Ника Керес
Весталка

Глава 1

Ноги подкашиваются, голова кружится. Этот поцелуй дурманит меня настолько сильно, что ещё немного, и я свалюсь без чувств прямо в его крепкие и тёплые руки. Как могла я опуститься так низко? Как могла самолично допустить возможность погребения заживо? Если нас кто-то увидит – мне несдобровать. Конечно, я не хочу быть пойманной, не хочу нести за это жестокое наказание, испытывая нехватку воздуха, отсутствие света, ощущая агонию и страх перед неминуемой смертью. К тому же, с детства меня преследует клаустрофобия, однако же как могу я отстраниться от столь сладостного поцелуя, как можно высвободиться из этих пылких объятий?

Страстное опьянение спало, когда горячие, местами мозолистые руки, оказались под белоснежной туникой и коснулись голой кожи спины.

– Погоди, нам не стоит… – Аргус накрыл мои губы нежным, но требующим поцелуем, а когда его руки стали опускаться ниже, моя неуверенность переросла в страх, и я мгновенно отпрянула, окончательно придя в чувства.

– Мне пора, – пришлось сделать небольшую паузу, чтобы привести дыхание в норму и избавиться от жгучего румянца на щеках. – Впредь надо быть осторожнее. Думаю, не стоит напоминать, что со мной сделают, если заметят за подобным занятием.

– Как вы можете так скучно жить? – Аргус тоже пришёл в себя, и за считанные секунды успел превратиться из чувственного и нежного парня с лёгким румянцем на щеках в заносчивого и решительного. Приобняв меня за плечи, он отстранился и пошёл в сторону своего дома.

Вот уже через два дня я официально закончу обучение и начну службу в храме богини Весты, покровительницы семейного очага и жертвенного огня.

Таких, как я, зовут Весталками, и нас всего шесть…

***

– Ей тоже пришло письмо? Но ведь она не аристократка, – вот, что со всех сторон слышала я по дороге домой, когда мне только-только исполнилось десять лет. Я догадалась ещё тогда, но хотела удостовериться лично.

– Понтифик пригласил тебя на жеребьёвку, – сказали мои родители со слезами на глазах.

Казалось бы, они должны радоваться, ведь это огромная честь – стать весталкой, однако я так любила маму и папу, что надеялась не пройти, дабы не разлучаться с ними. По закону подлости выбор пал именно на меня: из восемнадцати аристократок и двух плебеек жребий указал именно на безродную девчонку, до невозможности любящую своих родителей.

Закон обязывал разорвать все связи с семьёй.

***

С того момента прошло десять лет, а это значит, что освобождение от обязанностей жрицы наступит лишь через двадцать: поровну на службу и обучение маленьких весталок. И лишь в сорок лет я смогу выйти замуж, а до того момента нарушение целомудрия каралось погребением.

А момент, что я только что попрощалась со своим парнем после пылких объятий, следует тактично пропустить…

– Ты где пропадаешь, Селена? – У входа в храм меня встретила Августа, моя наставница, и, схватив за руку, потащила внутрь. – Всего два дня осталось до церемонии, а тебя нигде нет!

– Успокойся, Августа, все хорошо. Ты права, ещё целых два дня – нам некуда спешить!

Слова были пропущены мимо ушей, и мы мчались вдоль белых коридоров. Было большим везением то, что я не спотыкалась на каждом шагу, так как еле поспевала за обеспокоенной наставницей. Августа привела меня в зал, после чего оставила у алтаря, дожидаясь дальнейших действий.

Сегодня священный огонь должна была поддерживать Фелиция – она старше меня всего на три года, и из-за не такой большой разницы в возрасте мы быстро сблизились, когда я только стала весталкой. Оглянувшись, я нашла её у стены. Видимо поняв, с какой целью меня сюда привели, она без лишних вопросов покинула свой пост, уступив место. Густые, тёмные волосы девушки так отросли за пятнадцать лет, что доходили ей до ягодиц. В карих глазах блеснула усмешка, хоть она и удержалась от каких-либо комментариев.

Глубоко вздохнув, я сделала шаг вперёд, и начала обряд: Яркое пламя в душе моей горит, Богиня Веста мудрая меня благоволит. Гори, огонь, могучий, лети скорее ввысь! Гори, огонь, певучий, и нами ты хранись.

Приятный, мелодичный голос раздался по коридорам храма и эхом вернулся к источнику, однако слишком резкие движения сорвали заклинание огня, и он, едва колыхнувшись в начале, не смел больше тревожиться сладким пением – языки пламени не поднялись ввысь, а спокойно продолжили плавно гореть на алтаре.

– Катастрофа! – Августа схватилась за голову. – Трагедия – не меньше! Всего два дня, два дня…

Казалось, ещё чуть-чуть, и покрывало спадёт с её головы, после чего моя наставница начнёт рвать свои волосы. Мне стало стыдно.

– Да ладно, не так уж и плохо, – попыталась вступиться за меня подруга, однако тут же поплатилась за свои слова.

– Неплохо?! Ах, не-пло-хо!? Фелиция, ты могла поднимать пламя за два года до посвящения в служительницы! А у нас осталось меньше двух дней.

Августа набросилась было на мою защитницу, однако быстро взяла себя в руки и переключилась на меня:

– Селена, движения твои должны быть плавнее. К тому же, совсем не хватает пластичности – не в обиду, но танцуешь ты совсем как бревно!

Наставления учительницы были прерваны пятнадцатилетней Флорой, вбежавшей в зал с удивительной быстротой. Узнав от неё, что маленькая весталка, прибывшая на обучение несколько недель назад, куда-то пропала, Августа, громко вспомнив богиню, убежала за девчонкой, наставив Фелицию проработать со мной движения.

Как только дверь захлопнулась, нас одолел безудержный смех.

– Да уж, двигаешься ты и впрямь совсем как оловянный солдатик!

– Я вообще-то старалась! – театрально надув губы, я еле сдержала вторую волну смеха. – На самом деле, мне правда нужно потренироваться.

Заклиная огонь, я подняла правую руку, затем, словно прочертив полукруг, положила ладонь на грудную клетку.

– Тебе не хватает раскрепощённости. Ты будто стесняешься своих движений.

Я не стала признавать это вслух, но мне и правда было некомфортно исполнять подобный танец, особенно под строгим взглядом Августины – благо, сейчас её не было с нами, однако это не мешало мне помнить, что ритуал будет проходить на глазах половины города, с верховным понтификом во главе.

– Эх, Фил, я совсем не могу понять, как ты так просто этому обучилась!

– Никакого секрета нет, – улыбнулась она, – просто забудь обо всем вокруг и сконцентрируйся только на огне.

После небольшой паузы и нескольких неудачных попыток, я всё же осмелилась задать вопрос, который в последнее время волнует меня всё больше:

– А что, если я не смогу? Что, если провалюсь на церемонии?

– Этого я знать не могу, – уголки её губ опустились, – такого ещё не было…

Я уловила во взгляде подруги невысказанную мысль, однако её и не нужно было озвучивать. Я понимала, что позор на глазах у города отпечатается на самом понтифике, и с рук мне подобное не сойдёт – повезёт ещё, если меня просто выгонят…

***

Следующие два дня, равно как и предшествующие им два года, не принесли никаких результатов. Близился вечер, до церемонии посвящения оставался всего час.

– Всё пропало! – Августа не могла усидеть на месте и то и дело металась из стороны в сторону. – Что с нами будет!

– Успокойся, Августина, я уверена, что всё образуется, – голос Марии, всегда спокойной и рассудительной, неожиданно дрогнул, отчего все начали переживать пуще прежнего.

Мария – старшая весталка, которая заканчивает последний этап службы в храме через год. По совместительству она являлась наставницей Фелиции до её восемнадцатилетия, а сейчас обучала и Флору. У нас с подругой есть небольшие расхождения во времени окончания обучения и перехода к службе: оно вызвано тем, что весталками могут стать девочки от шести до десяти лет (я пополнила ряды учениц в десять, а Фил – в восемь, поэтому она и закончила учиться уже в восемнадцать).

Я отпросилась на вечернюю прогулку, чтобы сменить обстановку и собраться с мыслями, и, уразумев, что свежий воздух пойдёт мне на пользу, меня отпустили.

Зелень травы и лёгкая прохлада и впрямь приободрили. Мягкие листья кустов приятно щекотали кожу, когда я проводила по ним ладонью, будто гладя пушистую кошку. В нос ударил дымный аромат с цветочными нотками, и я жадно вдохнула этот прекрасный запах роз. Дойдя до статуи красивой женщины, я села на колени и приобняла её холодные ноги.

– Ах, Веста! Прекрасная богиня Веста! Скажи, что мне делать?

Выждав минутную паузу, я усмехнулась, будто и правда ожидала услышать ответ этой статуи со стеклянными глазами. Однако на мгновение – может мне это и причудилось – её взгляд прояснился, и на душе мне стало так тепло: моя грусть развеялась, и я точно знала, что всё будет хорошо.

С этой уверенностью я последовала в храм и зашла в зал – как оказалось, как раз вовремя. Огромные дверцы с другой стороны – которые в данную минуту служили вторым входом, а точнее окнами (ведь в храм нельзя было входить мужчинам) – обычно наглухо закрытые, распахнулись настежь. Внутри собрались все весталки, а снаружи ждала толпа людей – кажется, на ритуал пришёл посмотреть весь город. В самом центре, на три метра ближе остальных, стоял верховный жрец – великий понтифик.

Заиграла тихая, приятная музыка, и я уверенным шагом направилась к алтарю. Сбоку показалась Августа, припавшая к старшей весталке в полуобморочном состоянии. Однако я не смела отвлекаться, ведь меня звал ОН. Огонь колыхнулся, будто приветствуя меня, и я присела в лёгком реверансе. Мелодия заиграла громче, и заклинание само сорвалось с моих губ: Яркое пламя в душе моей горит…

Слова стали подкрепляться движениями, и все замерли, раскрыв рты. Движения были другими – я не стала показывать заученный танец – они появлялись сами собой. Я вытянула левую руку и плавно провела по ней правой. Богиня Веста мудрая меня благоволит.

Движение рукой. Полуразворот. Вращение бёдрами. Ещё, и ещё. Поворот. Гори, огонь, могучий, лети скорее ввысь!

Взмах руки заставляет пламя вырасти в два раза. Я никого не слышу и не вижу. Передо мной лишь ОН – приятно горячий и маняще красивый священный огонь. Двигаюсь быстрее, кружусь. Я и есть пламя, мы – одно целое. Гори, огонь, певучий, и нами ты хранись.

Я резко раскинула руки в стороны, выплеснув всю энергию, и пламя разгорелось до самого потолка. Темнота исчезла, и благодаря огню стало светло, словно сейчас был день. Почувствовав опустошение, я опустила руки. Огонь вновь принял обычную форму.

Танец был окончен. Ритуал посвящения в служительницы завершён. И, к великому счастью, я успешно его прошла.

Сразу после ритуала, ни с кем не обмолвившись и словом, я прошла в свою комнату. Обессилев настолько, что даже не смогла переодеться в ночнушку, я упала на мягкую кровать и заснула крепким сном.

***

На следующее утро в общем зале меня ждали старшие весталки.

– Никогда я ещё не слышала, что огонь может увеличиваться больше, чем в два раза! – Мария была взволнована, – и уж, тем более, не видела воочию. Селена, что же ты скрывала столь удивительный дар?

– Меня чуть в могилу не свела, а сама! Сама! Ох, Селена…

У Августы не было слов, чтобы передать то, что чувствовала она в сей момент. Она лишь вздохнула и присела в кресло орехового цвета, что покоилось у приоткрытого окна. Я тут же постаралась убедить наставницу, что никакого притворства не было, и что прошла ритуал только с помощью богини, которой взмолилась незадолго до церемонии.

То ли мне не поверили, то ли ещё больше взволновались тем, что сама Веста решила помочь, – но больше никто и слова не сказал.

Тишина длилась ровно до того момента, как в общую комнату влетела Фелиция:

– Селена, вот ты где! Скорее следуй за мной: у входа в храм тебя ожидает понтифик!

– Сам понтифик? Богиня! – Августа чуть не упала в обморок, так что я поспешила скорее удалиться, дабы не вывести её из чувств окончательно.

– Кстати, вчера ты была прекрасна, – шепнула подруга по пути. – А эти твои движения бёдрами… – подруга повторила мои движения нарочито раскрепощённее, чем это было на самом деле. – Ах, богиня! Ты сразила меня наповал.

Собеседница умолкла, когда мы вышли за порог дома Весталок, и направились к храму, который находился всего в ста метрах от нас. Интересно, что понадобилось Верховному жрецу?

– Спасибо, вы можете идти, – обратился он к Фил, и повернулся ко мне, – А вам, юная леди, придётся мне кое-что объяснить.

С ног до головы меня осмотрел пожилой человек в белом облачении, и остановил взгляд на волосах.

– Ваш танец показался мне непристойным. Это возмутительно! Чтобы святая жрица виляла задницей (он сделал акцент именно на этом слове) на глазах всего города! Какой срам!

Думаете, мне стало стыдно? Ничего подобного! Я была в ярости. Совершенно не следя за словами, я начала выдавать все свои мысли без единой запинки:

– Позвольте! Я не сделала ничего постыдного. Да, я изменила движения, но я раскрыла душу в своём танце! Сама Веста мне помогла. А вы…

– Сама богиня! – Меня нагло перебили, не дослушав и половину речи. – Лживая девчонка! Да чтобы сама Богиня помогла такой, как ты, показать этот разврат… не мели чепухи!

Я поняла, что бессмысленными выкриками и такими себе оправданиями я мало смогу помочь делу, так что просто решила его заткнуть:

– Если вы внимательно (я тоже умею делать акценты на нужных словах) наблюдали за ритуалом, то могли увидеть, что жертвенный огонь поднялся ввысь до самого потолка. А это значит, что я более чем достойна служить в храме и оберегать священное пламя. И если вы сомневаетесь в праведности ритуала, то скажите это прямо!

Понтифик не сказал ни слова и, гневно посмотрев прямо в глаза, развернулся, и ушёл прочь. Очень интересно, какую цель он имел, придя сюда. Хотел просто отчитать? Вряд ли. Считаю, что у верховного главы попросту не должно быть времени на подобные глупости. В любом случае, встреча прошла вполне сносно.

Я последовала его примеру и стала отдаляться от храма, направляясь к дому Весталок.

День проходил как обычно, с одной лишь разницей: так как я полноценно окончила учёбу, не было никаких занятий. Теперь в мои обязанности входило лишь поддержание огня и чистоты в храме.

Да, да, мы фактически были домработницами: таскали воду, готовили еду и мыли утварь в храмовом святилище – да и в целом наводили чистоту и порядок в храме.

У служительниц, к коим я сейчас относилась, работы было меньше всех: ученицам прибавлялись ежедневные уроки, а наставницам – воспитание маленьких весталок.

Итак, закончив поскорее с уборкой, я побежала в свою комнату, чтобы привести в порядок и себя. Наступил вечер. Я достала маленькое овальное зеркальце в кожаной оправе и потянулась к румянам из пурпурных моллюсков. Всё это – подарки моего любимого, с которым я как раз собиралась встретиться.

***

Между домом и храмом, совсем рядом с тем местом, где мы обычно встречались, стоял незнакомый мужчина. От него отходила Мария:

– О, Селена, не знала, что ты собираешься на прогулку.

Я слегка опустила голову, чтобы она не заметила нанесённые румяна.

– Что это за мужчина? – старалась как можно беззаботнее выдать вопрос, однако голос предательски дрогнул, обнажая моё волнение.

Мария смерила меня взглядом и, заметив тревогу, видимо, отнесла её к совсем другой причине.

– Не переживай, Селена. Этого человека поставил понтифик для нашей безопасности: в городе очень беспокойно в последние дни. Ни к храму, ни к дому он подходить не будет – если только кто-то из нас не будет в опасности. Нас же он и пальцем не тронет, так что обеспокоенность излишня.

Я посмотрела по сторонам, после чего прошла под пристальным взглядом мимо нашего охранника и свернула на тропинку. Через несколько минут меня окликнул Аргус, который ждал, спрятавшись в кустах. Взявшись за руку, мы поспешили к нашему секретному месту – небольшому домику за переулком, который скоро должны были снести.

Аргус посадил меня на меховое покрывало, которое защищало от холодного каменного пола. Прижавшись друг к другу, мы сплели пальцы рук. Через какое-то время я пересела к нему на колени, припав спиной к мощной груди, и ощутила всем телом его размеренное дыхание.

– Забавная картина, наверное, – он первым решил нарушить тишину, – Бывший преступник и девственная жрица сидят так близко, что кажется, будто они – одно целое, – за словами последовал смешок. – Не так много времени прошло после того, как ты снизошла ко мне, словно сама Богиня. Помнишь тот день?

Я украдкой посмотрела на него, и лёгкая улыбка покрыла мои губы. Воспоминания всплыли, позволяя насладиться нашей первой встречей.

***

В тот день была прекрасная погода, так что длительная прогулка по городу обещала быть приятной. Лёгкий ветерок так и норовил скинуть с головы покрывало, чтобы вступить в танец с моими огненными волосами, доставшимися от матери. Приятная прохлада едва ли обольстила меня: я знала, что весталкам нельзя снимать атрибуты одеяния, особенно прилюдно.

В центре города был какой-то переполох. Люди толпились, толкали друг друга, пытаясь высмотреть что-то перед собой.

Неожиданно, в этой сутолоке упал мальчик, на вид ему было не больше пяти лет. Никто и не заметил, поэтому движение не остановилось, что грозило тем, что ребёнка могли попросту затоптать. И хоть я и знала, что нам следует держаться на расстоянии от большого столпотворения людей, тем более не узнав причину подобного шествия, но я всё же не могла оставить мальчика на произвол судьбы.

Выйдя из тени, я направилась прямо к нему – в самый центр сборища. Люди, заметившие меня, тут же отступали, давая пройти. Лёгкими кивками они меня провожали.

Весталки пользуются большим уважением и почётом. Куда бы мы ни выходили, люди должны встречать нас поклоном, уступать дорогу и ни в коем случае не прикасаться к нам против воли. А человека, посмевшего поднять руку на священную деву, сразу же приговаривали к смерти.

Я подошла к бедному мальчику, который, испугавшись быть затоптанным, прикрыл голову и сильно зажмурился. Помогла ему встать и погладила по волосам, после чего отряхнула одежду, покрывшуюся дорожной пылью. Ребёнок отвесил низкий поклон, и, поцеловав мою руку (чем очень смутил меня и вогнал в краску), убежал.

Люди, стоявшие за мальчиком, тоже расступились, и передо мной открылась главная площадь. На земле, с завязанными руками, лежал мужчина, над которым, замахнувшись огромным топором, застыл палач.

– Смотрите, Весталка!

– Весталка…

– Смотри.

Люди шептались, а я встала как вкопанная. Попала на публичную казнь! Кажется, сегодня мне вылетит от Августины…

– Слава Богине, я спасён! – голос мужчины был не таким грубым, как я себе его представила вначале, и, приглядевшись, поняла, что передо мной на самом деле был парень, не многим старше меня.

Он начал смеяться так громко, что я даже подумала, уж не сошёл ли он с ума. Но всё же его можно понять, ведь только что он был спасён от неминуемой гибели. И спасла его именно я.

Так уж заведено, что приговорённый к смертной казни человек, увидев весталку, тут же был прощён.

Спасённому очень повезло: не окажись я здесь вовремя, его голова уже покинула бы тело.

Не промолвив и слова, я развернулась и поспешила в храм. А вечером, закончив все дела, направилась в дом Весталок. Очень уж хотелось принять горячую ванну, так что по дороге я сорвала одну розу, чтобы насладиться по полной сим ритуалом.

– Здравствуй, – послышалось за моей спиной.

От неожиданности я уронила цветок и едва не вскрикнула, однако тёплое тело оказалось слишком близко, а большая, слегка влажная рука мягко накрыла мой рот, прерывистое дыхание человека я ощущала макушкой. Лицо обдало жаром. Мысль об этой чуть ли не интимной близости заставляла сердце биться чаще.

– Тише, тише. Я не собираюсь делать ничего противозаконного. Давай не будем полошить остальных? Мелодичные нотки его голоса показались знакомыми, так что я кивнула и, дождавшись высвобождения, развернулась и хлопнула парня по руке.

– Нельзя так пугать людей! Тем более, Вам нельзя здесь находиться.

– Понял, понял, прошу прошения. Я лишь хотел поблагодарить свою спасительницу.

Я смерила его взглядом и ответила, что оказалась там случайно, и благодарить нужно не меня, а судьбу, которая распорядилась именно так. Молодой человек схватил мою руку и прильнул к ней нежными, слишком мягкими губами.

Я побоялась, что сердце выпрыгнет из груди, так что отпрянула назад, высвободив руку. Отвернувшись, взмолилась богине, чтобы парень не увидел мои бордовые щёки.

– Мы увидимся вновь?

– Вряд ли. – Надеялась я всё же на обратное, но почему?..

– Я буду ждать тебя здесь завтра, в это же время. А если ты не придёшь, – добавил он, когда я стала уходить, – прожду здесь всю ночь, будь уверена!

Я улыбнулась, предвкушая предстоящее свидание.

***

– Я люблю тебя, – слова Аргуса вернули меня к реальности. Улыбнувшись, я прижалась к нему сильнее и прошептала:

– Прошло чуть больше трёх месяцев, а ощущение, будто мы с тобой всю жизнь вместе.

Глава 2

Каждый день весталки разделяют работу по храму в зависимости от положения (больше всего работы достаётся служительницам, так как именно у нас меньше хлопот), и лишь одной из нас доверено охранять очаг целый день, пока в ночь тебя не заменит другая весталка, а затем следующая, и так по кругу (ученицы освобождались от этой обязанности, так как были недостаточно опытны и могли не уследить за огнём).

Смотреть за пламенем было скучно, так как весь день ты должна находиться в зале и по факту ничего не делать. Хотя этот день у нас приравнивался к выходному. Ученица также освобождалась от учебы и других обязанностей, когда ее наставница следила за очагом.

***

Неделя проходила спокойно, без каких-либо происшествий. Исключением составил день, когда я охраняла пламя. Фил, которая должна была сменить меня, почему-то задерживалась. Спустя час я стала серьезно переживать, так что решила ненадолго оставить огонь, чтобы добежать до дома Весталок, и узнать у подруги, что случилось. Каково же было мое удивление, когда я ее не обнаружила. Августа с Марией также не видели Фелицию, только припомнили, что сегодня она должна была сходить за продуктами.

В один момент всё замерло передо мной: Мария, что вслух вспоминала последнюю встречу с бывшей ученицей, Августа, в глазах которой уже стала разрастаться паника, звук капель дождя, что начали стучать по крыше, отбивая чечётку. Сердце сжалось, мне стало невыносимо жарко, а где-то издалека послышался зов незнакомой женщины.

Голос был мягким, мелодичным и тягучим, он вторил снова и снова, все громче и громче, и, очнувшись от полусна, я опрометью помчалась в храм.

Картина, представшая передо мной, повергла меня в ужас.

Фелиция

День подходит к концу, и в ближайшее время мне нужно сменить Селену. Не стоило оставлять поход за продуктами на последний момент: на улице смеркалось, а значит, становилось всё опаснее… Никого не предупредив, я взяла корзинку и двинулась в путь. Скорее бы вернуться! Конечно, мне было страшно выходить на улицу, но я – весталка, и у меня есть обязанности, от которых никуда не денешься. Больше недели я скрывалась, но прятаться вечно в храме сострадательной Весты я не могу, к сожалению. Очень надеюсь, что он оставил эти безумные попытки…

Мне страшно.

Очень.

Совершив покупки и завернув за угол, я уже успела расслабиться, не обнаружив следы слежки, однако действие это было поспешным. Ослабив бдительность, я допустила огромную ошибку, которая едва ли не стоила мне жизни.

Первым делом дала о себе знать боль в плече, которое ободралось о каменную стену, на которой остались куски ткани белой туники; глаза же, остановившиеся на месте удара, проследили за красной жидкостью, стекавшей по стене вниз, а затем опустились ещё ниже. Колени, оказавшиеся на камнях, перемешанных с песком и землей, тоже дали о себе знать. Ноющая боль проявилась только сейчас.

Самым последним откликнулся разум, и, конечно же, было уже поздно. Сообразив, что к чему, я моментально вскочила и даже успела сделать несколько стремительных шагов к выходу из этого темного переулка.

Вновь почувствовала телом удар об стену с одной лишь разницей: нападавший остался на месте и продолжал держать меня, чтобы я опять не упала. А может быть, чтобы посмотрела ему прямо в глаза. Схватив за шею, он приподнял меня, так что я стала вертеться, как уж на сковородке (в самом что ни на есть прямом смысле), стараясь освободиться. Тщетно. Лишь когда я стала задыхаться, он соизволил ослабить хватку и снова опустить на землю. Никогда ещё земля не была мне так приятна!

– Ну что, Весталочка, – ухмыльнулся порочный мужчина. – Теперь ты моя.

Его злобный, звериный оскал заставил сердце уйти в пятки. Я едва не потеряла сознание, и только догадки о его последующих действиях заставляли меня держать себя в руках, и особенно – в чувствах. Нет, не бывать этому! Ни за что!

Руки мужчины стали бессовестно бродить по телу, после чего принялись стягивать тунику с плеча. И тут я закричала так, что, без сомнений, поставила на уши весь город.

Последовал удар по лицу, и остаток крика застрял в горле. Сглотнув кровь, что стремительно заполнила рот, я продолжила кричать с удвоенным рвением.

Нападавший стал озираться по сторонам и, видимо что-то найдя, немного отошёл от меня и наклонился. Послышался звон металла, и голос мой дрогнул.

– Ещё раз завопишь – пожалеешь!

Он навалился на меня грузным телом, и я лишь чудом смогла спихнуть его с себя. Снова послышался звонкий удар падающего предмета. Стремглав направившись к выходу, я вновь потерпела неудачу. Нападавший цепко схватил меня за ногу, так что, запнувшись, я ничком упала на землю, предательски не успев выставить руки перед собой. Нос познал жуткую боль, встретившись с дорожными камешками.

В глазах потемнело, а по ушам прошёл неприятный звон. Смятение длилось недолго, ведь через мгновение меня пронзила адская боль, которая приглушила все остальные недуги. Я почувствовала, как со спины выдернули инородный предмет, который, по ощущениям, пронзил меня насквозь (что было лишь небольшим преувеличением, как выяснилось после).

Я попыталась встать, но ноги подкосились, в ушах до сих пор звенело, но, прислушавшись, я смогла различить звук падающего тела, что подняло пыль на пару сантиметров ввысь, и последующий за этим глухой и тяжкий стон.

– Девушка, с вами всёв поряд… – некто, пытавшийся помочь мне подняться, не договорил фразу, так как сам полетел на землю.

Я чудом не упала с ним, а может быть дело было именно в том, что человек успел вовремя отпустить мой локоть, чтобы не потащить за собой наземь. За это я была крайне благодарна ему: не хотела вновь оказаться на твердых камнях с и так нарастающей дикой болью. Над ним восседал мой преследователь, но вскоре они поменялись местами. Завязалась драка не уступающих друг другу в силе мужчин, и я, как дура, лишь стояла и завороженно смотрела, пока меня не окликнули.

– Бегите! Я его задержу. – Человек откашлялся, выбивая руку нападавшего со своей шеи.

Я развернулась и, наступив на что-то твёрдое, опустила глаза: под ногой находился кусок арматуры, сантиметров на пять испачканный в чём-то темном. Осознав, что этот кусок стали и послужил орудием маньяка, я отпихнула его подальше, чтобы мужчина не воспользовался им вновь, только уже на моем спасителе. После сего действия я поспешила в храм (насколько это было возможно, конечно, с моим-то ранением). По дороге мне никто не встретился.

Только воспоминания о тёплом, пленительном огне держали меня на ногах. Сама не знаю как (очевидно, лишь с помощью самой Богини), но я всё-таки добралась до алтаря. Оглядевшись и осознав, что в зале никого нет, я закрыла глаза и погрузилась в глубокий сон.

Селена

– Фелиция! – с ужасом проследив за кровавыми следами, я наткнулась на подругу, которая лежала в лужи крови возле самого очага.

Рука её тянулась к алтарю. Тело не двигалось.

Немая паника захлестнула меня с головой – я не могла пошевелиться, и лишь взглянув на огонь, пришла в себя. Пламя возросло в два раза, оно яростно металось и бушевало.

Но почему?

Неужели сама богиня спустилась к нам и явила свой гнев?

Я вновь посмотрела на подругу: лицо мертвенно бледное, никаких признаков жизни, а крови на полу слишком много…

Какая-то неведомая сила подтолкнула меня к Фил – я повиновалась и, опустившись на колени, дотронулась до ее шеи. Удивительная картина открылась мне: пламя стало прежним, огонь утих и смиренно колыхался в очаге. Мертвую тишину нарушил кашель на полу.

«Ее ещё можно спасти! Что же мне делать? Брать ее на руки с глубоким ранением очень опасно, но оставить ее одну и побежать за помощью я тоже не могу. Боюсь, что, когда вернусь, обнаружу бездыханное тело. Нет! Надо действовать!»

Обдумав всё и приняв решение, я осторожно подняла Фелицию и сломя голову выбежала из храма. Немного отдышавшись, я стала озираться по сторонам.

«Куда? Куда мне идти?»

Взяв себя в руки, я помчалась в противоположную сторону от нашего дома: к самому Понтифику (так как именно в его покоях всегда есть целитель).

Передо мной предстала Регия, увидев которую, я выдохнула с облегчением. Расстояние хоть и было небольшим, но тяжёлый груз в виде подруги заставил изрядно попотеть.

Над входом невооружённым глазом можно было заметить декоративные детали из терракоты, что придавали зданию изящество и величие. Шесть массивных колонн также прибавляли невольное восхищение.

Подошла ко входу. К великому счастью, дверь оказалась не заперта и, пнув ее ногой, я внесла подругу в священные покои. Понтифик сидел за столом и заполнял бумаги, что кучкой лежали перед ним. Отвлекшись на внезапных поздних гостей, он застыл, а с пера в его руке стекали чернила, оставляя темные следы на белоснежном мехе под ногами.

Не задавая вопросов, что были излишни в данной ситуации, верховный жрец поднялся с прирождённой грацией и плавными, но достаточно стремительными движениями обогнул комнату, направившись к другой двери. Жестом привлекая меня к себе, он на ходу достал ключ и молниеносно открыл представшую перед нами запертую преграду.

Белый длинный коридор с удивительной точностью напоминал конструкцией тот, что был в доме Весталок, однако позолота на стенах ясно давала понять разницу наших положений.

Войдя в просторную комнату, что находилась в южной части, мы дошли до самого конца, и остановились, как мне сначала показалось, у стены. Понтифик с лёгкостью отодвинул преграду, и только теперь стало понятно, что перед нами висела огромная занавеска цвета слоновой кости, которая закрывала не видимую ранее глазом остальную часть комнаты.

За занавесками я успела заметить несколько кроватей с белыми простынями и женщину маленького роста, что с удивительной силой (при ее-то телосложении) перехватила подругу и утащила вглубь. Сцена была немая: никто и слова не проронил, пока я находилась в Регии. Понтифик задёрнул занавески перед самым носом, так что я осталась ждать по другую сторону, в полном одиночестве.

Только сейчас, когда подруга находилась в опытных руках целителя, я разрешила себе немного расслабиться и оглядеться по сторонам.

В самом центре прямоугольного помещения находился круглый алтарь, возле которого возвышалась мраморная статуя могучего мужчины, держащего в руке копьё. Лицо его обрамляла густая, пышная борода, а курчавые локоны волос волнами спадали на могучий лоб из-под массивного коринфского шлема.

«Вот это мужчина!» – пронеслось у меня в голове, и я невольно дотронулась до статуи рукой.

За спиной могущественной фигуры были развешаны бронзовые щиты, коих я насчитала 12, и на такое огромное количество защиты всего одно орудие –длинное железное копьё с крючкообразным концом. Щиты были одинаковые: выполненные в форме эллипса доспехи с впадинами на боках, овалом по центру и идентичными орнаментами.

И всё же один из них определенно обладал некой могущественной силой.

Я заворожённо подошла к четвёртому по счету щиту и уже было потянулась, чтобы снять и примерить его, однако рука, что опустилась мне на плечо, заставила содрогнуться и, кажется даже, мгновенно поседеть.

– Мы находимся в святыне Марса, – голос Великого понтифика казался отстранённым, как если бы он говорил это скорее себе, чем мне. – Бог войны является главным защитником государства как военной державы. Полководцы, отправляясь на войну, всегда первым делом идут в святилище бога просить его помощи против врагов; они дотрагиваются до его щита и копья, повешенных над жертвенным алтарем, и громко произносят «Бодрствуй, Марс!»…

Из длительного рассказа старика (который, к слову, ненадолго отвлёк меня от произошедших событий, за что надо отдать ему должное) я узнала, почему щитов было так много: один из них – анкил – упал с самого неба, а потому был священен и считался залогом непобедимости горожан. Остальные одиннадцать щитов были изготовлены по приказу царя как точные его копии, чтобы подлинный не был украден врагами.

Будто только сейчас осознав, с кем говорит, понтифик резко отдернул руку, которая всё это время лежала на моем неподвижном плече, оставив легкий влажный отпечаток. Лицо исказило едва заметное пренебрежение, однако я смогла его уловить и задаться вопросом, каковы же его истоки. Неужели он так и не смог простить мне «распутный» церемониальный танец?

Взгляд в мгновение переменился, мужчина, опомнившись, сжал руки и откашлялся.

– Весталка поправится. Ранение глубокое, но органы чудом не задеты. Ты можешь объяснить, что произошло?

Мне и самой очень хотелось знать!

Я лишь вздохнула, сказав, что не имею ни малейшего понятия. Пересказав предшествующие события, я была отпущена домой. К сожалению, мне не разрешили остаться с Фелицией, так как той нужен был полный покой.

На следующий день жертва нападения уже пришла в сознание и могла рассказать о случившемся.

Фелиция

Кошмар преследует меня снова и снова. Я никак не могу убежать. Каждый раз ОН догоняет меня и вонзает в спину то кинжал, то ножницы, а то и вовсе голыми руками разрывает плоть.

Всё стихает, через закрытые веки проникает яркий свет. Глаза слипаются, никак не получается их открыть. Ощущаю тепло левой рукой, опускаю голову и замечаю сплетённые пальцы. Улыбаюсь.

– Селена, – говорю ослабшим голосом, после чего вновь погружаюсь в сон. Не знаю, сколько прошло времени – то ли пару минут, то ли несколько часов – но вновь придя в сознание, я встречаюсь взглядом с Селеной.

– Фелиция! – подруга нежно целует мои руки и благодарит богиню за мое спасение. – Я сама едва не умерла от переживаний возле твоей постели!

Селена была очень взволнована, а темные круги ясно давали понять, что за ночь подруга не сомкнула и глаз. Усталость во взгляде сменило долгожданное облегчение: видимо только сейчас она действительно убедилась в том, что мне больше ничего не угрожает.

Я оглядываюсь, гадая, где же нахожусь. Белые потолок и стены, белые простыни на четырёх кроватях, что стоят в метре друг от друга, образуя квадрат. Чуть поодаль большая белая занавеска, что отрезает нас от остальной части комнаты.

Проследив за моим взглядом, подруга поспешила пояснить:

– Мы находимся в Регии Верховного жреца, в святилище Марса.

После небольшой паузы она хотела что-то спросить, но осеклась и не осмелилась задать вопрос вслух. Я сразу поняла, что именно Селена хочет узнать, поэтому, после непроизвольного вздоха, начала рассказ.

***

Дело в том, что несколько месяцев назад, когда я шла за продуктами привычным маршрутом, у меня появилось странное ощущение: по телу пробежали мурашки, и спиной я почувствовала на себе пристальный взгляд. Оглядевшись, я не нашла изучающего меня человека.

Подобное повторилось и в следующие два раза, однако последний из них явно отличался: недалеко от храма ко мне подошёл некий мужчина, пытавшийся завязать разговор. Я и не собиралась заводить с ним знакомство, а потому, не промолвив и слова, поспешила удалиться.

Не знаю, почему, но этот человек произвёл на меня самое что ни на есть негативное впечатление. Нет, он не сделал ничего дурного, да и говорил вполне обычно, однако его глаза наводили на меня неописуемый ужас. Я молила богиню, чтобы не встретиться с ним снова, однако леденящий душу мужчина вновь поджидал меня, теперь уже у самой лавки. На этот раз он, окликая, подхватил меня за локоть, и здесь я уже не смогла сдержаться.

– Да как Вы смеете! Ещё раз коснётесь меня или приблизитесь хотя бы на метр – Вас казнят! Я – досточтимая жрица великой богини Весты, и Вы не имеете права обращаться ко мне против моей воли. А я Вам говорю открыто: с вами иметь дело я не желаю.

После этой тирады он отошёл на несколько шагов, не отрывая взгляда от моего лица; в глазах его проглядывался звериный блеск, от чего я стала паниковать ещё сильнее. Озираясь по сторонам, я отметила нескольких людей, что неотрывно смотрели на представленную перед ними сцену. Начали подтягиваться и другие, и только теперь мой преследователь насторожился: откашлявшись, он как ни в чем не бывало развернулся и без стеснения покинул место действия.

Больше ко мне никто не подходил, но даже на обычных прогулках я продолжала чувствовать на себе тяжёлый, длительный взгляд, а иногда и замечать высокий худощавый силуэт между ароматными яблонями и вечнозелеными оливами, или за запылёнными углами каменных домусов, выбеленных известью. До самого храма прислушивалась к различным звукам: шелест листьев кустарника, хруст ветки, тихие, едва уловимые шаги – всё это вгоняло меня в дрожь.

Каково же было облегчение, когда поставили охранника! К сожалению, защитник стоял лишь на определенной территории…

Рассказ был прерван Селеной.

– Да как же так! Ты могла… ты должна была обратиться к понтифику: он бы без лишних вопросов нашёл тебе сопроводителя! Ты никому об этом не рассказала: ни старшим весталкам, ни даже мне… – Голос стих, на глазах ее навернулись слёзы.

Я крепко сжала руку Селены, пытаясь успокоить. Объяснила, что не хотела никого тревожить, думая, что это лишь мои предрассудки, а дело, как потом окажется, на самом деле пустяковое.

Назвав меня глупой дурочкой, подруга потребовала продолжения истории, и я снова погрузилась в воспоминания.

Чуть больше недели назад, когда я вновь шла с полной корзинкой продуктов от лавки, я направлялась к дому, рассматривая глиняные амфоры, что использовались для транспортировки оливкового масла и вина. Завернув за угол, я обнаружила, что рядом не было ни души, отчего тут же начала паниковать.

И не зря.

Сзади ко мне неожиданно подкрался мой преследователь, схватил за руку и прижал к стенке. Я так испугалась, что вся оцепенела, а хуже всего то, что я не смогла даже закричать: ком застрял глубоко в горле, и никак не получалось прийти в себя.

– Боишься? – только и спросил мужчина, а душа моя ушла в пятки.

Я была в панике! Воспользовавшись своим до смерти перепуганным видом, я неожиданно для него (да и для себя самой, в прочем) выскользнула из некрепкого захвата и пустилась наутёк – пробежав второй угол, я оказалась на людной площади, где было в разы безопаснее. До самого дома я не останавливалась и, промчавшись мимо недоумевающего охранника, попала в свою комнату, после чего наглухо заперла дверь.

После предыстории я рассказала Селене, что именно произошло со мной вчера вечером. На этот раз подруга слушала, не перебивая, после чего долго не могла произнести и слова. Казалось, гнев целиком овладел ей: покраснело лицо и уши, дыхание сбилось, а глаза смотрели в пустоту с такой злобой, что у меня пробежали мурашки.

– Я убью его! – прорычала она.

Ни капельки не сомневаюсь, что этому маньяку не поздоровится, если он попадёт к ней в лапы.

– Ты – мой рыцарь на белом коне, – пронеслось у меня в голове, а может быть, фраза была произнесена вслух, я этого так и не поняла, однако после – я тут же погрузилась в мир грёз…

Селена

Я отпустила руку Фелиции, и стала наблюдать за её мирным выражением лица – видимо сон был хорошим. Удостоверившись, что кошмары покинули подругу, я позволила и себе немного вздремнуть.

Спустя некоторое время послышался шум за занавесками, который привлёк моё внимание и окончательно отогнал сон: отчётливо доносился шёпот двух споривших друг с другом человек, а ширма представляла взору два до смешного непохожих силуэта, размахивающих руками и активно жестикулирующих. Один – высокий и стройный, другой – слишком низкий и значительно шире первого.

Занавеска раскрылась, и понтифик жестом, не проронив ни слова, подозвал к себе. Пришлось повиноваться.

С его слов стало ясно, что злоумышленник успел бесследно скрыться, покинув место происшествия ещё до прибытия ночной стражи. Что же касается юноши, по-рыцарски бросившегося на защиту подруги, его состояние врачи оценивают как удовлетворительное: полученная им черепно-мозговая травма ограничилась лёгким сотрясением, которое проявляется лишь периодическими головокружениями и ноющей болью. Тем не менее он оставался под наблюдением, и врачам уже удалось стабилизировать его самочувствие, так что угрозы жизни или тяжёлых последствий не ожидалось.

Понтифик, не заметив моего смятения, всё ещё отдавал распоряжения: кого выслать в дозоры, кому поручить розыск нападавшего, ранившего Фелицию железным ломом. Но я ловила лишь обрывки фраз: перед внутренним взором вновь и вновь вспыхивал ужас, который подруга испытала и описание глаз, в которых хищно блестел безумный огонь…

Когда я вышла из святилища, у парадных ступеней меня окликнул высокий мужчина в простом плаще – это был тот самый случайный прохожий, что вчера пришёлся Фелиции настоящим спасителем. Лоб его был перевязан, губы – разбиты. Должно быть, он покинул храм Эскулапа, где ему оказывали помощь, чтобы узнать о состоянии пострадавшей.

– Мне сказали, она жива, – с облегчением выдохнул тот и протянул сложенный вчетверо клочок пергамента. – Нашёл рядом с тем самым переулком. Может, пригодится.

На обожжённой кромке отпечаталась восковая сигилла: стилизованный венок из лавра, а под ним – одна-единственная буква M. Я машинально сжала свёрток: точно такой же знак красовался на личной печати понтифика, когда он запечатывал донесение для городского магистрата…

Глава 3

Я всегда думала, что настоящий страх – это когда огонь в очаге вдруг гаснет, и ты понимаешь: подвела богиню, подвела весь Рим. Но той ночью я узнала другую его грань: чувство, когда дрожит не пламя, а твоя вера.

Я пробыла у Фелиции до темноты. Благо на этой неделе меня освободили от уборки храма в свете недавних событий, так что после встречи со спасителем подруги я почти всё оставшееся время просидела в раздумьях у койки пострадавшей. Фил была не против: ей и самой не очень хотелось разговаривать после случившегося, да и обыденные вопросы исчерпали себя ещё днём. Что же значила та находка в переулке?..

Когда начало темнеть, меня вежливо попросили удалиться в свои покои. Только в этот раз выпроводили меня с другой стороны: видимо, тот вход, через который мы вчера прошли, был персональным – для понтифика. Недаром он был закрыт на ключ.

После того, как двери Регии за мной захлопнулись, дождь, шумевший весь вечер, уже прекратил лить. В лунном свете мокрая мостовая блестела почти так же, как обожжённые края пергамента, зажатого в кулаке. Я развернула клочок второй раз – аккуратнее, чем священную буллу – и присела под аркой, где не было факелов.

Почерневшие буквы расплывались, будто сами стыдились быть прочитанными. Удалось разобрать лишь несколько слов: «…ignis aeternus… sacrificium… diluculum…» (вечный огонь… жертвоприношение… рассвет) и, в самом конце, не то подпись отправителя, не то – получателя: «M.»

Рассвет. До него оставалось меньше четырёх часов.

Я поднялась. Колени подкосились от усталости, но сознание отрезвляло, как удар колотушкой по гонгу. Если это приказ верховного жреца – почему он валялся в грязном переулке? А если подделка – с какой целью подделывать печать, которую знает каждый писец?

У дома Весталок горела привычная латерна. Мария дремала на скамье у входа, завернувшись в плащ поверх туники. Я прошла мимо неё босиком, чтобы не клацать сандалиями, и только внутри помещения позволила себе облегчённо выдохнуть. Запах лавра и пчелиного воска всегда успокаивал.

Но этой ночью – нет.

Я проскользнула в спальню, сорвала с плеч тяжёлый плащ и спрятала свёрток в нише за глиняным кувшином. Спать смысла не было: голова гудела, мысли путались. Я подошла к столу, где лежали доски с воском для записей, и быстро набросала план:

1. Проверить архив печатей.

2. Найти писаря Марка, который ставит знак понтифика.

3. До рассвета – вернуть свиток, если он подлинный, или…

Письмо обрывалось, но продолжение было очевидным: «или рассказать всё Фелиции».

Архив находился здесь же, во внутреннем дворе Форума – в храме Сатурна. Днём туда бесконечно сновали писцы, а ночью ворота запирал старый евнух Гекатон. Ключи от калитки-шахты в вестибюле хранились у него на поясе. Гекатон любил тёплое вино и часто дремал на посту, но сегодня судьба послала мне испытание: сторож бодрствовал, да ещё и переговаривался с двумя преторианцами.

Я юркнула к саду лавров – туда, где стены храма Сатурна соединялись с храмом Венеры. Там есть лаз, о котором знала любая ученица, хоть раз нарушавшая комендантский час. Выбитый в кирпиче выступ позволял подтянуться к стрельчатому окну и спуститься уже внутри, между свитками хроник и расписаний жертвоприношений.

Сердце колотилось, ладони вспотели, но мысль о приближающемся рассвете гнала вперёд. Я нащупала ногами нишу, спрятанную в тени кипариса, и сделала шаг – прямо на чью‑то ладонь.

– Осторожно, домина, – прошептал знакомый голос.

Меня окутал холод. Свет луны очертил профиль Аргуса.

– Ты?! Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь не дать тебе свернуть себе шею, – он едва заметно усмехнулся. –Видел, как ты вышла из Регии, а после дома Весталок отправилась куда-то ещё. Решил проверить, всё ли в порядке.

Я хотела оттолкнуть его и лезть дальше, но он продолжил:

– Мне передали сегодня о нападении на одну из священных дев. Я переживал… Молил, чтобы ты была в порядке.

– Со мной всё хорошо… – Я остановилась, так как мне стало стыдно за свой напор и нежелание объясняться. – Это Фил… Но она жива, к счастью, всё обошлось.

В глазах Аргуса показалось искреннее удивление, однако он быстро взял себя в руки.

– Хорошо, что ей больше ничего не угрожает. – Аргус, схватив меня за руку, потянул на себя и позволил взобраться на его шею. Таким способом карабкаться было куда проще, хотя я могла бы справиться и без его помощи, но его поддержка меня успокаивала.

Мы забрались в архив вместе. Пахло сырым пергаментом и плесенью. Пока я подбирала ключи к бронзовой кассе с печатями, Аргус держал возле двери масляную лампу, заслоняя её плащом.

Я вскрыла замок. Ряды круглых матриц поблёскивали в свете. Каждая – символ договора, приговора, молитвы народа. Я нашла нужную форму быстро: лавр, буква M, венок из двенадцати листьев – она отливалась свежим золотом.

– Смотри, – прошептала я. – Повреждений нет. Оттиск на свитке обуглен, но матрица цела. Значит, печать ставили здесь, в архиве.

Аргус поморщился.

– Или сделали копию, – возразил он. – Золото мягкое. Поддельный оттиск можно отлить и опалить, чтобы скрыть следы.

Вдруг в глубине коридора щёлкнул засов.

– Кто здесь? – послышался глухой голос Гекатона.

Мы погасили лампу. Сердце ужасно заколотилось. Я схватила Аргуса за рукав и потянула в узкий проход между стеллажами. Туда, где корпус соединялся с подземным ходом к храму Весты. Немного постояв, Гекатон покинул помещение.

Но не успели мы выдохнуть, как в дверном проёме застыли две фигуры. Первая – сутулая, в тоге писца. Вторая – высокий военный трибун в тёмно-красном плаще, лицо которого было скрыто под шлемом. Он держал в руках свёрток… обмотанный красной лентой.

– До рассвета ещё есть время, – шепнул тот. – Когда огонь погаснет, весь город поверит, что на то – воля Марса. Тогда мы сможем действовать уже открыто.

У меня пересохло в горле. Неужели, они собирались потушить вечное пламя? Погасить очаг Весты – преступление, за которое полагается погребение заживо.

Аргус прижал палец к губам. Мы замерли, прижавшись друг к другу, словно две статуи, вытесанные из одного мерцающего мрамора: пульс к пульсу, а дыхание – как единая мелодия моря, тихо омывающего лунный берег. Нужно было решить: броситься к стражникам, поднять тревогу или проследить за заговорщиками.

Шаги стихли. Заговорщики углубились в коридор, ведущий к выходу. Я выдохнула.

– Нам придётся разделиться, – прошептал Аргус. – Ты – к огню, а я – к понтифику. Если это его печать, он обязан знать. Если нет… тем хуже для него. В любом случае, я приведу его на помощь.

Я сжала кулаки.

– Будь осторожен. И помни: нужно успеть до рассвета.

Он кивнул и исчез в тени.

Я бежала, не разбирая дороги. Под ногами мелькали мраморные плиты форума, пахло ночными горелками караульных. Сквозь низкие облака уже проступали первые багровые полосы рассвета. Раньше обычного. Неужели я опоздаю?

Вот и храм. Колонны, очертание которых я знала лучше собственного лица, сейчас казались чужими, словно то были стены темницы. Я вбежала внутрь и замерла.

Очаг… горел.

Тихий, ровный, как дыхание спящей богини. Рядом никого. Только пепел на мраморной плите показался мне подозрительно серым, словно кто‑то мешал его железной кочергой. Хвала Богине!

– Селена? – голос Августы дрогнул у входа. – Ты ли это? Что ты делаешь здесь среди ночи?

В горле пересохло. Я убрала руки за спину, пряча дрожь.

– Решила проверить, не ослабло ли пламя, – соврала я. – Мне приснился кошмар…

Старшая жрица вздохнула и подошла ближе. В её руках дрожала лампа.

– Кошмары приходят, когда сон сильнее веры, – произнесла она наставительным тоном. – Отдохни, дитя. Утром тебя ждёт служба.

Она развернулась, и тогда я заметила красную ленту, торчавшую из складок её пояса.

Кровь ударила в виски. Я сделала шаг, другой… но не решилась.

Пока храм погружался в тишину, я подняла взгляд к своду и прошептала молитву, которой нас учили в первые дни ученичества:

«Vesta, custos ignis aeterni, dirige cor meum…» (Веста, хранительница вечного огня, направь моё сердце…)

Слова застыли на губах. На алтаре тянулись вверх три тёмные крупинки пепла – будто коршуньи когти пробирались сквозь дым. Я прижала ладонь к груди. Сердце билось быстрее танца огня.

Неожиданно дверь распахнулась и в священное место ворвались те двое, которых мы с Аргусом видели совсем недавно.

– Что вы себе поз… – Августа, с ужасом уставившись на незваных гостей, кинулась к ним, но те без церемоний оттолкнули весталку с такой силой, что та отлетела на несколько метров и ударилась об стену так, что на её голову даже посыпалась отделка.

Я закрыла собой алтарь и стала читать молитву, сначала тихо, а потом всё громче и громче:

Веста, хранительница вечного огня, направь моё сердце,

чтобы я жила в чистоте и в молчании слышала волю богов.

Сохрани пламя веры в моей груди,

чтобы оно не угасло во тьме времён…

Заговорщики с хищными улыбками двинулись ко мне.

– Туши огонь, а я поворкую с красавицей, – произнес высокий трибун, пожиравший меня развратным взором, таким, будто умел одним лишь воображением срывать с невинных девушек всю одежду.

Он сделал ленивый шаг вперёд, и в мутном свете ламп на груди заблестели полосы железа, стянутые кожаными ремнями.

– Мы же понимаем друг друга без лишних слов, – протянул он, будто дегустируя каждый звук, – я вижу даже сквозь ткань твои… прелестные формы.

По спине пробежали ледяные мурашки. В неровном свете угадывались следы шрамов на его скулах – тонкие, будто чернилами проведённые строки чьих-то глупых ошибок. Так как он открыл шлем, стало ясно, что передо мной был именно младший военный: один из шести штабных офицеров легиона, но единственный, принадлежавший не к сенаторам.

Второй нарушитель, сутулый писарь, обвёл храм медленным, заведомо победным взглядом, словно вся обстановка – белые стены, затёртая до блеска утварь, даже святой алтарь Богини с её вечным пламенем – принадлежала ему по праву. Ярость окутала меня с головой. Я продолжила кричать молитву, хоть и знала, что с секунды на секунду сюда ворвётся верховный жрец и мигом наведёт порядок:

Будь светом в ночи, теплом в стуже…

Мерзкий трибун в два шага преодолел расстояние между нами и без слов впечатал меня в стену одной рукой, мощной, как металлический таран. Говорить было очень сложно, но я продолжала тихо хрипеть, ибо вера в Богиню наполняла всё моё тело.

и защитницей моего дома и народа Римского…

Он стал наносить мощные удары по лицу, видимо для того, чтобы я замолчала. Было тяжело, но я всё равно пыталась изо всех сил, хоть и половину слов я просто проглатывала, кряхтя и хрипя. Дверь распахнулась именно в тот момент, когда в глазах начало темнеть: удушье давало о себе знать. На пороге я увидела Аргуса, и волна облегчения прокатилась по всему телу.

Через твою благодать…

Военный откинул меня в сторону и вновь начал наступать. А писарь, про которого я уже почти забыла, поднял над очагом небольшую бочку, что держал всё это время в руках.

– Вы что, ещё не закончили? Скоро прибудет стража… – Я не могла поверить… Этот голос… Его густой бас превратился в упрямый раскат грома… Аргус?.. Нет, этого просто не может быть!

В каждой паузе, в каждом полудыхании была слышна тень пороховой гари и чувствовался привкус старого дуба, будто за столь короткое время этот тембр впитал и маршевые команды, и хрип батальных труб… Как же так? Неужели Аргус с ними заодно? Нет, это какая-то ошибка!

Трибун с узкой полосой сел сверху, сильнее прижав меня к полу. Он заломил мои руки над головой, крепко держа их одной ладонью, а другой бессовестно начал стягивать тунику. Хвала богине, что одеяния не поддавались, видимо, из-за неудобного положения. Но мыслями я до сих пор была не здесь…

Ну не мог, не мог он меня предать! А как же его нежность, бархатная, как тёплый лунный шёлк, как же его прикосновения, лёгкие, будто крылья мотылька, и страстные поцелуи, превращавшие кровь в сверкающий лавовый поток?

Я вспомнила, как его широкие, надёжные, словно створы древних ворот, ладони смыкались на моей талии, оберегая от всех проблем мира. Его голос, глубокий, как подземный орган собора, обвивал меня мерцающей нитью желаний и обещаний. Разве подобный голос способен на такую низость? Разве тот, кто так трепетно прятал мою дрожь в изгибе своей улыбки, может пустить в моё сердце столь острый кинжал?

– Тит! Сейчас главное – потушить пламя, а с этой девкой успеешь поразвлечься и позже. Естественно, после меня. – Аргус улыбнулся, бессовестно показав все свои зубы. – Я уже давно жду свою очередь.

После его мерзких слов послышалось страшное шипение: мужчина в тоге, что всё это время стоял в стороне, вылил жидкость на очаг…

Мысли превращались в жалящих ос. И это его благодарность за спасённую жизнь? За то, что благодаря мне его голова не покатилась на пыльную дорогу из камней? А ведь я никогда ничего не просила у него взамен и никогда даже не смела намекнуть на то, что он чем-то мне обязан и что-то должен. Я… я ведь искренне любила его. Всем сердцем. Внутри стало пусто, но лишь на миг: в мгновение ярость поглотила меня целиком. Я чувствовала внутри невероятную мощь и слышала лишь сладостно-певучий женский голос: «Закончи обряд, дитя моё». И я повиновалась:

да воцарится мир в моём сердце.

– Не дай ей договорить, кретин! – Аргус со всех ног помчался ко мне, но было уже поздно.

Конец молитвы прозвенел как гром среди ясного неба:

Да будет так!

Голос был словно не мой: взрослее, сильнее и… злее.

Мелкий огонёк, что практически потух на мокром алтаре, стал разрастаться. Как только я завершила шёпот молитвы и воззвала к Весте-Хранительнице, пламя, ещё мгновение назад доживавшее последние искры под тяжёлым водяным отливом, дрогнуло…и внезапно проросло золотыми корнями прямо сквозь холодный мрамор. Сначала это был едва заметный язычок, но затем он вспыхнул, будто вдохнув само солнце: алый столб огня поднялся к сводам, распахнул огненные крылья на весь периметр храма и, словно послушный зверь богини, обвил колонны сияющими змеями света.

Жар был так силён, что воздух завибрировал, будто стекло при плавлении, и всё-таки ни одна искра не тронула ни меня, стоявшую с побелевшими от благоговения губами, ни старшую весталку, безмятежно лежавшую у подножия жертвенника: священное пламя обходило нас мягким вихрем, оставляя ткани и кожу нетронутыми, словно признавая своим сердцем и сосудом.

Но те, кто осмелился поруганием осквернить святилище, ощутили совершенно другую «милость». Пламя переливалось гибким зноем, взметнулось навстречу нападавшим, и каждый нарушитель увидел, как рубиновая стена огня будто сама различает виновного. Тряпьё туник мгновенно занялось; шлем трибуна заполнился гулом раскалённого воздуха, превращаясь в кузни страдания. В истеричных криках двое, писарь и Аргус, вырвались наружу, прямо в лиловый сумрак предутреннего форума, корчась от боли, они размахивали руками, чёрными и кипящими от огня. На их коже мгновенно лопались пузыри, источая едкий запах горелой меди и плоти.

А молодой трибун, что затеял жесточайшее насилие над священной девой, остался стоять у самого сердца храма, словно пригвождённый невидимой силой. Пламя сомкнулось вокруг него подобно раскалённому панцирю, вычерчивая на его лице огненные руны возмездия. В последний момент он рванулся к выходу, но каждый шаг лишь звенел огненными цепями: богиня не дала пути к спасению тому, чьи руки успели осквернить чистоту и чей разум был окончательно потерян. Его крик оборвался так же внезапно, как взлёт искры, и тело рухнуло, превратившись в пепельную статую, что рассыпалась под собственным дыханием.

Когда же жар отступил, а клубы дыма поднялись в рассечённый светом купол, я опустилась на колени у старшей весталки. На шум, крики и огненное представление сбежалась стража с понтификом во главе. Они потеряли дар речи.

На мраморе ещё сияли отблески крови и воды, превращённые пламенем в бурлящий янтарь, но сам храм был цел и невредим, а огонь принял свою обычную форму, мирно колыхаясь на алтаре. Как будто то был не пожар, а торжественная эфемерная вспышка божественного гнева, явившаяся только нечистым сердцам.

И в тишине, наполненной тяжёлым дыханием угасших факелов, слышно было лишь ровное, едва уловимое дыхание спасённой старшей весталки и шуршание огненных искр, которые, повинуясь последнему взмаху руки богини, сложились обратно в мирный, священный очаг Весты.

С первого взгляда было ясно: они не воспринимали произошедшее как чудо: скорее, как угрозу, которую не в силах объяснить ни закон, ни меч.

Понтифик, ещё пахнущий улицей и конским потом, опустился передо мной на колено, но это был не поклон, а скорее жест того, кто вглядывается в бездну и пытается узнать, не отражается ли там его собственный страх. Он коснулся края алтаря, будто проверяя, действительно ли камень остыл, после чего прошептал тихо, но чётко:

– Ignis te elegit… (Огонь выбрал тебя).

Фраза эхом отозвалась в куполе. Я почувствовала лёгкое жжение на внутренней стороне запястья. Опустив глаза, увидела алую отметину: тонкий, идеально круглый след, словно свежий оттиск той самой печати «M.», что я спрятала в нише. Но как… ведь рука даже не касалась пламени?.. Я торопливо спрятала ладонь в складках туники, пока никто не заметил странной отметины.

– Селена, – голос понтифика стал твёрдым, – на рассвете придёшь ко мне в Регию. Без сопровождения, без лент и обетов молчания. Мы оба знаем: о случившемся нельзя кричать на Форуме, но и скрыть это уже не получится.

Он вскочил и, не дожидаясь ответа, отдал сухой приказ преторианцам:

– Никто не выходит из храма до моего возвращения.

Стражи сомкнули копья у дверей. Треск факелов показался слишком громким в этом новом, хрупком безмолвии. А я склонилась к Августе, которая, к моему великому счастью, открыла глаза и слабо улыбнулась, словно глубоко внутри уже поняла то, что мне ещё предстояло узнать…

– Дитя, – прошептала она, – Богиня всегда забирает то, что дарует. Будь готова платить, иначе расплата найдёт тебя сама в самый неподходящий момент…

Её веки снова опустились. Я поднялась, ощущая, как под туникой пульсирует незримый жгут огня. От угла алтаря зеркально отражался свет, и на мраморе, в месте, где прежде лежала бочка с водой, темнела крохотная бронзовая пластина. Я подняла её: с одной стороны было чёткое изображение лавра, а с другой – буквы S. P. Q. R. и крохотный знак triginta tres – тридцать три.

Тридцать три…

Из-за колонны донёсся шорох. Я обернулась, но там осталось только тёмное перо, упавшее на мрамор, будто оно пролетело за кем-то невидимым, за тем, кто умел ходить, не оставляя шагов…

Я сжала бронзовую пластину, и алый оттиск на запястье снова обжёг кожу.

–Vesta, dirige cor meum… – выдохнула я. (Веста, направь моё сердце)

Пламя на алтаре дрогнуло, словно давая какой-то ответ. И в этот миг я поняла: ночь закончилась, но это – лишь начало…

Глава 4

Flammae silentium loquuntur (Огонь говорит без слов)

Сверкающее безмолвие рассвета плыло над Римом, словно тонкое стекло, готовое треснуть от первого крика чайки. За мраморными стенами храма ещё витал запах гари и палёного металла, но алтарное пламя уже снова мерцало мирным янтарём, будто произошедшее было всего лишь ночным кошмаром.

Я стояла у восточной колоннады, ощущая, как холод камня медленно оттягивает жар, всё ещё пульсирующий под кожей запястья. Алый и чёткий оттиск круга горел незримым углём, и каждый удар сердца отзывался в нём короткой вспышкой боли.

Ignis te elegit… (Огонь выбрал тебя…)

Слова понтифика стучали в висках громче, чем бронзовые таранные трубы на Марсовом поле.

Стража, расставленная у входов, то и дело переглядывалась, но никто так и не решался приблизиться. Перед ними стояла не обычная обезумевшая весталка – перед ними стояла жрица, которую сам огонь признал своей. А значит, любое необдуманное движение могло разбудить дремлющее божество и повторить ночную страшную литанию…

Я опустилась на корточки к Августе. Её дыхание стало ровнее; будто приглушённый ветром колокол, оно отзывалось лёгким шорохом в моей голове. Пальцы наставницы слегка сжались вокруг моей кисти, словно напоминая, чьи мы дочери и чьё молчание хранит нас.

– Non te relinquam, mater… (Я не покину тебя, мама) – прошептала я, коснувшись её холодного лба.

Первая пробоина в ночи открылась тонкой полоской розового света: где-то за дальним холмом вспыхнула утренняя Венера, и мне показалось, что даже пыль над форумом засветилась в ответ. С этой же восточной стороны грозно раздался скрип петель: двери Регии отворились, будто под напором неведомого ветра.

– Селена!

Голос преторианца прозвучал сдержанно, но в нём вибрировала сталь приказа. За спиной копьеносца маячила высокая фигура в тёмной тоге с каймой понтифика. Он сделал тонкий жест, словно соколиный клевок, и охрана расступилась, образуя узкий коридор в сторону палладиума, где я осталась одна, учащённо дыша, словно стояла на обрыве перед прыжком в ледяной источник.

Каждый шаг по прохладному мрамору отзывался в груди гулом барабанов: так, так, так, словно кто-то невидимый отмерял мне оставшееся время. Своды едва серели над головой, и казалось, что сам храм выдохся после ночной бури, но всё же терпеливо ждал следующего удара судьбы.

– Ты готова? – спросил понтифик, когда я подошла. Его глаза, серые и тяжёлые, как гранитные блоки Целлы Юпитера, пожирали меня, выискивая трещины.

– Я должна быть готова… – неуверенность сорвалась с моих уст слабым эхом.

– Не «должна», а «готова», – сухо поправил он. – Со времён основания поклонения Весте порой случаются знамения, но столь явного возгорания по молитве одной жрицы… Flamma loquitur, Селена. (Огонь говорит)

Он повернулся, приглашая жестом следовать. Стоило нам выйти из тени арки, как в лицо ударил утренний тёплый, пахнущий пережжённым кипарисом и мокрой глиной, ветер. Вдалеке, за границей священной территории, слышались стуки копыт коней и сонные выкрики хлеботорговок. В этом хрупком безразличии города мне было странно осознавать, что прошлой ночью погиб человек, хоть он и был ничтожным, и что ещё чуть-чуть – и на Рим опустилась бы непоправимая беда. Ведь горящее пламя сохраняет мир в нашем городе.

Мы миновали узкий коридор, где лампы слегка мерцали, словно боясь наступающего света. В самом конце тянуло холодом известняка: дверь в личный кабинет понтифика была приземистая, обитая железом, настолько древняя, что на заклёпках виднелись римские числа династии Скал. Когда я относила сюда Фил, я практически не обращала внимания на такие детали, однако сейчас была прекрасная возможность рассмотреть всё вблизи.

Внутри был письменный стол из красного дерева, залакированный так густо, что отражал мою бледную кожу словно зеркало. На столешнице аккуратно лежали два предмета: свиток, перевязанный бело-алым шёлком, и позолоченный пугио с изображением лаврового венца на рукояти.

– Сюда, – понтифик указал на свободный табурет из тёса. Ни стражи, ни слуг. Только он, я и звенящая тишина. – Прежде чем мы начнём, – продолжил он, – я задам один вопрос, и от твоего ответа будет зависеть не только твоя судьба, но… возможно, и судьба Рима.

Слова повисли, как руна на острие кинжала. Я почувствовала, как отметина на запястье вспыхнула сильнее, заставив пальцы дёрнуться.

– Я слушаю.

– Кто научил тебя этой молитве?

Меня будто бросили в забытую цистерну: стены резко ушли в бесконечность, и каждое эхо отдавало отзвуком шипящей лавы. Я ясно слышала шорох пера – того самого, чёрного, что упало из-за колонны; слышала зов женского голоса, сладкий, но беспощадный. Я правда верила, что читаю обычную вызубренную молитву, но слова были совсем другие…

Понтифик взглядом напоминал римского ювелира, проверяющего монету на лезвии ножа. Скажи «никто» – и он сочтёт ложью; скажи «сама богиня» – и он заподозрит безумие, а безумие жриц наказывается комитетом.

Я втянула воздух.

– Это было откровение, – прошептала. – Во сне, давным-давно, ещё до того, как я стала весталкой. Голос… тёплый, зовущий. Он повторял слова молитвы, пока они не вплелись в мою память.

Понтифик не сводил сс меня глаз.

– Sacrum arcanum… Священная тайна. – Он осторожно разрезал шёлковую ленту на свитке. – Тогда послушай и ты моё откровение.

На пергаменте были чёткие строки указа Сената:

«De ignis prodigio et custode flammae» – О чуде огня и хранительнице пламени.

– Сенаторы уже знают. До полудня к Регии явится делегация. Они хотят увидеть тебя. Одни – чтобы объявить пророчицей, другие – чтобы предать суду для расследования святотатства. Я обязан защитить тебя, если сумею. Но для этого… – Он вынул из-под стола ещё один предмет: маленькую бронзовую пластину с лавровым листом и числом XIII. Абсолютно такую же, как та, что до сих пор лежала в моём кулаке.

Моё сердце ударило трижды, повторяя цифры.

– Откуда…

– Так же, откуда и у тебя – по чистой случайности. Их тринадцать. Выкованы из трофейных мечей этрусского царя Порсена. Говорят, что каждая из пластин найдёт наследника в день, когда город окажется на грани пламени.

Я непроизвольно выпрямилась. Ощущение непрочной реальности стремительно рушилось, как обвал в катакомбах: легенда стала обретать смысл.

– Тебе придётся выбрать, – тихо произнёс понтифик. – Принять роль Custos verae flammae – Истинной хранительницы огня – или отказаться и позволить Сенату навязать тебе их волю. Если откажешься, они скорее всего сочтут вчерашнее проявление «чудом страха», а тебя – опасной ведьмой и богохульницей.

Мой взгляд скользнул по рукояти пугио, этого изящного кинжала. В золотом венце застыли отблески полуденного будущего. А за дверью уже слышались тяжёлые, мерные шаги… сенаторская делегация приближалась.

Я закрыла глаза, ощущая, как внутри оживает пульс огненной метки. И будто в отдалении услышала шум крыльев, мрачных и невидимых.

Vesta, dirige cor meum… (Веста, направь моё сердце…)

Когда я открыла глаза, понтифик всё ещё ждал ответа. Голоса за стеной гудели, как далёкий прибой, и рассветное стекло уже лопалось в голубизне неба.

– Я приму. Но на моих условиях.

Понтифик впервые позволил себе едва заметную улыбку.

– Условия хранительницы огня, – кивнул он, – будут выслушаны. Только помни: иногда то, что кажется выбором – лишь пламя, влекущее искру. Будь осторожна.

Я поднялась, мысленно удивившись такой переменчивости понтифика: он всегда был озлобленный и недовольный, а сейчас казался вполне добродушным и даже понимающим. Дверь передо мной распахнулась, выпуская в прохладу коридора тяжёлый запах ладана и меди. Стража посторонилась. А я шагнула навстречу неизбежному, чувствуя, как на запястье вспыхивает новый, едва ощутимый импульс: знак того, что пламя уже всё решило за меня.

Шёпот шагов снаружи превратился в уверенный гул, когда тяжёлая створка открылась окончательно. В помещении появились трое: плотный, словно высеченный из булыжника, сенатор Марк Луций Скант, молодой, ещё не отточивший маску безразличия, народный трибун Квинт Фабий Нерва и – в полутени, будто собственная тога скрывала его от света – жрец-авгур Криспий Аттик, тонкогубый, с цепким взглядом хищной птицы.

Понтифик поднялся, коснулся груди в знак приветствия, и я заметила, как его пальцы дрогнули: даже ему было нелегко держать равновесие перед такой разношёрстной коалицией амбиций.

– Salvete, patres conscripti, (Приветствую вас, сенаторы!) – сухо произнёс он, делая шаг в сторону, предоставляя собранию шанс съесть меня с потрохами.

– Вот она, – Марк Луций запрокинул голову, словно оценивая статую. – Жрица-искра. Говорят, одна её молитва обратила вооружённых мужчин в пепел.

Я почувствовала, как отметина на запястье пульсирует: ровно, размеренно, будто подыгрывая биению их сердец. Вообще-то лишь один из них превратился в пепел, остальные лишь заживо поджарились, оставшись калеками на всю жизнь… Я не смела встревать в их разговор, пока они сами ко мне не обратятся, поэтому молчаливо потупила голову, тихонько ожидая свой приговор.

– Мы пришли выяснить, – заговорил Нерва, и юношеская дрожь в его голосе едва прикрывалась официальной риторикой, – несёт это знамение Риму благословение… или угрозу.

Аттик, не отрывая от меня взгляда, провёл ногтем по краю своего дубового литууса.

– Вопрос уже не в том, что случилось, а почему…

Понтифик сделал знак ладонью, пресекая дальнейшие прелюдии:

– Селена готова ответить. Но сперва – мои условия, как Верховного жреца и хранителя ius divinum (божественного права). Подтвердите, что слушаете её слова не как обвинители, а как свидетели чуда.

Сенатор Скант хмыкнул, но кивнул:

– Слушаем. Пока что.

Я вышла из-за стола, чувствуя под сандалиями шершавую поверхность, на которой отражалась прозрачность рассветного утра. Сердце стучало громко, но ровно, словно оно отбивало гимн барабанов под шаг легионов.

– Во-первых. Старшая весталка Августа будет немедленно доставлена в Дом дев, где ей окажут должную помощь и охрану. Врачи, назначенные Сенатом, не коснутся её без разрешения понтифика и меня.

– Диктуешь условия? – ухмыльнулся Скант. – Кто дал тебе право?

Отметина обожгла кожу, и я шагнула ближе. Пламя лампад вздрогнуло, будто вдохнуло лишнего воздуха.

– Ignis, – ответила я тихо, – me elegit. (Огонь меня выбрал)

Тишина стала неприятно вязкой. Аттик прищурился, переводя взгляд на колыхнувшийся фитиль: огонь действительно дёрнулся, едва уловимо, но достаточно, чтобы суеверный ум понял предостережение.

– Во-вторых. Аргус и писарь, выжившие после кощунства, будут переданы суду concilia sacrarum. Их участь решат они, а не сенаторские карманы.

Аттик постучал жезлом по ладони:

– Их пока не поймали. Но обычно подобных преступников держат в Преторианских казармах. Враг народа – удобная забава. Но будет шум, если они заговорят о том, кто их нанял.

Я вскинула подбородок:

– Пусть заговорят. Пламя любит правду.

Марк Луций пересёк зал за два тяжёлых шага, его сандалии скрипнули о камень:

– И в-третьих?..

Я вытянула руку вперёд, раскрывая ладонь. На бледной коже вспыхнул тонкий алый круг – тот самый след, проявившийся после нападения. Из складок туники я вынула бронзовую пластину с числом 13 и положила сверху. Металлический звон показался слишком громким в этом тесном мире интриг.

– В-третьих. Я принимаю роль custos flammae, истинной хранительницы огня. Но чтобы защитить храм и город, мне нужен доступ к tabularium secretum – скрытому архиву Марсова холма, где хранятся древние литании и протоколы о прошлых огненных чудесах.

Сенатор вскинул бровь:

– Эти свитки не открывали со времён Гракха… и не откроют юной жрице без…

– …Согласия Сената, – спокойно закончила я. – А также без пламени, которое может коснуться любого из вас, если истина останется за запертой дверью.

Я не собиралась угрожать – лишь констатировала: богиня уже выбрала меня проводником. Утаившим же знания грозил хаос: в глубине души это понимал каждый, стоявший здесь. Надеюсь.

Понтифик тихо кашлянул, будто разбивая напряжение:

– Огонь показал, что его гнев разрушителен, но милость – велика. Выберите милость, патрес консрипти.

Наступила пауза. Марк Луций глянул на трибуна, тот – на авгура. На мгновение мне показалось, что их глаза слились в один общий взгляд – зрачок Рима, оценивающий выгоду и дальнейшие перспективы.

– Ключи от табулариума получишь сегодня к закату, – наконец произнёс сенатор, – но под надзором авгура Аттика и двух преторианцев.

Аттик холодно улыбнулся, будто только этого и ждал:

– Я буду твоей тенью, жрица-искра. Тени хорошо видят в огне.

– Не сомневаюсь, – ответила я и мягко наклонила голову, выражая признательность всем присутствующим. – Спасибо.

Когда гости ушли, зал опустел, словно проглоченный пастью зверя. Понтифик подошёл к столу, медленно закрутил указ в трубочку, засунул его в цилиндр из бычьей кожи и впервые позволил себе усталую усмешку:

– Ты разжала руку слишком рано, но… твёрдо. Сенаторы приняли игру. Теперь смотри в оба, особенно за Аттиком: неизвестно, что на уме у этого молодого прорицателя.

Авгур и правда был слишком молод для своей должности, особенно для места в сенате: я не дала бы ему и больше тридцати. Но в его лице, бледном, словно вытесанном из мрамора, угадывалась ледяная сдержанность человека, который привык просчитывать ход на несколько шагов вперёд. Его глаза, холодные и слегка зауженные, словно у хищной птицы, не просто наблюдали – они изучали, вскрывали, разрывали на части, не оставляя ни тайн, ни масок, ни капли лжи.

Говорил он медленно, почти лениво, будто ему было скучно тратить слова на тех, кто не в силах понять и половины. В его голосе не было угрозы, и в этом как раз и крылась угроза. Он владел собой до пугающей степени: не моргнул, когда упомянули казнь, не выказал досады, когда его перебили. Его ум был острым, как клинок, и, казалось, он знал, как его использовать. Не сила, не статус, а именно разум делал его опасным.

Я вдохнула запах воска и ладана, чувствуя, как под туникой вновь ожил жар оттиска.

– Значит, в подземных свитках могут быть ответы?..

– Или новые вопросы, – поправил понтифик. – Легенда о тринадцати пластинах не случайна. Если каждая обретёт носителя… представь себе хилый фитилёк, которому поднесли тринадцать искр.

– И одна из них уже горит, – добавила я.

До заката оставалось несколько часов. Я вернулась в Дом Весталок, где белые стены дышали ароматом мирта и тишиной, нарушаемой лишь мерным шорохом шагов младших весталок. Августа спала под лёгким покрывалом, её рука едва заметно шевельнулась, когда я приподняла светильник. На мгновение мне показалось, что пламя там, внутри, горит так же ярко, как и во мне.

У изголовья лежала книга: древний том «Carmen Arvale», открытый на страницах, рассказывающих о пернатых вестниках огня. Между страниц кто-то вложил чёрное перо. Оно сияло, будто наполненное солнечным золотом.

Я коснулась пера, и в мозгу звякнуло: шорох за колонной, ночь, металл и зола…

Ignis sum. Umbra sum. (Ты пламя. Ты тень).

Всё сплеталось в узор, края которого ещё не были видны, но середина уже горела…

***

К закату северный ветер принёс запах свежего хлеба и далёких коптильных очагов. Я стояла у подножия Капитолийского склона, когда Аттик появился в сопровождении двух преторианцев. На его поясе висел медный ключ, длинный, как змея, и изломанный вековой ржавчиной.

– Готова окунуться в прах забытых свитков? – спросил он сладко-приторным голосом.

– Пламя всегда готово к пыли, – холодно ответила я.

Мы спустились по ступеням, где стены стонали эхом древних заложенных камней. Преторианцы держали факелы. Их свет смешивался с жаром моего пульса, мерцал призрачными тенями.

За узкой аркой распахнулся зал сводов, пахнущий плесенью, маслом и кончившимися молитвами. Стеллажи, хрупкие, как ребра ископаемого чудовища, уходили во тьму. Аттик повернул ключ, и где-то далеко щёлкнул механизм, которому не доводилось просыпаться столетия.

Скрипнула металлическая решётка, и поток прохладного воздуха ударил нам в лица, будто предостерегая. Мы двинулись внутрь, а за спиной медленно опустилась дверь, превращая дневной свет в узкую полоску, тающую, как память о мире наверху.

Факелы разгоняли тьму неровными кругами, вскрывая груды папируса и восковых табличек. На одной из стен внизу была крохотная ниша, обрамлённая ликом лавра. Аттик вытянул руку, но я его остановила:

– Позволь мне.

Я коснулась дерева. Метка на запястье дрогнула, и воздух будто подался вперёд, увлекая за собой невидимую волну тепла. Доска бесшумно откинулась, и из узкого проёма выпала бронзовая пластина с номером III… уже вторая, говорила я, но сердце подсказывало: третья.

Аттик замер, глаза его сверкнули.

– Тринадцать искр… – прошептал он. – Сколько же уже горит?

В глубине зала что-то негромко, но отчётливо щёлкнуло, словно челюсти капкана. Преторианец повернул голову, из бокового прохода струилась странная дрожащая чернота, будто то был дым, но без жара.

– Кто здесь? – выкрикнул солдат.

Ответом стал лишь шёпот, похожий на стрекот цикад в самую жаркую ночь. Эти звуки стекали по сводам, уплотняясь в очертания, а тьма, будто густая смола, собралась в человеческий силуэт. Из неё выскользнул клинок, отражая крохотный отблеск факела.

Аттик поднял жезл, и его голос превратился в резкий приказ:

– Custos flammae, за мной!

Но я уже чувствовала, как внутри меня поднимается огонь, и слышала тихий девичий шёпот:

«Закончи обряд, дитя моё…»

Пламя факелов метнулось кверху, реагируя на неизбежную битву тени и огня. А у моих ног лежали две пластины – старая и новая – бастионы маленького света, готовые распахнуть двери древней силы.

Я подняла взгляд на силуэт, искажённый ползущей чернотой.

– Ignis, ostende veritatem… (Огонь, яви истину).

Внутри сводов табулариума вспыхнул алый вихрь, и ночь, что сумела пробраться вниз вместе с нами, встретилась с утренним пламенем нового хранителя…

Чёрная тень сделала шаг вперёд, и древний известняк под её подошвами заскрипел, будто возмущаясь, что его мучат после стольких веков молчания. В тесном сводчатом проёме запахло смолой и чем-то пряным, восточным: так пахнет саго, когда обугливается на жертвеннике Сатурна.

Свет факелов метался по кирпичным нишам, высвечивая то оборванные сургучные печати, то легионерские штандарты, аккуратно свёрнутые и забытые в саркофагах пыли. Где-то над головой, в толще Капитолийского холма, глухо перекликались колёса проезжавших по Священной дороге колесниц. В каждом ударе об брусчатку слышался отсчёт времени, будто сам город шептал: festina lente, спеши медленно, пока судьба затачивает лезвия.

– Назовись! – прорычал Аттик, раздвигая рукой складки тоги, чтобы свободнее двигаться. На его жезле вспыхнул тонкий луч, серебряная инкрустация на рукоятке ловила огонь, будто стараясь впитать его.

Ответом был лишь вздох, похожий на плеск акведука ночью. Тень зарябила, и из неё вынырнули две фигуры, худощавые, облачённые в короткие паллиумы цвета запёкшейся крови. Их лица скрывали призрачные маски Ларвов – театральных духов смерти: безмолвные пасти, резаные глазницы.

Преторианцы навели копья. Потухшие глаза масок отражали фитильный огонь так, будто крупные капли ртути дрожали внутри зрачков.

– Cultores Larum… (Почитатели Ларов) – Аттик выдохнул почти беззвучно, и даже в полумраке я увидела, как побледнели его губы. Последователи Домовых Духов, тайная секта низших жрецов, которых давно выгнали из официального культа за некромантию и sortes sanguinis – гадание на крови. Говорили, что они способны вытягивать из статуй голоса умерших императоров, чтобы диктовать живым законы тьмы…

Пластина в моих пальцах нагрелась. Чужая молитва сама вспыхнула на языке:

«Ignis Vestae, defende domum Tuam!»

(Огонь Весты, защити свой дом!)

Аттик, будто услышав скрытую команду, ударил жезлом о каменный пол. Высокий и хрустальный звук прокатился по сводам и вернулся десятком призрачных эхо, перепутавших границы пространства.

В тот же миг факелы вспыхнули втрое ярче. Пламя облизало рукояти копий, сорвалось с них в воздух и поднялось к потолку тонкими коралловыми ветвями. Огненный бой начался бесшумно, но запах кипящей сосновой смолы наполнил своды, словно крик.

Культисты сделали зиг-заг, уходя от танцующих языков света, и стены словно содрогнулись: гипсовая пыль сорвалась с древних барельефов, на которых Марк Аврелий когда-то приносил жертву воинам-призракам.

– Стойте! – крикнула я, чувствуя, как огонь ждёт указаний. Испепелить незваных? Но если тень обманчива и здесь спрятано нечто иное?..

Шлёп! – на камни упала капля густой, чёрной, как деготь, крови. Было странно: ни один из нас не был ранен. Капля дрожала, шипела и расширялась, пока не превратилась в миниатюрное зеркало. В его глади я увидела форум при лунном свете и одинокую фигуру в тоге, отделанной каймой, склонившуюся над чем-то, что сияло ярким светом… Мгновение – и видение погасло, как раздавленный светлячок.

Кто-то из культистов прошипел слово на мёртвом языке, обрывающееся на гортанный h. Я не знала такой формы гласных – звучало, будто проклятие, вырванное из древних этрусских камней предсказаний.

Преторианец слева полоснул копьём. Лезвие прошло сквозь фигуру, как через густой дым. Маска обернулась, и впервые я уловила в глубине прорезей не пустоту, а слабое серебристое свечение, похожее на лунный отблеск на воде.

– Umbrae sine corpore, – шепнул Аттик. – Тени без тел. Их нельзя ранить оружием.

Но пламя – совсем другое дело. Пластина в руке зазвенела, как струна цитры. Я подняла её, и оттиск кольца на запястье вспыхнул ответом. Незримая искра перескочила по воздуху, и стены табулариума озарило короткое сияние, будто вспыхнули сразу все лампы форума.

Тени зашипели, попятились, а пламя факелов издало канонический стон: языки огня изогнулись, складываясь в знак траурной спирали, которой жрецы обычно отмечали самые высокие жертвоприношения.

Я прошла вперёд. Каменный пол под ногами словно плавился, жар поднимался к ногам и шёл выше.

– Отступите! – мой голос звучал непривычно глухо, будто я говорила из-за завесы тёплого янтаря. – Святилище знаний не ваша тризна. Идите к своей Lari Familiaris (семье Лари), оставьте храм Республики!

На миг показалось, что фигур становится меньше, как если бы огонь выжигал их контуры один за другим. Но, прежде чем я успела обрадоваться, из глубины коридора выкатились… колёсики? Нет: то были маленькие круглые щиты с выгравированным фасцием в центре. Они катились сами, будто их толкала невидимая сила, и когда первый щит ударился о ступню преторианца, из-под его диска вырвался клуб серого дыма.

Солдат выругался, сделал шаг назад, и тут дым вспучился, подняв в воздух миллионы искр. Я узнала запах: александрийская смесь для театральных вихрей, которую цирковые маги использовали на Фламиниевом рынке. Только здесь она была смешана с измельчённой серой: смертельный коктейль для дыхания.

– Назад! – скомандовал Аттик, прикрывая рот краем тоги. Недаром я отметила его интеллект: видимо, он тоже догадался, что это была за смесь. Но коридор позади уже зарос чёрной пеленой: решётка закрылась сама, вовлекая нас в замкнутый круг смертоносной химии.

Пульс бился в висках, как молоты литейщиков на Эсквилине. Я чувствовала, как огонь внутри жаждет выхода, но если дать ему волю сейчас, то пылкая вспышка спалит и древние свитки, и возможно, нас самих.

Под землёй, под камнем,

Не ветром, а кровью

Раздуй моё пламя…

Слова ритмично били в череп, как мартовские Иды в двери Сената. Стих древний, странный, будто шёпот самого Лукресия.

Я подняла руку и коснулась пылающего оттиска. Горячо… даже больно… Но вместе с болью пришло понимание: огонь может быть пустым. Пламя – это не только жар, это ещё и свет, и отсутствие воздуха там, где свет появился.

– Аттик, – сказала я резко, – копьё!

Он бросил мне длинный древок с бронзовым наконечником. Я ухватила его за центр, притянула пластину к металлу. Искра перескочила внутрь, и копьё вдруг вспыхнуло мягким, но ярким светом, почти без жара, словно то была горящая луна.

Я вонзила его в клуб дыма. Свет разрезал туман, как нож – масло, и дым начал расползаться, отступая к сводам. Там, где копьё прорезало завесу, воздух оставался чистым, будто пламя высосало ядовитые испарения, замыкая их в хрупкую оболочку блеска.

Культисты завыли. Их маски начали ломаться по краям: трещины бежали, как сухие русла рек на горячем глиняном поле. Один сделал рывок в сторону статуи богини Победы, но пластина в моей руке отозвалась новой вспышкой, и перед лицом тени возник огненный барьер в виде римского штандарта с надписью SPQR.

Ларвы застыли. Секунду, две… потом растворились, словно отступая в трещины древней кладки. Шорох горячего металла стихал, будто сам воздух остужал сталь. От их щитов-колёс доносился тихий «ш-ш-ш», после чего они перестали дымить и, медленно вращаясь, остановились у моих ног.

Тишина осела тяжёлой пылью. Даже улица наверху, казалось, задержала дыхание. Аттик дотронулся до стены, будто проверяя, не вздрогнет ли она снова.

– Похоже кто-то в Сенате кормит ларвов… и не первый год. – сказал он, вытирая ладонь.

Я подняла один из щитов. На внутренней стороне, под слоем копоти, мелькнул знакомый символ – лавровый венок и крохотные цифры XIII.

– Тринадцать пластин… тринадцать щитов… – Аттик охрип. – Если они собирают целую армию Теней, то у нас мало времени.

Глава 5

Я коснулась копоти, вспомнив про зеркало-луну с изображением человека в тоге с каймой. Их носят лишь сенаторы высокого ранга… или же царская семья.

Далеко вверху над нами громыхнул гонг – сигнал закрытия городских ворот перед ночной облавой. В табулариуме же только-только начинался наш собственный закат.

– Идём дальше, – сказала я, бросив взгляд на своды. – Свитки ждут. А Рим… Рим ещё не знает, какой пожар к нему подкрадывается.

И пламя факелов дрогнуло, будто соглашаясь.

Мы углублялись в недра табулариума, где воздух становился густым, как застоявшийся мёд: пахло глиной, ветхим папирусом и то ли смолой, то ли старым кровельным битумом, которым некогда пропитывали свитки, чтобы уберечь их от сырости. Пламя факелов едва успевало проглатывать тьму коридоров; за нашими спинами она лениво втекала обратно, будто живая, облизывая следы шагов и шуршание тоги.

Стеллажи сменялись нишами, ниши – крошечными кубикулумами (малая комната в древнем Риме) с кедровыми ларцами, на крышках которых запеклась сургучная печать времён царя Тарквиния. Где-то высоко над головой ступала жизнь: грохот колёс по Священной дороге, звон мечей в казармах преторианцев, гомон трактирщиков у Аргинтариев… А здесь, под землёй, только наш шёпот и дыхание Рима сквозь поры известняка.

– Смотри, – Аттик остановился у стены, на которой проступали едва различимые пикты. Он провёл пальцем, и пыль опала, обнажая рельефную надпись:

TREDECIM. FLAMMAE. CUSTODES URBIS

– «Тринадцать. Пламя. Стражи города», – прочёл он вслух. – Надпись сделана поздней республикой, значит, о легенде знали две сотни лет назад…

Я коснулась камня, тот был тёплый, словно живой. Метка на запястье ответила лёгким уколом, будто узнавая давно забытую древнюю формулу.

В полукруглой апсиде впереди, за зарешёченной аркой, хранились хронологии понтификов. Здесь явно давно не бывал человек: паутине было некуда цепляться, и она заполняла каждый просвет между пергаментами. Аттик отодвинул решётку, скрип пронёсся, как вскрик раненной птицы.

Я потянулась к самой нижней доске каталога, мокрая пыль прилипла к пальцам. Под слоем грибка обнаружился свиток толщиной с руку младенца, перевязанный узким полосатым шнуром. На бирке красовался красный герб «gens Valeria».

– Валерии? – нахмурился Аттик. – Их род знал сверх меры об огне, ещё с тех пор, как Марк Валерий легат спас храм Весты во время пожара Клувия…

Я закрыла глаза, стараясь представить себе дыру времени, что зияла под моими ладонями. Когда-то этот свиток хранили в сухом и светлом святилище, а теперь он источал запах плесени и жжёного ладанника. Я с трудом развязала шнур.

Свиток раскрывался упрямо: слои пергамента слиплись, как обугленные лепестки. Но там, где аттикская лампа коснулась чернил, проступили слова, заставившие меня задохнуться: «Flamma dea vivit per manus nostras» («Огонь богини живёт в наших руках»). Под подписью стояло имя Марка Валерия Легата, украшенное крошечным стилизованным очагом.

Я росла под сводами храма Весты с тех пор, как меня выбрали весталкой. Огню мы служили беспрерывно: даже будучи ученицами, после всех занятий, мы неизменно бежали к очагу, чтобы днём крошить ладан в жар, а ночью, как слепцы, наощупь подкладывать сухие фистулы виноградной лозы, чтобы пламя не угасло (хотя за ним тщательно следили служительницы). Мы знали десятки историй: о том, как искры от очага зажгли факел жриц, как предатель-ветер едва не погасил священный свет… Самой знаменитой была легенда о Марке Валерии, что вырвал горящий очаг из разрушающегося святилища Клувия, вдохнул пламя в своё дыхание и вынес его на щит, пока вокруг падали фрески. Мария произносила имя Валерия шёпотом и обязательно прибавляла: «Огонь подчиняется тому, кто готов за него умереть».

Я развернула первые строки. Чернила выцвели, но золотая киноварь подписи резала глаза свежестью:

Liber Ignium Secretorum. De XIII Custodibus. (Книга тайных огней. О тринадцати хранителях)

«Когда клинок тени пронзит сердце Рима, тринадцать искр возгорятся в разных углах города. Сойдутся они в руке тринадцатой– и только тогда свет воспылает, не сжигая, но очищая».

В уголке была крохотная схематичная карта: семь холмов, обвитых змеёй, и тринадцать точек-звёзд. Три уже горели на пергаменте ярче, чем остальные, будто кто-то недавно коснулся их алой мастикой.

– Понтифик, Августа и ты, – хрипло сказал Аттик. – Остальных видимо кто-то помечает по мере пробуждения.

– Августа? Я ничего об этом не знаю…

– Мы заходили к ней после собрания. В руке она держала такую же пластину, что и у тебя, только под номером пять. Она сжимала её так сильно, что значок оставил её кровавый след на коже…

Я ощущала, как приливает кровь к вискам. Если за одну ночь обретены три носителя, значит, кто-то спешит разжечь и остальные искры.

– Посмотри сюда, – Аттик постучал жезлом по нижнему полю. Там была приписка мелким курсивом: «…но если пластины тринадцати окажутся в руках ночи прежде, чем их узрит свет, flamma urbis обернётся funus urbis – погребальным костром Рима».

– На каком языке это написано? – я непонимающе уставилась на странные символы и знаки, что были начерчены на древних листах.

Аттик, казалось, наслаждался моей растерянностью. Его тонкие губы изогнулись в тени факела так, что крошечные искры света скользнули по эмали зубов, это была улыбка хищника, который обнюхивает добычу, прежде чем сомкнуть клыки.

– Разве не забавно, – протянул он, постукивая жезлом по свитку, который я взяла в руки, – что именно тебе, хранительнице огня, досталась роль инициировать… очередное возгорание?

Последнее слово он произнёс с нарочитой ленцой, будто растягивая удовольствие и смакуя свою колкость на кончике языка. Ну вот, а я-то подумала, что авгур неожиданно избавился от своей надменности… Неожиданно я почувствовала, как горячая струйка злости поднимается от желудка к горлу. Ещё шаг, и я могла бы опалить его этой яростью, как жаром опаляют крылья мотылька. Но я лишь выдохнула сквозь стиснутые зубы и свернула свиток.

– Не все пожары полезны городу, Аттик.

– О, спору нет, – кивок был едва заметен. – Но Риму всегда был нужен дым, чтобы он знал, куда смотреть. Разве не ты любуешься пламенем каждую ночь, сестра Весты? – Он подчеркнул «сестра» так, будто щёлкнул пальцем по пустому кубку. Но почему сестра? Обычно нас зовут дочерями богини… – Тебе ли бояться огня?

Я отвернулась, пряча дрожь от злобы. Его напускная учтивость была холоднее сырого камня под сандалиями: отточенные фразы, будто клинки гладиаторов из привилегированной школы, блестели лишь ради публики. Где-то там, в недрах его усмешки, жил лёд, который обжигал сильнее пламени.

«Не доверяй тому, кто знает слишком много о чужих легендах, – слышала я когда-то шёпот наставницы-весталки. – Ибо такие люди выращивают правду в колбе, как ядовитый настой, а потом дают её понюхать и наблюдают за отравленным…»

Мы двинулись дальше. Каждый мой шаг отдавался гулом, а за каждым моим вздохом следовал тихий смешок Аттика, сухой, как треск горевших ветвей. Он не торопился, словно выставлял меня вперёд, а сам шёл позади, чтобы изучать изгибы моего позвоночника и искать слабые места.

Воздух сделался таким густым, что казалось, будто его можно набирать черпаком, как прокисшее вино. От стены к стене тянулись полки с клинообразными выемками под таблички, многие из которых сгнили, но сохранили обугленные клейма. Аттик быстро пробежал пальцами по плашкам, уверенно, почти интимно, как старый ростовщик пересчитывает свою прибыль.

– Смотри, – его голос прозвучал прямо у самого уха, как он так незаметно сократил расстояние? – «Custos Omnium Lucernarum» (Хранитель всех ламп). Имя стёрто, но печать… – он коснулся её ногтем, и восковая капля отпала – печать свежая. Кто-то опередил нас. Вернее, тебя.

На секунду я уловила аромат его перчаток – тонкая кожа, пропитанная дорогим морским миртом. Запах неуловимо напоминал благовония императорских терм: сладкий, почти липкий. Я отпрянула, чтобы не дать этому аромату проникнуть глубоко в лёгкие, под самые рёбра.

– Ты слишком близко, Аттик.

– Лишь пытаюсь уберечь достояние Республики, – насмешка в его голосе звенела, как медь гонга при закрытии ворот города. – Тебе ли не знать, как легко вспыхивает лак на рукописях? Одно неловкое движение, и древняя мудрость обратится сажей.

Я прикусила язык. Он наслаждался моментом, словно флейтист на пиру, смакуя каждую извивающуюся ноту моего раздражения. Но за надменностью его взгляда я заметила тончайшую нить беспокойства: зрачки расширены, правая рука едва заметно подрагивает возле рукояти жезла. Он боится. Возможно, того же, что и я. Возможно – чего-то большего.

– Если ты знаешь, кто забирает пластины, говори сейчас, – я сжала кисть, скрывая волну дрожи. Метка на запястье запульсировала.

– Ах, soror (сестра), ещё один приказ? – Он театрально поднял бровь. – Напомню: я здесь гладиус, а ты – лишь пламя. И это я решаю, когда меч уступает свету.

Его слова опалили меня сильнее факела, но я постаралась проглотить эту бессмысленную детскую обиду и взять себя в руки: всё-таки Рим в опасности, и сама Богиня даёт мне шанс спасти его. Успокоившись, я поймала себя на том, что невольно выискиваю в тени этого мужчины трещину: плечо Аттика, угловатое и слишком высоко поднятое, дёрнувшийся уголок рта, когда он произносил свою речь; зоркий взгляд, украдкой скользнувший к своду коридора, будто проверяющий, не скрыты ли там чьи-то глаза и уши. В надменности его всё же таилась какая-то уязвимость: как тонкий ледок, покрывающий поверхность кипящего озера.

– Значит, ты тоже в игре, – прошептала я, решив, что он определённо что-то знает и сохраняет это в тайне. – И не любишь делиться правилами.

– Игра? – усмехнулся он. – Играют дети. Мы здесь пишем хронику: буковка за буковкой, капля крови за каплей чернил.

Факелы дрогнули. Я глубоко вдохнула и почувствовала, как запах смолы и ветхого папируса неприятно резанул лёгкие. При выдохе слова уже сами вылетели из уст:

– Тогда пиши. Но помни: у огня долгая память. А кое-кто из нас умеет шептать языками пламени.

Я повернулась, оставив позади его тихий смех, который расползался по своду, как налёт сажи. Где-то впереди, за очередным изгибом коридора, легонько вспыхнул отблеск – четвёртая точка на карте? Или чей-то чужой факел? Я шагнула в темноту, прижимая свиток к груди так крепко, что хрупкий пергамент хрустнул.

Аттик, оставшийся за спиной, не шёл за мной – он ловил момент, чтобы остаться в полусвете, в котором легче было прятать усмешки. Но я знала: он непременно последует. Надменен, язвителен, но неизбежно привязан к тропе, что ведёт к пламенным искрам. Так же как мрак привязан к моему свету, чтобы иметь, что пожирать.

***

Аттик

Я снова стою на вершине цитадели, но замечаю, что сегодня рассвет отличается от всех других. Солнце едва коснулось крыши Капитолия, а небо уже затянуто тяжёлой неподвижной пеленой. Влажный воздух липнет к лицу, и даже птицы, кажется, избегают этих ветров.

Я совершаю омовение и, к своему ужасу, отмечаю, что вода мутна, как пруд в конце лета. Пурпурная кайма моей тоги сегодня кажется темнее. Апекс давит на виски, и в этой тяжести я чувствую не торжественность, а предчувствие.

Посох литуус поднимается, чертит невидимые линии в воздухе. Я делю небо на секторы, но сегодня границы словно размыты, а облака стекают по ним, как тёмная кровь по мрамору.

– Favete linguis («благоприятствуйте языками» = храните благоговейное молчание)! – произношу я.

Тишина. Мы ждём.

Первой появляется сова, на рассвете. Она пролетает в западном секторе, издавая глухой, сиплый крик. За ней – чёрный коршун, но его траектория рваная, словно он бьётся с невидимым ветром.

Я не спешу с толкованием, но сердце уже знает ответ. Мы приносим в жертву козлёнка, и дым поднимается, но мгновенно разрывается порывом ветра. Когда жрец разрезает печень, мы видим тёмное пятно, словно клеймо.

Это знак. Чёткий и беспощадный.

Я поворачиваюсь к тем, кто ждёт моего слова. Их лица напряжены, но всё ещё полны надежды. Я поднимаю руку.

– Auspicia mala. – Знамения дурны.

Тяжёлый гул пронёсся среди собравшихся. Сенат не соберётся сегодня. Легионы останутся в лагерях. Даже торговцы внизу, у форумных арок, приостановят крики, словно сам город задержал дыхание.

Небо молчит, но его молчание сегодня страшнее грома.

Я спускаюсь с холма медленно, словно каждый шаг приближает меня к тяжёлой истине. Знамения были дурны, но я ещё могу попытаться умилостивить богов, или хотя бы одну из них: ту, чьё сердце согревает Рим.

Путь к Храму Весты лежит мимо ещё сонного форума. Камни мостовой влажны от ночной росы, шаги глухо отдаются под сводами арок. У входа меня встречает уставшая весталка с ночной смены – уже не молодая, с белой вуалью, тянущейся до локтей. Она знает, что я пришёл не как гость, а как проситель.

Портик встречает меня прохладой. Высокие колонны отбрасывают длинные, тени. В центре двора – каменный путеал, над которым вечно стоит тонкий пар от утренней воды. Я омываю руки ещё раз, хотя делал это всего полчаса назад.

На каменном жертвеннике, стоящем под навесом портика, лежит бронзовая курильница. Я насыпаю туда щепотку ладана, белые крупинки пахнут солнцем далеких восточных земель. К подножию я кладу веточку мирта, и огонь, зажжённый от лампады, кажется, принимает мой дар.

Дым поднимается лёгкой, ровной струёй. Он вьётся, обвивая колонну, и мне кажется, что он тянется к святилищу, к cella, где хранится вечный огонь Весты.

Я шепчу:

– Vesta, custos ignis aeterni, dirige cor tuum ad pacem.

(Веста, хранительница вечного огня, обрати сердце своё к миру)

Весталка молча стоит рядом, её взгляд устремлён на дым. Я знаю, что в эти минуты она молится своим, тайным словам, которые никогда не произнесёт вслух.

Ветер, который ещё недавно рвал дым жертвоприношений, здесь тих и ровен. Ладан горит чисто. Может быть, это знак. Может быть, город ещё услышит благосклонный шёпот богини.

Я стою в портике, вглядываясь в дым ладана, пока он не перестаёт быть просто дымом. Лёгкие завитки сплетаются в фигуры, как если бы воздух сам начал говорить.

В этот момент тишина становится почти осязаемой. Даже город за стенами храма будто замирает. Я слышу только шорох ладана и собственное дыхание.

И тут, в глубине святилища, за колоннами, где начинается cella – пространство, куда мужчинам запрещено входить, – вспыхивает отблеск. Он мягок, как солнечный луч, пробившийся сквозь облако, но я знаю: в это утро солнце ещё не поднялось настолько, чтобы заглянуть сюда.

Весталка рядом со мной вздрагивает. Мы оба видим, как свет разрастается, озаряя на мгновение мраморный пол и золотой венок над дверью святилища. В дыме возникает запах не только ладана, но и свежего хлеба, и тёплого молока – запахов домашнего очага.

Я понимаю, что это signum – знак. Не громкий, не торжественный, а тихий, как дыхание богини. Она услышала.

Весталка опускается на колени, её шёпот почти неразличим:

– Ignis vivit… (Огонь живёт…)

Я кладу руку на сердце и склоняю голову:

– Gratias ago, Vesta… (Благодарю тебя, Веста…)

Свет медленно угасает, и всё возвращается к обычной тишине. Но внутри меня уже нет той тяжёлой тени, с которой я спускался с холма. Я знаю, что дурные знамения ещё можно смягчить.

Сегодня город будет жить в ожидании, а я – в молитве.

***

Долго-ли коротко-ли бушевала в душе моя тревога после ночи в табулариуме, но едва рассвело, я направилась к очагу: туда, где пламя казалось единственным, что ещё подчиняется закону богини, а не чьим-то тайным расчётам и интригам.

Авгур Аттик, явившийся на утренний ритуал (который, похоже, уже закончился), держался особенно важнически-надменно: подбородок задран, губы растянуты в ту самую ленивую усмешку, от которой хочется уронить ему под ноги кочергу. Он щёлкнул пальцами – как надсмотрщик, насвистывающий псам, – и бросил в жар окрашенный стружками кедра ладанник, наблюдая, как смолянистый дым поднимается точно по невидимой прямой, будто подчиняясь одной лишь его воле.

– Вижу, ты всё ещё не на посту, Селена, – протянул он, не утруждая себя даже поздороваться. – Опаздываешь. Я даже начинал думать, что ты способна на большее, чем просто подкидывать виноградные кисти. Видимо, ошибся…

Тон, сладкий, как скифский мёд, но в конце явно отдаёт горечью корицы. Я кивнула лишь настолько, чтобы это не сочли дерзостью, в ответ на его снисходительную ухмылку, подёрнутую тенью презрения.

Он забарабанил костяшками по древним барельефам – жест, от которого всякий истинный хранитель огня содрогнулся бы, и недовольно цокнул языком:

– Копоть. Везде копоть… Наводит на мысли о дыме пожарищ, верно?

«Пожарищ, которые ты, может быть, сам раздуваешь», – отозвался внутри меня голос, и я поймала своё отражение в отполированной бронзой чаше: расширенные зрачки, вспыхнувшие – как угли, на которые дунули слишком резко.

Чуть позже Аттик ушёл, по-царски не прощаясь, оставив за собой тонкую дорожку хулы. Хотелось его придушить. Но я лишь молча поплелась на дежурство. Мраморные стены храма отливали медью от колеблющегося света: иные говорили бы – уют; я же чувствовала хрупко изолированную безопасную точку в бушующем вокруг полумраке.

День пролетел быстро. А ночная темнота застигла меня врасплох: обычно ночи у нас куда светлее…

С огнём можно разговаривать, если знаешь язык потрескивающих сучьев – я слушала, как трещит лозовая веточка, как тихо шипит смола. Так я и заметила, что где-то за мозаикой колоннады мелькнула тень, плащ более тёмный, чем сама ночь. Шаги… слишком лёгкие для стража, слишком бесшумные для жреца. Да и в святилище нет дороги для мужчин, не считая понтифика.

Я медленно провела кочергой вдоль кромки жаровни, изображая обычную проверку – тем временем лёд тревоги уже сдавил мои рёбра. Что же делать? Бежать? Но я не могу оставить огонь…

Тень скользнула меж статуй, остановилась у самого порога очага. Пламя словно на миг поникло из-за постороннего дыхания. Человек поднял руки к капюшону. На секунду я увидела лишь края ткани, потемневшие от кровавой влаги, а затем – лицо.

Обожжённое лицо Аргуса.

То, что когда-то было благородными чертами, теперь казалось неумолимо перекроенным железом и огнём. Левая щека – расплавленный воск, к которому прилипли крошечные искры песка; кожа на скуле скукожилась, как надорванная пергаментная обложка. Правый глаз, затянутый мутной плёнкой белёсого рубца, лишь едва различал свет; другой – чуть прищуренный, потрескавшийся, но горевший янтарём, вдвойне жутко на фоне безбрового, вздыбленного свода лба.

Нос – обугленная колонка с едва заметными ноздрями-пещерками; губы будто облиты смолой – почернели, растрескались, в щелях розовела свежая ткань плоти. От подбородка тянулись серебряные нити – новые шрамы, ещё влажные, мерцавшие, как живые пятиконечные звёзды. Это было просто ужасно!

А его руки…

Пальцы иссохшие, словно древние корни, местами лишённые ногтей; там, где ноготь ещё держался, он вздулся багровым пузырём и треснул, открывая болезненно-розовый надрыв. Кожа ладоней лоскутами облезла, обнажив красно-жёлтый нервный подслой, пропитанный заледеневшей кровью. Запах палёного жира ударил мне в желудок.

Аргус… его имя вспыхнуло, как клеймо над саркофагом. Он вскинул руку с трудом, будто суставы скрипели, и я услыхала рваное, сиплое:

– …Селена. Пламя… ещё дышит во мне.

Я не знала, чего в голосе больше – злости или безумия. Пламя меж тем растянулось, будто тянулось к нему – или от него? Я шагнула назад инстинктивно, и тут же совсем близко почуяла невидимый жар, исходящий от его кожи – словно ожоги не остыли, а продолжали сверкать внутренним огнём. Было очень сложно удержать на месте содержимое желудка: от запаха меня стошнило прямо на вычищенный до блеска пол.

Он улыбнулся – ужасающе, всю челюсть повело.

Порыв ветра – откуда ветер в закрытом храме? – взвился между колонн, едва не погасив пламя. На миг мне почудилось, что в сумрачном проходе, куда вёл задний выход, мелькнул тот же пурпурный край тоги – зыбкий след Аттика.

И вдруг я поняла: он следил. Он ведь поможет мне? А вдруг, его вчерашние и сегодняшние насмешки были не пустой игрой, что, если Аттик знал, чего ждать от ночи, и, видимо, наслаждался предвкушением, как непоседливый ребёнок наслаждается будущим пожаром, строя в уме планы, что же подпалить первым?

– Ты… ждала меня, любимая? – Аргус точно читал мой страх, вдоволь наслаждаясь им. Он протянул вперёд свои обожжённые руки: костяшки дрожали, словно догорающие угли.

Каждое слово отзывалось внутри, как удар гонга.

Аргус вцепился ногтями-обломками в мои ладони, и я тут же вскрикнула от боли, а его кровь, густая и тёмная, капнула на мрамор и зашипела, словно кислота.

Он повалил меня на пол, отчего я сильно ударилась головой о мраморную плитку. В глазах потемнело, вокруг всё загудело и заплясало.

– Думала, я тебя так просто отпущу? – его взгляд был почти звериным. – Да я так долго этого ждал! Ты – моя! Я имею полное право обладать тобой, весталочка. Ты сама виновата, ведь не прекращала наши встречи.

Аргус начал стягивать с меня тунику, но она, уже второй раз спасая меня, не поддавалась. Тогда он стал яростно срывать ткань прямо на мне, и, к моему дикому ужасу, послышался предательский хруст…

Глава 6

Аттик

Ночь в Риме редко бывает по‑настоящему тёмной: факелы у форумных колонн, светильники в лавках, огонь в окнах патрицианских домов всегда оставляют островки света. Но в этот вечер тьма словно сгущалась, как вода в бурном Тибре.

Я сидел на террасе, глядя на звёзды, и в руках держал литуус. Это был не обычный час для авгура, но внутреннее беспокойство не давало покоя. Я решил взглянуть на небо и птиц ещё раз: иногда ночь открывает то, что днём скрыто.

И тогда я увидел их.

Две совы – noctuae – пролетели прямо надо мной, так низко, что я почти слышал шум их крыльев. Это само по себе было дурным знаком, но затем, в стороне, в тени крыши соседнего дома, мелькнул силуэт ворона. Он каркнул один раз, и исчез в темноте.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось: такие знаки говорили не о будущем – они кричали о том, что уже происходит.

Я сосредоточился и отметил направление полёта птиц: оно вело на восток, к Форуму… и, кажется, к Храму Весты.

Мгновения спустя я уже мчался по каменным улицам. Сандалии стучали о мостовую, факелы в руках редких стражей оставляли за собой огненные дорожки.

У храма стояла странная тишина. Даже ночная стража не была видна, хотя в последние дня они постоянно здесь рыщут. Я поднялся по ступеням портика, и почувствовал запах. Не ладана, не мирта, а чего‑то тяжёлого, чужого, будто жгли смолу вместе с чьими-то костями.

Что же делать? Я не имею права вторгаться в святилище, вдруг, я ошибся?..

Всё же, ведомый сильным предчувствием неминуемой беды, я шагнул вперёд, открыв врата, и звук моего голоса разнёсся под сводами:

– Quis hic audet?! (Кто смеет?)

Фигура, лежащая на полу, обернулась. Это был мужчина, в глазах которого не было ни капли страха, только холодная решимость. Они новь отвернулся, потеряв ко мне всякий интерес. Под ним что-то было…

Я бросился вперёд. Вбежал в полутёмное святилище, в сердце храма, куда мужчине входить было строжайше запрещено. Но передо мной разворачивалась сцена, пред которой все законы отступали на второй план.

На мраморном полу, в нескольких шагах от очага, лежала Селена, её вуаль была сорвана, огненно-рыжие волосы рассыпаны по плитам. Над ней сидел мужчина в тёмной тунике, лицо которого было скрыто капюшоном. В руке он сжимал бронзовый сосуд с густой, чёрной жидкостью, а другой удерживал девушку за плечо, не давая ей подняться, а заодно и срывая ткань одеяния священной девы.

Её губы шептали молитву, но голос был слаб, как пламя на ветру.

Я ринулся к ним, и звук моих шагов эхом ударил по кругу колонн. Он вновь обернулся. На миг я увидел в его глазах что‑то, чего не ожидал: не страх, а презрение, как будто сам храм и его богиня для него были ничем.

– Отпусти её, пёс! – мой голос был резок, как сталь.

Он усмехнулся, и я понял, что он не просто вор или безумец. Он пришёл сюда с определённым намерением.

– Весты больше нет, – сказал он тихо, но в этих словах был яд. – И скоро её огня тоже не будет. Но сначала я разберусь с ней.

Он посмотрел на беспомощную весталку и потянул руку к её хрупкой шее. Она попыталась вырваться, но он поднял сосуд над её лицом.

– Я хотел потушить огонь этой смесью, но сейчас желание изуродовать твоё милое личико, как ты это сделала с моим, кажется более заманчивым…

Заметив едва уловимый пар, исходящий от жидкости, я бросился вперёд, вырвав литуус из-за пояса: жреческий посох сейчас стал моим оружием. Удар пришёлся по его запястью, сосуд выскользнул и упал на пол, расплескав тёмную жидкость, которая зашипела на мраморе. Кажется, пару капель попало и на саму жрицу, однако несколько мелких ожогов на плече – ничто, по сравнению с тем, что вся эта жидкость могла оказаться на её лице.

Обезображенный ожогами и шрамами мужчина отшатнулся, но не побежал. Он поднял на меня взгляд и произнёс что-то на латыни, слова, которые я не знал, но они были как заклинание, и воздух вокруг дрогнул. Весталка вскрикнула и прижалась к колонне.

***

Гул грянул над мраморными сводами, будто сама Веста ударила в бронзовый щит. Факелы на стенах взвились коптящими языками, и в тот же миг Аттик ворвался в храм, в глазах его была ярость.

Над его головой ещё клубился сизый дым от молнии, ударившей в курию: знак, которого он, похоже, ожидал. Он заметил нас до того, как я успела вскрикнуть. Его глаза, вечно холодные, теперь вспыхнули самым горячим пламенем.

– Отойди от неё, пёс! – голос Аттика резанул тишину, как звон катапульты при осаде.

Аргус – широкоплечий и обычно непоколебимый – инстинктивно заслонил меня предплечьем, но удар Аттика пришёлся быстро и беспощадно. Раздался хруст, и Аргус отпрянул, глотая воздух. Второй, затем третий удар – сухие, точные и беспощадные. Аттик бил так, будто выбивал клинья из старого моста; каждый тяжёлый удар руки выталкивал его ненависть наружу. Он бил его без остановки, ни капли не щадя, будто выплёскивая на него все обиды, что были накоплены за всю его жизнь, и которые никак не были связаны с человеком, что лежал у его ног.

– Ты забываешь, чьё пламя здесь горит, – прошипел он, когда Аргус уже кажется и не подавал никаких признаков жизни. Его лицо, и без того обезображенное, превратилось в натуральное месиво. Меня чуть не стошнило, не то от вида, не то от металлического запаха крови. Аттик выхватил из-за пояса грубый конопляный жгут, одним движением свёл запястья пленника за спину и туго затянул. – Суд префектов решит, какое наказание полагается тем, кто покушается на священных весталок.

Он произнёс это громко, нарочито – так, чтобы стены отразили эхо и донесли до ушей каждого жреца в квартале. Надменность снова прорезалась на его лице, но теперь с примесью фанатичной ревности: к храму, к легенде, или ко мне – он не удосужился уточнить, да и мне, наверное, было всё равно.

Аргус, на моё удивление, сплёвывая кровь, всё же поднял голову, силясь сфокусировать взгляд.

– Ты… не судья… – прохрипел он. – И не тот, чья рука носит истину.

– Я – её клинок, – хладнокровно отрезал Аттик и подтянул узел так, что верёвка хрустнула на коже пленника. Или то была его кость?..

Я стояла, словно выкорчеванное древо: корни – страх, ствол – гнев. Всё нутро вопило, чтобы добавить своему бывшему любимому ещё пару ударов, но любая попытка шагнуть вперёд встревала в предостережение насчёт Аттика: «Не доверяй ему». Серебряный отблеск на его жезле, как и прежде, отдавал холодом подозрений.

Именно тогда ворвался Понтифик. Его багряная тога, казалось, появилась здесь первой, словно порыв ветра занёс в храм кусок закатного неба. На щеках лоснился пот: он тоже услышал удар грома и прибежал, подчиняясь страху перед дурным знаменем.

– Что здесь происходит?! – его голос звучал тяжелее металла.

Аттик, ни на миг не смягчившись, приподнял пленённого за плечи:

– Этот… человек покушался на весталку. Я привожу его к вам, чтобы вы вынесли приговор по законам…

– По моим законам, – отрезал Понтифик. Его взгляд скользнул ко мне. Ох и нехороший же это был взгляд, аж мурашки пробежались по телу. – А ты, Селена, нарушила устав святилища. Весталкам не подобает находиться в таком виде перед мужами, – он указал рукой туда, где в портике мрачно маячила охрана. Надо же, а где они были раньше, когда сюда забрался преступник и чуть не… – В темницу её. Немедленно.

Его слова ударили под дых. Я открыла рот, чтобы возразить, но Аттик шагнул вперёд, поднимая ладонь: видимо, это был жест, который должен был меня остановить. На мгновение наши взгляды скрестились: в его глазах горело что-то, напоминающее тревогу. Неужели он хочет за меня заступиться? Или боится, что я скажу лишнее?

– Понтифик, – голос Аттика чуть дрогнул. – Она лишь…

– Довольно, Аттик, – властно произнёс верховный жрец. – Ты следишь за знаками, но не за нравами. Твоя задача – привести преступника на форум, а не оправдывать тех, чья непогрешимость теперь под большим вопросом.

Охранники шагнули вперёд, но остановились прямо перед входом в святилище. Понтифик, состроив пренебрежительную гримасу, словно он взял в руки таракана, без слов схватил меня за локоть и потащил к выходу. Я неверяще глядела на него пустыми глазами и не могла сказать и слова. Один из стражников ловко щёлкнул на моих запястьях тяжёлыми холодными бронзовыми кандалами. Аттик ничего не сделал. Лишь прижал Аргуса к колонне и не сводил с меня взгляда.

Надменный, насмешливый, ненадёжный – слова недоверия застревали в горле. И всё же я искала в его лице тень сожаления. Нашла ли? Только лиственный отблеск колеблющегося огня, или скрытое чувство, которое он по привычке прячет под панцирем высокомерия?

– Ведите, – приказал Понтифик.

Я шагнула, и эхо цепей, задорно позвякивая, разлетелось по округе. За спиной Аттик тихо вздохнул. Но после он вновь стал хладен, словно гранит. Ни слова оправдания, ни искры поддержки. Ну спасибо.

В мраморном коридоре пути разошлись: Аргуса повлекли к выходу на Форум, меня – вниз, в чрево тюрьмы. Взмах факелов растянул наши тени на колоннах: его – идущей гордо, даже связанным; мою – согбенной, но не сломленной. Между ними тянулась тонкая нить света – наш общий огонь, который Аттик, быть может, хотел удержать… или намеревался поглотить.

Перед тяжёлой железной дверью я обернулась. Он всё ещё смотрел, и в том взгляде блеснула едва заметная укромная трещина: виноватая искра или очередная насмешка? Ответа я не узнаю: дверь захлопнулась, и шёпот пламени остался по ту сторону камня.

Камера – низкий свод из тесаного туфа – пахла тухлым маслом и мокрой известкой. В углу коптела единственная лампада, отбрасывая на стены красно-бурые пятна, словно беззвучно пульсирующие раны. Сквозь заколоченное фрамужное окно сочился тонкий луч лунного света; он растягивался на полу, как клинок, едва не касаясь моих босых стоп. Да уж, не думала я, что когда-нибудь здесь окажусь. Тем более было очень обидно, что и повода то не было. Да, если бы меня застукали за поцелуями с Аргусом – это одно. Но они ведь ничего не знали! Они посадили меня сюда за то, что надо мной хотели надругаться. Но это ведь я тут жертва! Как же это не справедливо!

Дверь скрипнула. В проёме вырос Понтифик – широкие складки пурпура, украшенные золотыми листками лавра, подрагивали от тяжёлого дыхания. За ним, словно тени его власти, стояли два ликтора, щиты которых были приглушены материей. Они остались снаружи. Я знала, что меня ждёт.

Понтифик молча меня раздел, и я знала, что должно быть достаточно темно, потому что нельзя смотреть на оголённое тело святой девственницы. Однако, к моему удивлению и великому разочарованию, мрак не опустил завесу на наши глаза, и я без труда могла разглядеть своё обнаженное тело.

– Чертов извращенец, – подумалось мне, и, будто прочитав мои мысли, либо же завидев густой румянец на щеках, понтифик злобно оскалился, после чего грубо схватил меня за руку, развернул спиной и толкнул вперёд, словно какой-то мешок с картошкой.

Не успела я возмутиться, как почувствовала жгущую боль в области ягодиц. Вскрик застрял в горле, так как за первым ударом сиюминутно последовал другой, а потом ещё и ещё. Слёзы текли градом, но я все же старалась не доставлять удовольствие этому тирану своими криками, отчего слишком сильно прикусила губу. Хотя, признаюсь, металлический привкус, заполнивший мой рот, немного отвлекал от оглушающей боли.

Последний удар пришёлся на спину, чуть ниже лопаток. Хлыст полоснул кожу так сильно, что казалось, будто он впился в ребро, и сумрачную комнату наполнил дикий крик, который пропал так же резко, как и появился. В ушах зазвенело, вокруг начало темнеть, и теперь уже комнату наполнил настоящий густой мрак, который, как я считаю, и должен был быть изначально.

Очнулась я на холодном полу и, прислушавшись, убедилась, что нахожусь в комнате одна. Мучитель даже не потрудился накрыть нагую продрогшую девушку, а про переноску на кресло я вообще молчу.

Стараясь не думать об острой боли, я опёрлась на ладони и села на колени. Немного отдышавшись, встала и подошла к креслу.

– И все-таки он тот ещё извращенец! – даже не побоялась произнесли обвинение вслух, когда увидела одеяния не там, где они были оставлены.

Стена позади привлекла внимание своим видом: на ней были выцарапаны ровные полоски, занимавшие чуть ли не половину пространства.

Надев нижнее белье и с трудом натянув белую тунику, я поплелась к выходу. Каково же было мое удивление, когда я поняла, что дверь не поддаётся. Попробовав снова и потерпев неудачу, я вернулась к стене с царапинами. Меня посетила некая мысль, и я хотела ее подтвердить либо опровергнуть (последнее мне хотелось куда больше). К несчастью, я удостоверилась в правдивости моего предположения, когда сняла повязку с головы и вытащила из неё заколку, которая держала покрывало.

Рука провела металлической заколкой по стене, которая под несильным нажимом раскрошилась. Передо мной красовалась схожая линия, с одним лишь отличием: она была менее аккуратной. Пробежав глазами, я насчитала тридцать девять чёрточек (свою последнюю я, естественно, не брала во внимание). Если считать, что одна выцарапанная палка на стене равняется одному дню, проведённому в заточении, то бедная девушка, что была здесь до меня, оставалась в холодной тёмной каморке больше месяца. Больше месяца! Голова шла кругом, и только сейчас жжение на коже дало о себе знать.

Не покидал лишь один вопрос: зачем держать здесь девушек пленницами, когда они уже понесли наказание плетью? На обучении об этом не было и слова…

Издалека послышались шаги. В место заточения бесцеремонно вторгся понтифик. И хоть обида ещё никуда не делась, я знала, что мне нужно делать…

Я опустилась на колени, цепи звякнули, брызнув холодом по запястьям.

– Отче, – голос дрогнул, но я заставила его звучать ровно, – вы сами признали во мне искру Хранительницы. Освободите меня, прошу! Помогите исполнить предназначение. Без меня пламя… пламя может стать пожаром. Или вовсе погаснуть.

Он шагнул ближе. Лампада вырвала из тени тонкую сеть морщин на его лице.

– Селена, дитя огня… – тихо проговорил он, словно взвешивая каждую букву на весах Фемиды. – Я радовался, когда знак явился на твоём запястье. Думал: «Вот она, чистая искра, которой можно управлять». Ты была… удобной. Верной. Но искра разрослась в пламя, а пламя капризно.

Он опустил взгляд на мои оковы, словно оценивал цепь, которую сам же велел накрепко заклепать. Спина ужасно горела. Надеюсь, мне приведут лекаря…

– Но я нужна вам! – я отчаянно потянулась к памяти о том дне, когда он произнёс надо мной благословение, – я готова вернуть священный свет, пока ночь не собрала все пластины. Позвольте служить – не мне, а Риму.

Понтифик невесело усмехнулся; усмешка эта была сухой, как треск гниющих факелов при храмовом ветре.

– Служить Риму? – Он качнул головой. – Ты всё ещё говоришь, будто мир – это очаг храма Весты, где искорку можно обвести кружком мела и объявить священной. Flamma urbis (город пламени) сегодня – это не огонь богини. Это политика, страх и амбиции. И те, кто держит факел, держат и тень.

Он развернулся, открыв дверь, но тут я вскрикнула – кажется, впервые за все годы службы нарушив безмолвие терпения.

– Ты обещал! Обещал, что защитишь нас – тринадцать! Без Хранителя круг не завершится.

Тишина стала почти осязаемой. Он медленно обернулся, и в янтарном отблеске лампады глаза его сверкнули сталью.

– Я обещал Риму безопасность. Но теперь вижу: твоя искра привлекает молнии. Аттик уже пустил слухи – толпа шепчет о «пробуждении огня». Сенаторы нюхают дым и задумываются, кому он выгоден. Мне не нужен новый пожар.

Я поднялась, цепи натянулись и врезались в кожу; боль, как горячий гвоздь, пробила запястья, но дала голосу твёрдость.

– Неужели ты боишься искры в руке девы сильнее, чем плана тех, кто крадёт пластины? Они хотят поджечь город! Я – ваш щит. Без меня…

– Без тебя, – перебил он, – я сохраню спокойствие улиц. Тебя объявят нарушившей клятву воздержания, а твой символ – забвением. Никто не сложит легенды из пепла отступницы.

Его слова глубоко ранили. Но я всё-таки выдохнула:

– Тогда пусть история запомнит другое: что понтифик отверг огонь богини, и когда сгорят ваши мраморные портики, люди спросят: «Кто потушил последнюю искру, что могла спасти Рим?»

Он дёрнул подбородком, будто пощёчина ветра ударила его гордость. На мгновение я увидела в его взгляде трещину – страх? вину? – но он поспешно закрыл её надменностью.

– Ликторы, – устало приказал он. – Завтра на рассвете её переведут в Сellula. До суда не допускайте свиданий. Ни с Аттиком, ни с кем-либо из жриц.

Он уже уходил, когда я шепнула тихо, почти неслышно:

– Пламя всю помнит.

Понтифик замер на пороге, однако обернулся не сразу; только кивнул, словно принял эту истину как неизбежность, и вышел. Дверь глухо сомкнулась, отрезав меня от лунного луча. Лампада мигнула, будто раздумывая, стоит ли ей гореть дальше, и всё-таки упрямо затрепетала вновь. Я опустилась на каменный пол; кровь отошла от пальцев, но в груди вспыхнуло новое, более яркое тепло.

Если они не видят пользы в огне, огонь найдёт, как показать им свою правду.

В тишине темницы я услышала собственное сердцебиение – гулкие удары, будто далёкие гонги, закрывающие врата. Я широко улыбнулась.

Его благостная маска сенаторского достоинства, горделиво-отстранённое «мы выше простых смертных», и эта тонкая нить холодной иронии, которая тянется из его речей, как дымок из жертвенной чаши. Я поняла: понтифик – словно человек, который держит на ладони уголь; с виду холоден, но стоит прикоснуться – обожжёшься до самой кости…

Я едва успела подняться на ноги, когда скрипнули засовы. Прошло пару секунд, минут, или часов? Время здесь имело свой ход…

Два ликтора – тяжёлые, как и дубовые двери, за которыми они скрывались, – шагнули в камеру. На их плечах темнели клетчатые плащи, и в полумраке иллюзию клетки создавали даже складки ткани: будто они сами стали ячейками решётки, сотканной из власти.

– Время, – произнёс младший, не глядя мне в глаза.

Оковы на моих запястьях звякнули, когда он уверенным движением пристегнул к ним короткую цепь-поводок. От тяжести металла плечи невольно опустились, но я выпрямилась, пока больное тело ещё слушалось. Да уж, нашли опасную преступницу! Мало того, что меня сопровождает два бугая, так ещё и в цепях. В воздухе висел терпкий запах смолы и пыли – те же ноты, что когда-то сопровождали факельные процессии в честь богини, но теперь они горчили, как дурман.

Мы прошли узким коридором и поднялись витой лестницей, где каждая ступень отражала шаги глухим эхом, будто храм сам считал удары моего сердца. Интересно, а в этот раз богиня мне поможет? Я мысленно усмехнулась: и когда я стала такой верующей! Чем ближе к поверхности, тем громче становился шёпот Рима: далёкие голоса, ржанье мулов, бряцание цепей скованных рабов. Город не спал, но и не видел, как его же стражи позорно тащат весталку, словно клеймёного преступника.

Во внутреннем дворе претория факелы колыхались на ветру, подобно языкам шепчущих оракулов. Там уже ждала клетка: массивная, кованая из железных прутьев, установленная на каменной платформе, словно зверинец, приготовленный к утреннему зрелищу. Благо она была не на открытой улице, а спрятанная в стенах Её двери открыли заранее – гостеприимство, достойное жертвы. Спасибо за заботу, что ещё сказать!

– По приказу понтифика – до рассвета, – буркнул старший ликтор, подтолкнув меня вперёд.

Внутри было не очень тесно, но ощущалось так, словно стены подступали к самому лицу. Пол был устлан охапкой грубой соломы – она хрустела под ногами, выдавая каждое движение, даже которого я не делала. Прутья наверху сходились в купол, оставляя круглое отверстие – око ночи; луна заглядывала внутрь холодным серебром, превращая мою белую тунику в призрачный саван.

Щёлкнул засов, и мир сузился до размеров клетки. Стражи остались снаружи, крепя длинный замок, похожий на гадюку, прикусившую собственный хвост.

Я прислонилась к решётке, не столько ради опоры, сколько чтобы ощутить металл кожей: реальность проще выносить, когда она холодна и ощутима, а не призрачна.

На верхнем ярусе галереи мелькнули чьи-то тени.

Одна – точёная, высокая, словно вытянутая струнная тень кивории: Аттик. Узнала по характерному излому плеч, по тому, как он держит литуус – будто остриё копья, направленное в небо. Он остановился, опершись на парапет, и долго смотрел вниз. Луна высветила его лицо, и короткая вспышка боли прошла в его глазах – будто небо, отражённое в потемневшей воде.

– Завтра, – тихо произнёс он, едва заметно качнув головой. – Дождись рассвета.

Слова утонули в ночном гуле, но я читала их по губам. Хотел ли он утешить? Или предупреждал? Стражи шептались, не обращая внимания: они привыкли, что жрецы говорят с богами – или с призраками совести.

Когда шаги Аттика стихли, я опустилась на колени. Солома колола кожу свежими ранами, но воспалённая спина всё равно горела сильнее. Я вытянула перед собой окованные руки – на левом запястье багровел знак.

Я закрыла глаза и, впервые за долгие часы, позволила себе шёпот молитвы. Не громкой – огонь не любит крика.

Ignis custodit, ignis probat. (Огонь хранит, огонь испытывает)

Каждое слово отзывалось пульсом в ране. Где-то над Forum Romanum плакала ночная птица; ей вторил отдалённый звон караульного колокола. Казалось, Рим окутала тонкая плёнка холода – и в то же время жар прятался под этой коркой, готовый вспыхнуть от единой искры.

Пусть завтра они решат мою судьбу.

Сегодня – я просто отдохну. Так много всего произошло с момента моего просвещения. А я вообще не хотела становиться весталкой, и вот к чему меня это привело! Но хоть сейчас я и не могу ничего сделать, так просто я не сдамся. За свою жизнь я буду бороться до конца, чего бы мне это не стоило.

Искра не тухнет в железе. Она лишь собирает дыхание, чтобы на рассвете стать пламенем, которое увидят все. Я это гарантирую!

Я попыталась повернуться на другой бок – и сразу же пожалела об этом.

Острое, словно каленое железо, жжение разлилось по всей спине: каждый рубец, оставшийся после плети, отзывался больным импульсом. Казалось, удары понтифика запечатлели в коже не кровавые полосы, а жаркие клейма; стоило шелохнуться – и следы вновь раскалялись докрасна.

Лежать на соломе было просто невозможно: стебли, пропитанные чужой пылью и потом, врезались в открытые раны, будто мелкие стрелы. Но вставать тоже не выход – как только я поднималась, железные кольца на запястьях тянули руки вниз, и в плечи впивалась тупая судорога. Цепь была короче, чем нужно, чтобы выпрямиться во весь рост, и длиннее, чем нужно, чтобы забыть о ней: идеальная мера мучения. И лекаря ко мне так и не привели. Значит и ждать его бесполезно.

Ноги затекли до онемения. Холод каменной платформы высасывал из пяток тепло, будто сам Тибр пробирался под кожу ледяной водой. Я переместила вес с колена на колено, и только тогда поняла, что суставы ноют – будто каждой косточке достался отдельный удар. Отбывать наказание во сне – изощрённая пытка: тело должно отдыхать, а вместо этого без конца напоминает о своей хрупкости.

Я сжала зубы – на губах всё ещё солёный привкус крови, оставшийся с первых хлестких ударов. Горло саднило от безголосых криков, которые так и не сорвались наружу: кричать всё равно было бесполезно. И всё же с каждым вдохом меж рёбер вспыхивал тупой огненный шип: словно воздух обтекал не лёгкие, а сами раны.

Сколько ещё до рассвета?

Время в железной клетке вязкое, как смола. Лунный круг переместился всего на пол ладони, оставив на моих запястьях новую полоску света. Каждый его миллиметр казался часом, прожитым в отдельном сосуде боли. Я впервые испугалась, что не смогу дожить до суда – не потому, что меня казнят, а потому что тело предаст раньше.

Я растянула тунику, чтобы ткань хоть чуть-чуть отлипла от расползающихся ожогов. Материя прилипла к лопаткам, а когда я шевельнулась – отслоилась с влажным чмоканьем, вырывая вместе с собой крошечные корочки запёкшейся крови. В глазах потемнело так, что звёзды, видимые через отверстие купола, поплыли и превратились в рой искр.

– Ignis custodit… (Огонь охраняет)

Шёпот сорвался сам собой. Но судорога пронзила грудь, и слова встали комом: даже молитва резала глотку. Я смолкла, переводя дыхание вспоротыми лёгкими, и позволила молчанию накрыть меня, как влажный плащ. Пальцы онемели, я попыталась согреться собственным дыханием, но оно само было таким же холодным, как цепи.

В какой-то миг я провалилась в беспокойный полусон. Казалось, что рядом шуршат сестры-весталки, взбивают мои подушки из мягкой шерсти; но стоило дёрнуться, чтобы принять поднесённый ими кубок тёплого напитка, – и острый хлесткий жар вернул меня в клетку. Сон обрывался, оставляя только удушье, липкий пот и хрустящие суставы, которым нет покоя ни в яви, ни во сне.

Я втянула воздух сквозь стиснутые зубы и заставила себя сесть, как учили при медитации у очага. Боль подалась новой волной, но я вцепилась в неё, будто в поручень: если уж тело горит – пусть будет моим факелом, моим напоминанием, зачем я жива до сих пор.

– Искра не тухнет в железе, – повторила я мысленно и, даже дрожа, улыбнулась.

Пусть дрожат плечи, пусть горит спина, пусть ноги ломит до костей. Я дождусь рассвета. А там – пусть решают, что важнее для Рима: моя боль, или тот огонь, который всё ещё пульсирует в каждом расколотом позвонке.

Сквозь жужжание боли я различила – едва-едва – другое жужжание: короткий щелчок, будто коготь по камню, затем протяжный вдох во тьме.

Я замерла: даже сердце забилось тише, чтобы не выдать слух. Сначала подумала, что это крыса возится в соломе – но звук повторился, выше, за пределом решётки, там, где лёгкие доски настила галереи выдавали каждого стража скрипом. Сейчас скрипа не было. Был шёпот ткани, осторожный, знающий. Кто-то стоял и смотрел. Может, это Аттик героически пришёл меня спасти? Это уж вряд ли…

Луна уходила за крышу претория, и купольное отверстие в клетке превратилось в серое око. В этом полусвете я увидела – или вообразила – тонкую руку, ухватившуюся за край перил, и тусклый отблеск бронзы на пряжке плаща. Силуэт сливался с тенью, но я чувствовала взгляд, как прохладный палец между лопаток: скользит по ожогам, нажимает на больные позвонки.

– Кто здесь? – хрип вырвался прежде, чем я сообразила, что звать стражу бессмысленно: если это дозор, он уже бы вышел из-за колонны.

Ответа не последовало, и лишь та же рука разжалась, бесшумно исчезая. Секунду спустя я уловила запах – не дыма факелов, а чего-то свежего, хвойного, как смола сосны. Такой аромат приносили в храм только гонцы из Сабинских лесов.

Хруст соломы под моими коленями показался громом; я привстала, цепь натянулась, звеня. Боль, как кнут, хлестнула по спине – впервые я благодарила её: жжение не позволило рухнуть и лишиться сознания.

– Quis es? (Кто ты?) – прошептала я, силясь удержать равновесие.

Вверху снова мелькнул блик: крошечная капля света скользнула и упала между прутьев – обожгла ладонь, как светлячок. Я, бессознательно схватив то, что упало, разжала руку и осмотрела находку: там был ключ.

Я подняла взгляд – галерея была пуста. Луна окончательно скрылась, унося тень незримого гостя. Лишь запах смолы ещё витал, будто воспоминание.

Я попробовала открыть замок, но тщетно. Ярость заполнила моё тело: что это за шутки? Зачем так обнадёживать пленницу!

Колени дрожали; я медленно опустилась обратно, позволяя цепи лечь на колени. Спина выла, ноги будто налились свинцом, руки продолжали дёргаться от судорог, но боль уже не владела мной целиком. Кто же это был? И ушёл дли он, или наблюдает исподтишка, находясь здесь до сих пор?..