Татьяна Солодкова
Руины веры

Глава 1

Я больше не верю.

Я говорю не о доверии к людям, с ним мы распрощались давно. А вот вера каким-то загадочным образом задержалась. Даже не знаю во что, не в Бога уж точно. Скорее, вера в лучшее, в светлое будущее, как бы нелепо это ни звучало. Светлое. Будущее. Как бы не так…

Сегодняшний день ничем не отличается от других. Еще затемно звонит будильник, звук которого напоминает, скорее скрип несмазанных колес, чем звон. Поднимаюсь рывком. Наскоро одеваюсь, пока колючий холод не успел пробраться под тонкую рубашку. Накидываю тысячу раз штопаное покрывало на койку. Надеваю кепку и выхожу из своей комнатушки два на два метра.

Новый день, такой же, как сотни до него. Сколько еще таких холодных пробуждений будет в моей жизни? По правде говоря, мне безразлично. Ничего не чувствую, двигаюсь подобно машине. Потому что, когда остановлюсь, сломаюсь.

Иду темными коридорами нашего общежития. Что-то все же изменилось. Вчера здесь под потолком висела тусклая лампочка. Сегодня ее нет. Должно быть, выкрутил тот, кому она оказалась нужнее. Хмыкаю себе под нос, но уже не удивляюсь. Вера в людей ушла еще раньше, чем вера в будущее.

На заводе горит свет. Сонные работники выстроились в очередь на пропускном пункте. Кто-то – отчаянно зевая, а кто-то и вовсе дремля на ходу.

Пристраиваюсь в конец очереди. Ни с кем не здороваюсь, и никто не обращает внимания на меня. Я не лучший собеседник. Пустой треп мне неинтересен. Тебе обещают дружбу и поддержку, а когда пахнет жареным, каждый сам за себя.

Очередь двигается. Суровый охранник с длинным шрамом поперек лица проводит ручным сканером по одежде, чтобы убедиться, что никто не несет с собой приспособлений для совершения диверсии на производстве. Дает уже порядком ободранный, но еще работающий планшет для идентификации, а затем пропускает в цех.

Тоже подхожу к охраннику. Знаю его. Это Билли. Он раньше работал вместе с нами, но, благодаря постоянным доносам на сослуживцев, сумел подлизаться к начальству и получил должность получше. Не испытываю зависти, только отвращение. Помню, как Билли получил этот шрам, когда с потолка отвалилась балка и упала прямиком промеж глаз. Тогда он не казался мне таким уродливым.

– Кэмерон Феррис, – зачитывает Билли с планшета, когда тот идентифицирует отпечаток моей ладони. Будто и так не знает, как меня зовут. Впрочем, это Билли-с-завода знал, а Билли-охранник – птица не того полета, чтобы якшаться с простыми смертными.

Он еще зачитывает мой личный номер, будто это кого-то волнует. Но формальность есть формальность. Сканер равномерно гудит, когда Билли проводит им в нескольких сантиметрах от моего тела. Дрожу. Зубы стучат, на ресницах оседает мелкий снежок, но Билли не торопится пускать меня внутрь. Он идеальный работник, не спешит. На нем толстая телогрейка, ему некуда спешить.

Вхожу внутрь. Скидываю куртку. Здесь тоже не слишком тепло, чтобы раздеваться, но работать в верхней одежде неудобно.

– Привет, Кэм!

Вот и меня кто-то заметил.

Рост у меня невысокий, а потому приходится поднять глаза. Глен. Тип вроде Билли, только помладше, лет восемнадцати. Якшается с местными громилами, подхалимством обеспечивая себе защиту. Сначала мил со всеми, но, если где-то засветит выгода, продаст родную мать. Мне таких не понять. Может быть, потому что у меня нет матери.

– Привет, – бормочу. Стоит открыть рот, тут же закашливаюсь.

Не свожу с него внимательного взгляда, не могу понять, что ему нужно, раз удостоил меня персональным приветствием. Во внезапный порыв дружелюбия не верю. Надо же, улыбается. Точно добра не жди.

Уже откровенно хмурюсь. Пошел он со своими любезностями.

– Чего хотел?

Теряется от моего резкого тона, убирает руки в карманы висящих на нем, как на жерди, штанов.

– Ничего, – бубнит, отступая на шаг, – уже и поздороваться нельзя.

– Поздороваться можно, – отвечаю, сменяя гнев на милость. Достаю из кармана рабочие перчатки, надеваю и обхожу Глена. Не о чем нам с ним разговаривать.

Он молчит и часто моргает, провожая меня взглядом. Все равно не верю, что подошел просто так. Вероятно, что-то намечается, а вот то, что пока не знаю, что именно, плохо.

День идет без неожиданностей, конвейер работает исправно, мои руки летают над ним с привычной скоростью, отработанной не одним годом на злосчастном заводе. А потом звенит гонг и все идут на обед.

Плетусь в конце, никуда не тороплюсь. От того, как быстро примчусь в столовую, порция больше и вкуснее не станет. Ловлю на себе взгляд Глена, отбиваю его своим. Что-то мне не по себе. Что задумала эта крыса?

Стою в очереди с пустым подносом. Он старый, щербатый, но чистый. Стою опустив голову, изучаю узор из царапин на его поверхности.

– Щиц-щиц, – раздается в районе плеча.

Вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Еще один, так сказать, коллега.

– Чего тебе, Мо?

Мо – мой ровесник, ему шестнадцать, и он тоже изгой. Вот только я изгой, которого не трогают, а он – которого можно лупить ради развлечения. С развлечениями у нас небогато, поэтому каждый веселится как умеет.

Я не благородный рыцарь в сверкающих доспехах, не защитник слабых. И Мо люблю не больше остальных. Но, видя свежий фингал у него под глазом, все же морщусь.

– Кэм, это правда, что твой отец убил твою мать?

А вот это сюрприз. Удивленно распахиваю глаза. В голове сразу же рождается куча вопросов: «Кто тебе сказал?», «С чего ты взял?», «Какое твое дело?»… Но произношу только короткое:

– Да.

А потом отворачиваюсь, делаю шаг вперед в такт движению очереди.

– Да я… это… – Мо продолжает идти следом. – Предупредить хотел… Ребята считают, тут таким не место…

Крепко сжимаю губы и глубоко дышу, чтобы унять подступившее к горлу бешенство.

– Каким – таким? – спрашиваю глухо, не оборачиваясь.

– Детям преступников.

Бешенство проходит, теперь меня душит смех. Скажите-ка мне, кто здесь дети и кто не преступники? Понимаю, что дело вовсе не в том, за что отбывает срок мой отец. Раз откуда-то всплыла эта информация, то выплыла и сопутствующая ей – я из богатой семьи, Верхнего мира, как говорят здесь. А вот за это в нашем, Нижнем, мире могут даже убить…

Дергаю плечом.

– Расслабься, Мо.

Но он не унимается и только подтверждает мои умозаключения:

– Они хотят тебя проучить, говорят, за твою семейку.

Слово «семейка» режет слух. Хотя чего я хочу? У меня нет ничего и никого, кого можно было бы назвать серьезным словом «семья».

– Тебе-то что? – На этот раз все-таки оборачиваюсь. Встречаюсь своими со светло-серыми глазами Мо. Выцветшими, как у старика, а не у подростка.

Он мнется, пожимает тощими плечами, но все же отвечает:

– Ты единственный, кто меня не бил.

И мне хочется сделать это прямо сейчас. Взять и ударить. Резко, жестоко, без всякой причины. Сдерживаюсь. Только сжимаю свободную от подноса руку в кармане в кулак.

Больше ничего не говорю, мне нечего сказать. Меня поражает этот сгорбленный тощий тип с подбитым глазом. Он ведь живет в том же мире, что и я, так как в нем еще умудрилась остаться наивность? Если кто-то тебя не бил, значит, он хороший, а остальные плохие?

Не считаю себя хорошим человеком, будь я им, у меня было бы желание вступиться за того, кого избивают на моих глазах. Но желания нет. Не до смерти – и ладно. Убить можно лишь раз, а избивать – каждый день. Так что Мо ничего не грозит. Никто не хочет потерять забаву.

На обед каша. Не могу понять из чего, да и не хочу знать. Бежевая масса, питательная, но совершенно безвкусная. Соль нынче дорого стоит, а о сахаре никто в Нижнем мире давно и не вспоминает. Сажусь с краю длинного стола, ставлю перед собой поднос и начинаю есть. Аппетита нет, но понимаю, что, если не поем, сил не будет.

Те, кто постарше, держатся особняком, общаются между собой. Мужчины и женщины, без полового разделения. Постарше – это от двадцати до тридцати. Старше тридцати тут нет – опасное производство. Или умирают, или находят местечко получше, вон как Билли. Среди молодежи иначе: девчонки – отдельно, мальчишки – отдельно. Девчонки всегда галдят без умолку. Обед – это отдых, время поесть и пообщаться. Все и общаются, такое чувство, что молчу только я.

Замечаю Мо. Сидит рядом с Бобом, местным здоровяком, очевидно, тем самым, кто собирается научить меня хорошим манерам. Заглядывает ему в рот, хохочет над тупыми шутками. Глен там же.

Было время, меня звали в их компанию. Но мне неинтересно избивать слабых, я не мечтаю стать охранником или перейти на другой завод. Я вообще не хочу мечтать.

– Кому добавки? – кричит из кухни Старая Сальма. Ее так зовут, потому что она единственная здесь старше сорока, хотя на вид ей можно дать все шестьдесят. Жизнь потрепала. Она добрая и, наверное, вкусно готовила бы, будь у нее продукты.

Желающие добавки находятся. Самые наглые вскакивают со своих мест. Те, кто не решаются, провожают их завистливыми взглядами. Добавка тут для таких, как Боб. Таким, как Мо, лучше сидеть и помалкивать, пока не отобрали основную порцию. Добавка для него как манна небесная, вон какими глазами смотрит на возвращающегося с добычей Глена.

Отворачиваюсь, смотрю в свою тарелку, набираю полную ложку, но снова вываливаю обратно. Не могу больше.

Так и сижу до конца обеденного времени и молчу, ни с кем не общаюсь. Пью холодный мутный чай. Раньше мне удавалось представлять, что это вкусный сладкий напиток или, скажем, молоко. Больше так не выходит. Это холодный мутный чай, и точка.

Снова звенит гонг. Обед завершен, все должны вернуться на места. По правилам ровно через пятнадцать минут после гонга станки обязаны заработать.

Пятнадцать минут – это много. Боб и компания думают так же. Вижу их, когда они притормаживают на выходе из столовой. Значит, Мо не соврал: ждут меня.

Бросаю на них взгляд и быстро отворачиваюсь. Нечего давать им раньше времени сообразить, что знаю об их планах.

Меня уже избивали. Ровно девятнадцать раз. В первый год моей работы на заводе. Но когда «весельчаки» поняли, что я не буду ни плакать, ни просить пощады, оставили в покое. Просто так калечить кого-то не в их правилах, весь интерес – заставить жертву валяться в ногах и умолять под всеобщий гогот.

С тех пор прошло уже больше трех лет. Появились новые здоровяки. Тот же тяжеловес Боб, еще не видевший своими глазами, как я молча сплевываю кровь и, шатаясь, поднимаюсь на ноги, даже не подумав никого ни о чем умолять.

Мне не нужны конфликты. Нет, это не страх боли. Физическая боль – ничто, кости срастаются, синяки заживают. Просто не хочу связываться, не хочу кому-то что-то доказывать. Тогда, четыре года назад, когда мой мир дал трещину и перевернулся с ног на голову, мне хотелось доказать, что я не сломаюсь. Было желание отвоевать свое место под солнцем, добиться уважения… Вот только теперь понимаю, что уважение таких, как они, ничего не значит. По крайней мере, для меня.

Пытаюсь избежать потасовки. Сворачиваю в другую сторону. Пробегаю через кухню, чтобы выйти через запасной выход. Старая Сальма замахивается на меня полотенцем, ругается, но скорее для проформы, чем действительно зло.

Не радуюсь, не праздную успех, потому что понимаю: это только начало. Если эти увальни вбили себе что-то в голову, то не успокоятся, пока не добьются своего.

Рабочий день продолжается, но теперь каждый нерв натянут как струна. Ловлю на себе взгляды Мо. Несколько раз кажется, что он хочет со мной заговорить, но не даю ему такой возможности. Что может мне посоветовать парень, который сам регулярно служит куклой для битья?

Обвинения в адрес моего отца – всего лишь отговорка, повод, чтобы прицепиться и хоть как-то оправдать свои действия. «Таких, детей преступников…» – против воли так и звучит в голове, хотя знаю, что отец куда меньший преступник, чем те, кто окружает меня теперь.

Нет, не хочу об этом думать. Отгоняю мысли усилием воли, как и много раз за эти проклятые четыре года. Пытаюсь сосредоточиться на работе. Руки снова летают над конвейером, будто живя своей собственной жизнью. Стараюсь абстрагироваться и не думать ни о чем. Потому что иначе просто захлебнусь ненавистью к себе и окружающему миру.

А потом рабочий день заканчивается. Все начинают двигаться к выходу, где в точности повторяется утренняя процедура: скан ладони, имя, досмотр.

Вижу, как Боб, Глен и еще двое из их компании специально пропускают людей вперед, чтобы дождаться меня. Мне удалось сбежать из столовой, но на улицу нет черного хода. По довольным ухмылкам понимаю, что на этот раз не убежать. Даже если Бобу и говорили, что бить меня неинтересно, такие, как он, не верят на слово. Они хотят увидеть, проверить, убедиться, а еще лучше – сломать.

Между мной и поджидающей бандой толпа людей, но кажется, будто мы одни в совершенно пустом цехе. Вижу, как Боб смотрит на меня в упор и улыбается, демонстрируя недостаток передних зубов. На этот раз не отворачиваюсь, смотрю на него так же прямо, как и он на меня. Глен вздрагивает, увидев выражение моего лица, что-то шепчет Бобу на ухо, но тот только отмахивается и манит меня пальцем к себе. Сегодня Боб хочет повеселиться, и меня явно выбрали как главное блюдо.

Меня били девятнадцать раз. Тогда казалось, что, если буду вести отсчет, это придаст мне сил. Сейчас понимаю, что в этом была доля истины, потому что двадцатого раза не будет. Четыре года назад у меня была надежда. Но мне больше не двенадцать, и я точно знаю, что мне нечего терять.

Не оборачиваясь, протягиваю руку назад, беру с полки отвертку и опускаю в карман широких штанов. Мне не дадут вынести отвертку на улицу, но это и не нужно. Если выйду отсюда, то сумею сбежать и она уже не понадобится. Но если этот квартет меня остановит…

Выпрямляю спину и иду к выходу. Боб и компания отходят от дверей, двигаются ко мне навстречу.

– Кэм, – приветствует меня главарь.

– Боб, – отвечаю.

– Хорошо, что не убегаешь…

Потирает сбитые кулаки, чуть оборачивается, оценивая количество оставшихся в цехе людей. Правильно мыслит: охрана далеко, слишком многие еще не успели выйти, они служат живой стеной, закрывая обзор. Вот только даже Бобу невдомек, что увидь Билли, что происходит, все равно не сойдет со своего поста. Слишком уж дорожит местом привратника и ни капли не дорожит другими людьми.

– Давно присматриваюсь к тебе и хочу познакомиться поближе.

А затем его огромная ладонь недвусмысленно накрывает место пониже ремня.

Вижу сочувствующий взгляд Мо и окончательно понимаю, что слухи не врут: Боб любит мальчиков. Черт, мне казалось, бедолагу всего лишь избивают…

– Что, он тебе уже надоел? – отвечаю с вызовом, мотнув головой в сторону долговязого Мо. Тот тут же теряется в толпе.

– Податливые утомляют, – глубокомысленно выдает здоровяк и делает шаг ко мне. – А ну-ка, парни, держите его.

Глен отчего-то бледнеет.

– Боб, может…

– Или ты или он, – отрезает тот.

Глен тяжело сглатывает, вид у него затравленный. Он правда против этой затеи.

Зря Боб не слушает Глена, который проработал со мной бок о бок все эти четыре долгих года. Зря…

Двое идут на меня. Все равно что все четверо. Я меньше каждого из них как минимум вдвое.

Уворачиваюсь от первых ударов, ухожу в защиту, бью ближайшего в коленную чашечку. Второй ошалело пятится: удивлен и растерян. Мое сопротивление не способно их остановить, но застает врасплох.

Боб злится и прет на меня. Не успеваю, у него слишком длинные руки. И тяжелые. Меня сносит с одного удара и отбрасывает назад на полметра. Голова взрывается адской болью, и все силы уходят на то, чтобы не потерять сознание.

Боб нависает надо мной, привычным движением переворачивает лицом вниз, тянется к ремню на штанах.

Все еще часто моргаю, в ушах стоит звон. Поворачиваю голову и вижу прямой взгляд Билли от входа. Толпа рассеивается, и он все видит. Но не делает ни малейшей попытки помешать.

– А говорили, крутой, – сопит Боб, справившись с моей пряжкой.

Еще одна добыча, еще одна жертва в его коллекции.

Вот только я не собираюсь быть жертвой. Мне уже нечего терять, кроме чувства собственного достоинства.

Нащупываю отвертку в кармане. Покрепче перехватываю рукоятку. А потом изворачиваюсь под пристраивающимся надо мной Бобом и бью его прямо в глаз. Отвертка не слишком большая, ее недостаточно, чтобы пробить мозг и убить, но и ее хватает, чтобы Боб навсегда простился с глазом.

Неудавшийся насильник орет так, что, мне кажется, трясутся стены. Скатывается с меня, зажимая глазницу. Между в ужасе растопыренных пальцев торчит рукоятка. Хлещет кровь. На мне брызги.

Губы сами собой растягиваются в улыбке. Это больно, потому как нижняя разбита, и на подбородок стекает моя собственная кровь.

Я пока не в силах встать, в голове еще звенит. Просто отползаю по бетонному полу подальше, чтобы раненый не наступил на меня в своей агонии. Слышу топот бегущих ног, крики.

Что ж, пожалуй, мне удалось привлечь внимание охраны…

Мысль проплывает где-то на грани яви и забытья, а с губ срывается нервный смешок. Кажется, у меня истерика.

Последнее, что помню, это как застегиваю ремень на штанах негнущимися пальцами. А потом двое охранников берут меня под мышки и волокут к выходу.

Глава 2

– Ну, иди, иди сюда! – кричит молодой русоволосый мужчина, вытягивая навстречу руки. – Вот так!

Девочка в ярком платьице и двумя огромными бантами на голове подбегает к отцу, и он высоко поднимает ее над головой. Девочка раскидывает руки и гудит, изображая самолет.

Они во дворе. Зеленый газон, выложенная камнем дорожка, летнее солнце, отражающееся в небольшом бассейне.

– Вот вы где! – в голосе слышится смех.

Женщина легко сбегает со ступенек крыльца и, улыбаясь, смотрит на мужа и дочь.

– Хватит баловаться, обед на столе…

Сколько еще меня будет преследовать этот сон? Годами, изо дня в день вижу эту девочку и ее родителей. Девочку, которая умерла много лет назад…

Придя в себя, еще несколько минут лежу не поднимая век. Сон такой яркий, а когда открою глаза, снова увижу мрачный холодный мир, в котором живу. Не хочу.

А через минуту понимаю, что мне слишком тепло, как никогда не бывает в моей комнате в общежитии. Воспоминания вчерашнего дня обрушиваются шквалом: улыбки Глена, сочувствие Мо, Боб, отвертка… Пожалуй, отвертка – самое приятное из перечисленных воспоминаний, и мне не жаль Боба.

Наконец открываю глаза и рывком сажусь на жесткой койке. Смех девочки из сна все еще звенит в голове, и приходится ею хорошенько встряхнуть.

Я в камере без окон и с наглухо запертой дверью. Здесь по-настоящему тепло и никого нет. Следственный изолятор всегда представлялся мне огромной комнатой с решетками, в которой много других и непременно опасных людей. Но тут нет ни решеток, ни опасностей – только я. А еще здесь тепло.

Наша планета не зря называется Аквилон, в честь римского бога Северного Ветра. Тут не бывает лета в том смысле, в каком его понимают на других планетах. Лето у нас – это плюс пять, зима – минус тридцать и ниже. Жители Нижнего мира радуются и такому лету, не понимая, что бывает иначе. Мне повезло, я знаю, что такое настоящее лето. С родителями мы много раз покидали Аквилон и путешествовали. Однако у них никогда не было и мысли распрощаться с родиной и переехать. Они любили Аквилон, особенно папа.

Невесело усмехаюсь. Папа, ты любил Верхний мир, а не весь Аквилон. Всего Аквилона ты никогда не видел…

Хотя, конечно, это несправедливо. Тюрьмы для тех, кто не в силах оплатить свое содержание, располагаются в Нижнем мире. Поэтому за четыре последних года мой отец должен был вкусить все разнообразие Аквилона до дна.

Встаю, подхожу к умывальнику. Вода ледяная. Зеркало грязное. Провожу по нему ладонью, стирая грязь, а потом ополаскиваю руку. Из очищенного участка зеркала на меня смотрит сероглазый подросток, и эти глаза слишком велики для худого лица с острыми скулами и впалыми щеками. Подросток… Из-за постоянного недоедания выгляжу младше своих лет, а ведь мне скоро семнадцать. В Верхнем мире так выглядят в четырнадцать, а таких тощих, наверное, и вообще не найдешь.

Решительно отхожу от зеркала. Полюбоваться там нечем.

Делаю круг по камере, размышляя. Вчера меня притащили сюда и заперли. Никаких допросов, никаких признаний. А значит, что все это ждет меня сегодня. Не волнуюсь и даже не испытываю особого интереса, что со мной сделают за покалеченного Боба. Угрызений совести не чувствую. Но знаю, в Нижнем мире за лишение человека глаза наказание может быть даже суровее, чем за убийство. Потому что зрение важно для производства и влияет на трудоспособность, а сама человеческая жизнь здесь не в цене.

Делаю еще несколько бессмысленных кругов и снова усаживаюсь на койку, опускаю лицо на ладони. Руки пахнут затхлой водой, фыркаю и убираю ладони от лица.

Щелкает замок, и дверь с неприятным скрипом ползет в сторону. На пороге появляется охранник в сером комбинезоне. Это рослый молодой детина с соответствующим его должности и положению взглядом – смотрит на меня как на пустое место, едва ли замечая вовсе.

– На выход, – у него оказывается хриплый голос, то ли от болезни, то от большого количества сигарет. Сигареты – прерогатива Нижнего мира, в Верхнем никто давно не курит. Последние пятьдесят лет это считается увлечением плебеев, аристократы слишком дорожат своей жизнью и здоровьем.

Встаю, поправляю кепку, опускаю руки в карманы и послушно выхожу из камеры.

– И без глупостей, – предупреждает меня.

Не отвечаю. Каких глупостей он от меня ждет? Попытки побега? Это даже не смешно – мне не дадут покинуть и этаж.

Мы идем длинными коридорами. Я впереди, мой проводник сзади. Шагает молчаливой тенью, только изредка открывает рот, чтобы сказать, куда повернуть. Меня это устраивает, если уж взбредет в голову пообщаться, точно подыщу себе собеседника поприятнее.

Мы останавливаемся перед очередной дверью, такой же серой и безликой, как и все здесь. Охранник прикладывает ладонь, и дверь ползет в сторону, открывая не слишком большой, зато ярко освещенный кабинет. Свет, льющийся с потолка, такой яркий, что приходится зажмуриться. Чувствую себя кротом, не привыкшим к свету. Днем я на улице не бываю, а в помещениях всегда экономят электричество, и даже на наш огромный цех на заводе под потолком горит не более десяти лампочек.

В кабинете двое: один молодой, здоровый, плечистый, в таком же сером комбинезоне, как и тот, который сейчас стоит за моей спиной, второй – значительно старше, меньше, худее и в синем. В Нижнем мире все худые из-за недоедания, но этот тип другой. Маленькие злые глаза смотрят на меня, будто я отвратительная букашка, усевшаяся на его сапог. Понимаю, что он худ и сгорблен от своей злобы и ненависти ко всему живому, а вовсе не из-за лишений.

Синий здесь явно главный. Один властный кивок – и крючковатые пальцы моего провожатого больно впиваются в мое плечо и силой усаживают на стул возле такого же серого, как и всё, стола. Молчу и не сопротивляюсь. Что может подросток против троих, пусть один из них и не отличается атлетическим телосложением?

Усадив меня, конвоир так же молча покидает кабинет, а дверь за ним закрывается. Остаюсь с двумя обитателями помещения, и ни один из них не выглядит дружелюбно.

На столе нет ничего, кроме одиноко лежащего на нем планшета. Синий подходит, берет его в руки и гнусавым голосом зачитывает кусочек из моего досье:

– Кэмерон Феррис. Дата рождения: 29.02.2621. Пол: мужской. Особые приметы: родимое пятно слева под ребрами… – На этом он останавливается и выразительно приподнимает бровь. Не успеваю и моргнуть, как меня снова силой ставят на ноги, а затем задирают рубашку. Синий противно причмокивает губами. – Да, пятно есть, – констатирует он. – Сади обратно!

Серый давит мне на плечи, заставляя опять плюхнуться на твердый стул. Смотрю на Синего, даже не пытаясь скрыть ненависть во взгляде.

– Зачем ты напал на Роберта Клемменса? – задает вопрос старший.

К чему этот спектакль? И я, и он понимаем, что мои показания ничего не значат. Боба боится весь цех, все они скажут, что Боб – невинная жертва, дабы им не прилетело от него в ответ. А я – уже дело решенное.

Тем не менее отвечаю:

– Это была самооборона.

Здравый смысл подсказывает, что лучше молчать, иначе каждое мое слово может и будет использовано против меня… Нет, не в суде, а здесь и сейчас. И если не выйду из допросной, никто не удивится. Сопротивление стражам порядка – частая эпитафия в наше время.

Проклинаю себя, надо было все-таки заткнуться, потому что при моих словах Синий расплывается в хищной улыбке.

– А Роберт говорит, что все было наоборот. – Он стучит пальцем с неровно остриженным ногтем по планшету, в котором, очевидно, сохранены показания. – Ты подкараулил его и напал. То же самое подтверждают остальные работники цеха.

На этот раз мне хватает ума промолчать. Казнят или упекут пожизненно за решетку, как папу, но мои слова точно ничего не изменят. Мама в таких случаях говорила: «Бог им судья». Но вот только в Бога я верю теперь еще меньше, чем в справедливость.

Синий устало вздыхает, а его взгляд неожиданно смягчается. Он кладет планшет на стол и толкает ко мне.

– Приложи ладонь, этим ты подпишешь признание. – Не подпишу – мне отсюда не выйти, прекрасно это осознаю. Уже поднимаю руку и заношу ее над планшетом, как он продолжает: – Признание в нападении и причинении особо тяжких телесных повреждений Роберту Клемменсу и убийстве Мориса Рамзи.

Моя ладонь зависает в воздухе.

– Какого черта… – шепчу, чувствуя, как подкатывает к горлу. Мо, черт вас дери… Мо! За что?!

– Ну же! – прикрикивает Синий. А я слышу шорох за спиной: Серый с готовностью подходит ближе.

Поднимаю глаза.

– Я. Ничего. Не подпишу, – четко произношу, чеканя каждое слово.

Да, отвертка в глазнице Боба – моя заслуга, моя вина, если им угодно. Неважно, кто начал, кто ответил. Пускай. Приму не моргнув. Но Мо… Кто знает, за что расправились с ним. Ощущаю укол совести, которая настаивает, что я – главная причина его смерти. Сглатываю. Пускай косвенная причина и все же на моих руках нет его крови. Признание я не подпишу, как бы ни выбивали.

Тут же прилетает откуда-то со спины и слева. Челюсть обжигает огнем. Если бы не стул, валяться бы мне на полу, но удается остаться в вертикальном положении. Цепляюсь в сиденье так, что белеют костяшки пальцев. Еще вчера рассеченная губа снова лопается, по подбородку течет горячая струйка.

– Подписывай!

Синий подвигает планшет ближе, а грубая клешня Серого пригибает меня за шею к столу, так, что практически утыкаюсь носом в экран. Несколько алых капель падают и растекаются по гладкой поверхности.

– Черта с два, – хриплю, но сдаваться не собираюсь. Решили быстренько закрыть дело об убийстве и получить награды? Нет уж, чужое на себя не возьму. Пусть ищут потом третьего, на кого повесят еще и мою смерть.

Меня снова бьют. На этот раз не удерживаюсь, падаю на пол, еле успеваю подставить руки, чтобы не разбить лицо окончательно. Тем не менее осознаю, что бьют в четверть силы. Ибо, ударь этот громила в полную, меня бы тут уже не было.

Как только падаю, меня не трогают, ждут, когда встану. Мне бы лежать, но упрямо поднимаюсь. Медленно, не спеша, не спуская глаз с Синего, который руководит экзекуцией. А потом нагло сплевываю кровь прямо на пол.

– Ах ты! – возмущенно восклицает Серый (видимо, мыть полы в допросной – его обязанность), замахивается снова, но не успевает: дверь ползет в сторону.

На пороге появляются двое. Они тоже в синем, но другого оттенка. И форма их с иголочки и сидит идеально, облегая спортивные фигуры, будто сшита на заказ. Кроме того, у них аккуратные стрижки, и кожа на лице не обветренная, как у местных.

«Верхние», – проносится в голове.

Вновь прибывшие тоже не выглядят дружелюбно, особенно глаза первого, светловолосого, так и мечут молнии. Удивленно понимаю, что гнев направлен не на меня.

– Что здесь происходит?

Блондин даже не повышает голоса, но допрашивающие меня тут же сникают. Серый вообще играет в немую статую и смотрит только в пол, а Синий таки находит в себе силы ответить старшему по званию, да еще и «верхнему»:

– Мы ведем допрос… сэр.

– Вижу, – бросает Блондин, точно сплевывает, и кивает сопровождающему его брюнету помладше в мою сторону. – Забирай, машина ждет.

Вот теперь и я теряю дар речи. Кто они, и что им от меня нужно? Неужели… Нет, тут же давлю эту мысль на корню. У меня есть дядя, папин родной брат, дядюшка Квентин. После ареста отца он приходил ко мне в приют и клятвенно обещал забрать, как только сможет. Говорил о проблемах с деньгами, что сам еле умудряется удерживаться в Верхнем мире, но как только сможет… Как только деньги позволят… Как только…. Как только рак на горе свистнет, кажется, так говорили на Старой Земле. Кроме того одного памятного раза, дядюшка Квентин больше не пришел ни разу. Очевидно, рак на горе, так и не просвистел победную песнь…

Не жду и не верю, что спустя такое долгое время дядя вспомнил о моем существовании, но, кроме него, у меня в Верхнем мире никого не осталось. Тогда кто это и что им от меня нужно? Черт, повторяюсь…

Однако спорить не возникает даже мысли. О будущем думать нет смысла, а если опираться только на здесь и сейчас, то мне однозначно выгоднее в данный момент покинуть эту комнату. Там уже будь что будет.

– Живой? – Брюнет чуть наклоняется, чтобы наши глаза были на одном уровне. У него они неожиданно ярко-голубые. Странно и непривычно, но во взгляде нет обычного омерзения стражей порядка к таким, как я.

– Живой, – бормочу и отвожу глаза, разрывая зрительный контакт. Когда на меня смотрят с сочувствием, это еще неприятнее.

– Тогда пошли. – Рука аккуратно касается моей спины между лопаток, подталкивая к двери. – Эй! Одежду приготовили?! – кричит поверх моей головы кому-то в коридоре.

И мы вместе выходим из допросной.

В коридоре обнаруживается все тот же парень в серой форме, который недавно привел меня на расправу. Вот только взгляд и поведение у него другие. Будто у собаки, которая жаждет заполучить косточку. Разве что хвостом не виляет. Зато заглядывает в рот Блондину, чуть ли не капая слюной.

– Вот, сэр… – выдает с придыханием. – Я все сделал… как вы велели.

Хочется сплюнуть от отвращения: короли среди таких, как я, тут же превращаются в шавок при виде таких, как эти.

Блондин не удостаивает охранника ни ответом, ни взглядом, дергает плечом, будто сгоняя с него муху, и молча проходит мимо. Его помощник с темными волосами тоже не жаждет общаться с подхалимом. Берет у него из рук ношу и протягивает мне.

– Надевай, – короткий понятный приказ, не располагающий к уточняющим вопросам. Однако по-прежнему незлой.

В моих руках оказывается куртка, толстая и явно теплая, хотя и на несколько размеров больше. Приходится подкатать рукава.

– Идем, – бросает мне Брюнет и пропускает вперед.

Так и вышагиваем молча по темному коридору: Блондин, я, затем Брюнет. Ничего не спрашиваю и даже не хочу знать, потому что шестое чувство подсказывает, что мне все равно не понравится то, что услышу. Пытаюсь радоваться тому, что есть, а именно: меня не избили до полусмерти, и на мне теплая куртка до колен.

Такой процессией и выходим на улицу. Приходится резко вскинуть руку, потому что выпавший за ночь снег ослепляет своей белизной. Несколько шагов иду на ощупь, судорожно пытаясь проморгаться, а когда мне это удается, вижу новенький блестящий флайер, припаркованный у подъездной дорожки. Такой великолепный аппарат выглядит инородным гостем в Нижнем мире, и я абсолютно теряюсь в догадках, зачем его обладателям моя скромная персона.

Дверь распахивается, и мне указывают внутрь. Все же колеблюсь. Бросаю взгляд на кобуру на поясе у Брюнета. На пистолет, удобно лежащий возле обернувшегося к нам водителя. На строгий взгляд Блондина… Решающим становится именно этот взгляд, он словно оценивает меня и ставит невидимые галочки напротив одному ему известных пунктов. Убьют ли они меня, если прямо сейчас попытаюсь бежать? Какая-то упрямая часть меня чертовски хочет это проверить, но другая, очень долго спавшая любопытная часть, заставляет послушаться и сесть в машину.

Флайер поднимается тут же, как только мы рассаживаемся. Блондин садится вперед к водителю, а Брюнет назад – ко мне. Оказываюсь возле окна и могу смотреть вниз на пролетающий город. Мысленно фыркаю: то, что только называется городом.

Брюнет видит, что практически прижимаюсь носом к стеклу. Протеста не выражает, просто следит за моими движениями, дабы предотвратить попытки сопротивления. Но я не собираюсь сопротивляться.

Флайер стремительно набирает скорость и высоту, и очень скоро серый Нижний мир с обветшалыми строениями остается позади. На мгновение захватывает дыхание – Верхний мир!

Давно не питаю иллюзий по поводу возвращения сюда. Теперь я знаю изнанку нашего мироустройства, и красота Верхнего мира никогда не сумеет стереть понимание того, за счет чего она достигается. Но волнение все равно присутствует. Четыре года мне не доводилось здесь бывать. С того самого дня, когда отцу объявили приговор…

Зажмуриваюсь, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Воспоминания вдруг оживают так ярко, что хочется кричать.

– Кэмерон! Это все ошибка! Не переживай, мы все исправим! Кэмерон! – кричит отец, когда его уводят в наручниках из зала суда.

А я сижу на скамье, сжав ладони между ног, и смотрю ему вслед, не в силах даже ответить. Он ждет от меня слов, слез, хотя бы беспомощного крика: «Папа!» Но я молчу и смотрю ему вслед, еще не веря, не осознавая, что так бывает.

А потом возле меня вырастает пожилая женщина в сером платье ниже колен и гладко зачесанными жидкими волосами.

– Кэмерон, мальчик мой, нам пора, – говорит она.

Вскидываю на нее удивленные глаза, услышав это обращение…

– Эй, ты в порядке? – Чья-то рука касается моего плеча, и меня вырывает из водоворота воспоминаний, словно пробку из бутылки.

Натыкаюсь на встревоженные глаза Брюнета.

– В полном, – бормочу и отодвигаюсь от окна. Откидываюсь на сиденье, скрестив руки на груди.

– Почти приехали, – зачем-то говорит мой конвоир.

Не отвечаю, а лишь поджимаю губы. Если приехали, значит, увеселительная прогулка закончилась, и скоро будет точно не до смеха.

Флайер опускается в крытом гараже. Гараж ярко освещен – в Верхнем мире электричество не экономят. Мы выходим, а водитель уводит аппарат в глубь помещения.

Теперь идем не друг за другом, а в ряд. «Похитители» устраиваются по обе стороны от меня. Оказавшись в Верхнем мире, они ведут себя более расслабленно, даже начинают разговаривать. Слушаю в пол-уха. Брюнет говорит что-то о том, какое выражение лица было у того типа в синем, который допрашивал меня, когда они появились. Дальше не слушаю вообще. Не считаю правильным высмеивать кого бы то ни было в его отсутствие. Что-то в допросной они не удостоили его даже банального приветствия.

Мы подходим к дверям. Блондин проходит вперед, а потом останавливается так, что еле успеваю затормозить, чтобы не врезаться в его широкую спину. Поворачивается, чуть наклоняется и кладет руки сразу на оба моих плеча. Еле сдерживаюсь, чтобы не шарахнуться в сторону. Тем не менее вздрагиваю, и это никак не скроешь, но Блондин почему-то делает вид, что ничего не заметил.

– Кэмерон, сейчас Питер устроит тебя на ночь, а завтра у нас будет серьезный разговор. Хорошо?

Тон у него другой, совсем не такой, как в допросной. Мягкий. Он говорит со мной как с ребенком. Как с очень глупым ребенком. Это его «хорошо» вызывает желание поморщиться, но сдерживаюсь.

– Хорошо, – эхом слетает с моих губ.

Но Блондин все еще держит меня за плечи.

– Ты же не будешь делать глупостей?

А эта фраза вызывает кривую усмешку. Интересно, что он подразумевает под «глупостями»?

Не сдерживаюсь:

– Не буду ли я резать вены или прыгать из окон?

Блондин хмурится.

– Если возникнет такое желание, имей в виду, окна защищены, максимум, что ты сможешь сделать, это разбить об них голову.

Дяденька, да ты юморист…

– Острые предметы оставьте, и сочтемся, – отвечаю ему в тон.

Брови Блондина, такие же светлые, как и волосы, удивленно ползут вверх, и он наконец-то отпускает меня и отходит на пару шагов. Смотрит оценивающе. Наверное, решает, шучу ли. Не шучу.

– Ладно, до завтра, – говорит, наконец. Зато, по крайней мере, уже нормальным, а не покровительственным тоном. И то хлеб.

– До встречи, – отвечаю вежливо. Мне обещали нормальный ночлег, и глупо было бы этим не воспользоваться из-за желания пререкаться.

На этом и расходимся. Блондин идет в одну сторону, а Брюнет увлекает меня в другую.

– Меня зовут Питер, – представляется, хотя в этом нет никакого смысла.

– Кэмерон, – отвечаю так же бессмысленно: он прекрасно знает, как меня зовут, а Блондин только что назвал мне его имя.

– Ты не бойся, – продолжает Питер, – мы не хотим ничего плохого. У нас есть к тебе предложение, которое, возможно, тебя заинтересует.

Не останавливаясь, поднимаю глаза и смотрю на него. Понимаю, что он младше, чем мне сначала показалось из-за строгой формы и серьезного выражения лица. Двадцать, максимум двадцать два.

– А если не заинтересует? – спрашиваю прямо.

– Мы вернем тебя обратно, – так же прямо отвечает Пит.

Усмехаюсь и даже не пытаюсь этого скрыть.

– Что? – не понимает Брюнет.

Дергаю плечом и игнорирую вопрос. Чувствую, что завтра мне еще придется болтать гораздо больше, чем мне бы хотелось.

Глава 3

Горячий душ, по-настоящему вкусный сбалансированный ужин на гладком подносе, мягкая постель – все это воспоминания о прежней жизни, кажущиеся теперь нереальными и чужими. А еще знаю, что за все в этой жизни приходится платить, поэтому кусок в горло не лезет.

Заставляю себя поесть, а потом помыться. Не помню, когда в последний раз приходилось мыться в горячей воде. У нас в общежитии и холодная – дефицит. Мыться приходится быстро: во-первых, в душ всегда очередь, во-вторых, в ледяной воде долго возиться не станешь. Хотя, конечно, со временем ко всему привыкаешь.

Выхожу из душа, завернувшись в огромное пушистое полотенце, и подхожу к зеркалу. Тянет меня сегодня к зеркалам. То, что вижу, не нравится еще больше. Без одежды выгляжу еще младше, а с отросшими волосами, свободными от вечной кепки, слишком напоминаю девчонку. Вот этого нам точно не надо…

Роюсь в ящиках стола. Острые предметы таки не убрали, и я нахожу ножницы. Не знаю, хватило бы их остроты, чтобы перерезать вены, но волосы стригу ими без труда. Получается неровно и совсем некрасиво, но меня устраивает.

Одеваюсь в чистую, приятно пахнущую стиральным порошком пижаму, почти подходящую по размеру, и ложусь спать. Сон не идет, а из головы так и не выходят события сегодняшнего дня. Брюнета зовут Питер, Блондин так и не представился. Но на то, кто они такие, не было даже намека. Форму не знаю, да и знаков отличия никаких. Тем не менее к Блондину обращались «сэр». Военные? Нет, у них зеленая форма. Полиция? Серая и синяя, но другого оттенка. Явно какое-то особое подразделение, вот только чье?

За этими размышлениями и проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь, когда за окнами совсем светло. Как ни странно, меня никто не будил. Редкостная доброта, подозрительная. Что же им такого может быть от меня нужно, если у меня ничего нет?

Чищу зубы новенькой щеткой, только что вытащенной и полиэтилена. Расчесываюсь. Ищу свою одежду, но с удивлением обнаруживаю аккуратно сложенный черный комбинезон. Моих вещей – ни следа. Видимо, стащили еще вчера, стоило мне зайти в душ. Ночью они беззвучно не пробрались бы.

Одеваюсь в непривычную вещь. Снова большеват, но некритично. Рукава и штанины подворачиваю. Ботинки впору, надо же. И как им только удалось достать нужный размер?

Кепка!

Вспоминаю о ней, и сердце заходится трелью.

Обыскиваю всю комнату, даже заглядываю под кровать и под стол. Ее нет. Кепки, с которой я не расстаюсь уже не один год, нет, ее забрали вместе с остальной одеждой. Одеждой ни капельки не дорожу, но кепка…

Кружу по комнате в бессильной ярости. Кулаки сжимаются сами собой, но ничего не могу поделать. Снова.

В этот момент в дверь кто-то стучит. Неслыханная вежливость.

– Открыто! – отзываюсь зло. Можно подумать, у меня была возможность запереть дверь изнутри.

Отсутствие кепки разозлило не на шутку.

На пороге уже знакомый мне со вчерашнего дня Питер.

– Привет, – улыбается.

Он. Мне. Улыбается.

– Где моя кепка? – это все, что интересует меня в данный момент.

Пит теряется от моего резкого тона. Удивленно моргает, чешет затылок.

– Не знаю, наверно, забрали с остальными вещами.

– Мне. Нужна. Моя. Кепка, – говорю медленно, с расстановкой, чеканя каждое слово, чтобы не пришлось повторять и до него точно дошла важность требуемого предмета.

– Ну извини, ничем не могу помочь. – Парень тоже начинает злиться. – Я тебе не гардеробщик.

Выдерживаю его взгляд.

– А кто ты? – спрашиваю.

– За этим я и пришел. Сейчас все тебе объяснят.

– И вернете кепку? – тут же пытаюсь поймать на слове.

– Да на кой черт тебе эта кепка? – взрывается Питер.

Силой воли усмиряю рвущийся наружу гнев. Так, ясно, от этого ничего не добьешься.

– Ладно, – решаю, – веди к тому, кто имеет полномочия.

– Полномочия вернуть тебе кепку? – Питер начинает веселиться.

Награждаю его тяжелым взглядом.

– И это тоже.

И, обойдя его по дуге, выхожу в коридор.

***

Мы идем по ярко освещенным коридорам. Кое-где, где коридоры расширяются, стоят диваны и мягкие пуфики, журнальные столики, кувшины с прозрачной – прозрачной! – водой. Но людей нет, все абсолютно пусто, безжизненно и стерильно. Похоже, лишние свидетели моего присутствия здесь никому не нужны.

– Заходи, борец за свободу головных уборов, – усмехается Питер, открывая передо мной одну из безликих дверей.

У кого-то явно хорошее настроение. Одариваю его еще одним злобным взглядом и, принимая приглашение, вхожу.

Это кабинет, большой и светлый, благодаря огромному окну во всю стену, из которого открывается прекрасный вид на город. У стены стоит стол, перед ним – два мягких кресла. С другой стороны стола сидит вчерашний Блондин. Вид у него тоже благодушный, но мне это хорошего настроения не прибавляет. Когда влиятельные люди улыбаются тебе без всякой причины – жди беды.

– Ну здравствуй, Кэмерон. Как спалось? – приветствует он.

– Здравствуйте, – отвечаю, сочтя вопрос о сне риторическим.

– Присаживайся, – кивает Блондин на одно из кресел.

– Мне выйти, сэр? – тут же подает голос Питер.

Почему-то не хочу, чтобы он выходил.

Блондин одаривает Пита оценивающим взглядом, а потом устремляет его на меня. Мысли он, что ли, читает? Потом откидывается на спинку кресла, сложив перед собой руки на столешнице.

– Как скажет Кэмерон.

Теперь на меня устремляются две пары глаз. Мне это не нравится. Ненавижу повышенное внимание.

Дергаю плечом.

– Без разницы.

Но Блондин проницателен больше, чем нужно.

– Останься, – кивает он помощнику.

Тогда Питер закрывает дверь и садится в соседнее кресло.

Я давно не верю людям и жду от них только подвоха. Но Брюнет попроще, что ли, а с Блондином чувствую себя совсем не в своей тарелке. Но приходится терпеть.

– Итак, Кэмерон, я думаю, у тебя к нам множество вопросов, – начинает хозяин кабинета. – Зачем ты здесь, зачем мы забрали тебя…

– Кто вы? – прерываю его явно давно и тщательно подготовленную речь.

Блондин сбивается, бросает на меня недовольный взгляд из-под светлых ресниц, но быстро берет себя в руки и снова становится сама любезность.

– Можешь считать нас специальным подразделением.

– Подразделением чего? – не удовлетворяюсь ответом. – Разведка? Наркоконтроль? Полиция? Служба безопасности?

«Не слишком ли много вопросов?» – так и читается на лице собеседника, будто и не он только что начинал речь о том, что мне есть, что спросить. Он явно колеблется, стоит ли мне говорить, но потом все же коротко изрекает:

– СБ.

Понятно. Поджимаю губы. Для этих типов практически нет ограничений в полномочиях. Вот почему полиция Нижнего мира так поджала хвосты при их виде.

Блондин внимательно следит за выражением моего лица, потом интересуется:

– Теперь мы можем продолжить?

Вы можете даже сжечь меня на костре посреди главной площади и сказать, что это меры безопасности государства… Ясное дело, не говорю этого вслух, только киваю. Думаю, он все и так прочел по моим глазам.

– Итак. – Переплетает на столе длинные ухоженные пальцы жителя Верхнего мира. – Меня зовут полковник Коннери, полковник Сэм Коннери. Можешь обращаться ко мне «полковник». – Можно подумать, мне бы пришло в голову назвать его «дядюшка Сэм». Киваю. – Я бы хотел тебе кое-что предложить, – продолжает полковник, – но сначала я должен узнать о тебе некоторые детали.

– Вы ведь уже узнали обо мне больше, чем знаю я сам, – решаю говорить начистоту.

– Отчасти, – соглашается Коннери, – но мне известны факты, меня же интересуют мотивы. Например, почему ты лишил мальчика глаза?

«Мальчика», ну надо же. Что я могу сказать? Что у меня не было выбора? Что это была самооборона? Что… Никто тут не ждет от меня умных речей и рассуждений, поэтому отвечаю коротко и грубо:

– Потому что этот «мальчик» чуть не лишил меня задницы.

Питер внезапно закашливается. Полковник хмурится. Надеюсь, однажды кто-нибудь скажет Питу, что маскировать хохот кашлем – избитая классика.

– То есть, ты спасал свою жизнь? – продолжает Коннери. Что ж, в выдержке мужику не откажешь.

Пожимаю плечами.

– Я сказал, что спасал.

По-прежнему не думаю, что моей жизни что-то угрожало. Цель Боба была унизить и подчинить.

– Хорошо, – принимает ответ полковник. – А другой? Морис Рамзи?

Сглатываю. Вспоминаю испуганные глаза Мо.

– Ложь! – Не буду оправдываться. Если не верят, их личное дело.

Но я ошибаюсь, Коннери не собирается обвинять, только добавляет:

– В его шее была та же отвертка, что и в глазу Клемменса.

Хочу промолчать и снова сделать каменное выражение лица, но не могу. Наверное, слишком много молчу все эти годы.

– И как вы себе это представляете? – Сжимаю пальцами подлокотники кресла, а корпусом подаюсь вперед. – Я вонзаю отвертку в Боба, потом выдергиваю ее, стряхиваю глазное яблоко и нападаю на Мо? Зачем?

– Убрать свидетеля? – предполагает полковник.

– Мне нужна была бы автоматная очередь, чтобы убрать всех свидетелей, – отрезаю жестко.

– Хорошо. – Барабанит пальцами с ровно остриженными ногтями по столешнице. – Что ты делал после того, как воткнул отвертку в глаз Роберта?

– Натягивал штаны, – отвечаю чистую правду и замечаю краем глаза, как бледнеет Питер. Кажется, он только сейчас понимает, что слова про задницу не были метафорой.

– И кто же, по-твоему, убил Мориса Рамзи? – не отстает Коннери. Уж его-то история со штанами не впечатлила.

Боб. Кто же еще? Отвечаю:

– Меня там не было. – Не буду говорить о том, чего не видели собственные глаза.

– Хорошо. – Уголок рта полковника почему-то ползет вверх, будто ему понравились мои ответы. – Думаю, на данный момент мы уже кое-что прояснили. – Только приподнимаю брови и молчу. Что он там для себя прояснил, понятия не имею. – А теперь перейдем к делу. – Он тянется к ящику стола и достает кипу фотографий. Напечатанные на бумаге снимки – это немыслимая роскошь, мне очень давно не доводилось их видеть. – Смотри. – Коннери кладет пачку на стол и подвигает ко мне одним пальцем. Его взгляд мрачнеет.

Передвигаюсь на край сиденья и смотрю на фотографии. На первой какое-то разрушенное здание. Явно Верхний мир, позолота на сломанной крыше. Рядом мертвые тела, изувеченные, изломанные, кое-где куски тел. Кровь, много крови.

Полковник внимательно следит за моей реакцией, но я не впадаю в истерику и спокойно убираю верхний снимок из стопки и смотрю следующий. Мне уже приходилось видеть столько крови и грязи, что еще несколько фотографий не подорвет мою психику.

На следующем снимке снова кровь и тела. Обломки флайера посреди когда-то жилого дома.

– Что думаешь? – интересуется полковник.

– Что я видел картинки и получше, – отвечаю равнодушно, отодвигаю от себя фотографии.

– И тебе не жаль этих людей?

– Мне никого не жаль. – Не моргаю и не отвожу глаз, смотрю прямо на него, как и он на меня.

– Почему?

– Если ничего не можешь изменить, жалось никому не нужна.

– Хм. – Коннери, кажется, удивлен. – Я думал, ты скажешь, что тебе не жаль их, потому что никто не жалеет тебя, – признается.

Пожимаю плечами.

– А почему меня должен кто-то жалеть?

– Но тебе не нравится то, что ты видишь? – не унимается Коннери, бросает взгляд на фотографии.

Не вижу смысла лгать.

– Ошметки тел – не лучший пейзаж, – говорю честно. – А если вы о том, желаю ли я зла незнакомым мне людям, то нет. Я их не знаю, они меня тоже.

Полковник выглядит довольным. С чего бы?

– А если бы у тебя была возможность предотвратить кровопролитие?

Не ведусь на провокацию, не понимаю, чего он хочет и на что намекает.

– Предотвращать – ваша работа, – говорю достаточно дерзко.

Начинается борьба взглядов. Питер притих на соседнем стуле. Дышит ли он там вообще?

– Хорошо, – вздыхает Коннери и сгребает фотографии обратно в ящик. Потом снова впивается в меня взглядом. – Три таких теракта произошли в этом году. С момента последнего прошло около шести месяцев. Людные улицы, театры, места скопления людей. Есть подозрения, что этим занимаются жители Нижнего мира.

Ну конечно же, Нижний мир всегда виноват в проблемах Верхнего. На меня вдруг нападает апатия. Они что, решат сейчас обвинить меня еще и во взрывах?

Снова подаюсь вперед, не пытаясь изображать вежливость.

– Ну так перевешайте всех подозреваемых, и дело с концом.

– Значит, такого ты мнения о правосудии? – приподнимает Коннери бровь.

– Мое мнение я оставлю при себе, – отвечаю и отворачиваюсь от него, смотрю в окно и молчу. Все, хватит с меня.

– Кэмерон, послушай меня, – полковник удивительно терпелив. – Сейчас мы получили информацию о том, что кто-то скупает материалы, предназначенные для создания похожих бомб. Наши аналитики полагают, что планируется еще один теракт. Все сделано мастерски, концов не найти. Мы долго вели расследование и, сопоставив данные камер наблюдения, вышли на банду из Нижнего мира. Мы можем, как ты сказал, перевешать всех, но это ничего не изменит, потому что заказчик останется жив и здоров и найдет себе новых исполнителей. Наша цель – найти того, кто все это финансирует.

Кажется, он искренен в своем желании. Ну надо же, энтузиаст, преданный своему делу.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спрашиваю прямо.

– Потому что банда Нижнего мира – это банда подростков, и нам нужен свой человек среди них, чтобы выяснить имя заказчика.

Несколько секунд смотрю на него и тупо моргаю, не веря, что он сказал это всерьез. А когда понимаю, что так и есть, не выдерживаю и начинаю смеяться, громко, долго, бесконтрольно. Наверное, это и называется истерикой.

– И вы решили взять первого… попавшегося… подростка… из тюрьмы и завербовать? – выдаю сквозь хохот.

Полковник смотрит осуждающе.

Мой смех резко прекращается. Понимаю:

– Не первого. Ведь так? Есть и другие?

– Это тебя точно не касается, – отрезает Коннери, только подтверждая мою правоту.

– Хорошо, почему я? – Вот уж что мне непонятно.

– Ты умеешь бороться за свою жизнь, – отвечает полковник с таким видом, будто спрашиваю несусветную глупость.

– И?.. – подсказываю.

– И, очевидно, у тебя есть мозги, – нехотя продолжает.

– И еще у вас есть, чем меня подкупить, а заодно угрожать, чтобы быть уверенными в моей верности, – жестко заканчиваю за него, внезапно охватив всю целостность картины. – Мой отец.

– Твой отец, – соглашается Коннери. – Мы обещаем ему полную амнистию в том случае, если ты поможешь нам раскрыть это дело.

Хмыкаю. Звучит красиво, вот только…

– Не амнистию, а снятие всех обвинений, – заявляю. – Мой отец осужден несправедливо.

– У меня другая информация. – Полковник снова тянется к ящику стола, на этот раз к правому, и извлекает оттуда планшет. Несколько секунд роется в нем, потом официальным тоном зачитывает: – Ричард Феррис под действием алкогольного опьянения сел за руль транспортного средства, флайера, госномер… так, пропустим… И врезался в другое транспортное средство, в следствие чего скончалась жена обвиняемого Кира Феррис. По показаниям соседей, Феррисы поссорились накануне, что дает повод предполагать, что Ричард Феррис умышленно избавился от супруги, – победно заканчивает Коннери и поднимает на меня глаза.

– Зачем перед умышленным убийством напиваться? – интересуюсь.

– Для смелости, – тут же отвечает он.

Да, помню, так и говорил прокурор на суде.

Пальцы вновь сжимаются на подлокотнике.

– Мой отец любил мою мать. И он не был пьян. Алкоголь, который нашли у него в крови – успокоительное, он выпил его перед заключением важной сделки, на которую они и ехали тем утром. У флайера отказали тормоза, именно поэтому они разбились!

– Проверка транспортного средства не подтвердила эту версию. – Коннери принимается пролистывать материалы дела.

Сжимаю зубы, чтобы не закричать. Выдыхаю, стараюсь говорить спокойно.

– Проверка не проводилась. У нас не было на это денег, потому что все имущество ушло на погашение неустойки по той сделке, которую отец не совершил из-за аварии. Черт! – все-таки срываюсь. – Вы же знаете правила! Если есть деньги, тебя оправдают, если ты все потерял, за тебя не вступится никто!

Коннери смотрит на меня бесконечно долгую минуту. Очевидно, раздумывая, имеет ли моя версия случившихся событий право на существование. Молчу. Я знаю правду. И знаю, что все было именно так, как говорю. Мне только неизвестно, сами ли отказали тормоза во флайере моих родителей, или их кто-то испортил, но в невиновности папы не сомневаюсь.

– Хорошо, – решает вдруг полковник. – Если ты поможешь нам, я помогу тебе. Даю слово.

Усмехаюсь. Рассмешил.

– Письменно, – отрезаю, – договор, подписи, гарантии. Я не поверю вам на слово.

– Хорошо, – соглашается полковник. – Что-нибудь еще?

– Да. Верните мою кепку.

***

Питер провожает меня обратно в комнату.

Идем в молчании, каждый думает о своем. Хотя, по правде, не знаю, о чем думать, в голове сумбур. После однообразия, длящегося изо дня в день годами, за последние двое суток случилось слишком многое.

– Если ты согласишься, я буду твоим связным, – неожиданно говорит Питер.

Ну конечно, психологи СБ верны классике: связным становится знакомый человек.

Дергаю плечом.

– Хорошо.

– Все это время ты будешь выходить на связь только со мной, – зачем-то уточняет.

– Хорошо, – повторяю, не понимая, к чему он ведет.

– Мы должны доверять друг другу.

Ах, вот он о чем.

– Пит… Можно я буду звать тебя Пит? – Дожидаюсь кивка и продолжаю: – Пит, я никому не доверяю. А доверять мне или нет, решать тебе.

Питер замолкает, и несколько минут мы идем молча. Уже у самой двери во временно мою комнату он признается:

– Я просился сам пойти тайным агентом, по возрасту я бы еще смог, но полковник запретил.

Бросаю на него взгляд и соглашаюсь:

– Он прав. Ты не сошел бы за своего.

– Я бы переоделся, перепачкался…

Улыбаюсь. Он старше меня, но беззаботная жизнь Верхнего мира оставила в нем детскую наивность.

– Ты думаешь, «нижние» отличаются от «верхних» только грязью?

Не знаю, зачем разговариваю с ним. Не люблю пустой треп, а ничем другим нашу беседу не назовешь.

– Конечно же нет, – обижается Питер, но не даю ему продолжить. Ни к чему это.

– Полковник прав, – повторяю. – Тебя раскусили бы в первые несколько минут. – Пит хмурится. – У тебя лицо не обветренное, – говорю и захожу в комнату.

Дверь закрывается, отрезая от меня удивленного собеседника. Несколько секунд стою и задумчиво смотрю на нее.

Невольно проникаюсь уважением к Коннери. Удивительно добродушный парень этот Пит, нельзя его в Нижний мир…

Глава 4

Девочка смеется, летнее солнце отражается в капельках росы на газоне…

Яркие банты и яркое платье…

Искренний смех…

Просыпаюсь и поднимаюсь рывком. Мчусь в ванную, чтобы умыться ледяной водой и прийти в себя. Снова этот проклятый сон, снова эта девочка!

В дверь стучат. Не реагирую несколько секунд, судорожно сжимая кулаки и усмиряя тяжелое дыхание. Потом цепляю маску спокойствия и иду открывать.

– Ты же говорил, что не гардеробщик, – усмехаюсь, обнаруживая Питера с моей кепкой в руках на пороге.

Он кривится.

– Очень смешно. Держи свою ценность, остряк.

Вырываю желанный предмет из его рук, будто без него мне трудно дышать, и тут же напяливаю на себя.

– Что тебе от этой кепки? – комментирует мой будущий связной. – Пол-лица закрывает.

В этом и суть, но только отмахиваюсь.

– Пошли, – торопит меня Питер. – Нас ждет полковник.

– Зачем?

– Это я обязан ему докладывать о своих действиях, а не наоборот, – неудачно острит Пит.

Морщусь. Не спорю.

– Пошли.

Мне нечего собирать: одежда, которую мне выдали, на мне, другой у меня нет, кепку вернули. Поэтому послушно выхожу вслед за своим будущим связным. Связной… Даже звучит нереалистично.

Впрочем, буду ли я шпионом и будет ли у меня этот самый связной, пока не факт. Мне нужны гарантии, которых мне пока никто не предоставил. Пустой треп, снова только треп.

Коридоры, которыми мы следуем, так же пусты, как и вчера, – путь снова расчищен. Похоже, я нечто вроде секретного проекта. Какая честь, господа эсбэшники!

– Почему никого нет? – решаюсь воспользоваться хорошим расположением Питера и спросить.

– О тебе никто не должен знать, – ожидаемо.

Хмыкаю.

– Боитесь утечки?

– Осторожность лишней не бывает, – отвечает проводник с интонацией, подозрительно смахивающей на тон полковника.

На это возразить нечего, поэтому замолкаю.

Мы снова оказываемся у кабинета Коннери, в котором состоялась наша первая беседа. По правде говоря, не понимаю, почему вчера этим все и ограничилось, меня отвели в комнату и оставили (дословно) «отдыхать». Хотят усмирить бдительность?

Что бы они ни планировали, тот, кто годами недоедал, недосыпал и находился в постоянном холоде, никогда не откажется от теплой постели и сытной еды.

Дверь ползет в сторону, а Пит отходит, делая мне приглашающий жест.

Хмурюсь.

– Ты не идешь?

– Беседа приватная. – Мне кажется, или в голосе Пита обида?

Пожимаю плечами и захожу в кабинет, дверь со змеиным шипением ползет за спиной, чтобы вернуться на свое место.

– Доброе утро, Кэмерон. – Полковник снова за столом сбоку от огромного окна. Бодр, свеж и подтянут.

– Утро, полковник, – отвечаю. Добрым оно мне не кажется, равно как и любое другое. То, что здесь тепло и светло, еще не значит, что мне не следует опасаться за свою жизнь.

Коннери кивает, принимая мой ответ, и делает приглашающий жест в сторону кресла для посетителей. Сажусь.

– Тебе хотелось гарантий, – сообщает полковник без театральных пауз, и на том спасибо. – Вот они. – Он подвигает мне лист, лежащий перед ним. – Читать умеешь?

Игнорирую вопрос человека, прекрасно знающего, что до двенадцати лет у меня была возможность посещать школу, и впиваюсь взглядом в мелкий шрифт напечатанного на бумаге текста. Договор короток, но предельно ясен: я, Кэмерон Феррис, обязуюсь тайно участвовать в операции по поимке террористической группировки, в случае ареста главы которой, с моего отца, Ричарда Ферриса, будут сняты все предъявленные ранее обвинения, и он будет немедленно освобожден.

Отрываю глаза от текста.

– Даже временное жилье в Верхнем мире? – удивляюсь.

– Пока твой отец не восстановится и не найдет работу, – кивает Коннери. – Это дело очень важно для государства, и оно готово платить. Разумеется, если твои услуги окажутся полезными.

– Разумеется, – отвечаю эхом. Еще раз пробегаю глазами текст, потом отодвигаю от себя лист, поднимаю голову. – Ну и что? Это бумага. Ее можно сжечь, и поминай как звали.

Но полковник ни капли не смущен, он готов к моей реакции.

– Если мы подпишем эту бумагу, то прямо сейчас мы с тобой едем в офис Центрального банка, где арендуем ячейку, пароль к которой будешь знать только ты. Подходит?

Надеюсь, козырек кепки достаточно скрывает лицо, и полковник не видит, как загорелись у меня глаза. Это все выглядит таким реальным… Черт, это может быть правдой! Плевать, что я не шпион, где я, а где террористы, но, черт возьми, это шанс, то, чего у меня не было все эти годы.

– Подходит, – отвечаю сдержанно, хотя мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

На губах полковника легкая улыбка, в которой только слепой не заметит самодовольства. Конечно же он знал, что я на все соглашусь. Коннери подписывает договор и протягивает мне ручку. В последний момент понимаю, что у меня нет даже подписи, пишу в графе свою фамилию. Почерк неровный, мне не приходилось держать в руках пишущие принадлежности не один год.

– И все же, почему я?

Все, договор подписан, пути назад для меня нет, но хочу знать.

Коннери приподнимает брови.

– Я думал, мы вчера все выяснили. Нам есть, что тебе предложить, ты подходишь по возрасту и складу ума.

– Много других, кто подойдет под это описание.

– Не думаю. – Полковник дарит мне внимательный взгляд, явно раздосадованный моим упорством, и тянется к ящику стола.

Снова снимки. Коннери медленно, словно смакуя мою реакцию на каждое свое движение, раскладывает фотографии в ряд. Одну за одной, одну за одной…

Сглатываю. Каждый снимок как удар под дых.

– Других много, – произносит полковник, – но никто из них не умудрился в течение четырех лет водить за нос кучу народа, прикрываясь только опечаткой в документах.

Больше ничего не следует говорить. Вот теперь карты раскрыты. Смотрю на Коннери, не моргая, поражаясь и, признаю, даже восхищаясь этим человеком. Зная правду, рискнуть отправить меня…

– Питер не в курсе, – получаю ответ еще прежде, чем успеваю задать вопрос. – Это ни к чему. Этот разговор только между нами, буду обращаться к тебе так же, как и раньше. – Придушенно киваю, все еще не найдя в себе сил оторваться от снимков. Четыре года эти лица оставались лишь в моей памяти. – Итак, – Коннери приподнимается, – едем в банк?

– Можно еще минуту? – голос звучит придушенно.

По лицу полковника скользит понимание, и он смущенно отводит глаза.

– Конечно, – отходит к окну.

А я еще целую бесценную минуту сижу и смотрю на яркие снимки. На смеющуюся девочку и ее счастливых родителей, которых так часто вижу во сне.

Минута истекает. Решительно поднимаюсь. Нет смысла продлевать агонию. Этих людей больше нет.

– Ты в порядке? – Кажется, полковник обеспокоен моей сентиментальностью.

– Разумеется, – отвечаю уже твердым голосом.

Полковник удовлетворен.

***

А уже через час мы и правда оказываемся в отделении Центрального банка и закладываем договор в ячейку.

Выгляжу нелепо в вещах с чужого плеча в компании одетого с иголочки эсбэшника. Люди удивленно оборачиваются на нас, провожают взглядами, когда выходим из флайера, когда заходим в банк и идем через огромный зал к менеджеру, с которым у Коннери заранее назначена встреча. Да и сам клерк смотрит на меня с плохо скрываемым любопытством, но под тяжелым взглядом полковника не решается ничего спросить и усиленно клеит на лицо профессиональную улыбку доброжелательного идиота. Клиентоориентированный сервис, мать его…

А когда возвращаемся во флайер, и молчаливый водитель несколькими уверенными движениями поднимает его в воздух и ловко встраивается в транспортную магистраль, Коннери склоняется ко мне и спрашивает:

– Все нормально?

Непроизвольно дергаюсь. Чертовы рефлексы – не терплю приближения посторонних. А посторонние для меня все.

Пожимаю плечом.

– Порядок.

Полковник хмурится, но не настаивает на откровенностях. Просто сидит напротив, сложив руки на груди, и наблюдает. Стискиваю зубы. Ощущение, что его взгляд сейчас протрет во мне дыру. Что он вообще пытается разглядеть?

К черту Коннери. Отворачиваюсь и всю дорогу смотрю в окно. Узнаю некоторые районы, отмечаю множество новых высоток, выросших то там, то здесь за прошедшие несколько лет. Холодные острые шпили смотрят в небо, напоминая иголки дикобраза…

***

Питер встречает нас в гараже и провожает меня до комнаты, где на столе уже дожидается самоподогревающий пищу поднос с ароматным обедом. Проводник оставляет меня пировать в одиночестве и обещает прийти через час.

Принимаюсь за еду, пытаясь выкинуть из головы лишние мысли и просто наслаждаться вкусом.

Я не из тех, кто готов продаться за тарелку еды. Таких на заводе было большинство, и не мне их судить. Но где-то в глубине души приятно осознавать, что мне удалось продаться за нечто большее, а вкусная пища – всего лишь бонус.

Питер возвращается ровно через час. Вид у него не слишком радостный, кто его знает отчего, но мне почему-то кажется, что все из-за того, что его не посвятили с утра в наши с полковником дела.

Тем не менее Пит не спрашивает, куда мы ездили и что делали, а я не горю желанием делиться впечатлениями. Между мной и содержимым банковской ячейки еще целая пропасть.

– Куда мы идем?

Питер бросает на меня удивленный взгляд, не ожидая вопроса.

– Для проведения первого инструктажа.

– А сколько их будет?

Пожимает плечами.

– На усмотрение полковника.

Звучит как: «На все воля Божья». Оставляю свое мнение при себе. Вряд ли оно кому-нибудь интересно.

К моему удивлению, мы не идем в кабинет полковника, а проходим по коридору дальше и входим в двери с внушительной табличкой «Конференц-зал».

Очевидно, этот зал предназначен для очень скромных конференций, потому как там обнаруживается только большой экран в человеческий рост и три ряда скамеек.

А еще здесь Коннери.

– Здравствуй, Кэмерон, – приветствует он, будто мы с ним не виделись чуть больше часа назад.

– Здравствуйте, – бормочу.

– Присаживайся, присаживайся.

Не задаю вопросов, послушно сажусь на мягкую скамью в первом ряду, полковник тоже устраивается на ней, но на приличном расстоянии от меня. Видимо, уже сообразил, что лучше не нарушать мое личное пространство.

Пит в это время подходит к экрану, который тут же оживает, стоит тому взять в руки пульт управления.

– Питер расскажет все, что тебе необходимо знать о банде Проклятых, – поясняет Коннери.

– Хорошо, – отвечаю только потому, что мне кажется, от меня ждут ответа.

На несколько секунд повисает молчание, будто от меня ожидают еще каких-то реплик, но я молчу.

Тогда Питер откашливается и начинает. На экране появляется лицо.

– Это главарь банды, Фредерик Коэн…

Прищуриваюсь, внимательно вглядываясь в незнакомую физиономию. Это парень лет двадцати с небольшим. Тощий, как и все обитатели Нижнего мира. Впалые щеки с трехдневной щетиной. Глубоко и близко посаженные глаза. Мохнатые брови и кривой шрам от внешнего края брови до уголка губ. Словом, совсем непривлекательный тип. Выражение глаз – злое.

Кадры сменяются. Вот камера запечатлела Коэна, выходящего из подземки в Верхнем мире. Вот он идет по улице. Вот стоит на стоянке флайеров…

– Коэну двадцать один год, – продолжает Питер, – он самый старший среди Проклятых. Сирота, о его родителях ничего не известно…

Зачем мне эта информация? Родился, учился… Хотя учился, конечно, не наш вариант.

– Как он стал главарем? – невежливо прерываю лектора. – Он основал банду?

Мне наплевать на биографические данные этого парня, мне важно знать, что он из себя представляет. Человек, собравший людей и заставивший их делать одно дело, должен обладать недюжинными организаторскими способностями и непременно мозгами.

– Нет. – Питер подготовился, и мой вопрос его не смущает. – Его взял под крыло бывший основатель, Джек Смирроу. В прошлом году Смирроу был убит Коэном, к которому и перешла вся власть. До совершения терактов, во время или после, узнать не удалось.

– Понятно, – киваю. Уже легче.

– Второе важное лицо, правая рука Коэна, – продолжает Брюнет, – Райан Кесседи, восемнадцать или девятнадцать лет. – На экране появляется новое лицо, куда менее кровожадное и озлобленное, чем у главаря. Впрочем, и добродушием этот тип явно не отличается. По мне, так лицо заместителя Коэна вообще ничего не выражает. Обычный парень. Худой. Темные коротко остриженные волосы и карие до черноты глаза. Тонкий белый шрам вертикально пресекает левую бровь ближе к виску. – Четыре года назад, когда произошел глобальный крах базы данных, информация об этом парне была безвозвратно утеряна, – докладывает Пит, – поэтому, кроме имени, у нас ничего нет. Даже неизвестно, дано ли это имя ему при рождении, или он сам его придумал.

Киваю, принимая информацию к сведению. О крахе системы четырехлетней давности известно всем. Долгое время это происшествие считалось диверсией, а не несчастным случаем, но виновных так и не нашли.

Думаю, многие возблагодарили Бога, а заодно и того, кто действовал от его имени, взламывая систему. И я в том числе. База «полетела» как раз во время судебного процесса над моим отцом, а при ее восстановлении в мои документы закралась ошибка, которая до сих пор здорово помогала мне выжить.

Пытаюсь сосредоточиться и не думать о постороннем. Коннери не сводит с меня глаз, а Питер серьезен, как на экзамене.

– Брэдли Попс. – Фото меняется. – Четырнадцать…

Курносое веснушчатое лицо рыжего Брэдли Попса сменяется другим. Этот парень постарше. Прямой нос. Тонкие губы. Светлые, почти бесцветные глаза и светлые отросшие волосы до плеч.

– Филипп Каповски. Девятнадцать, – рассказывает Питер. – Родился и вырос в Нижнем мире, его отец до самой смерти работал в «нижнем» патруле, а потому они неплохо жили. – Кривлюсь при слове «неплохо» из уст «верхнего». – После его смерти отказался работать на заводе и в возрасте шестнадцати лет сбежал. Якшался с различными бандами, пока не прибился к Проклятым.

Снова замена фото, на этот раз на смену одному блондину приходят сразу два, притом одинаковых.

– Кир и Рид Олсены. Близнецы. История стандартная. Числились за одним из заводов, пока однажды ночью не пропали и не объявились уже в банде.

Следующий тип поражает пухлыми щеками, что в Нижнем мире вообще редкость.

– Курт Нусс. Шестнадцать…

Тощий парень лет восемнадцати с маленькими глазками и вздернутым носом:

– Олаф Хьюри…

Парень совершенно незапоминающейся внешности:

– Пол Грэмз. – Среднего размера лицо, среднего размера нос и губы, русые волосы.

А вот следующий член банды заставляет шире распахнуть глаза, потому что это еще ребенок. На экране появляется мальчишка лет десяти-одиннадцати с раскосыми глазами и светло-русыми волосами.

– А это Мышь, – объявляет Питер, довольный тем, что на моем лице промелькнули хоть какие-то эмоции.

– Это имя? – Он что, издевается? – Почему Мышь?

Пит пожимает плечами.

– Его так зовут. К сожалению, данных о нем нет ни в одном из архивов. Все тот же крах базы данных. Однако предполагается, что Мышь родился среди беспризорников и никогда не был зарегистрирован.

Интересно, зачем Коэн вообще держит в банде ребенка?

– Вот в принципе и все, – заканчивает Питер. – По последним данным, состав банды на данный момент именно такой.

Вздыхаю с облегчением. Тру пальцами виски. Кто же знал, что «расскажет все» означает «покажет несколько фото». Похоже, все, что СБ знает о банде Проклятых на самом деле, это имена ее членов и их даты рождения. А информацию о некоторых и вовсе «сожрала» система. Не густо.

Внезапно меня осеняет:

– Среди них есть те, кто уже работает на вас?

Лицо полковника непроницаемо.

– Эта информация тебе ни к чему, – говорит он.

Ни «да», ни «нет». Скриплю зубами, но принимаю ответ. Так в эти игры и играют.

– Хорошо, – перефразирую свой вопрос. – А до этого были?

А вот теперь в глазах полковника загорается нехороший блеск, и мне становится не по себе, а он уже кивает Брюнету.

– Пит, слайд 02265, покажи-ка нам.

И Питер показывает.

В первое мгновение мне кажется, что я вижу пугало, одно из тех, что фермеры ставят на своих полях для отпугивания ворон. Разумеется, на тех планетах, где достаточно тепло, чтобы обрабатывать эти поля.

Во второе мгновение в горле встает ком, потому что понимаю, что никаких пугал посреди квартала Нижнего мира быть не может.

В третье – я наконец понимаю, что обгорелое нечто, надетое на кол, когда-то было человеком.

– Поэтому не стоит тебе попадаться, – жестко резюмирует Коннери. – И признаваться им, если вдруг заподозрят. Они поступят так с любым, кто связан или был связан с нами. Раскаяние и чистосердечное не помогут.

Морщусь. Нелепое предположение.

А экран все еще демонстрирует фото распятого «пугала», вынуждая отвернуться.

– Понял, – говорю сквозь зубы.

***

Следующие два дня – настоящий ад. Коннери лично отводит меня к врачу, долго шепчется с ним за ширмой, а потом меня начинают проверять, простукивать и просвечивать со всех сторон. К вечеру мне кажется, что из меня выкачали на анализы половину всей крови.

Зато современные медикаменты Верхнего мира творят чудеса. У меня обнаруживают запущенный бронхит и вылечивают его всего несколькими уколами, так, что на следующее утро я впервые не захожусь кашлем, стоит мне глубоко вздохнуть.

Доктор, молчаливый мрачный тип, делает мне прививки от всевозможных болезней, периодически воздевая глаза к потолку и поражаясь, как мне удалось выживать без них.

Из медблока меня выпускают только вечером второго дня. Забирает снова лично Коннери, очевидно, опасаясь, что от врача Питер может узнать то, что ему знать не положено. Врач сдает меня из рук в руки и обещает, что ближайший год я даже не чихну и вообще могу даже спать на снегу, и мне от этого ничего не будет.

Он говорит это с такой усмешкой, что мне хочется его ударить. Для него «спать на снегу» – всего лишь метафора.

Полковник отводит меня в комнату в полном молчании. Мне нечего ему сказать. А с его стороны все уже сделано и сказано. Полный инструктаж проведен.

Мне предстоит приходить в заброшенное здание на краю одной из центральных улиц каждое двадцать четвертое число каждого месяца. «Каждого месяца» звучит оптимистично, будто этих месяцев будет много. Впрочем, тот, кого превратили в пугало без поля, наверняка считал так же.

Каждое двадцать четвертое число в указанном здании я буду встречаться с Питером. Так как место дислокации Проклятых находится в Центральном районе, по мнению полковника, мне не составит труда уходить из лагеря ночью. У меня своя точка зрения на его «не составит труда», но благоразумно придерживаю ее при себе, пока Коннери не передумал и не отменил сделку.

Если не появлюсь двадцать четвертого, Питер будет ждать еще два дня. Если не появлюсь и двадцать шестого, значит, меня уже нет.

А вот это уже похоже на правду. Если проколюсь на чем-нибудь, меня порешат быстро, и вряд ли обо мне вообще кто-нибудь здесь вспомнит. Для эсбэшников я всего лишь расходный материал, такой же шанс, как и они для меня. И если этим шансом не удастся воспользоваться, что ж, мы все останемся при своем.

***

Весь следующий день провожу в комнате, так как решено вернуть меня в Нижний мир под покровом темноты.

Беспокоит меня только Питер, который приносит новую одежду.

– Это не мои вещи, – хмурюсь, рассматривая стопку, которую он водружает на кровать.

– Эта лучше. – Сегодня у Брюнета вновь отличное настроение.

Лучше-то лучше, но мои вещи были настоящим тряпьем, не хватало проколоться на такой мелочи. Но, кажется, думаю о сотрудниках СБ слишком плохо. Одежда выглядит потрепанной и тонкой.

– В нее вшиты специальные нити, помогающие сохранить тепло тела, – гордо поясняет Питер. – А ботинки влагонепроницаемые.

– Здорово, – бормочу без энтузиазма.

Вроде бы все сказано, но Пит мнется на пороге.

– Ты что-то хотел? – Не то чтобы мне улыбалось вести с ним длительные беседы, но грубить почему-то желания нет.

– Можно вопрос?

– Валяй.

– Почему ты не попросил Коннери хотя бы организовать встречу с отцом? Он на другом континенте, но на флайере это два часа лёту, полковник мог бы устроить.

В глазах парня искреннее недоумение, а я не знаю, как ему объяснить. Тому, кто не был на моем месте, не понять, да и незачем.

Не смогу объяснить, что не могу увидеть отца спустя четыре года только затем, чтобы сказать: «Я попробую что-то сделать». Дать надежду, не имея ни малейшей гарантии того, что что-то получится. Заявиться сейчас и показать, что его ребенок не сыт, не в безопасности и не счастлив. Будет ли ему легче встретить меня на несколько минут, увидеть, что со мной стало, и снова расстаться на неопределенный срок, а весьма вероятно, что навсегда? А кого увижу я вместо человека, которого выводили из зала суда?..

Нет, мы или встретимся, чтобы никогда не расставаться, или останемся в памяти друг друга теми, кем были когда-то. И точка.

– Ни к чему это, – отвечаю таким тоном, что у Пита пропадает всякое желание задавать вопросы.

– Э-э… – Брюнет теряется. – Ну, я тогда пойду. Приду за тобой вечером.

Киваю, отпускаю его жестом ленивого императора. Дверь ползет за его спиной и возвращается на место.

Я снова в одиночестве. Какое блаженство.

***

Оставшийся день лежу на кровати, закинув руки за голову, и смотрю в потолок.

Хорошо бы выспаться напоследок, но сон не идет. Мысли так и кружатся в голове. И самая главная из них – могу ли я верить «верхним». Ответ очевиден: конечно же нет. Уже слишком давно никому не верю, чтобы внезапно научиться доверять и полагаться на кого бы то ни было. Поверить – значит раскрыться, обнажить часть себя из-под брони, а значит, и подставиться под удар.

Что, если никто и палец о палец не ударит ради моего отца, буду я хоть из кожи вон лезть? Может быть, стоит воспользоваться преимуществом, прийти к Проклятым и сразу же рассказать, что к чему, мол, парни, на вас идет охота, берегитесь? Кто знает, возможно, Коэн будет благодарен за информацию и мне достанется «хлебное место» в его банде?

«Хлебное место»… Усмехаюсь своим же мыслям. Если бы мне хотелось места под покровительством кого-то старше и сильнее, кто мешал мне подхалимничать Бобу и другим, как Глен?

Иногда мне кажется, что от меня ничего не осталось, меня нет, есть только тело, умеющее делать простые функции. А иногда, что, что бы со мной ни происходило, меня не переделать. Не умею по-другому, не могу идти против себя. И хотя пытаюсь рассуждать хладнокровно, прекрасно понимаю, что никогда и ни за что не буду преклоняться перед такими, как Фредерик Коэн.

Еще не подошло время, а я уже встаю с постели и одеваюсь. Лучше не думать. У меня это прекрасно получалось последние годы. Мысли о будущем – самая страшная пытка. А надежда – наказание.

Когда за мной приходит Питер, просто сижу и жду его. Мне нечего собирать, у меня ничего нет, и мне ничего не дают с собой, кроме того, что на мне уже надето.

Брюнет серьезен и даже хмур. Кажется, я самое важное задание в его недавно начавшейся карьере. Так и хочется сказать: «Пит, расслабься, таких, как я, ты встретишь еще сотни, а потом привыкнешь и научишься перешагивать, даже не замечая». Но молчу.

Мы вдвоем идем к флайеру в гараж. Коридоры пусты, в ночное время свет приглушен. Кажется, будто не спим только я и Питер. Коннери не появляется.

Садимся во флайер на пассажирские места. Водитель заводит машину. Двери гаража поднимаются, и мы взмываем в ночное небо.

– Все файлы подчищены, – говорит Пит. В салоне не горит свет, вижу лишь блеск его глаз и с трудом угадываю в темноте силуэт. – Любая информация о том, что ты родом из Верхнего мира, убрана.

– Вы мне хоть имя-то оставили? – хмыкаю.

Но мое хмыканье не сбивает Питера с серьезного тона. Он собран, как еще никогда на моей памяти.

– Имя, дата рождения, отпечатки рук и сетчатки, – перечисляет он, – все на месте. Убрана информация о родителях. В досье проставлено: «неизвестны». Теперь ты выходец из приюта имени Кингсли, где воспитывался до двенадцати лет, пока не достиг возраста, пригодного для работы. Далее все как было на самом деле: завод, стычка с Робертом Клемменсом, арест.

Молча перевариваю информацию, потом спрашиваю:

– Почему именно Кингсли? Что если в банде есть кто-то из этого приюта?

Шуршит одежда, и догадываюсь, что Питер пожимает плечами.

– По нашим данным, таких нет, – отвечает не слишком уверенно.

Поджимаю губы. Хочется заорать, но привычно сдерживаюсь и медленно выдыхаю, выпуская пар.

– Хорошо, – говорю холодно, – арест. Дальше?

– Побег, – в голос Пита возвращается уверенность. Еще бы, ведь эта легенда черным по белому прописана в досье.

– И каким же образом?

– Везение. Удалось убежать при перевозке из временного изолятора.

– Под пулями? – интересуюсь.

– Здесь можешь придумать сам, – получаю ответ. Не сомневайтесь, придумаю нечто правдоподобнее.

Откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза. Повисает молчание, слышно лишь гудение флайера. Нам больше нечего обсуждать. И я, и Пит понимаем, что их легенда трещит по швам, стоит лишь копнуть. Но не могу и не хочу высказывать претензии. Пусть все будет как будет.

Все еще не открываю глаз, но чувствую, как аппарат идет на снижение. Значит, прилетели.

Водитель опускает флайер на окраине, предварительно выключив фары, чтобы местные не заметили.

– Ты готов? – спрашивает Питер.

К этому нельзя быть готовым.

– Порядок, – бормочу, отстегивая ремни безопасности.

– Значит, до встречи?

– До встречи, – откликаюсь эхом. Сегодня двенадцатое число, а это значит, что до нашей возможной встречи две недели.

– Удачи, – слышу голос Питера, когда уже спрыгиваю в снег, но не отвечаю и не оборачиваюсь.

Поднимаю воротник куртки и плетусь к ближайшим баракам.

Глава 5

Планету Аквилон открыли всего какие-то три сотни лет назад. Вдалеке от основных торговых путей, небольшая планета с силой притяжения и составом воздуха, схожим с Земным. Никто и не ждал, что Аквилон когда-либо займет значимое место на политической арене Вселенной, но то, что она пригодна для жизни стремительно увеличивающегося в количестве человечества, решили сразу.

Заселение началось с южной части планеты, потому как там оказался более мягкий климат. Часто идущий снег и сильный ветер замедляли строительство, но тем не менее прошло несколько десятков лет, и на Аквилоне воздвигли настоящие города, которые могли бы сравниться своим великолепием с городами Лондора, Нового Рима и даже самой Земли.

Северное полушарие использовалось только в промышленных целях. Здесь добывали и перерабатывали полезные ископаемые, построили огромные, никогда не засыпающие заводы. Было решено, что жить в подобных климатических условиях некомфортно и опасно для здоровья, поэтому люди только приезжали сюда на заработки в командировки со строго ограниченными сроками.

Полезных ископаемых было море. Несмотря на неудобное расположение, Аквилон завязал торговые отношения с другими планетами. Сотни грузовых рейсов. Казалось, деньги текли нескончаемым потоком. Казалось…

А потом на вселенской арене появилась Эдея, планета, торгующая теми же ресурсами, что и Аквилон, но расположенная гораздо ближе к основным маршрутам. Эдея установила меньшую цену на товар, а с учетом еще и меньших трат на доставку в связи с близким расположением, экономия выходила колоссальная.

Сначала объемы продаж сократились, а затем экспорт и вовсе сошел на нет. А правительство стало смотреть на север.

Все началось с того, что на север ссылали неугодных, в основном политических преступников. Заводы сократили объемы производства, так как экспорт заглох, хозяева заводов уже не могли платить достойные зарплаты работникам. Люди отказались работать за гроши и разъехались. Зато нашлись те, кто был готов работать не за деньги, а за тарелку похлебки. Многие разорились, и, чтобы не умереть с голоду, отправились на север.

А потом кто-то остроумный употребил в прессе выражение «Верхний и Нижний мир». И понеслось.

Лет через пятьдесят Нижний мир населяли уже одни бедняки. Работоспособным возрастом приняли двенадцать лет. Большинство тюрем перевели в Нижний мир. В Верхнем осталась всего одна, так называемая тюрьма для элиты, в которой родственники заключенных оплачивали государству содержание узников в человеческих условиях.

Аквилон не мог прокормить всех, а численность населения росла. Поэтому ссылка в Нижний мир стала прекрасным выходом: здесь люди вымирали сами и не горели желанием рожать детей. Никто не удосужился даже построить тут капитальные здания, не считая заводских построек, люди ютились в плохо отапливаемых бараках. На ремонт, естественно, также не выделялось средств. Бараки ветшали, жильцы замерзали насмерть в собственных домах, а выжившие по-прежнему ходили работать на заводы, чтобы иметь возможность питаться. А при удачном стечении обстоятельств можно было даже надеяться на получение комнаты в общежитии, где была пригодная температура для жизни, и, засыпая, можно было быть уверенным, что на утро проснешься…

А еще через десяток лет жилых домов за пределами заводов почти не осталось. Все жители Нижнего мира работали на там. Вне территории производства сколачивались банды, которые чаще не вели оседлый образ жизни, а бродили от одного полуразрушенного строения к другому в поисках наживы.

Откуда мне было знать об этом, будучи жителем Верхнего мира? Мой отец был уважаемым членом общества. У него была престижная работа, собственная строительная фирма, имеющая госконтракт. Большинство новых жилых домов в Верхнем мире были построены именно ей.

Мы жили как в сказке и считали это нормой. Откуда нам было знать, что в часе полета флайера умирают от голода и холода дети? Что люди гибнут от ужасных жилищных условий и от отсутствия профессиональной медицины?

Действительно, откуда нам было знать? Мы ведь и не интересовались, у нас все было хорошо. Было…

Иду по скрипучему снегу, уткнувшись носом в высокий воротник, и зачем-то снова и снова прокручиваю все в мыслях. Пришло бы мне в голову рассуждать о несправедливости жизни, сиди я сейчас в тепле и уюте? Нет.

От мыслей уже ноет в висках. Мне дали задание, не соизволив ни составить план действий, ни как следует проинформировав. Где-то здесь бродит банда Проклятых. Где их искать? Как втереться в доверие? Не думаю, что у меня располагающий к себе вид.

Дохожу до одного из грустно стоящих в темноте бараков. Ни о каких уличных фонарях в Нижнем мире нельзя и мечтать. Выпавший недавно снег дает какую-никакую видимость, и за это уже нужно сказать спасибо.

Вижу барак с вырванной с петель дверью. Вот она, валяется неподалеку, став уже вполовину меньше. Видимо, кто-то находчивый использовал доски для растопки.

Сжимаю покрепче выданный мне Питом складной нож и приближаюсь к темному дверному проему. Мне надо где-то переждать ночь, и заброшенное строение – то, что нужно. Но осторожность подсказывает, что так мог подумать кто угодно, и место может быть занято.

Крадусь в тишине, пригнувшись и стараясь не шуметь, но моя предосторожность напрасна – помещение пусто. Насколько позволяют увидеть уже привыкшие к темноте глаза, здесь было много гостей до меня – жгли костры прямо посреди прогнившего пола, используя остатки мебели.

Тоже поднимаю несколько ножек от табуреток, выхожу на улицу и лишаю дверь еще одной доски. Она немного подгнила, и мне удается ее оторвать всего с третьей попытки. Это удача.

Стаскиваю добычу в выбранное место ближе к глухой стене и разжигаю костер зажигалкой. Простой нож и зажигалка – вот и все дары, полученные мною от моего «начальства». При этой мысли становится смешно. Начальство – тоже мне… Несколько минут сижу, грею руки над огнем и тихо смеюсь. Плечи трясутся, и когда позыв смеяться проходит, еще несколько минут не могу перестать трястись.

***

– Папа! Папа! Снег! – восторженно кричит девочка, подбегая к окну в просторной гостиной. Они только что вернулись из путешествия «в теплые страны», и для отвыкшей от зимы девочки снег – праздник.

– Здесь всегда снег, – мягко напоминает отец, но все же отрывается от чтения, откладывает документы в сторону и подходит к дочери, мягко треплет по волосам. – Уже соскучилась по Аквилону?

Девочка молчит несколько секунд, задрав голову и наблюдая за танцем снежинок. Она чувствует восторг, белые «мухи» кажутся ей гостями из сказки.

– Я люблю Аквилон, очень-очень, – выдает она скороговоркой, чуть коверкая звуки. – Пойдем гулять! – Девочка стремительно хватает отца за руку и тащит за собой к двери. Он смеется и не сопротивляется.

– Ну что ж, пойдем, сделаем тебе снеговика.

– С морковкой? – тут же восторженно подхватывает девочка. – Честно-честно? С настоящей?

– Если мама выделит тебе морковку, – уточняет отец.

В глазах девочки озорной блеск предвкушения. Она бросает отцовскую руку и с топотом, свойственным детским ножкам, мчится на кухню.

– Ма-а-а-ам! Ма-а-а-ам! Папа сказал…

Вздрагиваю, резко просыпаясь. Сонно оглядываюсь и понимаю, что уже совсем светло, а мой костер давно потух.

И как только можно было умудриться уснуть в заброшенном доме без двери, куда за ночь мог войти кто угодно? Ругаю себя и поднимаюсь, опираясь о покрытую инеем стену. Рука скользит, пальцы зябнут. Ноги трясутся из-за того, что провели несколько часов согнутыми под неудобным углом.

Окончательно проснувшись, оцениваю новую одежду должным образом. Усни я в своем прежнем тряпье, кто знает, удалось ли бы мне проснуться.

Прохожу по своему временному пристанищу, разминая ноги, и думаю, где бы добыть еды. За два дня пребывания в Верхнем мире желудок успел разбаловаться и теперь просит есть. Скверно.

И тут слышу шум. Он раздается с улицы. Кто-то кричит, а потом доносится скрип снега, ругань, удары, снова крик. Детский крик.

Хмурюсь, закусив губу. Судя по звукам, на улице идет борьба между взрослым мужчиной и ребенком, мальчиком или девочкой – непонятно, голосок слишком тонкий и испуганный.

Стою и не двигаюсь, усмиряя резко подскочивший пульс. Нравы в Нижнем мире варварские. Вполне может статься, что это выяснение отношений между отцом и сыном, или дочерью. Ребенок мог в чем-то провиниться, и крики, которые я слышу, всего лишь часть воспитательного процесса, и посторонним не стоит совать в него нос.

Ухожу в тень, подальше от дверного проема.

Мужчина матерится, ребенок ревет.

Внезапно вспоминаю Мо, его белесые глаза и заискивающую улыбку.

Сами собой сжимаются кулаки. Нет, больше никогда не буду стоять в стороне.

Убираю руки в карманы и решительно покидаю свое убежище. Что я могу сделать против взрослого мужика – дело десятое. Стоять и слушать – не могу.

На ссору между отцом и сыном не похоже, а лежащий на снегу ребенок все же мальчик, маленький, лет десяти, а может, и меньше, тощий и слишком легко одетый даже для «нижнего». Крупный мужчина за тридцать навалился на свою жертву, воткнув колено ей в живот и сомкнув здоровенные ручищи вокруг тоненькой шеи. Мальчик хрипит, глаза закатываются, скрюченные пальцы бьют по затоптанному снегу.

– Руки убери! – не знаю, откуда у меня этот командный голос, но он звучит так неожиданно на пустой улице, что душитель и правда убирает руки (а вот колено – нет) и удивленно пялится на меня.

– Малый, иди по добру… – рычит мужчина и смачно сплевывает в снег.

Он может убить меня одной левой, но мне нестрашно. Нынче у меня слишком много шансов умереть, и очередной ничуть не портит коллекцию.

– Отпусти его, – говорю спокойно.

Пожалуй, именно это спокойствие больше всего дезориентирует противника.

– Чего? – тупо выдает он.

Приближаюсь, но все еще остаюсь достаточно далеко, чтобы мужчина не смог преодолеть разделяющее нас расстояние одним прыжком. Впрочем, по тяжело поднимающейся и опускающейся груди не похоже, что у него хватит физического здоровья на акробатические этюды. Но тем не менее не рискую.

– Найди кого-то покрупнее, – говорю уже откровенно грубо.

– Чего? – повторяет незнакомец и наконец убирает костлявое колено с уже порядком посиневшего мальчишки. Ребенок тут же сворачивается в позу зародыша, обхватив руками колени, и тихо поскуливает.

Нет, я не герой и не борец за справедливость, но в этот момент испытываю лютое отвращение к Аквилону, Нижнему миру, опустившемуся ниже некуда, и Верхнему, позволившему ему это сделать. Пальцы обхватывают нож в кармане брюк.

– Ты его мамочка, что ли? – мужик снова сплевывает. – Эта мразь украла у меня вещь, и я ответил. Вали отсюда, пока ноги целы.

Только теперь замечаю дешевую цепочку с маленьким синим камнем, которую мужчина сжимает в кулаке.

В этот момент мальчишка встает на четвереньки, его сотрясает крупная дрожь, заметная даже с такого расстояния.

– Она… мамина! – слышу то ли хрип, то ли стон на выдохе.

– Теперь она для моей крали, – рычит настоящий вор украшения, которое не стоит ничего, кроме детских воспоминаний, и вновь бросается на пацана, которому следовало бы отползать подальше, а не качать права собственности.

Помню хлюпающий звук, с которым отвертка входит в глазницу Боба. Как твердый металл рвет податливую плоть. Как теплая кровь течет мне под рукав.

Не хочу до рвотного позыва.

А еще я помню Мо, Мориса Рамзи. Никто даже не знал его настоящего имени, просто Мо, две буквы, кличка…

Нож раскрывается легко, а садист слишком занят своей жертвой, чтобы обратить внимание на тихий щелчок.

Приближаюсь в два широких шага и втыкаю нож по рукоять в основание черепа мужчины сзади. Он резко вздрагивает, пальцы на шее мальчика расслабляются, а сам душитель заваливается набок, падая щекой прямо в снег. Мертвые глаза открыты, и в них застыло выражение искреннего удивления, изо рта стекает тонкая струйка крови.

Все.

Из ступора выводит громкий выдох мальчика. Когда прихожу в себя, обнаруживаю, что сижу на корточках возле убитого мной человека. Руки обхватывают колени. Окровавленный нож валяется у ног. А мальчишка сидит, опершись руками о землю позади себя. Его глаза полны удивления не меньше, чем другие, мертвые. Лицо парнишки мне смутно знакомо, но сейчас я не в состоянии думать.

– Со снега встань, – говорю, и голос напоминает скрип несмазанных колес телеги. Этой самой старой телегой сейчас себя и чувствую.

– А?

– Встань со снега, обморозишься!

Мальчишка вскакивает на ноги, будто его пнули под зад. Теперь замечаю, что он бос. В мороз.

Тоже встаю и приближаюсь к телу. Наклоняюсь. Стягиваю ботинки. Ему они больше не понадобятся.

– Как тебя зовут? – спрашиваю. Не то что мне интересно, но надо же к нему как-то обращаться.

– М-мышь.

Мышь? Нет, так везет только святым или прокаженным. И вряд ли я отношусь к первым.

Вскидываю брови, делая вид, что слышу эту кличку впервые. Теперь понимаю, откуда мне знакомо это лицо.

– Мышь?

– Мышь! – пацан произносит так, будто назвался Королем зверей.

– Почему Мышь? – повторяю вопрос, ранее заданный Питу. Наверное, со стороны наш разговор напоминает беседу двух сумасшедших. К сожалению, это недалеко от правды.

Мальчишка приподнимает сбоку край тонкой вязаной шапки, демонстрируя неровно отросшие волосы.

– Смотри, серые. Как у мыши.

На мой необразованный взгляд, такой цвет волос называется пепельно-русым, но серый так серый.

– Ну а имя-то твое как?

– Меня зовут Мышь, – повторяет с нажимом, явно не желая говорить правду.

– Ладно, буду звать тебя Мышонком, – сдаюсь без борьбы. В самом деле, какая мне разница, это я не люблю клички, а ему, похоже, нравится. – Где обувь потерял?

– Не знаю, – Мышонок шмыгает носом и вытирает сопли прямо рукавом. – Пока убегал, – он наконец делает решительный шаг к мертвому и вытаскивает из его сжатого кулака цепочку. – Она мамина, – поясняет, – все, что осталось от мамы. А он… – быстрый взгляд на убитого обидчика, – украл.

– Ясно. Иди сюда. – Протягиваю ему полученные мародерством ботинки.

Мышонок шарахается и находит отговорку своему страху:

– Они большие!

Чувствую, что если пробуду еще некоторое время в непосредственной близости от убитого мною человека, то непременно сяду в снег и разревусь. Поэтому добавляю металла в голос:

– Плевать. Подвяжешь! – Слова не расходятся с делом: приседаю, стягиваю куртку с мертвого тела, еще теплого и податливого под моими непослушными пальцами. Затем поднимаю нож, обтираю о снег и отрезаю от нижней рубахи тонкие длинные полосы. – Держи, – протягиваю Мышонку лоскуты. – И куртку надевай.

Пацан слушается. Дрожит, но послушно сует ноги в огромные для него ботинки. Просовывает под подошву ткань и несколько раз обвивает подъем и завязывает узел на лодыжке. То же самое проделывает со второй ногой, а затем накидывает на себя куртку. Ему неприятно брать вещи этого типа, но, кажется, теперь он боится меня не меньше, чем его.

– Ему они больше не понадобятся, – говорю сухо. Выпрямляюсь, складываю нож, убираю в карман.

– Ты такой смелый, – внезапно выдает Мышонок, смотря на меня в священном ужасе. М-да.

– А ты дурак, что полез к тому, кто втрое старше и крупнее тебя.

– Он забрал мамино! – От переизбытка чувств Мышонок даже притопывает ногой в огромном ботинке.

Вздыхаю и говорю неожиданно мягко даже для себя:

– Твоя мама здесь, – касаюсь указательным пальцем виска, – и этого никому не отнять.

Резко замолкаю и прокашливаюсь, чувствуя себя неловко из-за минутной слабости.

Так, надо собраться, взять себя в руки и напроситься с пацаном. Или, на худой конец, проследить за ним.

– Иди домой, – говорю равнодушно, – или где ты там живешь, пока друзья этого парня тебя не нашли. – И отворачиваюсь. Иди, Мышонок, мне совсем неинтересно, у меня куча своих дел…

– А ты пойдешь со мной? – Ребенок, ну нельзя быть таким предсказуемым! – Коэн всегда говорит, нам нужны смелые парни, и будет рад всем, кто умеет за себя постоять.

– Коэн? Кто это? – Щурюсь. Солнце слепит глаза, и я не могу понять, с каким выражением мальчик произносит имя.

– Коэн – наш главный, – с готовностью поясняет Мышонок. – Ты о нем не слышал?

Дергаю плечом.

– Не приходилось…

– Пойдем, они недалеко. – Парнишка начинает пританцовывать от нетерпения, болезненно напомнив девочку из моего утреннего сна.

– Пошли, – соглашаюсь. – Кстати, меня зовут Кэмерон. Можешь звать меня Кэм.

Глава 6

Мы идем в молчании. Вернее, сначала Мышонок без перерыва болтает, видимо, от переизбытка впечатлений, но потом видит, что я морщусь от каждого его слова и если и отвечаю, то сквозь зубы, и мудро смолкает.

Знаю, веду себя недальновидно. Этот мальчик, к тому же обязанный мне жизнью, сейчас способен дать огромный объем информации, которую впоследствии мне придется добывать с трудом. Но сейчас я совершенно не в настроении.

Отвертка в глазу Боба – чистой воды самозащита, к тому же он остался жив. А этот тип (не знаю его имени и, бог даст, никогда не узнаю) непосредственно моей жизни не угрожал. У меня была возможность отсидеться в заброшенном бараке и даже уйти в тот момент, когда несостоявшийся убийца объяснил свою позицию. Ему не было до меня дела.

Несмотря на погружение в неприятные мысли, замечаю, что шагающий рядом Мышонок, забавно переставляющий ноги в большой обуви, периодически обхватывает себя руками, а только видит, что я обращаю на него внимание, немедленно убирает руки в карманы.

– Ребра?

– Угу, – шмыгает носом мальчишка.

– Тебя надо перевязать.

– Сейчас доберемся до дома, там помогут, – Мышонок говорит настолько уверенно, что меня берут сомнения. – Помогут-помогут. – Видимо, мальчишка замечает скептицизм в моем взгляде. – Они – моя семья.

Семья… Прекрасно помню снимок того, что вначале мне показалось пугалом. Сильно подозреваю, что бедолага тоже считал себя членом «семьи».

– Как ты попал к ним? – пересиливаю себя и задаю вопрос.

– Я остался сиротой, – отвечает, будто этим все сказано. Молчу, и он таки продолжает: – Я сбежал из приюта и скитался. Проклятые наткнулись на меня и приютили.

– Почему?

– Не знаю. – Мышонок снова шмыгает.

– Нет, – мотаю головой, – почему сбежал из приюта? – Не понаслышке знаю, что такое приюты Нижнего мира. Мне посчастливилось пробыть там всего несколько месяцев до моего распределения на завод. И могу сказать, что жизнь в каморке общежития при заводе показалась мне гораздо терпимее. – Били?

Мышонок опускает голову и кивает. Его щеки становятся пунцовыми. Ему стыдно за то, что его били, и он не смог этого вытерпеть.

– А ты бил? – спрашиваю.

– Что? – вскидывает голову.

– Ты, спрашиваю, бил? Бил кого-то, кто младше и слабее тебя?

Глаза мальчонки округляются.

– Нет.

– Тогда чего краснеешь?

Он так долго смотрит на меня во все глаза, что спотыкается и растягивается на снегу. Приходится его поднимать за шиворот. Мышонок ойкает, адреналин покидает кровь, и теперь боль в ребрах дает о себе знать все больше.

– У вас там есть кто-то, кто сумеет правильно перевязать? – интересуюсь.

– Райан, он все умеет! – сообщает Мышонок с такой гордостью за товарища в голосе, что хочется зажмуриться.

Если не ошибаюсь, Райан Кесседи – главный помощник Фредерика Коэна, главаря банды, тот самый, о ком данных еще меньше, чем о Мышонке. Он еще и мастер-золотые руки? Интересно.

– Пришли, – сообщает Мышонок, указывая на длинное ветхое строение. – Туда.

Прищуриваясь, вглядываюсь. Это жилой барак, самый обычный и уж точно не походящий на место дислокации преступной группировки. Между специально вбитых столбов протянуты веревки, на них сушится белье, среди которого заметны детские вещи. Крыльцо очищено от снега, наледь сколота.

– Вы живете здесь? – удивляюсь.

– Не совсем. В подвале, – поясняет Мышонок. – А здесь живет Гвен и ее семья. Остальные комнаты заброшены. Гвен – это Гвендолин, она еще молодая, но ее уже обрюхатили, и она каким-то чудом родила. Живут тут с матерью и с дитём… Ой! – Моя оплеуха перебивает его повествование. – Ты чего?!

– Мал еще осуждать, – отвечаю сухо.

Мышонок розовеет.

– Да я это… просто…

– Повторил чужие слова. – Знаю и без него. – Ладно, пошли.

Мышонок срывается с места и тарабанит в покосившуюся дверь.

– Кого несет? – слышится изнутри старческий голос. Щелкает задвижка, и на пороге появляется пожилая женщина. Действительно пожилая, что в Нижнем мире с его уровнем смертности чуду подобно.

– Привет, Рында, – панибратски здоровается Мышонок, за что мне снова хочется его огреть, – мне пройти.

Теперь понятно: вход в подвал через дом непосредственно. Если власти начнут проверять местность, они постучат, и им откроет эта женщина, которая знать не знает, естественно, ни о каких Проклятых. «Какие Проклятые, сынки? Тут только я да дочка с приплодом».

– А этот? – женщина хмуро смотрит в мою сторону.

– Он со мной. – Мышонок пытается гордо выпятить грудь, но тут же складывается пополам от пронзившей ребра боли. То-то же, хвастун.

– С Коэном будешь сам разбираться, – равнодушно пожимает хозяйка плечами и пропускает нас внутрь.

В доме полутемно. Возле печи возится молодая женщина в заштопанном платье, должно быть, та самая Гвендолин. Прямо по полу ползает от силы годовалый ребенок. От печи в помещении тепло. Сразу же расстегиваю куртку.

– Привет. – Гвендолин улыбается мне усталой улыбкой, и не думая интересоваться, что я за птица и что мне нужно. Должно быть, привыкла, что дела Проклятых не ее забота.

– Привет, – бодро отвечает за меня Мышонок.

– Здравствуй, – откликается она снисходительно.

Ей не больше двадцати, но двигается женщина так, будто ей давно за сорок, а у нее на плечах мешок с углем.

Чувствую себя неуютно, переминаюсь с ноги на ногу.

– Пошли. – Мышонок уверенно шагает за перегородку в углу комнаты, где обнаруживается дверь, стучит.

– Пароль! – тут же отзываются из-за двери.

– Это Мышь, открывай!

– Пароль! – не унимается невидимый страж.

– Ох уж эти ваши пароли, – кряхтит Мышонок, явно подражая хозяйке со странным именем Рында. – Пароль: крыса!

«Крыса». Как поэтично. Ведь сейчас я среди них крыса и есть.

Раздается звук отодвигаемой задвижки, дверь открывается. Вижу уходящую вниз деревянную лестницу, на верхней ступени которой стоит долговязый паренек примерно моего возраста.

– Кто это? – говорит он, смерив меня взглядом, но задает вопрос непосредственно Мышонку, будто я не умею говорить.

– Это Кэм, – отвечает мальчишка. – Он убил Здоровяка Сида, когда тот хотел убить меня.

Здоровяк Сид… Теперь знаю, как его звали. Черт.

– Ого, – уважительно протягивает охранник двери, и я удостаиваюсь личного приветствия: – Ну привет, Кэм, заходи. Я Пол.

– Привет, – отзываюсь равнодушно. Желание понравиться отсутствует абсолютно.

– Пошли. – Мышонок пропускает меня вперед, и у меня нет выбора, кроме как начать спускаться по узкой лестнице. Сам мой проводник задерживается на верхней ступени на несколько секунд. – Фред дома?

– Да, – слышу ответ. – В хорошем настроении, так что веди.

Вести, так понимаю, следует меня. Стало быть, смотрины. Ладно.

Спускаюсь вниз. Подвал гораздо больше, чем можно было бы предположить. Кажется, даже больше дома наверху. Стены каменные, электрическое освещение, хотя и тусклое, но тем не менее его наличие уже удивительно. Все пространство разделено шторами, выполняющими роль стен. В конце помещения – печь, труба которой уходит в потолок и, очевидно, имеет выход на улицу. Возле печи – куча угля (вот уж чего в Нижнем мире с избытком). Печь и сейчас топится, потрескивает, благодаря чему в подвале даже теплее, чем наверху.

– Здорово, да? – догоняет меня Мышонок.

– Здорово, – отвечаю, причем не кривлю душой. В Нижнем мире здорово везде, где тепло.

В этот момент из ближайшей «комнаты» высовывается заспанное лицо с торчащими в разные стороны рыжими волосами.

– Мышь вернулся! – растягивается в щербатой улыбке мальчишка лет четырнадцати и спрыгивает на пол. – Мы уже думали, все, кранты тебе!

Мальчишка радостно подбегает к Мышонку и довольно похлопывает того по спине. Мышонок морщится от боли в ребрах, но молчит и терпит. Сторонним наблюдателем присутствую при встрече старых друзей.

На крик просыпаются остальные. Очевидно, промышляя ночью, в первой половине дня банда отдыхает, а потому все здесь.

Из импровизированных спален появляются уже знакомые мне по досье «верхних» лица. Кого-то даже помню по именам. Например, рыжего, поднявшего шум, зовут Брэдли Попс. Его отец помешался после увольнения с завода и перерезал всю свою семью: мать Брэда и двух его сестренок. Сам Брэдли сумел сбежать, и его приютили Проклятые. «Помешался» – это прямая цитата из доклада Питера. Как по мне, человек не выдержал того, что не в силах прокормить семью.

– Вернулся, значит, – хриплый голос звучит с конца помещения.

Всеобщий гам затихает, мальчишки расступаются, и я вижу обладателя голоса во всей красе.

Коэн именно такой, каким мне уже приходилось видеть его на фото. Только, кажется, еще более тощий, лицо заросло щетиной, из-за которой шрам на щеке выделяется белой полоской, пересекающей поросль от губы и уходящей к виску.

Цепкий взгляд главаря замечает меня, хотя остальные бросились к Мышонку, и на меня в тени у стены никто не обратил внимания. Коэн направляется к нам грациозной походкой хищника, совсем не вяжущейся с его внешним видом. Члены банды расступаются, а он останавливается перед Мышонком, вперив в него внимательный взгляд темно-карих, почти черных глаз.

– Мышь, ты привел незнакомца, – говорит он спокойно, но вижу, как остальные ежатся от этого тона. Мышонок тоже начинает заметно дрожать и несколько раз судорожно сглатывает, прежде чем ответить.

– Да, Фред, привел…

Теперь взгляд-прицел перемещается на меня. Глаза Коэна нездорово блестят. Или наркоман или серьезно болен, решаю я.

Коэн рассматривает меня не спеша, внимательно и надменно, будто я новая вещь в его коллекции. Наверное, мне стоило бы испугаться, ведь этот человек может прикончить меня одним кивком – здесь слишком много народа, никакого сопротивления оказать не смогу. Но мне почему-то не страшно. Смотри, Коэн, если тебе нравится смотреть, смотри, мне не жалко.

Главарь ухмыляется, как мне кажется, одобрительно.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Что ж, во всяком случае, обращается ко мне.

– Кэмерон.

– Кэмерон, – повторяет мое имя, все еще не спуская с меня глаз. – Мышь, Кэмерон, побеседуем. – А затем поворачивается и направляется туда, откуда появился, в сторону, где располагается печь.

– Пошли, – шипит шепотом Мышонок и толкает меня в бок. – Фред не любит ждать.

Не спорю и иду за ним.

Мы проходим весь подвал и заходим в одну из «комнат», вход в которую также прикрыт шторой.

Без стеснения и не таясь рассматриваю обитель главаря банды: узкая койка, прикрытая лоскутным одеялом непонятного линялого цвета, ободранный письменный стол с настольной лампой на кривой ножке, трехногий табурет. Для человека, вне закона живущего в Нижнем мире, настоящая роскошь. А еще тут удивительно чисто и аккуратно: отмечаю, что на столе и лампе ни следа пыли, а одеяло на койке расправлено так, что нет ни единой складки. Тут же ставлю себе в мозгу галочку: Коэн помешан на порядке.

Главарь проходит и усаживается на табурет у стола. Снова бросаю взгляд на идеально расправленное одеяло – вряд ли нам предложат присесть. Мышонок вытягивается по струнке, руки по швам, и, кажется, почти не дышит. Боится? Вглядываюсь в него. Нет, это похоже не на страх, а на раболепие. Он смотрит на главаря как на некое божество, которое может как наградить, так и покарать. И Коэну это нравится, вижу, чувствую. А вот то, что я почему-то не дрожу и не падаю ниц, ему не нравится совсем.

– Рассказывай, – коротко приказывает главарь.

И Мышь сбивчиво и торопливо начинает повествовать о том, как убежал вчера, выслеживал Здоровяка Сида, а когда подвернулась возможность, стащил кулон матери у его женщины, которой тот успел его подарить, и дал деру. И о том, как Сид догнал его и чуть не убил, если бы не я.

Мышонок волнуется, забывает слова, прерывается на середине фразы, начинает заново, а Коэн молчит. Ни единого слова, подсказки, наводящего вопроса. Смотрит своим давящим темно-карим взглядом на мальчишку и молчит, а голос Мышонка становится все тише. Вижу, как из-под шапки стекает капелька пота, течет по виску, щеке, улетает за воротник. Что это? Изощренная пытка? Им виднее. Не вмешиваюсь и отключаю эмоции. Во внутренние отношения Проклятых вмешиваться и не подумаю.

Рассказ затягивается, а в помещении откровенно жарко. Не хочу обливаться потом, как Мышонок, со стиркой мне никто не поможет. Снимаю куртку, кладу на идеально чистый пол и усаживаюсь сверху, скрестив ноги. Краем глаза Коэн отмечает мое перемещение, но не снисходит до комментариев. Оно и лучше.

– Кэм его зарезал, – заканчивает мальчишка, – он бы меня задушил, вот! – Оттягивает ворот кофты, демонстрируя лиловые следы, оставшиеся на шее от пальцев Здоровяка Сида.

Вот теперь Коэн переводит взгляд на меня. Слышу, как Мышонок тихонько выдыхает от облегчения, что рапортовать больше не придется.

Взгляд у Коэна подходящий для главаря – кажется, будто он прожигает насквозь, а его обладатель видит все твои потаенные страхи и секреты. Так смотреть надо уметь. Но я-то точно знаю, что все это только шоу для мнительных, что бы там ни казалось, Фредерик Коэн обо мне ничего не знает, не может знать.

– Зарезал, говоришь?

Мне хочется выбежать на улицу и снова и снова оттирать уже давно чистые руки от несуществующей крови.

– Зарезал, – подтверждаю.

Сижу на полу, Коэн – на табурете. Получается, что он смотрит на меня сверху вниз. Ему это нравится. Пусть.

– Зачем? – интересуется главарь со все той же скучающей интонацией.

Знать бы мне еще – зачем. Если бы на тот момент мне было известно, что Мышонок связан с Проклятыми, мое поведение и убийство были бы целиком и полностью оправданы. Но мне просто повезло.

– Я хотел его остановить, – отвечаю.

Коэн чуть склоняет голову набок.

– Ты мог ударить его, скажем, камнем, а потом убежать.

Пожимаю плечами.

– Не стоит оставлять живых врагов за спиной. – Боб с завода ясно дал мне это понять, убив Мо, а потом повесив его смерть на меня.

– Немногие это понимают, – замечает Коэн одобрительно. Потом встает, делает шаг вперед и наотмашь бьет Мышонка по лицу. – Я сказал тебе забыть про цацку! Ты отвлекся – Сид украл! Твоя вина!

Мальчишка падает недалеко от моих ног. Опустошенно смотрю на сцену разборок.

– Оно мамино, – хнычет Мышонок, сжавшись в комок на полу.

– Дай. – Коэн протягивает руку. – Отдай немедленно.

Мышь молчит и не шевелится. Жду, что сейчас Коэн размахнется и ударит его снова, возможно, ногой по уже поврежденным ребрам. Смогу ли я и тогда не шелохнуться?

Но ошибаюсь: главарь продолжает стоять с вытянутой рукой.

– Отдай, – повторяет он так властно, что даже мне хочется отдать ему что-нибудь. Он давит на мальчика, нависая над ним, и Мышонок сдается. По его щекам текут слезы, но он лезет в карман и достает оттуда кулон, протягивает Коэну. – Так-то лучше. – Узловатые, кажется, много раз переломанные пальцы главаря сжимаются с добычей.

А потом он швыряет кулончик на бетонный пол и с силой бьет по нему каблуком. Мышонок кричит. Это настолько жестоко и бессмысленно, что просто выходит за рамки моего понимания.

Камень в кулоне искусственный, не более чем дешевое стекло, и оно разбивается вдребезги от одного удара. Синие осколки разлетаются по комнате. Один крупный прилетает мне на куртку, незаметно протягиваю руку и сжимаю его в кулаке.

– Зачем?! – скулит Мышонок. – За что?!

Чтобы впредь слушался, вот зачем. И боялся еще больше.

– Убирайся с глаз моих. – Кажется, если бы не страстная любовь Коэна к чистоте, он бы сплюнул, но воздерживается.

Мышонок поднимается с пола, зажав обеими руками ребра, и медленно, шаркая ногами в гигантских ботинках, плетется к двери, глотая слезы горя и бессилия.

Коэн поворачивается ко мне, когда штора вновь возвращается на место за ушедшим Мышонком.

– Их иначе не научишь, – говорит мне, будто «они» – это они, а мы с ним к ним не относимся. – Рисковать своей шкурой из-за цацки! – Ботинок Коэна наступает на один из осколков и давит его в пыль.

– Люди умирают и за меньшее, – говорю.

Коэн снова садится на табурет, складывает руки на груди и одаривает меня оценивающим взглядом.

– Ты считаешь, что я не прав. – Не знаю, вопрос ли это, вопросительной интонации я не слышу. – Но не сделал попытки меня остановить.

– Он отдал тебе его сам, – отвечаю.

Знаю, что, по сути, у Мышонка не было выбора, но никто и никогда не заставил бы меня отдать дорогую мне вещь, пока я в сознании. Хорошо, что у меня нет дорогих вещей – ничего не осталось.

– Откуда ты взялся? – наконец, Коэн задает вопрос, которого я давно жду. – Я знаю всех беспризорников в округе.

– А я не был беспризорником… – И рассказываю историю бедного сироты, который работал четыре года на заводе, пока не воткнул отвертку в глаз извращенцу, попытавшемуся его изнасиловать, а потом отправился на расправу к стражам порядка.

Говорю. Коэн внимательно слушает и, в отличие от беседы с Мышонком, задает вопросы. Особенно его интересует, как мне удалось сбежать. Приходится признать, что Коэн далеко не дурак: выдуманный побег – слабое место моей истории, потому что все остальное – правда.

– Повезло, – отвечаю с усмешкой. Если он начнет расспрашивать о подробностях побега, мне конец, но мой расчет верен: уверенный голос и отсутствие страха заставляют его поверить.

– И ты хочешь остаться с нами? – спрашивает он.

– Любой хочет остаться там, где тепло. – Пожимаю плечами. – Но ничего не бывает бесплатно. Какая цена?

Коэн окончательно расслабляется. Поверил.

– Цена… – Он ухмыляется. – Цена – преданность. Всецелая. Выполнение работы на общее благо. Мое слово – закон. Если я говорю: прыгай, – прыгаешь. Говорю: не дыши, – задыхаешься. – Молчу и не думаю спорить, пусть говорит. – Мышь не первый, на кого поднял руку Здоровяк Сид, – продолжает Коэн, – он уже как-то убил одного из наших, и я доволен, что ты с ним поквитался. Можешь считать это первым взносом. А дальше посмотрим.

Ни слова о деятельности банды. Доверие мне придется заработать.

– Хорошо, – соглашаюсь. – Прыгать?

Коэн заходится в хриплом хохоте, оценив мою шутку.

– Я скажу когда, – отвечает, отсмеявшись. – А сейчас иди, у нас есть пара пустых коек, Рыжий тебе покажет. Скажи, я приказал провести экскурсию.

Киваю, после чего поднимаюсь, подхватываю куртку и выхожу.

Глава 7

Стоит мне появиться из-за шторы, как упомянутый ранее Рыжий тут как тут. Интересно, подслушивал? Судя по отношениям в банде между главарем и рядовыми членами, не посмел бы.

– Брэд, – обращаюсь, – ты же Брэд? – С готовностью кивает. – Коэн сказал, ты покажешь мне, что и как и где незанятая койка.

– О чем речь! – приосанивается мальчишка, будто ему поручили важнейшую миссию. – Кстати, можешь звать меня просто Рыжий, так все зовут.

– Но тебя ведь зовут Брэд? – Дожидаюсь растерянного кивка. – Вот и буду звать тебя Брэд, – оканчиваю фразу.

– Л-ладно, – удивляется Брэдли Попс, но видно, что он доволен.

– Ну, так что? – устаю стоять столбом и тороплю парнишку. К тому же в моих руках все еще находится куртка, которую я не знаю, куда деть. – Показывай хоромы.

Брэд сразу делается серьезным, ответственно подходя к взваленным на него обязанностям. Хмурится, чешет затылок.

– Та-а-а-ак, – протягивает, точь-в-точь учительница математики, которая преподавала в моем классе еще в той, моей другой жизни. Тоже, наверное, где-то видел и повторил. – Куда бы тебя поселить?

– А что, большой выбор? – не верю, тут не так много места.

– Выбор есть, – кивает Попс, – целых два! – И он с гордостью показывает мне два пальца. Уважительно присвистываю.

Мы идем по проходу и останавливаемся у одной из «комнат». Попс без стука и предупреждения распахивает импровизированную дверь из шторы, и я вижу две узкие койки, между которыми от силы полметра, где стоит трехногий облезлый табурет – точная копия того, на котором восседал Коэн. Одна из коек занята: на ней сидит парень на пару лет старше меня, светлые волосы до плеч, нос не единожды ломаный.

Парень смотрит на меня с плохо скрываемым презрением. Тонкие губы недовольно кривятся.

– Что, – хмыкает, – оставил он тебя? – тем не менее обращается ко мне напрямую. Во взгляде и позе открытая враждебность.

– Оставил, – произношу равнодушно.

– Думаешь, нашел теплое местечко?

– Думаю, да, – не отрицаю, пытаясь оценить опасность противника. Поворачиваюсь к Попсу. – Ты обещал еще варианты, – напоминаю. Такой сосед мне точно не нужен. То, что спать придется с ножом под подушкой, это и так понятно, но что лучше вообще не спать – новая директива, которая мне однозначно не нравится.

– Л-ладно, пошли, – Брэд отвечает с запинкой, он явно сам не ожидал от парня такой агрессивной реакции. – Фил, остынь, мы уходим, – бросает напоследок и выходит.

Ухожу, не прощаясь. Есть совершенно детское и глупое желание что-нибудь сказать на прощание, желательно нечто дерзкое и уничижительное, что может задеть собеседника. Но тут же душу в себе такие мысли. Этот Фил тут давно, а я нет.

– Он всегда такой? – спрашиваю Попса, когда отходим подальше.

Брэдли пожимает плечами.

– Он ничего. Просто Филу пришлось околачиваться неподалеку две недели, чтобы Фред разрешил ему подойти и поговорил.

– Ясно, – киваю и следую за своим проводником.

Иду не спеша, стараясь держать голову чуть повернутой, чтобы боковым зрением заметить приближение – на случай, если Фил решит немедленно выяснить отношения. Но опасаюсь зря – да здравствует паранойя! – нас никто не преследует.

Мы проходим дальше, и Брэдли решительно распахивает новую штору.

– Тогда сюда, – говорит.

Чуть пригибаюсь, потому что Попс невысокого роста и ткань поднял невысоко. Оглядываюсь вокруг. Две койки, табурет, кривая на один бок тумба с дверцей. Здесь никого нет, но мои брови удивленно ползут вверх не от этого – на тумбе лежит книга! Настоящая! Мне хочется потереть глаза, потому чьл еще ни разу в Нижнем мире мне не приходилось видеть книг.

Обложка книги старая, облезлая, будто попала под дождь, и я не вижу названия. Любопытно бы знать, что читает неизвестный жилец, но не могу себе позволить подойти и рассмотреть книгу на глазах Попса. Показать, что я умею читать, – значит, подвергнуть сомнению всю мою легенду.

Лишь чуть приподнимаю брови.

– Книга?

– А то. – Еще не знаю, кто здесь живет, но отчетливо вижу, что Брэд им гордится.

Еще раз окидываю жилой отсек взглядом. Кто бы тут ни обитал, он заранее предпочтительнее Фила.

– Я буду жить здесь, – говорю твердо. Прохожу и вешаю куртку на вбитый над койкой в стене гвоздь, тем самым как бы помечая свое присутствие.

Попс пожимает плечами, не возражая и не давая советов.

Оставив куртку и почувствовав облегчение, снова следую за Брэдом, который продолжает экскурсию.

– Печка, – показывает он, – занимаемся ею по очереди. Это кухня. – За углом, недалеко от печи, стоит стол и несколько лавок, рядом – открытый стеллаж с какими-то ржавыми банками и стопкой кривых от возраста металлических тарелок. Ни кастрюль, ни сковородок. – Мы приносим продукты, а готовит нам Гвен, – поясняет Попс прежде, чем успеваю задать вопрос.

Где они добывают провиант, даже спрашивать не хочу. Придет время, мне все расскажут, покажут и заставят делать то же, что и все.

– А это ванная, – голос паренька так и звенит от гордости. Не спорю, для Нижнего мира условия здесь достойны восхищения.

«Ванная» отделена от основного помещения настоящей дверью, ветхой и держащейся на одной петле, но все же дверью, которую при желании можно прикрыть, но, увы, уж точно не закрыть так, чтобы никто не вошел. Кроме старой ванны тут ничего нет, но зато она снабжена сливом.

– Воду носим ночами, греем на печке, и можно мыться, – рассказывает Попс.

Киваю, одновременно думая о том, что с мытьем будут проблемы.

Ванная, кухня, импровизированные комнаты, длинный коридор, переходящий в лестницу, наверху которой всегда сидит дежурный, – вот и все убранство. Брэдли чуть ли не заглядывает мне в рот в ожидании восхищенных отзывов о том, как замечательно они устроились, но мне не хочется говорить. В неожиданном тепле меня разморило, глаза слипаются. Спать хочется даже больше, чем есть. Голод мучает, но спросить не решаюсь – еду еще придется заслужить. Скорее всего, покормят авансом, но тогда, когда будут есть сами, злоупотреблять гостеприимством не стоит.

– Где Мышь? – спрашиваю.

Попс, кажется, удивлен.

– У себя, – пожимает костлявыми плечами, мол, где же ему еще быть.

– Покажешь?

Кивает. Ему явно интересно, какое у меня дело к его приятелю, но не спрашивает. Делает знак «следуй за мной» и идет вперед.

Сразу понимаю, что Попс и Мышь живут вместе – помню, откуда появился рыжий парнишка сразу после нашего прихода. Ожидаю увидеть Мышонка, свернувшегося клубком на койке и оплакивающего материно украшение, но ошибаюсь в своем предположении: Мышонок не один. В тот момент, когда мы входим, он стоит раздетым по пояс, второй же присутствующий обматывает его поперек ребер длинным узким куском ткани на манер бинта. Хотя, скорее всего, этот материал для перевязки не что иное, как бывшая простыня.

Встречаюсь с ним взглядом. Темные волосы, темные глаза. Тонкий шрам, пересекающий левую бровь. Это лицо я хорошо помню из досье: Райан Кесседи, второй человек в банде.

– Привет, – бросает он. Не приветливо и не зло, вообще совершенно равнодушно.

– Привет, – повторяю эхом.

Повисает молчание. Умелые руки заканчивают перевязку, а то, что руки умелые, видно сразу.

– А теперь ложись, – говорит парень строго, – и несколько дней ты отсюда не выйдешь.

– Но Фред… – начинает возражать Мышонок. Стоит произнести имя Коэна, как глаза увлажняются.

– С Фредом я поговорю, – голос уверенный, и не возникает ни капли сомнения, что действительно поговорит. – А теперь живо – отлеживаться.

Кесседи встает и направляется к двери, когда Мышонок снова его окликает:

– Райан!

– Чего? – Останавливается и поворачивается к мальчишке.

– Хорошо, что ты успел вернуться, а то я бы…

Мышонок не договаривает, скорее всего, сам не знает, что бы он «а то».

Картинка понемногу складывает воедино. Очевидно, Кесседи отсутствовал и вернулся, как раз тогда, когда мы беседовали с Коэном.

– Спи давай, – добродушно усмехается зам Коэна. Улыбка совершенно преображает его лицо, но это длится лишь мгновение. Он вновь становится серьезным и быстро выходит, обойдя нас с Попсом, стоящих на пороге.

– Э-э, мне постоять на стреме? – тут же спрашивает Брэд, решив, что у меня к Мышонку какой-то личный разговор.

– Не нужно, – отказываюсь. Нам не о чем вести длительные беседы, да и вообще, по сути, не о чем говорить.

Просто подхожу и вкладываю в ладонь мальчишки тот самый крупный осколок, камня из кулона, который удалось подобрать. Глаза Мышонка вспыхивают, он хочет что-то сказать, но я качаю головой, а затем выхожу из их с Попсом жилища. Брэдли сторонится, пропуская меня, он явно ничего не понял. И хорошо.

В коридоре по-прежнему никого. Первая половина дня здесь – сонный час перед бурной ночной деятельностью. И я беспрепятственно добираюсь до своего нового временного пристанища.

Поднимаю штору и встречаюсь с карими глазами.

Райан лежит на своей койке на спине, заложив руки за голову. На меня смотрит так, будто я давно здесь живу: скорее скучающе, чем заинтересованно. Впрочем, чужую куртку на гвозде он не заметить не мог.

Вот, значит, что у меня за сосед – Райан Кесседи. Неожиданно.

– Привет, – говорю, хотя мы виделись несколько минут назад.

Райан хмыкает, видимо, считая приветствие излишним, и укладывается на бок.

– Свет, будь добр, не включай, когда я сплю, – говорит буднично, кивая в сторону настенной лампы, расположенной над тумбой между нашими кроватями. Похоже, он привык к частой смене соседей. Тем лучше.

– Без проблем, – отвечаю и прохожу к своей койке, сажусь, снимаю ботинки. Раз у всех днем принят «тихий час», пора вливаться в коллектив. Спать хочется невероятно.

Выключаю свет и укладываюсь. Но стоит закрыть глаза, снова возникает нелепое желание мыть руки. Пару минут даже подумываю, не сходить ли в ванную, но пересиливаю себя и лежу неподвижно. С собой и своими поступками нужно примириться.

В «комнате» полутемно, свет проникает только через штору, выполняющую функцию двери.

– Значит, ты убил Здоровяка Сида? – раздается внезапно.

Кесседи, ты же вроде неразговорчивый. Вот и молчал бы…

– Убил, – отвечаю сухо.

– Чтобы спасти Мыша?

– Нет, чтобы получить наследство его тетушки, – вдруг вспыхиваю. Долго меня все будут расспрашивать о том, для чего мне понадобилось убивать человека?

Райан хмыкает.

– На его тетушку мне наплевать, а за Мыша спасибо.

Это так неожиданно, что не нахожу, что ответить.

К черту его с благодарностями. Мне бы руки помыть.

Все-таки не выдерживаю. Молча встаю, обуваюсь и плетусь в ванную, где провожу еще четверть часа, оттирая ладони огрызком мыла до тех пор, пока кожа не начинает гореть.

Глава 8

– Пап, ну можно я пойду погуляю? – плаксиво спрашивает девочка, откладывая планшет, на котором открыта страница из школьного учебника. – Я уже все выучила.

Девочке лет десять, она одета в модные брюки и яркую футболку со смешной рожицей – последний писк моды, длинные волосы стянуты в тугой «хвост» на макушке.

На улице тепло, по меркам Аквилона, и девочке хочется гулять с друзьями, а не корпеть над учебниками. Но отец неумолим:

– Уже поздно, завтра погуляете. – Он на мгновение отрывается от своего рабочего компьютера, чтобы ответить дочери, и снова возвращается к работе. Завтра у него, наверняка, очередная важная сделка.

Девочка обреченно вздыхает и с тоской смотрит в окно: на улице уже почти темно, а над землей расстилается густой туман, на расстоянии кажущийся прямо-таки осязаемым.

– Папа, а отчего бывает туман? – спрашивает она.

Отец тоже вздыхает, понимая, что спокойно закончить работу не удастся.

– А разве тебе в школе не рассказывали? – Девочка качает головой. – Потому что земля теплее воздуха, и возникает конденсат, – объясняет он. – На уроках природоведения вам обязательно расскажут об этом явлении.

На уроках… На уроках, которые она уже не посетит, потому что умрет, потому что этой девочки больше нет…

Нет…

Нет…

– Нет… Нет… Не-е-ет!

Кто-то дотрагивается до моего плеча. Распахиваю глаза и в полутьме вижу встревоженное лицо своего соседа.

– Ты кричал, – говорит он тихо, чтобы нас никто не услышал. – Все нормально?

Нормально? Нормально – это там, где девочка, ее семья, летний туман и учебник по природоведению. А здесь…

– Нормально, – отвечаю и отворачиваюсь. Так и жду, что Райан спросит, нет ли у меня проблем с психикой или чего-нибудь еще в этом роде. Но он не спрашивает, отходит к своей койке.

– Пора вставать, – говорит равнодушно, – скоро Гвен принесет еду.

– Угу, – бурчу. Он не настаивает на продолжении беседы и выходит из спального отсека. В одиночестве мне хорошо и привычно.

Злюсь на себя за очередной сон про девочку. Чертово подсознание!

Несколько раз глубоко вздыхаю и заставляю себя подняться. Потягиваюсь и обуваюсь. Надо отдать жилью Проклятых должное – спать было спокойно и комфортно, не сравнить с общежитием при заводе. Впрочем, не сравнить и с комнатой у «верхних».

Когда выхожу, все уже на кухне. Теперь я имею возможность наблюдать банду в полном составе. Один… два… три… Десять. Кто-то смотрит заинтересованно, кто-то равнодушно, а вот блондин Фил по-прежнему зло, как и тогда, когда мы с Попсом заходили в его отсек. Игнорирую его. Знаю, он все равно найдет место и время выяснить отношения.

Мышонок тоже здесь. Сидит на скамье, обхватив себя руками, лицо бледное, глаза красные. Ревел, сразу видно, но надеется, что никто не заметит.

– Эй, Мышь! – Фил будто читает мои мысли. – Опять хнычешь, как девчонка?

Мышонок краснеет до корней волос.

– А ты… а ты, – достойный ответ находится не сразу, – а ты цепляешься, как девчонка!

Высказывание Мышонка приходится окружающим по душе, раздается гогот.

– Чего-о?! – мычит Фил, делая шаг к Мышонку.

Напрягаюсь. Мы с этим мальчишкой ничего друг другу не должны, но точно знаю, что, если верзила решит бить пацаненка с больными ребрами, вмешаюсь.

Фил делает шаг и останавливается, потому что на его плечо ложится чужая ладонь.

– Сядь, – произносит Райан возле его уха так ласково, что по коже пробегают мурашки – слишком много угрозы в этом шепоте.

Ожидаю, что Фил начнет бастовать и отстаивать свое право говорить и бить, кого посчитает нужным, но парень смолкает, опускает глаза и усаживается за стол. Ну надо же. А этот Кесседи – интересный персонаж.

Райан перехватывает мой пристальный взгляд, отбивая своим. Не надо ничего говорить, и так понятно его сообщение: «Нечего таращиться».

А потом Гвен с помощью паренька, имени которого я не помню, приносит сверху кастрюлю чего-то горячего и по-настоящему вкусно пахнущего и наполняет тарелки. Желает всем приятного аппетита и уходит с еще одной тарелкой. Слежу за ней взглядом и вижу, что она заносит еду в «комнату» Коэна. Главарь не ест в общем кругу.

Не жду приглашения и тоже сажусь за стол. Слева оказывается Кесседи, справа Попс.

– У тебя слишком наглый взгляд, – говорит Райан тихо, чтобы другие не слышали.

– Мне говорили, – отвечаю так же тихо.

– Камикадзе, значит, – делает вывод Кесседи и отворачивается, больше не обращая на меня внимания, а я гадаю, что это было. Предупреждение?

Обед (или ужин) заканчивается. Понятия не имею, сколько ушло времени на сон, а при искусственном освещении не понять, сколько сейчас, часов нигде нет.

Когда тарелки пустеют, из своего отсека появляется Коэн.

– Кэм, – произносит он. Вскидываю глаза. – Соберешь посуду и отнесешь Гвен. Сделаешь все, что она скажет. – Киваю, кажется, больше от меня не требуется никакой реакции. – Остальные, собирайтесь. На сегодняшнюю ночь есть дело.

Дело… И мне об этом деле знать не положено, мне пока не доверяют. Кухонный мальчик – вот кто я на первое время. Не спорю и не привлекаю к себе лишнего внимания. Послушно поднимаюсь и начинаю собирать грязные тарелки.

Ловлю насмешливый взгляд Фила.

– Посудомойка, – цедит он сквозь зубы, но делает это негромко, чтобы Райан его не услышал.

Кривлюсь, но не отвечаю. Много чести – реагировать на детские выпады этого дурака. Он же старше меня, а ведет себя так, будто младше Мышонка.

***

Я и правда посудомойка, как говорит Фил, потому как Гвендолин заставляет меня мыть тарелки и кастрюлю. Ну как «заставляет» – вежливо просит. Ненавижу это дело, но закатываю рукава и принимаюсь за работу. Нужно только подождать, а ждать я умею.

Когда заканчиваю и спускаюсь в подвал, там никого нет, кроме долговязого Пола, охраняющего дверь. Повторяю пароль «крыса», и он впускает меня внутрь. Ему скучно и хочется поболтать, но я еще тот собеседник. Он это скоро понимает и перестает пытаться завести разговор. Ухожу.

Мне интересно, сдержал ли Кесседи обещание, и остался ли Мышонок дома. Проходя мимо, заглядываю в их с Брэдли «комнату». Спит. Хмыкаю про себя: что ж, кажется, Райан держит слово.

Проверяю печку, подкидываю угля. Дел у меня больше нет, поэтому захожу в свой отсек и включаю свет. Книга! Вспоминаю о книге и заглядываю в тумбочку, надеясь таки узнать, что же такого может читать мой сосед, но книги там нет. Побоялся, что я использую ее вместо туалетной бумаги? Не знаю и не выдвигаю предположений. В Нижнем мире, как ни крути, книга – редкость и потому ценность.

Ложусь, выключаю свет и заставляю себя не думать.

***

Они возвращаются среди ночи. Я не сплю и слышу шум, шаги, голоса. Голоса тех, кто помладше, особенно возбужденные, значит, произошло что-то волнительное. Вот только со мной в любом случае никто впечатлениями не поделится. Где они были? Воровали еду? Грабили и убивали? Устраивали очередной теракт в Верхнем мире?

История с терактами мне вообще не ясна. Коннери уверен, что это работа Проклятых, но как они могли попасть в Верхний мир? Это близко, только если в твоем распоряжении флайер. Может ли он быть припрятан у Коэна в рукаве? Кто знает…

Райан заходит в комнату. Притворяюсь, что сплю. Слышу, как шуршит одежда, которую он стягивает с себя и бросает на койку, затем выходит. Возвращается минут через десять, и по отсеку распространяется запах мыла. Помню, что так отчаянно хотелось оттереть с рук совсем недавно. Откуда-то возникает мысль, что Кесседи мог делать то же самое. Глупо. Проклятые умеют и привыкли убивать.

Не знаю, сколько не сплю, и как в итоге засыпаю, но просыпаюсь от ледяного душа. Вода обрушивается внезапно, заливая глаза, рот, нос, уши. Хриплю, пытаясь сделать вдох, и резко вскакиваю. Мокрые волосы облепляют лицо, и сначала слышу лишь смех, а только потом освобождаю глаза и вижу своих обидчиков.

Фил (кто бы сомневался), Пол (дежурство у двери подошло к концу), Брэдли Попс (вот же ж!), Рид и Кир (братья-близнецы), Курт (парень моего возраста, с необычно пухлыми для Нижнего мира щеками и глубоко посаженным маленькими глазами).

Я стою в позе готовности отразить нападение. С меня ручейками стекает вода, заливает глаза. С кровати тоже течет. На полу образуется внушительная лужа.

Замечаю Райана. Он лежит на своей койке на боку, подставив согнутую в локте руку под голову, и наблюдает за нами. Вид у него непричастный, будто находится в кинотеатре и является сторонним наблюдателем. Видимо, сырость в отсеке его не тревожит. Одаряю его злым взглядом из-под мокрой челки, получаю в ответ усмешку.

Все еще ожидаю нападения, но никто не собирается продолжать экзекуцию, все довольны детской выходкой.

И все? Честное слово, даже теряюсь. Мои ровесники и старше меня, они всего лишь облили того, кто им не понравился, водой? На заводе новеньких били так, что на следующий день нельзя было встать, а тут… вода?

И я начинаю смеяться. Не знаю, чего они от меня ждут, но точно не этого. Смешки смолкают, на лицах появляется растерянность.

– Да он чертов псих, – бормочет Фил, отступая к выходу.

А скоро и вся компания покидает «комнату». Детский сад.

– Интересная реакция, – комментирует Кесседи.

Не знаю, как моя ему, а его реакция меня здорово злит.

Резко поворачиваюсь к нему всем корпусом.

– А какую ты ждал? – спрашиваю зло. – Ножом Филу под ребра?

Усмешки на его лице как не бывало.

– Возможно, – отвечает осторожно.

– Жаль, что он этого не допускает, – бормочу.

Осматриваю место происшествия: вся постель промокла насквозь, хоть выжимай. Спать в ней – не вариант. Сушить – только утром, не хочу будить Гвен и ее семью, пробираясь на улицу.

Собираю в кучу простыню, подушку и одеяло, поднимаю матрас. Райан все еще следит за моими действиями, но больше ничего не говорит.

Беру матрас и оттаскиваю к печке, кладу поблизости, но так, чтобы не сгорел, и возвращаюсь назад. Вешать постельное некуда, придется дождаться утра. Поэтому просто сажусь на самый край койки, куда не попала вода, опираюсь спиной о стену и закрываю глаза.

– Ты понравился Коэну, – внезапно говорит Райан.

– Наглым взглядом? – интересуюсь. Глаз не открываю, пошел он.

– Тем, что убил Сида, – просто отвечает Кесседи.

– Хочет, чтобы я убивал для него? – на этот раз мой голос предельно серьезен.

– Если понадобится.

Понадобится, Коэну непременно понадобится, и мы оба об этом знаем.

Больше ничего не говорю. Незачем.

Глава 9

После того ночного купания подобные случаи не повторяются, меня вообще будто не замечают. Чаще все отсыпаются днем и уходят на дело ночью, куда и зачем, мне знать не положено. Иногда покидают убежище днем, но в меньшем составе. Мышонок несколько раз интересуется, как у меня дела. Всегда говорю, что хорошо, он не пристает с расспросами, и я не пытаюсь ничего выяснить через мальчишку. Не хочется подставлять его под удар в случае прокола.

С Кесседи у нас мирное соседство, подразумевающее под собой почти полное отсутствие общения: «Свет выключи», «Я включу свет?», «Ты уже ложишься?», «Пора на обед» – вот и все, что мы говорим друг другу. В общем-то, сосед он отличный.

Пытаюсь присматриваться и прислушиваться ко всему, что происходит вокруг. Получается неважно: при мне никто не обсуждает дела, а общается ли с кем-нибудь вообще Райан, для меня загадка. Лично мне ни разу не приходилось видеть его с кем-либо. Он уходит со всеми, иногда один, приходит уставший, ложится спать, идет мыться или есть – все. Книгу не достает, и мне уже начинает казаться, что она мне привиделась.

Почти каждую ночь мне по-прежнему снится девочка из Верхнего мира и ее родители. Просыпаюсь с одним желанием: биться головой о стену до тех пор, пока не выбью из себя эти воспоминания. Но нельзя. Нужно снова и снова просыпаться, одеваться и проживать еще один день, заставляя себя не думать и не чувствовать. Еще один день, и еще, как и последние четыре года. Вот только подсознание все еще не может смириться со смертью девочки из сна, и мы с ним боремся изо дня в день.

Изо дня в день… И эти дни летят быстро. Пролетает неделя, затем другая моего пребывания среди Проклятых. Члены банды уходят и приходят, меняются дежурные у дверей, а я все так же помогаю Гвен с мытьем посуды и занимаюсь поддержанием тепла. Моюсь ночами, когда никого нет, но все равно быстро и с оглядкой.

Общаюсь в основном с Гвендолин, впрочем, она, как и я, не отличается красноречием: «принеси то», «унеси это». Иногда она очень странно на меня смотрит, так, что у меня заходится сердце, и начинает казаться, что она видит то, чего в упор не замечают другие. Но Гвен прячет глаза, стоит мне перехватить ее взгляд.

Время идет, и со дня на день должна состояться моя первая встреча с Питом. Но как? Скорее всего, дежурный у двери меня выпустит, но Коэну доложит всенепременно. Он тут наподобие божества – все его боятся, однако готовы в любой момент кинуться в ноги и молиться на его светлый лик.

Если не приду двадцать четвертого, Питер подождет еще два дня и уйдет, посчитав, что я либо предатель, либо труп. И потом связаться с «верхними» не будет никакой возможности. Что же делать?

Ломаю голову, а время неумолимо приближается к двадцать четвертому. Двадцать третьего замечаю за собой, что начинаю нервно дергаться от каждого звука. Даже Кесседи обращает внимание, спрашивает, все ли в порядке. Не похоже, что заботится, да и с чего бы, но чует неладное. Отмахиваюсь и пытаюсь держать себя в руках.

Двадцать четвертое.

Нервы на пределе.

Успокаиваю себя, что у меня еще два дня.

***

– Кэм, бросай тарелки, – голос Коэна для меня как гром среди ясного неба. Убираю посуду после обеда и уже по привычке не жду, что на меня кто-то обратит внимание, прислуга и прислуга. – Зайди ко мне. Мышь, займись!

Ставлю на стол тарелки, которые держу в руках, а Мышонок тут же вскакивает со скамьи и начинает собирать кухонную утварь со скоростью и мастерством, до которой мне далеко.

Происходит настоящая метаморфоза: только что я всего лишь мойщик посуды, тень, не интересная никому, но стоит главарю обратиться ко мне, на меня тут же обрушивается внимание всей банды. Кожей чувствую, что думает каждый из них: внимание, страх, зависть. От Фила снова пышет агрессией, в глазах некоторых откровенный испуг. Даже знаю, что они думают: а не займет ли этот новенький мое место? Бред.

Смотрю прямо перед собой и, выпрямив спину, иду за Коэном в его отсек.

Только во взгляде Кесседи не вижу ни удивления, ни опасения. Он явно в курсе, зачем я главарю. Его лицо равнодушное, без толики заинтересованности.

Коэн в комнате один, восседает на трехногом табурете, как и в первую нашу аудиенцию. Пару секунд раздумываю, не усесться ли мне снова на пол, но остаюсь стоять. Кто знает, вдруг придется защищаться.

– Я наблюдал за тобой, – говорит главарь без предисловий, после чего делает паузу, оценивая мою реакцию. Молчу, прямо смотрю на него, не делаю лишних движений. – Не каждый на твоем месте стал бы трудиться на черной работе и не жаловаться.

Что это? Комплимент?

– Мне не привыкать, – отвечаю коротко. Что он знает о черной работе? Это в последний год на заводе мне жилось более-менее терпимо.

Но Коэн будто не слышит моей реплики, его речь заготовлена заранее.

– Например, Филипп взвыл через два дня и попросил достойное его дело. – Кто бы сомневался. – Ты продержался две недели. Знаю, про инцидент с обливанием, – продолжает. – Думал, ты придешь жаловаться.

– А если бы пришел? – интересуюсь.

Коэн разводит руками. Император на троне – ни дать ни взять.

– Я наказал бы зачинщика. – Не спрашиваю как, но «его императорское величество» само спешит нести просвещение в массы: – Облил бы самого и выставил на мороз. – В глазах Коэна опасный блеск, не дающий посчитать, что он преувеличивает или шутит. – Хотя… – Снова делает театральную паузу, изображая, что раздумывает. Какой талант пропадает! – Я могу сделать это прямо сейчас. Хоть ты и новенький, условия для всех равны. Выпад против тебя – это открытое оспаривание моего решения. Ты знаешь, чья это была идея?

– Не знаю, – отвечаю спокойно. Откуда мне знать? Да, я догадываюсь, что это придумка Фила, но у меня нет ни малейших доказательств. И искать их не собираюсь.

– Защищаешь? – щурится главарь.

Пожимаю плечом.

– Детская шалость, не более. Какая разница, кто придумал?

– Ты считаешь себя умнее остальных, – делает вывод Коэн, и не могу сказать, что он неверен. С самомнением у меня все в порядке

Не отвечаю. Не думаю, что это утверждение требует ответа.

– Я думал подождать еще, – признается главарь, – но Кесс уверен, что ты готов, а его мнению я склонен верить. – Вот как. Неожиданно. Кто бы знал, что Кесседи даст обо мне положительный отзыв. – Как думаешь, чем мы занимаемся?

Вопрос с подвохом?

– Грабите богатых и отдаете бедным?

– Почти, – щерится Коэн, – только мы никому ничего не отдаем.

– В Нижнем мире нет богатых, – рискую.

Но Коэн спокоен.

– И тут ты прав. И в том, что умнее остальных тоже, – второй комплимент за разговор. Чуть приподнимаю брови, но молчу. – Богатые друзья у меня тоже есть. – Почти не дышу. – Но сейчас не об этом. – Черт! – Чтобы выжить, нам нужна добыча. Банд вроде той, которой принадлежал Здоровяк Сид… – Спасибо за напоминание. – …Много, а хорошего в Нижнем мире мало. Иногда отнимаем нажитое у мелких и слабых банд. Иногда забираем провизию на заводах. – Делает очередную паузу и смотрит особо внимательно. – Знаю, ты работал на заводе долгое время. Это для тебя… приемлемо?

– Вполне, – отвечаю, в то же время гадая, откуда у бандита из Нижнего такой богатый словарный запас.

– Сегодня ты пойдешь с нами, – объявляет Коэн торжественно. Нарекаю тебя Лорд Кэмерон, отныне ты рыцарь Круглого Стола… – Завод «Хорнсби». Сегодня им привезли продовольствие. Зачистим их склад.

Пытаюсь скрыть разочарование: Коэн лишь упомянул о делах с «богатыми», вероятно, имея в виду «верхних», никаких подробностей.

– Почему склад? – спрашиваю, изображая заинтересованность. – Почему не при перегрузке?

– Охрана с оружием, – отвечает главарь. – А склад охраняют местные. Не хмурься, – неверно истолковывает он мою реакцию, – никто не подохнет с голоду. Правительство расщедрится и пригонит новую партию. Заводские крысы им нужны голодными, но живыми. – Последние слова так резко контрастируют с предыдущей почти литературной речью, что инстинктивно морщусь. – Что? Не считаешь заводских крысами? – опять понимает по-своему Коэн.

– Мне плевать на заводских, – отвечаю, и это чистая правда. Мне их не жаль. Мне никого уже давно не жаль.

– Это правильный ответ. – Главарь доволен, а вот я нет: было сказано слишком мало. – Тогда готовься. Ночью идем. Можешь пойти поспать, потом выспаться не придется.

– А печка?

– Что печка? – Кажется, мне удалось-таки удивить всезнающего и наперед все просчитывающего Коэна.

– Ну, у меня обязанности, – поясняю. – Кто займется печкой?

Глаза главаря расширяются, а потом он заходится в хохоте. Терпеливо жду, пока он заткнется.

– Печка у него, – бормочет, отсмеявшись, и вытирает рукавом выступившие от смеха слезы. – Мышь сегодня займется. Ты и твои навыки нам будут полезнее на вылазке.

Моя способность убивать, он хотел сказать…

– Хорошо, – говорю и ухожу в свой отсек.

***

– С чего ты взял, что я к чему-то там готов?!

Райан лежит на койке с выключенным светом, в «комнате» полумрак, сквозь штору попадает только освещение из коридора. Стремительно захожу и сдергиваю с его головы одеяло.

– Не ори, – шипит на меня Кесседи, вырывая одеяло. – Хочешь, чтобы он услышал?

Этого «его» он явно не боится, а вот мне бы следовало, тут сосед прав. Выпускаю из пальцев шерстяную ткань.

– Коэн явно уверен, что я пойду и перережу половину завода этим вечером, – шиплю в ответ.

Райан принимает вертикальное положение, садится на кровати, пожимает плечами.

– Даже если считает. Тебе-то что?

– Да меня до сих тянет мыть руки, как только подумаю о Сиде. – Какого черта из меня рвется эта откровенность?

– Знаю, – кивает Кесседи. – Видел, как ты бродишь в ванную по ночам.

Мне хочется его ударить. Прямо руки чешутся разбить это спокойное лицо. Это я-то считаю себя умнее остальных?

– Ты не прав, – сообщает мне Райан. – Мы тут не убиваем все, что движется, и не поднимаем недвижимое, чтобы умертвить. Если ты решил, что Фред поощряет бессмысленные убийства, ты не прав. Пустить кровь он любит, но Коэн как раз из тех, кому в каждом действии требуется смысл. То, что ты готов убить ради того, чтобы выжить и выжили те, кто идет с тобой плечом к плечу, дорогого стоит. Мышь, например, не убьет. Не сможет. Рыжий тоже. Фил захочет, да не всегда сумеет – психует, начинает размахивать руками, когда требуется один точный удар… Продолжать?

Постепенно успокаиваюсь от размеренного тона его голоса. Что на меня вообще нашло?

Сажусь на край своей койки, вцепляюсь пальцами в ее край.

– Не надо, – говорю, – я понял.

– Успокоился? – в голосе Райана слышится даже нечто, похожее на участие.

– Вполне, – отвечаю сухо. Тоже мне, защитник несчастных и обездоленных. Пусть с Мышонком кудахчет.

Кесседи будто читает последние мысли по моему лицу, усмехается, опять ложится и укрывается с головой одеялом. А я продолжаю сидеть и пялиться в стену.

Глава 10

Уже привычная вечерняя суета, все одеваются. У тех, кто поумнее, лица серьезные, у остальных – предвкушающие. Мышонка не берут, возложив на него мои бывшие обязанности. Он явно недоволен, но не спорит. Возражать Коэну тут не принято.

– Готов? – спрашивает Кесседи, наглухо застегивая воротник своей куртки до самого подбородка.

Я уже в верхней одежде, сижу на койке, зашнуровывая ботинки. Поднимаю голову и пожимаю плечом.

– Чего тут готовиться?

Райан щурится.

– Ты же вроде раньше грабежами не занимался?

– Такого масштаба нет, – отвечаю таким тоном, что больше он не задает вопросов.

Рассказать ему о своем первом годе на заводе, когда приходилось воровать еду, потому что свой паек отбирали те, кто постарше? Или поведать, как меня однажды поймали и избивали до тех пор, пока не намокли штаны? Зачем ему мои откровения? Кесседи родился в Нижнем мире, он знает подобных историй не меньше и наверняка нечто подобное испытал на собственной шкуре.

Никому не нужны наши откровения.

***

Выходим, когда уже совсем темно. Поднимаемся наверх, проходим через дом Гвендолин и Рынды. Старуха что-то недовольно бормочет, но так, чтобы ее слов не расслышали. Гвен провожает нас привычным усталым взглядом. Ее малыш мирно спит в колыбельке.

Ловлю себя на мысли о том, доживет ли этот ребенок до того времени, когда сможет постоять за себя. Вырастет, пойдет работать на один из заводов или же присоединится к банде вне закона вроде Проклятых… Может быть, умереть в младенчестве лучше?

Был бы сейчас рядом папа, непременно дал бы мне затрещину за подобные мысли. Нет, он ни разу в жизни не поднял на меня руку, но за такие размышления точно бы стукнул и был бы прав.

Выхожу вслед за остальными.

Идем больше молча, изредка переговариваясь. Только один раз натыкаемся на патруль, но он заметен издали из-за света фар в темноте, и все заблаговременно успевают укрыться подальше от маршрута полицейских.

Где были стражи порядка, когда Сид убивал Мышонка? Днем патруль не дозовешься. В светлое время суток они предпочитают не мешать местным выяснять отношения между собой, зато ночью следят за тем, чтобы обитатели Нижнего мира спали, а не посягали на государственное имущество. Что, собственно, Проклятые и собираются сделать.

Завод обнесен высоким забором с колючей проволокой поверху.

– Она хоть не под напряжением? – бормочу себе под нос, стоя здрав голову. На моем бывшем заводе тоже охрана и пропускной пункт, но высоченного забора нет.

– А ты прислушайся, – отвечает Кесседи со зловещей улыбкой. И как он только оказался рядом? Контролирует новичка, что ли? Послушно прислушиваюсь: так и есть, слышу тихое гудение. – Если какой-нибудь идиот полезет, не думая, испечется за секунду, – жестко добавляет Райан, а потом достает из своего заплечного рюкзака кусачки с резиновыми ручками.

– А не долбанет через них? – теряюсь. Мне, конечно, нет до жизни Кесседи никакого дела, но сосед он неплохой, следующий может оказаться хуже.

– Не должно, – отвечает он серьезно. Без бахвальства. То, что Райан не дурак, я знаю с первого дня.

Отхожу в сторону, как и большинство до поры до времени, и не путаюсь под ногами.

Рид и Кир, братья-близнецы, подсаживают Кесседи, чтобы он смог дотянуться до проволоки. Акробаты чертовы.

Неожиданно осознаю, что почти не дышу до того момента, пока Райан, наконец, не перекусывает проволоку. Поджаренный сосед – последнее, чего бы мне хотелось на Рождество.

Но жду провала напрасно. Кесседи и близнецы действуют слаженно и явно не впервые. Когда с проволокой покончено, Райан легко подтягивается на руках и исчезает за стеной, после чего с той стороны через забор прилетает веревка.

– Живо, – командует Коэн, и все несутся к стене.

Не то что я хорошо лазаю, но выбирать не приходится: хочешь выжить, будь как все. С непривычки мышцы стонут, но таки умудряюсь не опозориться и перебраться через ограду не хуже остальных.

Кесседи здесь уже нет. Заходим за угол, вижу лежащего на земле человека в форме. Шея не сломана, крови нет, грудь поднимается и опускается. Значит, просто оглушил. Может, Райан и не соврал, что они не убивают без необходимости.

Засматриваюсь на охранника и отстаю. Только потом слышу звуки борьбы и спешу туда с такими же нерасторопными, как и я.

Вижу, как Фил сцепился с другим охранником. Рация валяется на земле, скорее всего, вызвать подмогу служащий так и не успел. Странно, но никто не вмешивается. Фил и охранник в форме валяются на снегу, это даже не борьба, а какие-то объятия и перекатывания. Фил не столько пытается ударить противника, сколько зажать ему рот, чтобы не закричал и не позвал на помощь. С охранником они примерно одной весовой категории, поэтому это может затянуться надолго.

Коэн успел уйти куда-то вперед, туда, где перед этим скрылся Райан, а остальные почему-то ждут, когда же Фил победит противника.

Хмурюсь. Если набежит побольше охраны, да еще с лазерным оружием, нас всех здесь положат стопкой, как отыгранную колоду карт.

Шагаю вперед, хватаю с земли камень и наношу охраннику удар по голове, стараясь не попасть в висок. Тело защитника склада обмякает, а Фил выбирается из-под разбросанных рук и ног. Дышит тяжело, смотрит зло.

– Не стоит благодарности, – шиплю прежде, чем он что-либо скажет. Если хочет выяснять отношения, то точно не здесь.

У Фила хватает ума смолчать. Он с отвращением на лице перепрыгивает через распластавшегося на снегу охранника и несется дальше. Оставшиеся следуют за ним. Немного отстаю, оттаскивая бесчувственного человека с дороги ближе к стене. Тяжелый зараза!

Догоняю остальных. Больше охранников не видно. То ли заводские так беспечны и не выставили достаточное их количество, то ли всех уже успели «убрать». Не интересуюсь и не хочу знать.

Вижу скрученную «шею» камеры. Осколки разбитого объектива скрипят под подошвами. Двери склада уже взломали, протискиваюсь внутрь. Тут уже распределяют груз, кто что понесет. Оборачиваюсь: на стреме остался только Попс. Скверно. Возвращаюсь назад на улицу, немного отхожу от склада и внимательно оглядываю окрестности. Вроде бы тишина, но мне как-то неспокойно. Слишком все легко. Неужели заводские такие идиоты, что почти не охраняли склад продовольствия, только сегодня забитый на целый месяц? Не верю. Не верю, и все тут.

Проклятые начинают выходить наружу с мешками.

– Кэм, не прохлаждайся, – бросает мне Коэн, и сам не брезгующий нести добычу на плече. – Бери мешок, уходим.

Отбрасываю сомнения прочь. Кто здесь босс? Точно не я.

Пол, распределяющий «улов», кидает в меня увесистым мешком, стоит появиться в дверях, а мне каким-то чудом удается его поймать и взвалить на плечи. Черт, да он весит почти как я.

Стараясь не пошатываться, выхожу на улицу. После темного склада даже тусклый свет фонаря слепит глаза. Щурюсь, задирая голову и пытаясь проморгаться, а когда наконец фокусирую взгляд, вижу на крыше человека с лазерной винтовкой. Он стоит на одном колене и целится в нашу сторону.

Мне кажется, что время останавливается. Сердце предательски ёкает, и приходится сделать над собой усилие, чтобы не поддаться инстинктам, не бросить мешок и не помчаться в укрытие. Он уже прицелился и стреляет, а я даже не успеваю закричать, предупредить. Вижу траекторию выстрела: там стоит Кесседи. Как раз подходит к веревке, чтобы передать Риду, привязывающему к ней мешки, свою ношу.

Зачем я делаю то, что делаю, не знаю, но прыгаю вперед, сваливая Райана на снег, а луч лазера выбивает крошку из кирпичной стены прямехонько в том месте, где всего мгновение назад была шея Кесседи.

Кто-то кричит. Слышу панику и короткий приказ Коэна:

– Убрать!

Топот, грохот, шлепок чего-то массивного с высоты на снег.

– Сбил его камнем! – восторженный голос Фила.

Поднимаюсь на ноги, отряхиваю с одежды снег. Райан все еще сидит на снегу и странно на меня смотрит.

– Что? – выходит зло, хотя совсем не злюсь.

– Я твой должник, – сообщает Кесседи. – Спасибо.

– Сочтемся, – бурчу.

– Пошли, живо! – торопит главарь.

Все скидывают оцепенение и торопятся к стене.

Мы переправляем добычу, потом перебираемся сами. Торопимся. Выстрел и его последствия произвели слишком много шума, вот-вот поднимется больше охраны, у которой, возможно, есть в своем распоряжении транспорт.

Бегу с остальными, таща на себе тяжелый мешок. Что же делать? Меня ждет Питер, мне пора убираться отсюда, только как?

Действую скорее интуитивно, чем обдуманно. Резко приседаю, потирая лодыжку.

– Кэм, ты чего? – ахает бегущий рядом Брэдли Попс.

– Ногу подвернул, когда прыгнул к Райану, – бормочу достаточно громко, чтобы меня услышали.

Мой расчет верен. Коэн слышит, оборачивается.

– Кир, Рид, возьмите его мешок, – коротко командует он.

– Да я как-нибудь сам, – играю, изображая возмущение.

– Время, – обрывает меня главарь, и все вновь ускоряются.

Как же хорошо без тяжести на плечах! Изображаю хромоту, но тем не менее не сбавляю темпа. Теперь главное как-то смыться…

Не знаю, как так выходит, может, все дело в том, что отчаянным везет. Но темноту сзади вдруг разрезает свет фар. Хорошо, что не флайер, иначе нас догнали бы за секунду. Это какой-то наземный броневик, рычит и мчится за нами, преодолевая сугробы.

– Врассыпную! – кричит Коэн, хотя это уже не нужно: все и так кидаются кто куда, пытаясь затеряться среди строений.

Теперь главное: уйти.

Ковыляю с дороги, приволакивая ногу, несколько раз оборачиваюсь. Убеждаюсь, что рядом никого нет, и меня никто не видит, и перестаю притворяться.

Вжимаюсь в стену какого-то здания. Вдалеке вижу свет фар, голоса, кто-то кричит. Не узнаю голос, я не так много общаюсь с членами банды. Пожалуй, узнаю на слух разве что Кесседи, Коэна и Попса. Это точно не они. К черту. Мне наплевать, кто попался, сейчас у меня совсем другая задача.

Хорошо ориентируюсь на местности, знаю, куда бежать, чтобы добраться до дома Рынды и Гвендолин, но мне нужно совсем не туда.

Постоянно оглядываясь и пригибаясь, удаляюсь в противоположную сторону. О том, как буду возвращаться и как оправдываться, подумаю позже.

Глава 11

Не знаю, чему учат эсбэшников, но уж точно не осторожности. Спокойно захожу в условленный заброшенный дом с черного хода и оказываюсь прямиком у Питера за спиной. А он стоит, совершенно расслабившись, выглядывает в окно с выбитым стеклом и вглядывается в темноту.

Внезапно просыпается азарт. Достаю из кармана складной нож, но не раскрываю, подкрадываюсь поближе, а потом резко бросаюсь Питу на спину, прижимая лезвие к горлу. Он дергается, но чувствует холодный металл у своей шеи и замирает.

– Чего вы хотите? – придушенно шепчет.

– Мозгов тебе, – отвечаю грубо и отпускаю его.

Он резко оборачивается.

– Кэм! Живой! – Даже не обиделся, ну надо же.

– Поори еще громче, и мы оба не будем, – обрываю его радость. – Ты что, дебил?

Питер замолкает, а я несколько секунд стою и не двигаюсь, вслушиваясь в тишину. Нет, ни звука.

– Еще раз так заорешь, прирежу на самом деле, – говорю жестко.

– Да ладно тебе, – наконец-таки, обижается Пит. – Я думал, ты не придешь. Уже всякого напридумал…

Только отмахиваюсь.

Темно. Хорошо хоть не додумался зажечь фонарь, ожидая меня. Глаза уже привыкли к темноте, поэтому нахожу взглядом очертания какого-то старого электроприбора. Подхожу, ставлю его на попа, сажусь сверху.

– Так что ты узнал? – не терпится Питу. Он чем-то щелкает. Записывающее устройство, понимаю. Потащит потом аналитикам СБ.

– Ничего, – говорю честно.

– В смысле? – теряется мой связной.

– В прямом. – Пожимаю плечами, хотя вряд ли он видит мой жест. – Я новичок, никто не станет делиться со мной тайнами.

– Но ты новичок? – голос Питера наполняется энтузиазмом. – Тебя приняли в банду? Как тебе удалось?

– Пришлось кое-кого убить, – отвечаю чистую правду.

– То есть? – теряется Пит. Думает, шучу.

– То есть взять и прирезать твоим новеньким ножиком. – Не вижу, но не сомневаюсь: мой связной бледнеет. – Да-да, – добиваю, – тем самым, который я недавно прижимал к твоему горлу.

Тошнит от своих же слов, но пусть знает все как есть. Снова хочется мыть руки. Зажимаю ладони между колен.

Питер молчит. Он поражен.

– А…э-э… хм… – Ему не сразу удается взять себя в руки.

– Что мне удалось узнать? – подсказываю. Мой голос спокоен.

– Да, именно.

– Толком ничего, – приходится повторить. – Коэн намекнул о «богатых друзьях», но имел ли он в виду «верхних», не знаю.

– Ты должен втереться к нему в доверие.

– Знаю.

– Но быть осторожным.

– Знаю.

Питер замолкает, не зная, что еще сказать. Кто знает, чего он ждал от нашей первой встречи, но точно не такого результата.

Откашливаюсь.

– Пит, – чуть ли не впервые общаюсь к связному по имени.

– А?

Не знаю, имею ли право делать собственные выводы и тем более высказывать их, но смолчать не могу.

– Пит, Проклятые далеко не профессионалы. Не могли эти люди садиться во флайер, лететь в Верхний мир, убить там кучу людей и спокойно вернуться обратно и продолжить грабить заводы и соседние банды.

– Потому мы и считаем, что заказчик живет «наверху».

– Да нет же, – мотаю головой, хотя собеседник меня не видит. Не могу объяснить, подобрать слова. – Что-то в вашей версии не так!

– Хм, – откликается Питер. – Я так понимаю, это заключение основано на твоих ощущениях, а не на фактах?

– Вроде того, – бурчу.

– Я передам твои слова, – обещает, и не думая насмехаться.

Повисает неловкое молчание.

– Как ты выбрался?

Поджимаю губы. Как выбрался – одно, а вот как вернуться и не вызвать подозрений…

– С трудом, – отвечаю честно.

– А как вернешься?

– Без понятия.

– Хм… понятно…

Вот и поговорили.

Ничего тебе не понятно, друг мой Питер. Хотя какой, к черту, друг?

– Тогда я больше тебя не задерживаю, – решает эсбэшник. – Мы будем следить за передвижениями банды через спутники. Если ничего не изменится, жду тебя через месяц на этом месте.

Это разумно. Не факт, что после сегодняшнего провала Проклятые не захотят сменить место дислокации.

– Хорошо, – соглашаюсь. Что мне остается?

– Коннери кое-что узнал о твоем отце… – начинает Пит, но я перебиваю:

– Не надо, ничего не хочу знать!

Сердце сжимается. Какого черта он коснулся этой темы? Кто его просил?!

Повисает неловкое молчание.

– Скажи только, он жив? – не сдерживаюсь.

– Да.

– Этого мне достаточно, – говорю и встаю. Я механизм, бездушный механизм, я делаю, что должно, я не чувствую… – Мне пора.

– До встречи, – растерянно прощается мой наивный связной.

– До встречи, – отзываюсь эхом и выхожу в ночь.

***

Снег скрипит под ногами. Свет спутника слабый, иду практически на ощупь.

Настроение отвратительное. Упоминание об отце выбило меня из колеи. Нельзя. Отец жив, а значит, нужно действовать, а не жалеть ни себя, ни его.

Холодно, даже лицо мерзнет. Ежусь и поднимаю воротник теплой куртки до самого носа.

Нужно думать о том, как вернуться и что сказать в свое оправдание – вот что сейчас имеет значение. Заблудился? Прятался от патруля? Ждал, когда, пройдет боль в ноге? Да, я же хромаю, нужно не забыть…

Скрип.

Показалось, или?..

Ускоряю шаг и понимаю, что слышу скрип снега не только под моими ботинками. Меня кто-то преследует, и этот кто-то близко.

Уже давно ничего не боюсь и принимаю все со спокойствием обреченного, но сейчас меня пробирает до костей. А еще захлестывает злость – запредельная глупость: настолько погрузиться в свои мысли, что совсем потерять осторожность и не заметить «хвост» вовремя.

Если кто-то из Проклятых следит за мной, мне конец.

Скрип.

Да, мне не кажется – снег скрипит не от моих шагов. Кто-то идет за мной. Покрепче сжимаю нож в кармане: просто так я все равно не дамся. Сейчас убийство не кажется мне чем-то отвратительным, в данный момент убийство – мой единственный, последний шанс – или я, или меня.

Не останавливаюсь и постоянно оборачиваюсь, но ничего не видно. Ускоряю и замедляю шаг, но «хвост» не отстает. Значит, без сомнений, неслучайный попутчик.

Скриплю зубами от злости на себя и эту треклятую жизнь. Если бы ненавистью можно было отравиться, быть бы мне уже мертвецом.

В попытке сбросить «хвост», меняю траекторию, захожу в темный двор, прячусь в тени строений.

Такой уж Нижний мир – здесь полно заброшенных бараков. Люди живут в тех, что поцелее, покидая развалившиеся и постоянно кочуя. Старых построек тут куда больше, чем ныне жилых. Должно быть, через некоторое время никого за пределами заводов не останется.

Тишина.

Как ни прислушиваюсь, ничего не слышу. Прошел мимо? Не успел заметить моего маневра?

На всякий случай пережидаю еще некоторое время, потом осторожно перемещаюсь. Прижимаюсь к стене до боли в лопатках. Осторожно приближаюсь к углу здания, высовываюсь, и…

Из темноты на меня бросается тень. Он выше, быстрее, сильнее меня. Одно почти неуловимое глазом движение, и меня отшвыривает на стену. Бьюсь о нее спиной, а мое горло уже прижимают локтем – не дернешься, куда уж воспользоваться ножом. Нож в кармане, ноги болтаются в воздухе, а вес моего тела удерживается только рукой нападающего, прижавшего за горло к стене.

Черта с два так просто сдамся. Не брыкаюсь, изображаю покорность, осторожно тянусь к карману, где лежит нож…

– Даже не пытайся, – холодно произносит знакомый голос, тот самый, что совсем недавно благодарил меня за спасение жизни.

– Рай..ан, – пытаюсь сказать, но задыхаюсь, хриплю, мне не хватает воздуха. Откуда в этом тощем парне столько силы? Я не опаснее куклы на веревочках в его захвате.

Он тоже понимает, что еще немного, и потеряю сознание от удушья. Резко отстраняется, убирая руку. Безвольным кулем падаю на утоптанный снег.

– У тебя есть тридцать секунд, чтобы объясниться, – нет обычного спокойного тона, в голосе столько льда, что не сомневаюсь, этот человек умеет, способен, может убить, убивал.

– Я… я заблудился, – голос срывается, он все же пережал мне горло.

– Так заблудился, что пошел вообще не в ту сторону, куда пошли все? – каждое слово, будто плевок.

– Да, – настаиваю, другой версии у меня все равно нет.

Попробовать выхватить нож? Ожидает ли он от меня нападения? Но не шевелюсь и не делаю попыток подняться.

Я.

Не хочу.

Убивать.

Кесседи.

Будь на его месте Коэн или хотя бы Фил, тогда стоило бы рискнуть.

– Райан, я заблудился, правда. Я всю жизнь провел на заводе, сам подумай, я не знаю город…– Глупо, но вдруг удастся заговорить зубы?

– За идиота меня держишь? – кажется, его голос звучит спокойнее. Уже хорошо.

– Нет, – не оставляю надежды договориться. – Это правда, я заблудился и…

Не успеваю договорить. Кесседи приседает. Инстинктивно группируюсь и ожидаю удара, но, оказывается, он всего лишь опускается на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Ты спас мне жизнь, – произносит медленно, будто не уверен, что до меня дойдет с первого раза, – и я – твой должник. Если Фред узнает, в какой части города я тебя выловил…

Он не заканчивает предложение, все и так понятно.

– Знаю, – бормочу.

– Не уверен, что знаешь, – в голосе Райана слышится что-то такое, чему не могу подобрать определение: злость, досада, горечь? – Я видел, что Фред сделал с тем, кого как-то раз заподозрил в шпионаже. Можешь не сомневаться, тот парнишка пожалел, что родился на свет. Более некрасивой и жестокой смерти я не видел, а повидал я всякое.

Я тоже помню фото «пугала». Мне бы заткнуться и кивать, уповая на то, что чувство долга перед спасшим ему жизнь возьмет над Кесседи верх, но меня вдруг тоже одолевает злость.

«Пугало»…

Сволочи!

– Тогда почему не остановил?! – почти кричу ему в лицо. – Ты же второй человек в банде! Ты мог помешать, – кривлюсь, передразнивая, – «такой некрасивой смерти»!

Райан молчит. Так же молча встает, потом берет и поднимает меня за шиворот. Не сопротивляюсь.

– Пошли, – говорит сухо и начинает брести к дороге.

Ни черта не понимаю, кроме того, что Кесседи все же считает себя мне обязанным и сдавать Коэну пока не намерен.

Догоняю. Вместе бредем в тишине.

– Меня не было, – вдруг тихо произносит Райан и больше ничего не говорит.

Значит, Кесседи вернулся слишком поздно. Не знаю, почему, но мне становится легче, что он в этом не участвовал.

– Он правда был шпионом? – спрашиваю.

Райан сплевывает.

– Если бы были доказательства, его смерть была бы быстрее.

Значит, парень, работающий на СБ, так и не раскололся. Что же Коннери обещал ему в случае успеха?

Сглатываю вязкую слюну и больше ничего не говорю. Кесседи тоже.

Глава 12

Когда мы возвращаемся, весь дом стоит верх дном. На меня мало обращают внимания, а вот на Райана тут же набрасываются все присутствующие, тараторя кто во что горазд и одновременно:

– Где ты был?!..

– Тут такое!..

– Что теперь делать?!.

– Мы думали, тебя тоже!..

В общем гаме голова идет кругом, и только с третьей попытки мне удается-таки понять, что же произошло – схватили Пола. Пол – долговязый парень, чаще других несущий вахту у двери. Спокойный, вполне безобидный тип, чаще проводящий время в одиночестве, но всегда готовый поболтать. То есть, по сравнению со многими членами банды, не худший ее представитель.

Поджимаю губы и молчу, стоя за спиной Кесседи. Похоже, то, что мы задержались и пришли вместе, никого не заботит. Райан вне подозрений.

– Кесс, зайди, – доносится суровый голос Коэна из его отсека, и все другие голоса молкнут.

У Кесседи вид – будто ему хочется провалиться сквозь землю. Он скидывает с плеч куртку и протягивает ее мне.

– Забросишь? – просит.

Теряюсь от неожиданной просьбы соседа, но беру одежду, киваю.

– Нет проблем.

– Проблемы есть, – бурчит Райан себе под нос и быстрым шагом уходит по коридору.

– Где вы были? – наконец замечают и меня. Мышонок смотрит большими испуганными глазами.

Дергаю плечом.

– Отстали, – отвечаю, избегая подробностей. Не зная, что скажет Кесседи, лучше не завираться.

Все остаются в коридоре, продолжая галдеть и выдвигать предположения, что теперь будет, а я ухожу к себе под предлогом, что Райан попросил отнести его вещь. Не забываю прихрамывать. Чертовски неудобно.

Комнаты из штор – это лишь иллюзия уединения: никого не видишь, но звук проходит отлично. Даже когда ткань опускается, и я вроде бы остаюсь в одиночестве, все еще слышу голоса из коридора, а еще два других – тихие, напряженные.

– Что будет с Полом?..

– Его убьют?..

– Он нас выдаст?..

– Да не-е, Пол свой человек…

Эти взволнованные речи слышу прекрасно, но они не несут в себе никакой новой для меня информации.

Кидаю куртку Кесседи на его койку, сажусь на свою и пытаюсь сосредоточиться, чтобы продраться через шум в коридоре и расслышать беседу Коэна с Райаном. Но как ни напрягаюсь, не могу ничего разобрать. Голоса членов банды перекрывают все, а отсек главаря расположен далеко, в самом конце коридора, рядом с кухней. Черт.

– Наверняка, мы отправимся спасать Пола… – доносится голос Брэдли Попса.

Наивный мальчишка. Нет никому дела до твоего Пола. Зуб даю, что за дальними шторами решается совсем не этот вопрос.

Раздеваюсь, вешаю куртку и ложусь на кровать на спину, уставившись в неровный цементный потолок.

Интересно, видел ли Кесседи Пита или догнал меня уже после? А если видел, то почему не помешал? Если даже я могу напасть на Питера со спины так, что он ничего не заметит, то Райан и подавно смог бы с ним разобраться. Позволил нам договорить или действительно нагнал после? А если позволил, то зачем?

Появляется шальная мысль: а что если Кесседи тоже засланец? Коннери ведь так и не сказал мне, есть ли тут еще «его» люди. А раз отказался сказать, то, вероятнее всего, есть. Тогда…

Не знаю, что тогда. Мы были одни, и, если бы Райан работал на «верхних» и понял, что я тоже, ему ничего не мешало сказать об этом. А если не сказал, то и не скажет.

Качаю головой из стороны в сторону, пытаясь вытрясти из нее нелепые мысли. Нет никаких поводов считать Кесседи шпионом, абсолютно никаких, не считая того, что он решил меня прикрыть. Опять же, в благодарность за спасение жизни, что более чем логично от человека, живущего по понятиям улицы вне закона.

Постепенно голоса в коридоре становятся тише, интонации Коэна и Кесседи – напряженнее, привлекая внимание остальных членов банды и вынуждая их замолчать и начать прислушиваться так же, как и я.

Неожиданно понимаю, что чувствую легкое волнение: сейчас что-то будет. Не хочется признавать, но теперь я часть банды, и любые изменения, касающиеся ее, коснутся и меня.

– Мы не станем этого делать! – во внезапно наступившей тишине голос Райана так и звенит металлом. – Я не стану в этом участвовать.

– Ты много себе позволяешь! – рык главаря в ответ.

– Ты уверен, что сейчас говоришь обо мне?

– Кесс, я предупреждаю… – в голосе Коэна столько угрозы, что даже мне на таком расстоянии хочется вжать голову в плечи.

– А я говорю прямо, – кажется, на моего соседа этот угрожающий тон впечатления не производит. – Я не собираюсь иметь с этим ничего общего.

– Нет, ты будешь! – теперь этот крик, наверное, слышат даже Гвен и Рында наверху. – На кону безопасность всех.

– На кону твой комфорт, – огрызается Райан. – И мне плевать.

Что-то гремит, катится по полу. Напрягаюсь. Будут драться? Но нет, звуков борьбы нет – швырнули какой-то предмет и все.

Быстрая поступь.

Райан проносится мимо, подобно торнадо, хватает куртку с кровати и снова убегает, натягивая ее уже на ходу.

– Райан, что?.. – слышу растерянный голос Мышонка, но Кесседи его игнорирует, и доносятся уже быстрые шаги по лестнице.

В коридоре вновь поднимается гам – никто не понимает, что произошло, и тут же выдвигаются миллион предположений.

– Тихо там! – выкрикивает Коэн. – Разошлись! Быстро! Мне надо подумать!

Голоса замолкают, как по мановению волшебной палочки, шаркающие шаги: все и правда расходятся по отсекам.

Действительно, что это было? Не люблю чего-то не понимать.

Рывком поднимаюсь на ноги, набрасываю куртку и выхожу, вернее, выхрамываю из «комнаты». Коридор пуст, в нем по-прежнему царит полумрак, благодаря чему видна пляшущая тень Коэна: главарь нервничает, вышагивает по отсеку.

Как можно тише двигаюсь в сторону лестницы. Наверху у двери дежурит Рид, один из добродушных близнецов.

– Что там стряслось? – спрашивает он шепотом.

Только пожимаю плечами.

Спрашиваю:

– Выпустишь?

У Рида растерянный вид. Самоволка здесь не приветствуется.

– Куда? – интересуется.

– За Кесседи, – отвечаю честно.

Лицо парня светлеет.

– Ну, если так, – бормочет он с облегчением и отворяет дверь.

Не заставляю себя долго ждать, и тут же протискиваюсь наружу. Еще не знаю, куда и зачем иду, но просто лежать и ждать не могу. Происходит нечто важное, и быть в стороне мне никак нельзя.

– Один, потом второй, – бормочет Рында, стоит мне появиться из темного угла. Ее бормотание не адресовано мне, а привычно звучит в пустоту, поэтому не отвечаю и прохожу мимо.

Дохожу до входной двери, а потом останавливаюсь, уже взявшись за ручку.

– Рында, а где Гвен?

Гвендолин дома всегда, сколько я здесь нахожусь. Готовит, моет, стирает, играет с ребенком. А сейчас в комнате только старуха и младенец.

Рында отрывается от шитья, которым занята, и поднимает на меня полные ненависти глаза. Этой ненависти так много, и она такая лютая, что даже пошатываюсь и крепче хватаюсь за ручку.

– Патруль шерстил дома после вашей «прогулки», – тем не менее отвечает. – Если бы Гвен их не отвлекла, всех бы вас накрыли. К Дьяволу. Там вам и место.

К горлу подкатывает.

– Когда… – не сразу справляюсь с голосом. – Когда вернется, если потребуется помощь, дайте знать.

Рында уже успела вновь заняться шитьем, но после моих слов опять поднимает глаза. Вглядывается, часто моргая, будто видит впервые.

– Как тебя зовут? – спрашивает.

Только сейчас понимаю, что она и правда не знает моего имени. Мы никогда не разговаривали.

– Кэмерон, – представляюсь. – Кэм.

Старуха кивает и отворачивается.

– Он за домом, – говорит, не глядя в мою сторону.

– Спасибо, – тихо благодарю и выхожу на улицу.

Солнце уже высоко, слепит глаза, отражаясь от снега. Щурюсь, поднимаю воротник повыше и бреду за дом, как сказала Рында.

Не могу выкинуть из головы мысли о Гвен. На заводе девушкам живется несладко, если они вовремя не найдут себе парня, который объявит их своей собственностью и начнет защищать от посягательств остальных, пиши пропало. Не каждая может дать отпор, а отказ понимает один из десяти. Но даже на заводе девчонки с ужасом переговаривались, как приходится зарабатывать право на жизнь и еду тем, кто живет в Нижнем мире сам по себе…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.