия, вот это вот всё. Или есть какая-то другая причина? Но в целом – похоже, всё сошлось. Тут мои имя-отчество тоже принадлежали мне, что бы ни значило это «тут».

– Так… Ладно, учительствовали… Служили-то где?

Служил я после универа именно там, где она и сказала в начале беседы: в 52-м отдельном специализированном поисковом батальоне главного управления идеологической работы Министерства обороны Республики Беларусь. Но почему-то мне казалось, что если я брякну все как есть – получится не очень. Поэтому начал я медленно:

– Отдельный, специализированный…

–…гвардейский его высочества цесаревича Феодора Иоанновича поисковый батальон! – кивнула она. – То есть долговременная память у вас в порядке. Что касается сути операции, во время которой вы, господин Пепеляев, получили контузию – запрос отправим куда следует, нечего об этом в земщине языком трепать. Война недавно отгремела, и каждый из нас исполнял свой долг на своем месте…

А я подавился слюной и кашлял довольно долго. Потому что мне захотелось спросить примерно как тому типу из фильма про Шурика: «Какой-какой матери?» Точней, «Какого-какого Иоанновича?» И «Какой-какой земщине?» И еще много всяких «каких-каких». Но желание это я подавил. Потому что или она сбрендила, или я, или – никто. Просто факты, которыми я располагаю, в нынешних условиях потеряли актуальность. Источники информации утратили доверие. А для настоящего историка это значит что? Надо искать другие источники, а до этого – молчать в тряпочку и не плодить абсурдные теории.

В коридоре в это время послышалась какая-то суета, гул голосов, даже – ругань. В палату влетела Лидочка Горшкова с напуганным лицом и зачастила:

– Там эти… Из юридики! Но им же нельзя! Они же не могут просто так…

Брови Натальи Кузьминичны взлетели на самый лоб, выражая высшую степень изумления и возмущения. Дверь в палату вдруг распахнулась с грохотом, настежь, при этом вторая, меньшая, створка, которая была намертво закреплена и, похоже, открывалась только чтобы вывезти каталку или перенести мебель, саданула о стену с такой же силой, как и первая, широкая. Порыв ветра ударил в окна, окно звякнуло – и на моих глазах на стекле появилась трещина! Точно такая же, как… Как в РНПЦ! На том же самом месте!

– Магия в земщине?! – рявкнула Наталья Кузьминична навстречу входящим в палату мужчинам весьма живописной наружности. – Жевуский! Это снова ты? Забываешься, старый хряк? Здесь вам не Несвижская юридика, Радзивилловы прихвостни!

– Госпожа штабс-капитан, ну какая магия? – расплылся в довольной, как у объевшегося сметаны кота, улыбке старший из них: седоватый и лысоватый мужчина, крупный, мясистый. – Так, ветерок подул, дверцы открылись… Сквозняки-с! Земские больницы, сами понимаете. И, на минуточку, не прихвостни – а самые настоящие Радзивиллы! Вот тут со мной – пан Кшиштоф Радзивилл, представитель рода, с предложением к господину Пепеляеву.

Магия вне Хогвартса. Дерьмо-то какое. Вот тут-то меня и пробрало снова. Даже в груди печь начало! Гнев? Ну, пусть будет гнев. Что за ересь такая произошла со мной этой ночью?! Где я оказался?! Зачем я убил дракона? Почему я здоров? И что это за дерьмовая манера – врываться в больничную палату?! Магия?! Какая, дерьмо собачье, магия?! Гнев клокотал внутри и стремился вырваться наружу, кажется – еще секунда, и я кинулся бы на этих троих с кулаками, но – вдруг почувствовал, как браслет наручника впился мне в запястье, оставляя болезненные красные следы.

А тот голос сказал:

– МОЙ ПАРЕНЬ. ВСЁ ПРАВИЛЬНО – ОНИ БУДУТ УНИЧТОЖЕНЫ. МЫ СОЖРЕМ ИХ ВСЕХ. ИСПЕПЕЛИМ. СО ВРЕМЕНЕМ. А ПОКА – СМОТРИ, СЛУШАЙ, ЗАПОМИНАЙ.

Мне хватило выдержки не подпрыгнуть на кровати. «Сожрем»? Сроду людей не кушал и впредь не собирался. Хотя лысая башка крупного дяди, который прошел в своих сапожищах прямо на середину помещения, вызывала бешеное желание по ней стукнуть. Вообще все трое: и этот боров, и двое молодых – выглядели не менее претенциозно, чем Пруткова. Позеры какие-то, морды кирпича просят. Желтые сапоги, пышные кафтаны странного кроя, богато изукрашенные пояса… На груди у каждого – гербовый щит с тремя охотничьими рогами на серебряном поле. Радзивилловский герб! Однако…

Я уже устал удивляться, если честно. И злоба куда-то ушла, мне даже удалось не выругаться, когда один из двух молодых визитеров – небритый и с явно воспаленными после недавних алкогольных возлияний глазами на красивом, но порочном лице, – шагнул вперед и протянул мне какую-то карточку типа визитки:

– Пан Пепеляев-Горинович? Клан и род князей Радзивиллов предлагает вам покровительство. Мы найдем применение и вашим способностям… – сказал он. А закончил непонятно: – И их отсутствию. Поверьте – не в ваших интересах тянуть с решением. Мы умеем быть щедрыми к верным людям и безжалостными к врагам.

Карточку я взял. И посмотрел в глаза этому… Кшиштофу? Честно – я не из тех белорусов, которые фанатеют от древних шляхетских родов типа Радзивиллов, Огинских, Гаштольдов и Ольшанских. Я историк и примерно представляю, как именно складывались отношения у ополяченных панов с моим народом. Поэтому бегать по потолку от радости не собирался – и мне было все равно, ряженые они, психи ненормальные или настоящие Радзивиллы. Всё – одинаково плохо.

– На сем настало время удалиться, – раскланялся по-шутовски толстый Жевуский. – До побачення, госпожа штабс-капитан. До побачення, пан Пепеляев-Горинович.

И за каким хреном они про Гориновичей вспомнили?.. К чему это вообще?

В этот самый момент в палату вбежала целая толпа вооруженных людей – похоже, запоздало среагировала охрана, но, увидев кафтаны и гербы визитеров, служивые несколько замешкались, возникла суета, и Жевуский позволил увести себя, Кшиштофа и третьего, оставшегося неизвестным.

– Господи Боже! – Когда навязчивые посетители нас покинули, Пруткова прошлась туда-сюда по палате и горестно вздохнула: – Какой-то дурдом. И курить хочется… Послушайте, Пепеляев, вы же видите – нам тут не дадут поговорить спокойно. А и вам, и мне очень хочется во всем разобраться. Верно?

– Да, – выдохнул я, пытаясь справиться с вновь накатившей на меня злостью. – Разобраться хочется. Ничего не понятно.

– Как вы себя чувствуете? – участливо поинтересовалась она.

– Кажется, лучше, чем за последние несколько лет, – честно признался я.

– Хм! Неудивительно. Вы ведь дракона убили… Сущность высшего порядка! Убили же? – Глаза этой женщины стали похожи на стволы крупнокалиберных пулеметов.

– Понятия не имею. – Я взялся за голову. – Что-то такое помнится, какой-то белый дракон, раненый. Какой-то голос. Какая-то палка у меня в руках. Он просил, чтобы я убил его! Что все это значит? Я думал – у меня бред, если честно.

– Могу вообразить, – кивнула Наталья Кузьминична. – Черепно-мозговая травма, сильнейшая контузия… Вы прибыли сюда в беспамятстве, по сути – в коме! Земские врачи не знали, что с вами делать, военные маги-целители были бессильны. Кстати, почему это? Ну, это уточним. Но вы сбежали! Выскочили со второго этажа и рванули в лес! А потом охрана вас обнаружила среди выгоревшей поляны, в окружении драконьих костей. А обследование показало, что вы – здоровы. Как должен быть здоров двадцатипятилетний мужчина, который служил в Поисковом батальоне и, соответственно, подходил по группе годности. Представляете?

– Не представляю. – Гнать правду-матку было, кажется, лучшим вариантом в моем случае. Или – не гнать вовсе. – Но если это привело к тому, что я выздоровел, шевелю руками и ногами, разговариваю с вами, и если мне дадут поесть – то ситуация в целом меня устраивает.

– А вы оптимист, Пепеляев! – хохотнула она. – Давайте так: вы напишете отказную от госпитализации, а я вас отвезу в отличную кафешку – пообедать. А потом подброшу домой, в Вышемир. Мне как раз придет ваше полное досье, и мы обсудим, как нам быть дальше…

– Вот так запросто? – Я попробовал закинуть удочку на будущее. – Но убийство дракона… и все дела… Это ведь не каждый день случается, да?

– Дракона? Это вы про Сущность? Потому я и здесь, потому я и здесь… В ваших интересах не быть запертым в жутких опричных застенках, верно?

– Очень даже верно, – кивнул я. – Мне застенки не очень нравятся, я больше природу люблю.

– А в моих – и в наших, в государственных интересах – держать вас под контролем. При этом – подальше от аристократических родов и других, скажем так, интересантов… Поищем разумный компромисс. И не сверкайте на меня глазами, Пепеляев. Мы с вами сейчас в одной лодке. Я – ваш опричный куратор, деваться некуда. Соглашайтесь!

– Если дадите мне нормальную одежду и обещаете, что накормите – я не против. Я ведь черт знает сколько времени провел прикованным к кровати в качестве овоща, а тут – однако, здравствуйте! Здоров и полон сил! Одни плюсы, сами понимаете. Еще и накормить обещают, и женщина за меня расплатиться хочет – это у меня впервые.

– А-а-атлично! – радостно прохрипела Пруткова. Все-таки ее голос – это что-то с чем-то, у меня даже в горле засвербело. – Лидочка! Принесите Георгию Серафимовичу одежду и позовите доктора, пациент выписывается!

Глава 3. Торг

Огромный, сочный шмат среднепрожаренной говядины с помидорками черри и молодой картошечкой, золотистой, ароматной – что вообще может быть лучше? Я впился в бифштекс зубами и заурчал от удовольствия.

После того как последние два месяца я ел в основном детское питание, больничный «нисчемушный» суп и пил одну водичку – это было на самом деле райское наслаждение. За такое счастье я готов был смириться с магией, драконами, наглыми Радзивиллами, курящей крепчайшие папиросы Натальей Кузьминичной и всеми прочими странностями, произошедшими со мной с момента, когда мои ребятки из одиннадцатого «бэ» покинули палату. Новая реальность? Другой мир? Если мне сейчас принесут пятьдесят грамм виски, употребив которые я не останусь без почек – то пусть будет новый мир! Как сказал тот голос…

– ТЫ НЕПЛОХО ДЕРЖАЛСЯ И ВЫПОЛНИЛ ОБЕЩАНИЕ! – проревел мой невидимый собеседник. – И ЭТА НОВАЯ ЖИЗНЬ И НОВЫЙ МИР – ТВОЯ НАГРАДА. ДРАКОН УМЕР, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДРАКОН!

Я и виду не подал. Ну – голос. Ну страшный. Охота ему реветь – пускай ревет. Это всяко менее дерьмовая штука, чем миофасциальный болевой синдром и его обострение во время выпускных экзаменов в школе. Можно и потерпеть. Терпеть чужой рев довольно просто, если сожрал почти полкило мяса – и никакой лютой изжоги за этим не последовало, и вообще – желудок, кажется, готов принять еще столько же с большим удовольствием. Вот уж правда: оценить что-то по достоинству можно, только потеряв это…

Когда я был маленький, мой дед говаривал: «Ешь, пока рот свеж». Только сейчас врубился, что это значит.

– Что, в армии таким не баловали? У меня прямо сердце радуется от такого твоего аппетита! – почти по-матерински посмотрела на меня Наталья Кузьминична и затянулась папиросой, а потом выпустила густой табачный дым из ноздрей и прохрипела: – А я вот кофе выпью. По-ордынски, на песке… О, а вот и файлик с вашим досье прислали… Ах, черт, мы же в земщине, здесь не Сеть, а семь казней египетских! Пока загружу – полжизни пройдет…

Вдруг она поднесла руку к уху и лицо ее изменилось:

– Да, Иван Иванович! Слушаю… – Похоже, там располагалась мини-гарнитура, наушник – что-то вроде того. – Ка-а-акой артефакт? Но где мы сейчас… Ах, Радзивиллы? Не-е-ет, это не может быть совпадением! У меня есть одна мысль, сейчас догрузится файл, и я вам ее смогу или подтвердить, или – опровергнуть. Нужно буквально пару секунд.

Ее глаза расширились, она посмотрела в экран своего планшета, и я тоже туда заглянул, изогнув шею. И увидел свою физиономию! Молодую, рыжую, можно даже сказать – интеллигентную, слегка потрепанную, с темно-карими глазами и явными следами недосыпа. Без бороды и с короткой армейской стрижкой. Это точно был я! Я!

Я, а точнее – мой разум, моя душа – что угодно, по чьему-то велению, по чьему-то хотению оказался в альтернативной версии молодого себя в альтернативной версии нашего лучшего из миров! Одуреть можно! А можно и не одуревать. Я еще и дракона деревяшкой убил, вот это – одуреть так одуреть. А переносы сознания там, параллельные миры… Никогда не был материалистом, и вообще: плоть слаба, дух животворит! Даже если это такое странное посмертие – почему бы и нет? Картошечка, говядина, крепкие здоровые ноги – это как минимум чистилище, если не рай!

– Иван Иванович, вы не поверите! – Пруткова говорила с кем-то и смотрела на меня такими глазами, что я стал жевать мясо в два раза быстрее. На всякий случай. – Передо мной сейчас сидит именно тот, кто вам нужен. Чистая нулевка, служил в Поисковом. Да, да, ошибки быть не может. И по его душу приходил некто Жевуский с Кшиштофом Радзивиллом, предлагали ему покровительство… Сейчас спрошу… Пепеляев! Как вы относитесь к тому, чтобы заработать три тысячи денег?

– Подлости не совершаю, маленьких детей не мучаю, сексом за деньги не занимаюсь, – откликнулся я. – А кто предлагает? Работа постоянная или временная?

– Сыскной приказ, по договору подряда. Приехали, сделали дело, уехали. Это по вашему профилю, вы ведь историк, археолог, да? Ну, и поисковый батальон, опять же…

Дался ей этот поисковый батальон! Нет, дело мы во время службы делали важное: перезахоронения жертв Великой Отечественной войны, увековечивание памяти павших… Но, кажется, тут часть, в которой служил здешний Пепеляев, имела несколько более широкий спектр задач.

– А еще – вы нулевка. Вам это вообще ничего не стоит. А три тысячи денег – это три тысячи денег, – припечатала Пруткова. – Две зарплаты уездного учителя, а? За двадцать минут работы.

– На Сыскной приказ, – уточнил я.

– А у вас есть проблемы с ярыжками?

– У меня нет проблем с ярыжками, – заверил я.

Откуда у меня с ними могли быть проблемы, если с ярыжками я был знаком сугубо теоретически? А билет по государственному устройству России при царе Алексее Михайловиче Тишайшем на экзамене в универе ответил на крепкую девятку! Там и про ярыжек было, и про Сыскной приказ, и про другие приказы… Я тогда повышенную стипуху подтвердил, какие уж тут проблемы? Проблема была в том, что я и не пытался понять, как могут уживаться ярыжки, технологичный планшет Прутковой, опричники, магия и тот крутой электрокар, на котором Наталья Кузьминична меня привезла в это, прямо скажем, средней паршивости кафе, которое ничем не отличалось от десятков подобных заведений в Гомеле, например, Могилеве или Минске моей родной Беларуси.

– А-а-а-атлично! – обрадовалась опричница. – Доедайте, поедем к смежникам, пока Радзивиллы лапу на арте… Хм! Пока в наших услугах еще нуждаются.

Интересно, жутко интересно! Дивный новый мир! Молодое, здоровое тело! С ходу – две, а то и три самые настоящие, большие тайны!

Очень хотелось спросить про нулевку, про войну, про город, где мы находимся, и про таинственного Ивана Ивановича, и вообще – про все на свете, но… Как историк, я привык обращаться в первую очередь к письменным источникам, во вторую – к вещественным, и только в третью – к устному народному творчеству. Поэтому помалкивал. Как все устаканится – изучу, почитаю, выясню. Вон и Сеть у них есть, то есть – какой-то аналог интернета. Не пропаду, освоюсь! Если чему и учат на историческом факультете – так это работать с огромными объемами информации, переосмысливать их и выдавать нечто понятное и удобоваримое для широкой публики.

Пруткова, явно нервничая, выпила адски горячий кофе залпом, одной затяжкой докурила папиросу и смотрела на то, как я дожевываю мясо с картошкой.

– Бруки не заляпай. – Она так и сказала: «бруки». – Вон как их тебе Лидочка Горшкова отутюжила!

– Они немнущиеся. – Я проглотил мясо и вытер губы салфеткой. – Можно было не гладить. И вообще – плохо погладила, стрелки тут не нужны, не тот фасончик.

– Она позаботиться хотела о солдатике! – усмехнулась Наталья Кузьминична.

– Однако, похвально, – кивнул я. – Ответственная женщина. С четкой гражданской позицией.

Брюки были нормальные, военные карго, с карманами. Рубашка, а точнее, китель – тоже. И то, и другое – оливкового цвета, без знаков различия. Ботинки – тоже оливковые, на тракторной подошве, замшевые, с тряпичными вставками, чтоб нога дышала. Очень удобные. Из невоенного у меня только одна футболка имелась – белая, обычная. Остальное белье – тоже оливковое. Похоже, у Пепеляева с вещичками негусто после армии! Все свое ношу с собой, да?

Надо будет ревизию рюкзака сделать, хоть на документы свои глянуть. Может, телефон имеется или еще что… Но это – потом.

Если есть легальная возможность заработать на стороне – ее стоило реализовать. Похоже, меня зашвырнуло сюда всерьез и надолго, так что предстояло осваиваться. И начинать инфильтрацию и ассимиляцию с заработка – неплохая идея. Судя по ценам в кафешке, три тысячи денег – хорошая сумма, мы тут на двоих на тридцатку посидели. Кстати, «деньги» – это местная валюта. Как у нас – рубль. Одна деньга, две деньги… Забавно! На три тысячи я себе цивильный костюмчик прикуплю и постричься схожу… Постричься – это обязательно. Во-первых, зарос, волосы уши чешут, непривычно. А во-вторых: хочешь почувствовать в жизни новизну и поднять настроение – постригись. Или татуировку сделай, это даже на дольше сработает!

– Едем? – спросил я и встал из-за стола. – К вашему этому Ивану Ивановичу?

– Он не мой. Он государев и свой собственный. Говорят еще – ордынский, но это неточно.

Еще и орда какая-то… То кофе у них по-ордынски, то Иван Иванович. Сплошные тайны!

* * *

Город, по которому мы ехали, походил на десятки, если не сотни, областных и районных центров, которых полным-полно по всему постсоветскому пространству. Разве что тут вместо панельных девятиэтажек и хрущевских пятиэтажек преобладали панельные же десятиэтажки и краснокирпичные четырехэтажки в районах постарше. Никаким евроремонтом тут и не пахло, сайдинг, похоже, был не в моде. А вот лепнина, всякие канделябры-завитушки и маковки в стиле московского Кремля или собора Василия Блаженного – это да. Этого хватало. Псевдорусский стиль – вот как это называется.

На одном из монументальных административных зданий я выхватил взглядом вывеску с названием: «Gomelskaya zemskaya biblioteka imeni Vladimira Strekopytova».

– Ага! – сказал я. – Значит, всё-таки Гомель.

– А ты думал – что? – не вынимая папироску изо рта, спросила Пруткова. – Ческе-Будейовице?

Похоже, опричница решила перейти со мной на «ты». Но я, например, ничего такого не решал. Меня, если честно, уже бесили эти ее папироски. Что она там курила – трынь-траву? Аяуаску? Хотя – аяуаску вроде пьют, а не курят. В любом случае – табачищще был ядреный, аж глаза слезились.

Массивный, огромный электрокар, похожий на тесла-кибертрак и бэтмобиль одновременно, она вела одной рукой, потому как переключать передачи тут не требовалось, все делала автоматика. Электрокаров на городских дорогах было великое множество, я в принципе за десять минут езды от больнички до кафе и вот сейчас – не встретил ни одной машины с выхлопной трубой. Они тут что – повально за экологию?

– А я ничего не думал, – пришлось все-таки отвечать, слишком уж пристально она на меня смотрела. А лучше бы – на дорогу пялилась! – Мне некогда думать было: меня контузило, я в коме валялся, сами же сказали. А потом через окно сигал, когда к этой вашей сущности в гости ходил.

– А чего ходил-то? – Машина притормозила на светофоре.

– А вот подумалось мне, что я помираю, – признался я. – И очень не захотелось в четырех стенах жизнь заканчивать. Вот и сиганул из окна… Голова кружилась, нашел какую-то палку и пошел… Ну, и встретил.

– Кого?

Я был уверен – она записывает. Или бортовой компьютер машины все фиксирует, или эта гарнитура ее – в ухе, или планшет, например. Потому старался не врать, но и правду по поводу странной ситуации в башке Георгия Серафимовича Пепеляева ненароком не выдать. Конечно, странная лояльность со стороны Прутковой, которая явно обладала немалым весом, раз сумела без проволочек забрать меня из больнички, вызывала массу вопросов. Пока что такая ситуация была мне на руку, давала возможность освоиться. Но при этом – вынуждала отвечать на вот такие вот вопросы…

– Кого-кого… Ну, сложно сказать! Я же не совсем в порядке был, понимаете? Мало ли что примерещится?

– Юлишь, Пепеляев. Не в порядке он был… Залез в Мнемозинскую Хтонь по самые помидоры, устроил свистопляску в эфире, прикончил Сущность – а потом: «не в порядке»! Колись давай!

– Ну-у-у… – Я почесал бороду и призадумался слегка, пытаясь осознать услышанное. А потом выдал как есть: – Там был дракон. Белый. Довольно крупный. Ну, как два коня размером примерно. Раненый. Он попросил его убить. Ну – я и убил.

– И всё? – Она выплюнула папиросу, папироса не попала в полуприкрытое окно, ляпнулась ей на комбез да так и тлела. – Вот так просто – убил хтоническую Сущность?

– Слушайте, ну что вы от меня хотите, Наталья Кузьминична? Он сказал: убьешь меня – будешь здоров и всё такое. А я был не здоров и очень хотел поправиться. Да и вообще – он просто страшный, этот дракон. Как его не послушаться? А я не какой-нибудь великий спецназовец или этот, как его… архимаг! Я…

– Нулевка ты, – кивнула Пруткова. – С историческим образованием. Из Поискового батальона. Понятно, почему Скуратов-Бельский тебя пригласил, чтобы об тебя самоубиться. Он всегда был сторонником баланса, этот ненормальный…

– А?

– Бэ! Sapienti sat, как говорили в Первой Империи Людей. Разумному – достаточно. Захочешь – потом сам прояснишь… Или я тебе проясню, если с ума сойду или напьюсь сильнее, чем обычно. Но со здоровьем у тебя точно проблем теперь до-о-олго не будет. Если тебя никто не убьет.

– Спасибо вам, Наталья Кузьминична, большое, за слова такие теплые! – изобразил шутовской поклон я. Настолько, насколько это было возможно в стесненных условиях электрокара. – И у вас сейчас папироса промежность пропалит.

– Твою-то ма-а-ать! – выругалась она, подхватила тлеющий окурок и таки выбросила его в окно. А потом опомнилась: – Какого фига? Ничего бы оно не пропалило… Я же в форме!

Форма у них огнеупорная, что ли?

Дальше мы ехали в молчании. Свернули в какую-то промзону, где я сполна насладился видами бетонных заборов, металлических ангаров, грохочущих цехов по производству непонятно чего, разбитых дорог и прочего всякого-разного. Около казенных металлических ворот с ржавыми двуглавыми орлами на створках Пруткова остановила электрокар и посигналила. Ворота открыли какие-то лихие дяди в шлемах-сферах и громоздких бронежилетах, вооруженные черными угловатыми автоматами.

Через секунду двери уехали куда-то вверх, и Пруткова скомандовала:

– На выход! – и полезла наружу.

Ну, и я тоже – полез. Навстречу нам из приземистого двухэтажного здания уже спешил какой-то бородатый тип в стильном сером гражданском костюме и почему-то в военных ботинках. Он крепко, по-мужски, поздоровался за руку с Натальей Кузьминичной, а потом глянул на меня и проговорил с непередаваемой интонацией:

– Слишком много рыжих на квадратный метр, – а потом вздохнул и представился: – Рикович, Иван Иванович. Целовальник Сыскного приказа.

Он тоже был рыжий и молодой, как и я. И тоже – бородатый, да. Только его рыжина была светлее, а радужки вокруг зрачков – похоже, разноцветные. Один глаз голубой, а другой – зеленоватый, но, может быть, это из-за освещения так казалось: солнце близилось к закату. Этот Рикович зачем-то потрогал свой висок двумя пальцами правой руки, его глаза удивленно раскрылись, а потом он протянул мне руку для приветствия:

– Действительно, совершеннейший ноль! Даже удивительно, как будто стенку попробовал отсканировать. Вы нам, пожалуй, и правда подходите… Наталья Кузьминична вас в курс дела ввела?

Руку я пожал и ответил:

– Что-то по профилю поискового батальона, за хорошие деньги. Дело двадцати минут.

– Плюс-минус, – кивнул он. А потом вдруг несколько растерянно добавил: – Вы это… Ну, извините, что ли. Нам просто специалиста из Москвы ждать некогда, открыть нужно прямо сейчас, все сроки горят. Мы договор подряда честь по чести составим, земским налоговикам положенные пятнадцать процентов отчислим, в пенсионный фонд – тоже. Мы же не шарашкина контора какая-то… Пройдемте? Наталья Кузьминична, документы у вас? Сходите к Юрченке, оформите договор на три тысячи. Георгий Серафимович, а вам на счет или наличными лучше?

– Наличными, – не задумываясь, откликнулся я.

Мало ли как оно обернется?

– Уф, ладно… – почему-то напрягся он. – Пойдемте.

И я пошел за Риковичем. Пока шел и смотрел на его затылок, думал о том, что плыву по течению. Что вокруг меня какой-то сплошной экшн и ни минуты передышки этот мир мне пока не дал! Зато – дал возможность вот так вот быстро и энергично идти куда-то за молодым целовальником, что бы это ни значило. Нет, то есть, что такое целовальник, я знал – это один из придворных или приказных чинов в царской еще Руси, но что это значит здесь – одному Богу известно! В любом случае если за возможность бодро ходить, дышать полной грудью и есть картошку с мясом нужно расплатиться временным заплывом по течению – я совсем не против. Такой компромисс меня полностью устраивает…

Через малозаметную металлическую дверцу мы прошли к винтовой лестнице с гулкими ступеньками, спустились куда-то под землю, метров на десять точно. Пройдя мимо поста охраны и рамки с датчиками, явно более сложными, чем обычный металлодетектор, попали в длинный, освещенный лампами дневного света коридор с кучей дверей по обеим сторонам. Касанием ладони Иван Иванович Рикович открывал одни раздвижные двери за другими, мы прошли целую анфиладу комнат, пока наконец не оказались в помещении, разгороженном толстой стеклянной стеной. Здесь дежурили люди в костюмах, похожих на скафандры РХБЗ. Эти типы мигом принялись облачать целовальника в точно такое же защитное снаряжение. Попробовали сунуться и ко мне, но рыжебородый сыскарь что-то им такое сказал, из-за чего они быстро отстали. Пока Рикович облачался – я прилип к бронестеклу и рассматривал происходящее на той стороне.

На самом деле ничего там такого не происходило, просто на верстаке стояла штуковина, которую так и подмывало назвать малахитовой шкатулкой. Потому что она была зеленая, каменная, светилась и походила именно на шкатулку.

– Георгий Серафимович! Вам нужно туда зайти и открыть ларец. И показать нам, что там лежит, только и всего.

– Однако! – сказал я. – «Только и всего»?

Пахло это дело первостатейным дерьмом. Но, в конце концов, если бы они хотели просто меня угробить – у них имелась тысяча вариантов воплотить такую идею в жизнь. И для этого меня не нужно было тащить Бог знает куда и втирать какую-то дичь про договор подряда и документы. Похоже, у ребят произошел реальный форс-мажор, а я подвернулся как нельзя кстати. Или кто-то меня им подвернул! Очень уж все это вовремя произошло: дракон, попадание и все прочее… «Не верю!» – как говорил Станиславский.

За моей спиной один из скафандров уже закручивал вручную вентиль – задраивал нас тут, герметизировал помещение. Второй замер за пультом у входа за стеклянную перегородку.

– Вы готовы? – спросил Рикович.

– А какая разница? – ответил вопросом на вопрос я. – Ну пойду. Ну посмотрю.

И пошел. Скафандр за пультом нажал на кнопку, кусок перегородки зашипел и отъехал в сторону, я вошел, перегородка снова стала монолитной. Изумительно! Меня дважды замуровали! Я еще раз поглядел на шкатулку, пожал плечами, подошел к верстаку, на котором она стояла, взял с него какие-то пассатижи с пластиковой изоляцией на рукоятках и, чувствуя себя полным идиотом, потрогал ими крышку странного артефакта. Ну да, спасут меня пассатижи, если эти ребята такие меры безопасности приняли!

Ничего не происходило. Шкатулка продолжала сиять, я был жив. Ну и ладно! Теми же пассатижами подцепил крючочек, которым удерживалась крышка, сдвинул его в сторону, открыл крышку и на секунду замер. Серьезно? Каменный цветок?

Он был похож на дикую кустарниковую розу – пышный цветок на тонкой ножке, изготовленный из неизвестных мне самоцветов. Красивая штуковина, лепесток к лепестку! Артефакт сиял, переливался, мерцал… Наверное, не стоило хватать его пассатижами, а ну как отломаю что-нибудь? В общем, я подцепил его пальцами, поближе к бутону, достал из шкатулки и продемонстрировал ребятам в скафандрах.

Они там устроили настоящее светопреставление: забегали по всему помещению, начали обниматься, аплодировать… Как будто космический корабль посадили, честное слово. Настоящий дурдом!

– Куда его девать-то? – спросил я.

Голос из репродуктора над моей головой произнес:

– Положите в пластиковый контейнер подходящих размеров. Вы не представляете, что именно сделали, Георгий Серафимович! Это – прорыв, определенно прорыв! – У парня-научника явно была истерика.

А другой голос в моей голове рявкнул:

– НАДО БЫЛО ПРОСИТЬ БОЛЬШЕ ДЕНЕГ! НАМНОГО БОЛЬШЕ!

– Всё будет, но не сразу, – отреагировал я, а потом спохватился: надеюсь, никто этого не заметил?

Я сунул розу в какую-то пластиковую посудину (их тут хватало, всех форм и размеров), закрыл крышкой до щелчка, поставил на верстак – подальше от малахитовой шкатулки – и спросил:

– Что дальше?

– Выходите, выходите, Георгий Серафимович, – замахал мне руками Рикович. – Вы молодец!

Его глаза так и сверкали из-под защитного стекла скафандра. Ну а мне это все, в общем-то, ничего не стоило, кроме нервов, так что особенным молодцом я себя не чувствовал. Дождался, пока выход открылся, шагнул за перегородку и сунул руки в карманы, ожидая дальнейшего развития событий. И внезапно ощутил, как накатила смертельная усталость: слишком длинный день, слишком много всего!

– Ну что, Георгий Серафимович? – Рикович был уже тут как тут. – Видите – всё получилось, все довольны… Сейчас вас наши специалисты проверят на остаточные следы, и – можете быть свободны. И вот еще что… Как насчет постоянного сотрудничества? По договору подряда, внештатным, э-э-э-э… лаборантом, консультантом – посмотрим, какая есть вакансия. Хорошие деньги! Вы чем вообще собирались заниматься после демобилизации?

– Детей учить, – не стал раздумывать я. – Чем же еще?

– Да? – удивился он. – Вы что – идейный?

– А вы – нет? – парировал я.

– Действительно… – моргнул сыскарь. – Так вы подумайте над моим предложением, ладно? В конце концов, одно другому не мешает. Да и приработок, учитывая педагогическую специфику, лишним не будет…

– Мне бы домой, а? – Знать бы еще, есть у меня тут дом или нет! – Устал как собака… А вообще – подумаю.

Ну да, в любом из миров учитель – это призвание. Хотите денег – идите в бизнес. Или внештатником в мутную контору под названием Сыскной приказ. Земским ярыжкой на полставки. Отличные перспективы!

– Да-да-да… – засуетился Иван Иванович. – Пойдемте, пойдемте! А деньги и документы Наталья Кузьминична в машину принесет.

Мне уже было плевать на деньги, если честно. Больше всего на свете хотелось лечь на какую-нибудь горизонтальную поверхность и не двигаться часов восемь, а лучше – десять. Но, несмотря на бешеную усталость, я чувствовал себя практически счастливым. Дракон не обманул! Это и вправду похоже на новую жизнь, новый мир и новые возможности. А тот факт, что я ни бельмеса не врубался в суть происходящего… Ну когда это останавливало настоящих историков?

Глава 4. Депрессия

Солнце почти спряталось за крыши домов, последние оранжевые лучи освещали песочницу с парой забытых игрушек. Шумели листвой высокие каштаны с выкрашенными побелкой стволами, два кабыздоха дворняжьей наружности обильно справляли малую нужду на трансформаторную будку с облупившейся штукатуркой. В беседке, увитой диким виноградом, в домино играли орки. Я стоял как дурак у второго подъезда дома № 3 по улице Мира и пялился на самых настоящих орков: зеленых и клыкастых, которые ляпали костями по деревянному столу и орали:

– Дубль-нах!

– Мыло-врот!

– Рыба-ять!

Рядом с ними на столе стояла большая пластиковая бутылка с пивом – литра на два, настоящая «торпеда». Антураж дополняла загаженная табачным пеплом и окурками банка из-под шпротов. Орки время от времени прикладывались к пиву, рыгали и курили.

– О! Гоша-нах! – заорал один из них, в трениках и растянутой майке-алкашке. – Мужики, Гоша с армейки вернулся-ять!

– Го-о-оша-а-а!!! – завопили орки и кинулись ко мне – здороваться и обниматься. – Сосе-е-ед!

Сказать, что я одурел – значит ничего не сказать. Орки? Обнимаются? Однако! При этом тело мое работало независимо от сознания: жало зеленые руки, хлопало по плечам и приветствовало этих действительно стремных на вид типов:

– Рад видеть, Шкилет! Здорово, Морда, как сам? Как там твои спиногрызы, Зебра?

Ничем другим, кроме как вмешательством подсознания и памяти тутошнего Пепеляева, я это объяснить не мог. Похоже – он реально знал этих клыкастых тварей и никакого когнитивного диссонанса от наличия фэнтезийных монстров в ржавой беседке во дворе жилого четырехэтажного дома не испытывал. Это были его знакомые, что-то типа вечных алкашей у подъезда.

– Пиво-ять бушь? Посидишь с нами-врот? – интересовались зеленокожие мужики. – А то сгоняем за догоном-х? Возьмем-ска на магазе бырла и кильку в томате-нах, а? Ха-а-арашо посидим-нах!

– Спать хочу – сил нет, – признался я. – Домой пойду.

– Ну, давай-давай, нах! – одобрили соседские орки. – Ключи твои у Шиферихи, зайди к ней, она дома.

Знал бы я еще, где живет эта Шифериха и что это за зверь такой…

– Гошенька! – высунулась из окна второго этажа какая-то необъятная румяная баба. – Мейне херцен, поднимайся ко мне, я тебе ключики отдам! И пирогами угощу!

Наверное, это и есть Шифериха? Свой-то адрес я знал, посмотрел в медицинской карте. В бумажном, человеческом, привычном мне документе! Там хоть и латинкой, а буковки написаны – можно прочитать… А вот идентификационная карта, которая вместо паспорта, водительских прав и военного билета использовалась, оказалась пластиковой, с чипом. Я так понял, что кое-кто тут вообще браслетом ограничивался, но в той области, что местные называли «земщиной», документ с мордой лица на фотографии был необходим.

Орки пошли дальше лупиться в домино и допивать пиво, а я взялся за обшарпанную дверную ручку, окинул взглядом деревянную рельефную дверь, наклеенные тут и там бумажные объявления самого разного содержания, изрисованные стены… Нет, точно – как в детство вернулся! Никаких домофонов, камер… Свобода!

Мужик на ступенях подъездной лестницы тоже чувствовал свободу. Он разлегся весьма вольготно, выставил вертикально вверх объемное брюхо, торчащее из-под мастерки-олимпийки во всю мощь, закинул руки за голову и храпел соловьем. Человеку было хорошо! Человеку ли? Черт знает… Башка у него была крупная, плечи – в два раза шире моих, борода – знатная, до самой груди, кисти рук – широкие, предплечья – как у армрестлера. А ростом – ну, едва ли мне по грудь. Может – метр сорок или метр пятьдесят.

«Хр-р-р-р-р!!! – рычал его крупный нос, и седоватая борода шевелилась под напором воздуха. – Ур-р-р-р!»

– Гоша! Я тута! Мейне херцен, ты где потерялся? – раздался голос сверху.

– Переступаю через какого-то мужика…

– Доннерветтер, какого мужика? – вострубила на весь подъезд Шифериха. – Это не мой Шифер там храпит? Отто, думмкопфише швайнехунд, пьянь! Снова бухал с гоблинами на гаражах?

По лестнице загрохотали тяжелые шаги, и вскоре появилась громоздкая краснолицая мадам с бигудями в волосах, обряженная в цветастый халат, резиновые шлепанцы и кожаный (!) передник. Роста она была примерно такого же, как лежащий на лестнице мужик: метр сорок – метр пятьдесят. Ничтоже сумняшеся, сия гром-баба ухватила дядьку за бороду и принялась трясти его башку и ругаться то ли по-немецки, то ли по-еврейски, а скорее всего – на каком-то третьем, неизвестном мне языке. При этом затылок бородача нещадно бился о ступеньки, мне даже стало страшно.

– Проснись, гроссе тойфель, проснись, скотина, чтобы я могла убить тебя, глядя в твои бесстыжие глаза!

– Гертруда, майне либе! – Веки мужчины наконец приподнялись, и он, пожевав губами, проговорил: – Нет на свете тебя прекрасней, о моя большая-пребольшая любовь Гертруда! Я принес тебе свиную ногу, лилия сердца моего!

Однако, я мог ожидать всего, но… Но не крупный окорок в прозрачном полиэтиленовом пакете, который пьяненький крепкотелый бородач ловким движением руки на манер букета роз вытащил из-под своей спины и вручил супруге. Он, оказывается, лежал на свинской ноге все это время. Удобно, наверное.

– Это мне, Отто, мейне шнукипуци? Это так мило! – Она пуще прежнего зарделась и явно была смущена таким вниманием, так что отпустила его бороду, и Отто со всей мочи шмякнулся башкой о ступеньки. – О, майн Готт, как это мило! Вставай, муженек, мы должны пойти и отдать Гоше штрейзелькухен, потому что мальчик только что из армии, а там так отвратительно кормят! И ключи! Мы отдадим ему ключи. А потом я тебя поцелую!

Я очень надеялся, что штрейзелькухен – это тот самый обещанный пирог, а не какой-нибудь флюгегехаймен… От этой странной парочки, похоже, всего можно было ожидать! В моей голове уже в полный рост вставал вопрос об их расовой принадлежности, но принципиальным он не был, так что эту загадку я оставил до лучших времен.

– Гоша, майн фройнд, приветствую на славной вышемирской земле! Если есть на свете рай – это Вышемирский край! – провозгласил Отто Шифер. – Погляди, погляди, какие тут валькирии!

Он, ей-Богу, попытался ухватить жену за ляжку, но она двинула его свиной ногой по роже и счастливо расхохоталась. Любовь у них, похоже. Большая! Спустя секунд двадцать возни и попыток Отто встать на ноги чета Шиферов все-таки начала подниматься на второй этаж, а я шагал за ними, придерживая угашенного в хлам коренастого бородача за плечи, чтобы он не опрокинулся. Ну, и по пути смотрел на пропаленные зажигалками подоконники, матерные слова на стенах подъезда (сплошь латинкой), разглядывал двери квартир. Деревянные, железные, обитые дерматином. Господи, на меня прямо веяло духом девяностых!

«Dasha iz chetvertogo pod'ezda blyad'» – гласила самая крупная из надписей. Неистребимая классика! И внезапно: «Сhtoby siyat' yarche solnca, ne nuzhno krasit' volosy v sinij!» Всё, ничего умнее сегодня уже не будет…

– А вот и штрейзельку-у-у-хен! – заорала мне в самое лицо Шифериха, она же – Гертруда, высовываясь за дверь и размахивая одуряюще пахнущим пирогом.

Ну как – в лицо? В район пупа примерно. Все-таки эта парочка была довольно приземистой конституции. Зато другие параметры и у мужика, и у женщины однозначно можно было признать выдающимися!

– И ключи! – Соседка потрясла передо мной связкой на цепочке. – Бери-бери. Там всё в порядке, я пыль протирала каждый месяц и пылесосила, так что – аллес ин орднунг, Гошенька! Чай, кофе – всё там у тебя есть в буфете! Попьешь чайку-то с пирожком перед сном! Форму для выпечки занеси мне потом, мейне херцен, она мне очень нравится.

– Спасибо большое, – сказал я.

И наконец потопал к себе, на четвертый этаж.

* * *

У меня, оказывается, имелась собственная однушка. Точно такая же, как в прошлой жизни. На том же самом месте, в том же самом городе, по точно такому же адресу. Улица Мира, дом 3, второй подъезд, четвертый этаж. Разве что пятого этажа тут не было – не строили тут пятиэтажек, Бог знает по какой причине, поэтому номера тамошней и тутошней жилплощади не совпадали. Да и хрущевкой это домостроение обозвать язык не поворачивался. Откуда тут Хрущев, если сегодня – День тезоименитства Государя Всероссийского, убиться можно!

Замок открылся с первого раза, дверь скрипнула, и я огляделся.

Обстановочка – ровно та, которую в народе называют «бабушкин ремонт». Трюмо в коридорчике, крючки для одежды на деревянной двери, обитой шкурой молодого дерматина. Рыжая краска на полу, поверх нее – плетеная циновка с надписью «Vytiraite nogi!» и какие-то паласные дорожки. Белая крашеная дверь в совмещенный санузел. Межкомнатные двери с идиотскими рифлеными стеклами. В комнате – удушливая стенка из кучи шкафов, шифоньеров и комодов и диван с клетчатым пледом. У окна – добитый письменный стол. На стене – ковер с психоделическими узорами. Это точно другой мир?

Я скинул ботинки, цепляясь носком одной ноги за пятку другой, и прошел в кухню, поставил на облупленный стол из ДСП пирог, пнул рыкнувший мне навстречу холодильник, полюбовался на плакат-календарь текущего года с какой-то фривольной блондинкой и цыкнул зубом: все-таки мир – другой! У блондинки имелись остренькие, довольно длинненькие ушки, и это совершенно точно была фотка, а не графика. Ну, и повесила его сюда, похоже, Шифериха. Не любил я излишнюю эротизацию жилого пространства: одни переживания, а толку – ноль. Не думаю, что местный Пепеляев сильно отличался в этом плане. А у Шиферихи – орднунг. Должен быть в квартире календарь, и баста!

Пока ставил чайник – красный, в белые горохи – и копался в буфете в поисках обещанных чая и кофе, меня вдруг накрыло отходняком.

– Однако, – сказал я, чувствуя крупную нервную дрожь и легкое головокружение. – Вот это я попал! Божечки, какая дичь со мной приключилась! Это ж надо!

Я так и сел – с пачкой черного чая в одной руке и пачкой арабики – в другой, прямо на пол. И слегка завыл:

– Ы-ы-ы-ыть!

Эти пачки меня просто добили – после всего, что я увидел за сегодня. Нет, я все могу понять, но…

Chaj chernyj «Kshatrij», proizvodstvo: Konfederaciya Radzhputana

Kofe «Igrok», 100 % arabika, proizvodstvo: Koloniya Chernoj Gavani (Protektorat korolevstva Avalon).

Конфедерация Раджпутана, королевство Авалон, колония Черной Гавани… Какой кошмар. Нет, то есть я чисто интуитивно, как человек начитанный, в конце концов – историк, могу себе примерно представить, о чем идет речь. Раджпуты – это этносословная группа в северной Индии, как раз из варны кшатриев. Было такое государство Раджпутана и на нашей Земле, потом – стало штатом Раджастхан, самым большим в Индии, между прочим. Так что чай, похоже, оттуда. С полуострова Индостан. Хинди-руси бхай-бхай.

Авалон… Ну, глядя на плакатную эльфийку с томным взором и шикарным бюстом, которая позировала на фоне векового леса и каких-то мраморных развалин, легко можно было вообразить, что она имеет отношение к Авалону. Если физическая география тут плюс-минус соответствует привычной мне, то, совместив мифы и легенды про короля Артура, байки про фейри и Владычицу Озера с известными фактами из местной реальности, на восемьдесят процентов могу быть уверенным, что королевство это – где-то в районе Британских островов. Пресветлые эльфы, да, да… Колонии у них в жарких странах, где кофе выращивают!

И чего стоят теперь мои знания? Моя историческая квалификация, диплом с отличием, магистерский диссер и диссер же – кандидатский? Если бы они были в наличии – ими можно было бы подтереться. Хотя и неудобно подтираться плотным картоном, из которого дипломы делают, но сути это не меняет. Был историк, да весь вышел. Мои знания об истории Земли тут и даром не надь, и за деньги не надь. Что я там брякнул тому Ивану Ивановичу из Сыскного приказа? Детей я учить собрался? Чему? Индустриализации Белорусской Советской Социалистической Республики в первое послевоенное десятилетие? Или формированию института Президентства в независимой Республике Беларусь? Это – сидя в земском уездном городе какого-то Великого Княжества в составе Государства Российского?

– Ы-ы-ы-ыть… – Накатило серьезно.

Депрессия или не депрессия – но мне прямо грустно стало, очень-очень плохо! Представьте, что все, чему вы учились, все, что любили в своей профессии – коту под хвост! Но это ведь не повод чаю не попить? От кофе в такой ситуации только хуже станет, это я точно знаю.

– КАК БУДТО ТАКОГО НИКОГДА НЕ БЫЛО! – рявкнул голос, когда чайник уже начал закипать. – КАК БУДТО ТЫ С ТАКИМ НЕ СПРАВЛЯЛСЯ! ТЫ ЗАМЕНЯЛ ВСЕ ПРЕДМЕТЫ, КРОМЕ ТРУДОВ, ПО ДЕСЯТЬ УРОКОВ В ДЕНЬ ПЯТЬ ДНЕЙ В НЕДЕЛЮ! ТЕБЯ МОЖНО НАПУГАТЬ ДРУГИМ УЧЕБНИКОМ ИСТОРИИ?

– Однако! – Я даже хмыкнул от удивления. – Ты что, моим личным коучем нанялся? Подбадривать меня будешь и мотивировать? Тогда стоит тон сменить с рявкающе-рычащего на бархатный и доверительный. Ты же типа голосовой помощник или еще какая-то подобная дичь?

– В ДУШ СХОДИ, ЗАСРАНЕЦ! ВЫГЛЯДИШЬ КАК ДЕРЬМО И ПАХНЕШЬ ТАК ЖЕ! ТЕБЕ НЕ КОУЧ НУЖЕН, А ПИНОК ПОД ЖОПУ!

Похоже, мне удалось его пронять!

– Чаю выпью и схожу ополоснусь, чего ты орешь-то? – пошел на мировую со своей слуховой галлюцинацией я.

– Я НЕ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, БОЛВАН! – Кажется, в рявкающем голосе прорезались обиженные нотки.

– А кто? У меня из-за переселения рассудка началось раздвоение личности?

– МАЛО ТОГО ЧТО ТЫ ЗАСРАНЕЦ И БОЛВАН, ТАК ЕЩЕ И СЧИТАТЬ НЕ УМЕЕШЬ. ЕСЛИ НА ТО ПОШЛО – ТО РАСТРОЕНИЕ, А НЕ РАЗДВОЕНИЕ, ГОШИ ВЫ МОИ! У НАС С ВАМИ РАСТРОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ. НО ЭТО СУЩИЙ БРЕД И НЕПРАВДА.

– А что – правда? – поинтересовался я.

– SAPIENTI SAT, ТАК ТЕБЕ СКАЗАЛА ОДНА РАЗУМНАЯ ЖЕНЩИНА! ВКЛЮЧИ МОЗГ И ПОДУМАЙ, ЧТО С ТОБОЙ ПРОИЗОШЛО НА САМОМ ДЕЛЕ И КАКИМИ ДАННЫМИ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ ТЫ РАСПОЛАГАЕШЬ. А ЧТО КАСАЕТСЯ ШКОЛЫ… ЕСЛИ ТЕБЕ СНОВА НЕ ТЕРПИТСЯ ЗАТУСИТЬ С ТЫСЯЧЕЙ МАЛОЛЕТНИХ ИНДЕЙЦЕВ – НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ ПОДГОТОВИШЬСЯ ЗА ДВА МЕСЯЦА КАК СЛЕДУЕТ?

У меня в душе даже появилось что-то вроде благодарности к этому таинственному собеседнику за такие лестные отзывы о моих способностях и за уверенность в моих силах.

– Однако! – Я сыпанул горсть раджпутского чаю в кружку – тоже красную, с белыми горохами, отрезал себе шифериного восхитительного пирога и задумался.

Вообще-то, несмотря на историческое образование, я начинал педагогическую карьеру как учитель географии. Подрабатывал на пятом курсе. Я был молод, и мне нужны были деньги, ха-ха… Ну да, предметы смежные, но в географии гора-а-аздо больше от естественных наук, чем от гуманитарных. Вычислить давление, влажность, температуру воздуха в зависимости от высоты над уровнем моря? Для настоящего историка проще провести обряд изгнания дьявола, ей-Богу. А я – вычислял и бесконечные практические работы проводил… Ориентировался на ходу, разбавляя материалы из параграфов общей эрудицией. Ну, и готовился, да. Не без того. Зачем нужен учитель, который преподает только по учебнику? Способный ученик и так почитает текст по книжке, а неспособный – в принципе не может сконцентрироваться на материале более объемном, чем пост в «инсте» или «телеге»! Так что работал я географом – и неплохо работал! И глобус не пропил, хотя попытки были. Первые и вторые места по географии на районе занимали, понятное дело, лицей и гимназия. А вот третьи строчки олимпиадной таблицы прочно оккупировали уже мои выкормыши.

И что я, с историей Авалона не справлюсь? За два-то месяца? На уровне школьной программы? Хо-хо!

– ДОПИЛ? ВЗБОДРИЛСЯ? ШУРУЙ В ДУШ, ВОНЮЧКА!

– А ты – душнила. Невидимый, несуществующий душнила! – огрызнулся я. – Будешь плохо себя вести – пойду к психиатру. Или к экзорцисту. Вытравлю тебя этими, как их… Препаратами для глистов! То есть – от глистов.

– НЕ ПОЙДЕШЬ! НЕ ВЫТРАВИШЬ!

– Не пойду, не пойду. Сам разберусь. Я с язвой разобрался, с миофасциальным болевым синдромом разобрался, а с тобой, душный ты глюк, и подавно разберусь! Sapienti sat, говорите? Разумному – достаточно? Вот и мне хватит собственных сил!

Я зашвырнул ношеное нижнее белье в ванну, чтобы постирать его по студенческому методу – по ходу совершения гигиенических процедур, потом нашел в рюкзаке кусок пахнущего дегтем армейского мыла, сходил в комнату за полотенцами (они нашлись в одном из бесконечных ящиков комода) и, наконец, вознамерился помыться.

Сначала выкрутил холодный вентиль – трубы исторгли стон умирающего кита и каплю ржавой жижи. Потом – крутанул горячий, и смеситель затрясся в предсмертных конвульсиях, громко завыл, и лейка душа выдала мне на башку в качестве аперитива порцию кипятку, потом – ведро ледяной, как сердце бывшей, воды, а чуть позже – меня окатило с ног до головы ядреной порцией оранжевой жидкости!

– А-а-а-а-а-а!!! – завопил я, подпрыгнул едва ли не до потолка, оборвал клеенчатую занавеску вместе с держателем, и хотел было уже сбежать из ванной, но тут водопровод смилостивился, и полилась прекрасная, теплая, ровно такая, какая надо, водичка.

– Сосед! – раздался мужской голос из-за стены. – Ты вернулся, что ли? Чего орешь?

– Вернулся. Ошпарился! – откликнулся я куда-то в пространство.

– Надо ж было слить воду-то сначала! Тебя ж полгода не было! Ну, будет наука…

– Будет!.. – Со слышимостью тут дела обстояли точно как в наших «хрущевках»: просто прекрасно. То есть – очень дерьмово. Слышно было все, что нужно, и все, что не нужно.

Я постелил сразу на диван какую-то линялую простыню, кинул сверху подушку, укрылся тем самым пыльным клетчатым пледом, повернулся на бок – и вырубился практически моментально. Какие-то пару секунд что-то на краю сознания мелькало: про дракона, Малюту Скуратова, Святого Георгия и копье, – и мне почему-то все это показалось очень важным, но я слишком устал, так что сконцентрироваться не удалось категорически. Я уснул.

И не мешали мне ни орущие под окном коты, ни пьяные разговоры орков в беседке, ни насыщенная сексуальная жизнь четы Шиферов, за которой весь подъезд мог следить в аудиоформате, в режиме реального времени.

Глава 5. Принятие

– Двери закрывать не пробовал? – спросила Наталья Кузьминична Пруткова. – Совсем дурак?

– Ой, да кому я нужен… – вяло отмахнулся я, пытаясь открыть глаза спросонья.

– Давай расплюшчвай вочы! – внезапно по-белорусски заговорила опричница. – Кошмарно звучит, кстати. Вы, белорусы, как раз те самые черти в тихом омуте. Хрен разберешь, что у вас на душе. В какой момент вместо бульбы в вашей руке появится граната – сие тайна, покрытая мраком. Так вот: что это за фраза вообще такая дикая – «расплюшчвай вочы»? Бери молоток и расплющивай?

– Ничога вы не разумееце у сакавiтай ды мiлагучный мове… – откликнулся я. – Как будто по-русски ничего не звучит странно! Почему Настя – женское имя, а ненастье – плохая погода?

– Что? – удивилась она. – В каком смысле?

– Это я спрашиваю – что? Что вам тут нужно, Наталья свет Кузьминична? Я вообще-то сплю! – Я даже не пытался скрывать раздражение в голосе.

– Я тебе ведомость зарплатную от земских ярыжек принесла, чтобы ты расписался. И наличку. Ты свои мешки с деньгами в машине забыл. – Аргумент был более чем мощный.

– Головотяп! – признал я. – День был тяжелый, вот и забыл.

Она вынула из сумки мешочки с монетами и поставила их на стол. Мешочки сыто звякнули. Монеты, серьезно? Может, нужно было соглашаться, чтобы мне на счет их скинули? Хотя… Наличность – надежнее.

– Ты все еще имеешь намерение вернуться в земскую школу? Может, передумаешь? Знаешь ведь: тем, кто в действующей армии упырей на Балканах рубал, сейчас везде – зеленый свет.

Я от этой реплики слегка затупил, а вот мой реципиент – местный Гоша Пепеляев – выдал как по писаному:

– Да какое там «рубал»! Я сапером служил. Лопатой там махал в основном, оружия и в руках, считай, не держал.

– Ну-ну, – Пруткова достала сигареты. – Один – в штабе, писарем. Второй – сапером, лопатой махал. Видала я таких. Я закурю?

– Не-а. При всем уважении, не хочу, чтобы у меня тут куревом пахло. – Управление разговором вернулось ко мне.

– А, точно! Здоровье бережешь! Ну – береги. Там на столе еще рекомендация – переслали из твоей части вдогонку. Можешь занести в уездное управление народного просвещения, тебя сразу в гимназию учительствовать заберут. Почитаешь – так ты просто образцовый солдат, Пепеляев! Даже к награде представлен за спасение жизни офицера. Тоже – лопатой спасал?

– Так точно, госпожа штабс-капитан! – гаркнул я, снова подчиняясь порыву Гоши. – Воспользовался шанцевым инструментом во время обвала пласта горной породы и вытащил из-под завала офицера, госпожа штабс-капитан!

– Ты или не голоси, или уж встань во фрунт! – предложила Пруткова. – А то позорище какое-то… Ноги из-под одеяла торчат, борода всклокоченная! Аника-воин.

– Не буду вставать, досплю. Я нынче человек насквозь гражданский и в войска больше идти не собираюсь. Вот лягу, отвернусь к стенке и стану демонстративно храпеть. Наверное, следующее пробуждение будет более приятным!

Может быть, с моей стороны это и было хамством, но и Наталья Кузьминична не особенно церемонилась.

– Какая черная неблагодарность, – сказала она. – Ну и досыпай. И не узнаешь ты, как на выходных еще три тысячи заработать. Зачем тебе они, верно? Ты у нас же бессребреник, всю жизнь хочешь положить на служение несчастным земским деткам! Я такая же в молодости была. Дура. Поэтому – я тебе тут на бумажке номерок накарябаю, чтобы ты, Пепеляев, не вздумал Радзивиллам звонить, как деньги закончатся. Надо было отобрать у тебя их визитку, от греха подальше.

– Что значит «отобрать»?! – возмутился я.

– А что, думаешь, не получилось бы? – вдруг щелкнула она пальцами, и меж ними проскочил электрический дуговой разряд. – А я думаю – прекрасно бы получилось!

Я, конечно, обалдел. Но потом мигом сообразил:

– Вообще-то я – нулевка. – Что бы это ни значило, оно определенно касалось магии. – Так что наверняка сказать сложно.

А судя по манипуляциям с каменным цветком в застенках Сыскного приказа – у меня к подобного рода воздействиям имелся иммунитет. Или что-то вроде того. С другой стороны – оно, может, только с артефактами работает, а она кэ-э-эк шарахнет меня током!

– А! Ч-ч-черт, точно, – подтвердила мои подозрения Пруткова. – Один – один. Ты деньги забыл, я – что ты нулевка. Старею. Но вообще-то оно простительно, нулевки – это статистическая погрешность, вас в принципе почти не существует… Ладно, я пошла. А ты не сомневайся – звони. Состыкну тебя с сыскарями, у них работы с вещдоками для тебя – валом! Сам не позвонишь – через недельку участкового к тебе пришлют. Оно тебе надо? Оно тебе не надо.

– Административный ресурс! – понимающе покивал я. – Но, с вашего разрешения, я торопиться не буду. Мне как раз неделька и нужна – освоиться!

– Осваивайся, Гоша. Осваивайся! – И ушла, хлопнув дверью.

Нет, все-таки иномирянин-попаданец из меня так себе. Не очень везучий.

Ну вот, например, Пруткова. Взрослая, даже – возрастная матерая тетка. Конечно, личность интересная, не поспоришь! Но почему бы ей не быть, скажем, двадцатипятилетней сексуальной блондинкой с длинными ногами и третьим размером груди? Вот был бы я главным героем какой-нибудь побасенки – точно так и случилось бы… Но главные герои мир спасают, на худой конец – в приключения ввязываются. А я целых два таких предложения уже проигнорировал и собираюсь идти в это, как бишь его… управление народного просвещения. Вместо того, чтобы получить шанс поухлестывать за паненками из рода Радзивиллов и ввязаться в аристократические разборки, или там – стяжать славу великого эксперта и сыщика в Сыскном приказе и познакомиться с симпатичными девушками в форме. Дерьмо, а не главный герой. Из идеалистов обычно получаются хорошие главные злодеи, а вот герои – так себе. Про них читать скучно.

Опять же, был бы я настоящим Избранным – точно попал бы в шкуру аристократа, и мне бы лакеи на подносе марципаны, артишоки, ананасов, рябчиков и шампанское приносили. Ну, и булку французскую, чтоб похрустеть в свое удовольствие… А тут, в этой недохрущевке, еще и еды на кухне нет, придется идти на разведку не евши!

И деньги… Монетками! Ну что за средневековье, право слово! Хотя деньги были интересные: тяжеленькие! Если я не ошибаюсь, изготовленные из благородных металлов. Серебро, золото, может быть – вольфрам… Эти монеты сами по себе были ценными, просто за счет содержания дорогого сырья, с выбитым номиналом и двуглавым орлом! Забавный подход. Наверное, у местных властей для этого имелся конкретный резон – сочетать звонкую монету и электронные платежи.

Не найдя вариантов получше, я сунул мешки с деньгами в рюкзак. Мне нужен был костюм: от милитари-оливы следовало избавляться или оставить ее для утилитарных нужд: ремонт в квартире в ней делать, спортом заниматься, в турпоходы ходить. Все-таки в местной армии я не служил и в этой их Балканской войне не участвовал. А надеяться на всплывающие из памяти моего альтер-эго подсказки было бы слишком опрометчиво. Вот встретят меня настоящие ветераны и предъявят, а я что? Ну да, всегда можно ответить про «сапером, лопату в руках держал чаще, чем автомат»… И губы поджимать многозначительно. Но делать ставку на блеф в таких случаях не стоило: мигом просекут! Пусть лучше считают интеллигентом и гражданской штафиркой.

Перед выходом на разведку я долго стучал в квартиру к Шиферам, чтобы вернуть форму для этого их… кулинарного флюгегехаймена. Открыл Отто, весь голый, в одних только необъятных семейных труселях.

– А! Гоша! С возвращением! Чего вчера не зашел? В смысле – «виделись»? А, вчера? Ш-ш-ш-шайзе… Похоже, я действительно после обеда перебрал бырла у гоблинов на гаражах! Накручу носатым сволочам уши вечером. Или носы! Точно – таблетки добавляют в свою жижу. Да, да, Шифериха моя спит, надо будет узнать, чем она всю ночь занималась-то, что сейчас рожа во сне у нее такая довольная! Ну, ауф видерзеен, сосед. Заходи, если че.

Точно – он был гном. Или кто-то типа того. Все-таки пропорции есть пропорции. Не бывает таких людей! Ноги, руки, башка эта, грудная клетка… Нет, если бы не его супруга, я бы подумал, что он такой один, ну – особенный. Всякое случается. Но двое – это уже тенденция. А учитывая плакат с остроухой мадмуазелью, и орков в беседке, и его оговорки про гоблинов – гномы тут быть просто обязаны. Интересно, а хоббиты тут водятся?

С такими мыслями я закинул рюкзак с деньгами за плечо и бодренько сбежал вниз – изучать такой родной и такой незнакомый Вышемир! Ну, и еду искать, и интернет, и парикмахерскую, и магазин с одеждой – это тоже. А потом и в народное просвещение заглянуть можно…

* * *

Господи, как тут было хорошо! Ну, то есть не всё тут прямо-таки хорошо, всякого дерьма хватало. Но мне – мне было очень хорошо! Я дышал полной грудью, вот этим потрясающим запахом цветущих лип и сырой травы, солнце светило на меня сквозь густую листву, откуда-то из окна раздавалась забойная музыка – какая-то цыганщина с мощной ударной партией, и я волей-неволей подстраивал свои шаги под ее ритм. Оно так всегда – когда играет что-нибудь забойное, то кажется, что ты не жизнь живешь, а в клипе снимаешься.

И шел я бодро! Широкими, быстрыми шагами! И ноги мои не болели, и сердце не выскакивало, и голова не кружилась… И это было настоящее, незамутненное счастье. Потому что просто идти своими ногами внутри отличной погоды, по знакомому и незнакомому одновременно городу, да под хорошую музыку – это и есть та самая НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, которую мы так редко ценим.

На детской площадке с металлическим игровым оборудованием и железобетонной песочницей играли дети – обычные, человеческие.

– Выше ноги от земли! – орали они и кидались на турники, горку и лесенку.

А зеленокожий клыкастый пацан пытался их догнать и дотронуться. Он тут один был такой, на всю банду из двадцати или тридцати мелких. Хотя кто знает – может, вон те плотные пузанчики на самом деле – гномы, как Шиферы? Тем более не видал я раньше бакенбард у обычных человеческих детей…

Первым делом я зашел в магазин. Правда, пришлось подождать под дверью и долго пялиться на вывеску с названием «Алтын», вдыхать вонючий дым сигарет и наблюдать за броуновским движением страдающих от похмелья личностей непонятной возрастной, сексуальной, расовой и моральной принадлежности. Они вломились в торговый зал буквально в ту же секунду, когда всклокоченная продавщица в бордовом форменном халате открыла защелку на двери, и тут же кинулись к стеллажам с напитком, который Отто Шифер окрестил ёмким словом «бырло».

Выбор в отделе самообслуживания тут был, прямо скажем, скромный. Никакого изобильного ассортимента, как в привычных мне сетевых магазинах, никаких двадцати сортов колбасы! Так – вареная с салом и без сала, копченая – колечками, сальтисон, кровянка, ливерка… И с остальными товарами так же. Хлеб – черный, серый и батон. И всё. Не совсем уж пусто, но – пустовато. Такое я в детстве видал, в конце девяностых. Но это всё совершенно некритично, по крайней мере – для меня.

За каким бесом мне нужны двадцать сортов колбасы, если из мяса мне последние два года разрешалось есть только паровые котлетки и детское питание? А поскольку я был холостяком… Конечно, ни о каких паровых котлетках речи не шло. Меня от одного вида всех этих «агуш» и «маленьких счастьев» подташнивало. Так что я взял кольцо колбасы, свежайший батон, бутылку кефира, дождался, пока любители бырла затарятся, и подошел к кассе. Толстая продавщица без всяких проблем отсчитала наличными что-то около шести денег и дала мне сдачу – натуральными медяками. Крохотные такие монетки, не больше ногтя.

Завтракать колбасой – вредно для здоровья? Неправильно! Завтракать бырлом вредно для здоровья, а колбасой – просто неразумно. Но мне очень хотелось! Я шел по городу, выискивая подходящую лавочку, чтобы перекусить, смотрел по сторонам и… И вдруг меня осенило: никто не пялился в телефоны! Ни один человек!

Однако! Я даже остановился от осознания этого факта и присмотрелся к прохожим повнимательнее.

Одна девчуля лет шестнадцати шла и пританцовывала: у нее были наушники, провод от них вел куда-то в глубины розовой сумочки. Чернобородый высокий молодой мужчина в очках на ходу читал книгу с рожей какого-то брутального дядьки, похожего на Тиля Линдеманна, на обложке. Компания подростков тащила с собой массивного вида магнитолу, из колонок которой гремела невообразимая какофония и тонкий девичий голос вопил что-то вроде:

– Раз, два, три, четыре!

У тебя в гостях вампиры!

Элегантная женщина в офисном брючном костюмчике говорила по мобильнику, да. Но что это был за мобильник? Раскладушка! Я почти и забыл, как они выглядят, эти раскладушки!

– Все, Сережа, пока! – возмущенно закончила диалог с невидимым собеседником дамочка, захлопнула телефон и сунула его в карман пиджачка.

– Извините! – чувствуя себя идиотом, обратился к ней я. – А не подскажете…

– Не подскажу! Часы свои надо иметь! – отбрила она. А потом увидела мою оливковую форму и вдруг сменила гнев на милость: – Что, с Балканского фронта? Начали уже ваших возвращать? Когда уже моего Сереженьку отпустят… Так чего вы хотели?

– Ну, я телефон ваш увидел, дай, думаю, спрошу – где салон связи в Вышемире есть? Ну, понимаете, я как-то привык уже, а…

–…а тут – земщина, – грустно закончила она. – Я-то сама из Островецкого сервитута… Мне тоже без сети и связи непривычно. Здесь – по работе, но как-то всё затянулось, и… Ой, чего это я с вами лясы точу, мне на маршрутку надо! А подключают там же, где и обычно – на Главпочтамте!

И побежала, цокая каблуками, за маршруткой. Маршрутка подъехала почти бесшумно, можно сказать – подкралась! Квадратный такой микроавтобус, ни на что не похожий. Электрический! На самом деле это таило в себе опасность для такого рассеянного типа, как я: шум моторов для горожанина был привычным элементом среды обитания, мы по нему ориентировались. А тут машины не шумели. Ка-а-ак влупит на переходе, если в телефон засмотрюсь… Не засмотрюсь, действительно. Нет телефона у меня!

В общем, лавочку я нашел. Под раскидистыми кленами, в сквере имени Эльфийских Добровольцев, ни больше ни меньше. На улице Земская. И уже развернул рюкзак, и открыл бутылку кефира, и отломил батон, как свет солнца вдруг заслонила какая-то странная фигура.

– Эй, рыжий! – сказала фигура хриплым голосом. – Подай Христа ради на пропитание ветерану Балканской войны!

Ох, как же я не любил такие моменты… Но верное средство было прямо тут же, у меня под рукой. Я закончил ломать батон и протянул просящему половину:

– Держи. Хочешь – еще и колбасой угощу?

Тип был какой-то обшарпанный, с редкой бороденкой, длинный и сутулый, в неопрятной одежде.

– Ты че, рыжий? Это че? – Чуть раскосые глаза сфокусировались на батоне, и увиденное явно не устроило «ветерана». – Ты там это, деньгу дай мне!

– ДАВАЙ УБЬЕМ ЕГО!!! – заревел голос. – ОТОРВЕМ ЕМУ ГОЛОВУ ПО САМУЮ ШЕЮ! ВЫПУСТИМ КИШКИ! ЭТО МРАЗЬ, НЕДОСТОЙНАЯ ЖИТЬ! ОТБРОС! ПОДОНОК!

Я и не заметил, как вскочил с лавочки, и теперь, оказывается, смотрел на попрошайку сверху вниз, и стояли мы близко, очень близко друг от друга. Я чувствовал его вонючее дыхание, чуял, как бьется сердце и струится кровь по жилам…

– Э-э-э-э, рыжий, ты чего? Я же того… Рыжий, не надо! Рыжий, не надо! – В глазах козлобородого плескался первобытный ужас, он смотрел на мое лицо так, будто увидел саму смерть. – Не надо, рыжий!

И побежал, спотыкаясь и запинаясь о собственные ноги и роняя какую-то мелочь из карманов, мчал прочь по аллее и всё орал:

– Рыжий! Не надо! Не надо! Рыжий!

– ДАВАЙ ДОГОНИМ И УБЬЕМ ЕГО! МЫ НАСТИГНЕМ ЕГО И УБЬЕМ!

– Ты что, офонарел? – Я сел обратно на лавку. – Слушай, ты, глюк несчастный! А ну-ка успокойся! Что это за заявочки такие – кишки выпускать, голову отрывать? Я завтракать собрался или где? Вон – полбатона коту под хвост, не батон – а месиво! Но есть колбаса и кефир, и я собираюсь все это съесть! Заметь – батон съесть, а не человеческую голову!

– ЭТА МРАЗЬ ДОСТОЙНА СМЕРТИ! ОН ОБМАНЫВАЛ, ПРИКРЫВАЯСЬ ПОДВИГАМИ ВОИНОВ! ОН НЕ ВОЕВАЛ!

– Да успокойся ты, истеричка. На каждого бомжа мне кидаться, что ли? Давай это, сбавляй обороты. Вон уже люди на нас оглядываются…

– КОНЕЧНО, ТЫ ВЕДЬ ТРЕПЛЕШЬСЯ САМ С СОБОЙ! СЯДЬ И ЖРИ УЖЕ, БЕСХРЕБЕТНОЕ СУЩЕСТВО…

– Вот и сяду. Вот и поем. А ты – успокаивайся.

И я сел, облокотился на спинку и откусил большой кусок батона и большой кусок вкуснющей колбасы. И отхлебнул кефира. Честно говоря, здесь, в этом мире и в этом теле мне всё равно нравилось гораздо больше, чем там, на Земле. Конечно, за кромкой остались мои ребятки и школа, и… И много чего. А здесь в одной башке со мной, похоже, жил неизвестный агрессивный сумасшедший и местный вариант Гоши Пепеляева, которого почему-то пару раз называли двойной фамилией Пепеляев-Горинович. Но это все были мелочи…

По факту тут, в этом ненормальном мире, в состоянии рассудка, которое тоже представлялось насквозь ненормальным, я впервые за десять лет мог вести нормальную жизнь! И это было очень, очень хорошо.

Глава 6. Первые шаги

Мне всегда нравились костюмы. За костюмом можно спрятаться. Костюм – это статус. Главное, чтобы он был по размеру, а не сидел как на корове седло. Коллеги говорили, что мне идут коричневые костюмы-тройки, и кажется, в этом была доля истины. Вообще – черный и серый никогда не подходили к моей рыжей шевелюре, а вот коричневый или зеленый – вполне, вполне. Но зеленый костюм – это на День святого Патрика хорошо, вместе с цилиндром. А в школу такой не наденешь.

Интересно, как тут обстоят дела со святым Патриком? Теоретически – если жил тут свой Георгий Серафимович Пепеляев, то и Патрик, в принципе, мог…

А ещё – в костюмах полно карманов, а я карманы очень люблю, в них можно кучу всего положить. Например – обезбол или большой раскладной нож. И то и другое может помочь в трудной ситуации, если на вид ты – крепкий тридцатипятилетний мужчина, а по сути – дряхлый старик, у которого начинается одышка после подъема на два этажа.

Одышки у меня теперь не было, но привычки – остались. Проблема была в том, что костюмы, которые я видел тут в магазинах, мне совсем не нравились: казенные, какие-то безыдейные! Их явно делали для толстопузых короткоруких и кривоногих уродцев, и речь вовсе не про гномов или орков – они-то уродцами не были, вполне себе гармоничные в своей странности существа. Так что я направился в ателье, которое располагалось – внимание! – в самом обычном «Доме быта», каких полно на всем постсоветском пространстве. Цены привели меня в состояние легкого нокдауна. Такие брюки, пиджак и жилет, которые подходили мне, стоили две тысячи. Дурдом! С другой стороны – на заказ оно, в принципе, и должно стоить дорого! Но в голове я держал мысль про две визитки в кармане: от Сыскного приказа и от Радзивиллов, и потому – сговорился заплатить половину сейчас и половину – по готовности, и на скидку за пару брюк и рубашек.

Вот переоденусь в приличную сорочку и штанцы, постригусь – и вуаля, стану респектабельным джентльменом. Все-таки лохматый тип со всклокоченной бородой и в одежде «милитари» доверия не вызывает. Ко мне уже подходили на улице местные стражи порядка – судя по шевронам, какая-то «Полесская вооруженная милиция», спрашивали документы, интересовались содержимым рюкзака, цыкали зубами на мешочки с монетками: как я уже сообразил, мне Сыскной приказ отсыпал невообразимую мелочь! Были ведь монеты и сотенного номинала, их бы всего тридцать штук хватило на весь гонорар!

А ещё в этом самом ателье я стал свидетелем пренеприятнейшей сцены. От подобных сцен я отвык, я и видел-то их всего пару раз, в детстве, на рынке. Тогда наглые типы характерной наружности щемили там «синюков» – дядечек со всякой железячной мелочевкой: инструментами, деталями, антиквариатом. Требовали регулярно отстегивать с выручки какую-то копейку, угрожали расправой… Так-то в нашей Беларуси с подобными закидонами разобрались примерно к середине двухтысячных, и мы прекрасно себя чувствовали без этих атрибутов эпохи накопления первичного капитала, которые коснулись нас краешком и процветали разве что в моем раннем детстве.

А тут – однако, здравствуйте. На работящих тетенек откровенно наехали! Рэкет, крышевание и вымогательство – вот как это называется. Три молодых мясистых быка самой обычной человеческой наружности, в кроссовках и спортивных костюмах, пинком распахнули дверцу швейного ателье и самым хамским образом потребовали мзды. Не слушая возражений, один из них перепрыгнул прилавок, сунул свою лапу в кассовый аппарат и отсчитал сколько-то монет крупного номинала. Так я, в общем-то, и узнал об их существовании. И крупных монет, и – местных братков, да.

– Холодовцы лишнего не берут, мать! Что моё – мое, что твоё – твое, – цыкнул золотым зубом громила, хотя швея ему скорее в сестры годилась. И уже собрался уходить, как увидал меня: – А ты че пасешь, терпила бородатый?

Вот за каким бесом это ему надо? Я его что – кусаю, трогаю? Я за костюмом пришел, а не в бандитские разборки влезать, я вообще понятия не имею, какие тут расклады и что происходит, чтобы делать вид, что могу что-то изменить. Да и вообще, как в том анекдоте – «много ли съест одна мышь?» Но… Я ещё с армейской службы понял: прогибаться нельзя. Один раз отведешь взгляд, сдашь назад, пройдёшь мимо, и все – пиши пропало. Потеряешь не только и не столько репутацию, сколько самоуважение… Потом можно как угодно долго искать себе оправдание, но внутреннее понимание того, что ты не человек, а тварь дрожащая, придётся изживать очень, очень криво и сложно. И не факт, что получится.

– УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!!! – рычал голос, и в голове моей били боевые барабаны дикого племени каннибалов. – ЭТО ТВОЙ ГОРОД, ТВОИ ЛЮДИ! ТЫ БУДЕШЬ СТОЯТЬ И СМОТРЕТЬ? УБЕЙ!

– Не сейчас. – Я сжимал-разжимал кулаки и смотрел быку прямо в глаза.

– Че – «не сейчас»? – моргнул рэкетир. – Угрожаешь? Ты че – борзый? Хули ты пасешь? Я тебя запомнил, рыжик. Я тебя ещё встречу, город маленький…

– Будь тут чуть потемнее, а мы – чуть попьянее… – зашевелились дружки быка.

А швея заголосила:

– Мальчики, оставьте солдатика в покое! Ну, мальчики! Ну не надо!

Терпеть не могу бабий вой. Лучше по роже получить, честное слово.

– Солдатик… Хана тебе, солдатик. Эх, Холод ждать не будет, надо по остальным коммерсам пройтись… Но тебе тут не жить. Собирай манатки и вали обратно в свою казарму, ты тут и на хрен не всрался, понял?! – Он шатнулся в мою сторону, явно провоцируя, а я изменил стойку и сунул руку в карман – по привычке, за ножом.

Да нет, не резать. Если сжать сложенный нож в ладони и двинуть таким кулаком – удар будет куда более чувствительный и увесистый. Но ножа-то в кармане и не было… Непорядок! Хотя бык этого не знал и потому напрягся. Они – народ тертый, я – в форме… Вдруг у меня там ствол или ещё что?

– Мальчики! Мальчики! – продолжала надрываться швея.

– Ещё встретимся, – пообещал мне рэкетир.

Но – обошел. Обошел меня, мерзавец, не стал провоцировать и пихать плечом в этой их кретинской манере. И ляпнул дверью, а потом они там, в коридорчике, жизнерадостно загоготали. Эх, мальчики, фиговые у вас были родители, и учителя – тоже… Аж жалко. Такой человеческий материал пропадает почём зря! Здоровые, крупненькие, мясистые!

– Так мне когда за костюмом заходить? – уточнил я.

– За десять дней будет готово, – вздохнула эта резко уставшая, сгорбившаяся женщина. – А рубашечки и брюки я вам сейчас в пакетик положу…

– Кстати, я понял, почему у вас такие цены, – глянул я ей в глаза. – Сильно донимают?

– Да как амнистия эта прошла – вообще мочи нет, – призналась мастерица. – Раньше-то что? Ну, оркам отстегнем, ну, милиции. По-Божески, дело-то привычное. А эти? Ну кто их выпустил-то, а? Что за напасть такая? Почему наши хлопцы, вот как вы – на фронт, а эти тут поотъедались, пообнаглевали и никакой управы на них нет?

– А правда, что же милиция? – поинтересовался я.

– А что – милиция? Патрульную роту вывели, только отдел наш уездный и остался. И что они могут? Ну, в центре тут ещё как-то, а на окраинах – прости Господи, какое-то Смутное время! Все ведь в милиции наши, вышемирские. У всех – жены, дети тут. Страшно! Вот вернутся мальчики с войны – посмотрим тогда! А вас раньше отпустили, да? У меня старшенький в пехоте…

– Страшно, – кивнул я и взял пакет с брюками и рубашками. – Спасибо. А старшенький ваш обязательно вернется, война-то уже почти кончилась…

И пошел на улицу. Ничего я не знал ни про войну, ни про амнистию, ни ответа на вопрос, почему меня отпустили раньше. Потому что Поисковый батальон? Чем он тут вообще занимается, этот Поисковый батальон?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.