Свет луны в пустой чаше
Из цикла «Хроники стародавних царств»
Виктор Харебов
Сергей Харебов

Корректор Елена Кормильцева

© Виктор Харебов, 2025

© Сергей Харебов, 2025

ISBN 978-5-0067-1696-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Те, кто ищут истину, идут не туда, где громко, а туда, где долго звучит эхо.

⠀

Надпись на стене

одного из монастырей эпохи Тан

Пусть читатель, открывший эту повесть, не ищет в ней шума подвигов и грома сражений. Пусть не ожидает он ни славы героев, ни конца, что расставит все по местам.

Здесь рассказано о чаше, что пуста – и все же наполнена светом. О луне, что светит в минувшее. О встрече, которую не зовут, но которая приходит сама.

В старинные времена говорили: «Когда путь исчезает, мудрец идет по теням». И еще: «Истина не любит слов, но слышится в тишине между строк». Мир велик, но нить времени тоньше шелка. Есть те, кто прошел по этой нити сквозь века.

В этой книге вы встретите двоих путников из будущего: ученого, знающего древность и хрупкость памяти, и женщину, что слышит язык, давно ушедший из уст людей. Судьба приводит их в эпоху золотого века Китая – во времена династии Тан.

С неба сходил теплый свет, и дыхание земли становилось мягким, время замедлило свой ход – и наступил час цветения. На склонах зацвели сливы, и весь воздух наполнился светом лепестков. Под цветущими сливами собрались поэты, философы и странники духа на праздник Цветения – праздник красоты, вина и поэзии.

И среди поэтов, музыкантов и мудрецов путники встретили его – Отшельника Зеленого Лотоса, Ли Тайбо. Одного из величайших поэтов, каких знало человечество. Его называют бессмертным. Его стихи звучат на сотнях языков, хранятся в книгах, музеях и человеческой памяти. Как горные ручьи, они ускользают от попыток удержать их – но именно в их течении живет дыхание поэзии мира.

Но он был не просто поэтом – он был голосом самой природы, странствующим сквозь века. Он смеялся так, как смеется тот, кто давно понял: истина не любит слов, истина тихо дышит между строк.

Читайте эту повесть так, как идут по бамбуковой роще в час безветрия – неспешно, вслушиваясь в тишину. Не ищите поучения. Пусть слово само коснется вас – как отражение, что не исчезает в воде… как свет, скользящий по краю чаши…

Глава 1.
Зеркало времени

Лаборатория экспериментальной хроноархеологии при Институте изучения древних цивилизаций находилась в глубине университетского комплекса, скрытая от посторонних глаз за матовыми стеклянными дверями и двойным уровнем допуска. Там не было окон. Свет исходил от потолочных панелей, ровный, слегка золотистый, как в музее, где хранят ценные артефакты древности.

На стенах – карты временных контуров, распечатки текстов на забытых языках, магнитные схемы, осциллограммы, чертежи устройств, напоминающих произведения кинетического искусства. В центре зала – металлическая платформа, инкрустированная символами, – объект, известный в протоколах как Модель АΩ. Впрочем, между собой сотрудники называли ее проще: Зеркало времени.

Профессор Эдвард Вейр стоял у командной панели, сдвинув на лоб очки. Высокий, с короткими седыми висками и усталым, но живым взглядом, он был человеком, чья репутация давно перешла границы академии. Археолог, лингвист, специалист по структурам древнего знания, он не столько изучал прошлое, сколько разговаривал с ним – спокойно, уважительно, без иллюзий.

Рядом с ним – профессор Эвелин Чжан. Молодая, но уже признанный лингвист, тонкая, собранная, в ее движениях ощущалась легкость – та особая уверенность, что свойственна людям, владеющим искусством разрешать самые сложные задачи. Работы Эвелин Чжан по реконструкции грамматики раннекитайских диалектов считались беспрецедентными в научных кругах.

– Профессор, вы уверены в координатах? – негромко спросила она, глядя на голографическую проекцию временного узла.

– Уверен настолько, насколько можно быть уверенным в показаниях приборной консоли, – ответил Вейр. – Тем не менее давайте еще раз проверим наши расчеты.

Профессор Вейр провел указательным пальцем по голографической шкале консоли управления и включил вспомогательный интерфейс – модуль хронологического прогноза, экспериментальную надстройку к Зеркалу времени, разработанную для оценки культурной насыщенности временных участков.

– Хотите еще раз проверить? – спросила Эвелин с легким удивлением. – Вы ведь уже определили сезон и место.

– Да, – кивнул он. – Но сейчас мне важно не просто время цветения. Мне нужен тот год, когда эти цветы могли увидеть глаза Отшельника Зеленого Лотоса. Я хочу попасть в момент, когда он мог быть на Празднике весны.

Он ввел параметры: Чанъань, эпоха Тан, весенние месяцы, годы активной жизни великих поэтов. Модуль замер на несколько секунд, обрабатывая исторические данные, фрагменты переписки, упоминания в хрониках и биографиях.

На экране всплыла рекомендация:

Рекомендуемый временной сегмент: 742 н. э.

(30-й год эры Кайюань, начало правления императора Сюань-цзуна, культурный расцвет, время совпадения присутствия Ли Бо в столичной области.)

Праздник мэйхуа¹ – вероятное совпадение: высокое.

Уровень исторической насыщенности: максимальный.

Риск временного конфликта: минимален.

Вейр молча всмотрелся в цифры.

– Сорок второй. Именно он, – произнес он тихо. – Год, когда расцветают не только сливы, но и сама эпоха – в своей славе и могуществе.

Пока система окончательно фиксировала координаты, Вейр вызвал на экран  консоли краткий исторический свод по выбранному временному узлу.

– Семьсот сорок второй, – произнес он с уважением. – Это не просто год. Это вершина эпохи.

На экране возникли строки справки, и голос интерфейса негромко озвучил ключевые события:

742 год н. э. – период наивысшего расцвета Танской империи. Население достигает почти 50 миллионов человек. Чанъань – величайший мегаполис своего времени с населением более миллиона, культурный, административный и духовный центр Восточной Азии.

Через Чанъань проходит Великий Шелковый путь – великая артерия торговли и культурного обмена, связывающая Китай с Персией, Самаркандом, Индией, Тибетом, Кореей, Аравией и Византией. Открыты посольства более чем 70 иностранных государств. Расцвет дворцовой культуры, изысканной живописи, танцев и музыкальных школ. В это время происходит реформирование управления по линии Даоцзунов и усиление конфуцианского кодекса, сохраняется синкретизм трех учений – конфуцианства, буддизма и даосизма. Ли Бо официально приглашен ко двору и начинает период своей самой яркой поэтической деятельности.

– Поразительно, – тихо сказала Эвелин, следя за текстом. – Как будто само время собралось в один узел. Государственный расцвет, дипломатические миссии, поэтический гений…

– И все это – под лепестками слив, – кивнул Вейр. – Именно здесь они встречаются: власть, дух и слово.

Он снова активировал основную панель и перешел к точной установке координат. На этот раз – с чувством полной уверенности в своем выборе.

– Готовы? – спросил он, не поднимая глаз.

– Готова, – откликнулась Эвелин. – Теперь – действительно готова.

Он медленно подошел к консоли модуля телепортации. Несколько движений – и защитное поле над панелью отступило, открывая матовую поверхность с тонкими линиями координатной сетки. Он активировал центральный модуль, касаясь сенсорной панели, и голографический интерфейс вспыхнул мягким синим светом. На прозрачном экране проступили координаты: геопривязка, временной вектор, дата по древнекитайскому летоисчислению.

– Координаты установлены, – сказал Вейр, сверяя показания. – Геопривязка: Чанъань, южный склон павильона Сливы и Лунного Света; широта 34.265, долгота 108.954; временной вектор: Кайюань, 30-й год, второй месяц весны, двенадцатый день; Жэнь-у – год Водяной Лошади. Начало праздника мэйхуа.

Вейр пристально вгляделся в показания, как будто сверял не только цифры, но и саму судьбу.

– Все совпадает. Мы перемещаемся в эпоху Тан.

На секунду повисла тишина, и в ней, словно сквозь ткань времени, профессор Вейр вспомнил первую встречу с Эвелин…

Это было полгода назад, на научной конференции по сравнительной поэтике, где Вейр читал доклад о символах звука и пустоты в древнекитайской лирике. После выступления к нему подошла молодая женщина с внимательным, спокойным взглядом.

– Профессор Вейр? Простите… Я давно слежу за вашей работой. Меня зовут Эвелин Чжан. Я занимаюсь танской поэзией, в частности – ее переводами. Ваши идеи о времени как носителе поэтического ритма совпадают с моими наблюдениями.

Он запомнил Эвелин не столько по словам, сколько по интонации. Она говорила как человек не просто знающий, но тонко чувствующий красоту смысла за пределами поэтических строк. Несколько дней спустя она пришла к нему в лабораторию и сказала:

– Если вы и правда готовы отправиться в эпоху Тан – возьмите меня с собой. Я всю жизнь искала голос этой поэзии. Я знаю, как звучат ее образы, как строится ее дыхание, но… я хочу услышать их там, где они были рождены.

Он попытался объяснить, какому риску она себя подвергает:

– Путешествие во времени – это не экскурсия, профессор Чжан. Это риск. Здесь нет гарантии возвращения, нет инструкции, что делать, если культура не примет вас. Вы попадете в мир, где любое ваше движение, слово, взгляд может быть понято иначе. Там нет ни архивов, ни университетов, ни переводчиков. Только вы – и они.

– Именно поэтому я должна быть там, – твердо сказала Эвелин. – Потому что я не боюсь непонимания. Я жила в этих текстах. Я видела эти горы в снах. Если шанс есть – даже один – я буду настаивать на своей просьбе.

Он долго молчал тогда. А потом кивнул.

– Вы умеете слушать и настаивать на своем. Этого достаточно.

…Теперь, стоя рядом с ним у Зеркала времени, Эвелин улыбнулась и, повернувшись к Вейру, тихо произнесла, словно вспоминая не строки, а дыхание старого свитка:

На углу дома несколько веток сливовых,
Озябшие, одиноко цветут.
Издалека узнаешь – это не снег,
Оттого, что доносится тонкий аромат.

– Превосходно! – отозвался профессор. – Кому принадлежат эти строки?

– Ван Вэю², – мягко ответила Эвелин. – Это его стихи… «Зимняя слива». Только он мог бы так точно выразить поэзию этого праздника.

Вейр кивнул, и на его лице мелькнула почти незаметная улыбка. Он чувствовал: они действительно идут не только сквозь время, но и навстречу тому, что когда-то называлось вдохновением.

– Итак, уходим в Тан? – уточнила Эвелин.

– В Чанъань. Весна. Праздник цветущих слив. 742 год нашей эры.

Он прикоснулся к поверхности устройства. В ней отразился его силуэт – но будто на долю секунды сдвинутый, как в другом свете.

Свет в лаборатории начал дрожать. Не мерцать – а именно дрожать, словно волны пространства начали расходиться от центра, как рябь по воде. Воздух сгустился. Пространство потянулось – и свернулось.

Глава 2.
Шум сосен над тишиной

Шум ветра. Дальний запах сандала, смешанный с горьковатой свежестью сосновой хвои и дыма. Воздух стал влажным и мягким, как ткань, покрытая росой. Легкая дрожь прошла по коже. Эвелин открыла глаза первой. Она лежала в высокой траве, среди ветвей и тишины. Сквозь игольчатые кроны сосен пробивалась луна – круглая, неестественно ясная, будто вырезанная из серебра..

– Мы… здесь?

Вейр сел, медленно оглядываясь вокруг. Их окружал сосновый лес. Стволы деревьев уходили ввысь, словно колонны храма, и казались почти одинаковыми. Над ними шумел ветер – ровно и протяжно, как музыка флейты, звучащая в пустом зале.

– Ну да, это не лаборатория, – проворчал он. – И не XXI век.

Они поднялись. Трава под ногами была свежа и прохладна от росы. Между деревьями проходила тропа, выложенная камнями, покрытыми мягким мхом. Вдали слышался еле уловимый звук текущей воды.

– Похоже на сад, – прошептала Эвелин. – Или храмовый склон…

– Что-то говорит мне, – отозвался Вейр, – что мы не одни.

Они пошли по тропе, и вскоре впереди показалась беседка из темного дерева, почти сливающаяся с деревьями. Внутри беседки, на низкой деревянной скамье, укрытой плетеной циновкой и уставленной мягкими шелковыми подушками, сидел человек в просторных одеждах. Его лицо было спокойно, глаза закрыты. Он не спал – он слушал едва слышный шепот ветра в сосновых ветвях.

Профессор Вейр застыл, не решаясь заговорить первым. Незнакомец открыл глаза – медленно, будто пробуждаясь от долгого сна – и повернул голову в их сторону. Затем поднялся со скамьи с непринужденной грацией человека, привыкшего к созерцанию. Его голос прозвучал тихо, но со странной уверенностью:

– Вас сюда не вела тропа. Ни одна из тех, что я знаю. Вы пришли издалека, но не из гор. Не с побережья. Не из других провинций. Ваши глаза – как зеркало, в котором отражается что-то, что еще не случилось.

Вейр перевел взгляд на Эвелин. Та ответила едва уловимым кивком, в котором профессор прочел одобрение и обещание поддержки. Он сделал шаг вперед и проговорил с легким волнением:

– Мы пришли не по дороге. Мы пришли – из времени. Из одного из его будущих берегов.

Хозяин беседки плавным движением руки указал на противоположную скамью в беседке – этот жест, исполненный ровно той степени непринужденности и утонченности, что отличала просвещенных мужей эпохи Тан. Его пальцы сложились в изящный илань – жест, которым конфуцианские ученые приглашали к дискуссии:

– Прошу разделить со мной скромный покой этого павильона, – произнес он, и в этих словах звучала вся ритуальная формульность, смягченная легкостью даосского отшельника.

Гости опустились на широкую скамью для гостей, сделанную из хуанхуали – драгоценного красного сандала, чьи плавно изогнутые подлокотники напоминали очертания далеких горных хребтов. Перед ними, на низком столике из черного цзытаня (палисандра), стоял керамический чайник, покрытый изумрудно-зеленой глазурью. Из его изящного носика еще поднимался легкий пар, а петлеобразная ручка сохраняла тепло недавнего кипятка. Рядом, в почтительном полукруге, располагались пустые чаши – нефритового оттенка фарфоровые чавани, ожидающие своей очереди.

Теплый весенний воздух, напоенный ароматом цветения слив, обволакивал беседку. Смолистый запах сосен смешивался с запахом сливового цветения и легкой сыростью от ближайшего ручья. Где-то вдали кричала цапля – ее голос, похожий на скрип бамбуковой флейты, растворялся в вечерней тишине. По небу, окрашенному в цвета циньских шелков – розовато-золотистые у горизонта, лиловые над головой – медленно плыли белоснежные облака.

Профессор Вейр слегка поклонился, сложив ладони у груди в традиционном танском жесте гуншоу:

– Простите, что не знаю вашего почтенного имени… Как мне следует к вам обращаться?

– Ши Лин, – ответил человек. – Когда-то я был хранителем одного из литературных павильонов, потом учителем. А теперь я просто сижу среди сосен. Я слушаю шепот ветра. Иногда – говорю с ним.

Взгляд у него был спокойный, но в этом спокойствии ощущалась проницательность, как у человека, привыкшего видеть и понимать суть вещей. Его темно-синий халат (пао) был скроен просто: узкий перекрестный ворот с застежкой под правую руку стягивался под горлом, широкие рукава были собраны у запястья, а завязки на плече едва удерживали ткань, сотканную из простого, но добротного шелка. Скромный покрой лишь подчеркивал изящество рук, привыкших держать свиток или кисть. Его волосы, собранные в небрежный узел, были перехвачены деревянной шпилькой, темная повязка на лбу защищала от солнца. За его спиной сквозь бамбуковую рощу проступал силуэт небольшого павильона.

– Ваш облик и речь выдают странников, верно? – повторил он, едва уловимой интонацией скорее утверждая, чем спрашивая. – Полагаю, вы не родом из этих мест.

Профессор Вейр слегка склонился в почтительном поклоне, сложив ладони у груди в традиционном танском жесте гуншоу.

– Вы правы, почтенный господин Ши. Мое имя Ай-Дэ, – произнес он, выбрав то имя, которое могло быть принято в этой земле. – Я родом из далекой западной страны, где хранятся книги, написанные на звездах. Я – человек, ищущий следы древнего знания.

Ши Лин кивнул, не отводя взгляда.

– Кто идет за знанием, не всегда доходит. Кто слушает – бывает найден³. А ваша спутница?

Эвелин, стоявшая рядом, спокойно шагнула вперед. Ее речь – мягкая, с округлой интонацией столичного диалекта – вызвала на лице Ши Лина тень уважения и легкую улыбку.

– Достопочтенный господин Ши, меня зовут Юйлинь. Я занимаюсь стихами – не только как искусством, но и как дыханием того, что было сказано прежде. Я слушаю слова, которые люди давно перестали слышать.

– Тогда все ясно, – сказал Ши Лин. – Вы прибыли издалека. И принесли с собой не товар, не легенду – но вопрос. А значит, вам стоит задержаться.

Он налил чай в три чаши. Его аромат был легким, дымным, с оттенком хвои и цветущих трав.

– Что вас привело сюда из вашего времени?

Эвелин взглянула на Ши Лина.

– Мы ищем ответ, – просто сказала она. – Почему мир не становится счастливее, несмотря на все старания?

Ши Лин поставил чашу и поднял взгляд к вершинам сосен.

– Тогда расскажите мне о вашем мире. Каким он стал?

Эвелин начала первой:

– Мир стал сложным. Мы создали технологии, которые могут менять саму природу. Но не стали мудрее.

– А власть, – тихо сказал Вейр, – стала не ответственностью, а привилегией. Нам говорят о равенстве, о свободе, но все делается для усиления контроля.

– Мы стали чужими друг другу, – прошептала Эвелин. – И, кажется, даже себе… мы стали чужими…

Ши Лин посмотрел на них внимательно. Долго. И медленно произнес:

– Все, что вы сказали, – как отражение в треснувшем зеркале. Я вижу в нем наш мир – и ваш. Страдание, стремление к власти, страх – все это болезни духа. Но скажите мне… что в вашем веке осталось светлого?

Они не ответили. Молчание стало откровеннее любых слов.

– Тогда, – сказал он, – быть может, вы пришли не за ответами. А за напоминанием. О том, что их все еще можно искать. И найти.

Легкий порыв ветра прошел по сосновым ветвям, и несколько хвойных иголок упали между чашками. Ши Лин слегка опустил голову, будто принимая молчание собеседников как знак уважения.

– Довольно на сегодня, – мягко сказал он. – Вопросов было слишком много, и день подошел к концу. Вас, должно быть, утомила дорога… или путь, гораздо длиннее, чем кажется.

Он встал и жестом пригласил их следовать за ним.

– Позвольте предложить вам теплый ужин и ночлег. Здесь, в павильоне, всегда найдется место для тех, кто приходит не с мечом, а с вопросом. А завтра… – он остановился у поворота галереи и обернулся к ним, – завтра начнется Праздник весны. Праздник мэйхуа. Все поэты и философы соберутся у пруда Нефритовой Луны. Вы должны быть там. Возможно, вы даже услышите голос самого императора.

Эвелин и Вейр с благодарностью кивнули. Они последовали за Ши Лином под сенью деревьев, где уже сгущались сумерки, и свет от бумажных фонарей начинал дрожать в дыхании ветра.

За ужином, когда в воздухе уже стоял мягкий аромат жасминового риса и тушеных грибов, Ши Лин, отпив немного вина, с интересом посмотрел на Эвелин, а затем на Вейра.

– Простите мою наблюдательность, – сказал он, чуть прищурившись. – Но, госпожа Юйлинь, в вашей речи ясно слышна чистота столичного произношения: легкий подъем в голосе, мягкое окончание, и даже та едва заметная пауза перед завершающим словом. Так говорят лишь те, кто с юности впитал звучание Чанъаня.

Он перевел взгляд на Вейра.

– А вот у вас, уважаемый брат Ай-Дэ, фонетика другая. Более открытая, с короткими гласными и округлым zh – вы говорите, если я не ошибаюсь… на лоянском диалекте?

Профессор улыбнулся.

– Острый слух. Да, вы правы, достойный брат Ши. В университетские годы я посещал лекции одного выдающегося специалиста по древнекитайской филологии – профессора Цзян Хуэна, родом из Лояна, из Хэнани. Он преподавал не только теорию, но и говорил исключительно на своем родном диалекте. Я не мог не впитать это звучание. Оно прочно въелось в мой слух.

Ши Лин с интересом кивнул.

– Тогда у нас сегодня за столом собралось все, что нужно для поэтического диспута: голос столицы, голос восточной земли и голос будущего. И пусть эти голоса говорят разными тонами – суть, как всегда, между строк.

Эвелин чуть улыбнулась, а Вейр, подняв чашу, добавил:

– Главное – чтобы в этом споре не исчезла тишина.

Ужин протекал в теплой, почти семейной атмосфере. На низком столике из черного цзытаня один за другим появлялись изысканные блюда: прозрачные, как крылья цикады, пельмени цзяоцзы с начинкой из речного окуня; хрустящие побеги бамбука, тушеные с кунжутным маслом; тонко нарезанная утиная грудка, завернутая в рисовые блинчики с соусом из гранатового меда. И главное украшение стола – золотистый пирог хуагао, чья слоеная текстура напоминала страницы древнего манускрипта.

Беседа лилась легко, как вино из нефритового кубка. Ши Лин, умелый рассказчик, оживлял истории о своих странствиях, а Эвелин удивляла хозяина точными цитатами из «Чжуан-цзы»⁴. Даже профессор Вейр, поначалу скованный, расправил плечи, сравнив даосские парадоксы с квантовой физикой.

Когда последние лучи солнца окрасили беседку в цвет спелой хурмы, Ши Линь медленно поднялся со своего места, его шелковый халат мягко шуршал, словно шепчась с вечерним ветерком.

– Небесные ступени уже усыпаны нефритовой пылью звезд. Позвольте проводить вас в комнату для гостей.

Он указал тростью на соседний павильон, где уже горели бумажные фонари:

– Комната для гостей готова. Вы найдете там свежие танпу (шелковые одеяния) и воду с лепестками хризантемы для омовения ног.

Сложив руки в гуншоу, он произнес прощальные слова, смешав учтивость с дружеской теплотой:

– Спокойной ночи, благородные друзья. Пусть сны принесут вам горы, покрытые цветущей сливой. До утра.

Его фигура растворилась в синеве сумерек, а гости, оставшись одни, еще долго слышали, как где-то в саду перекликаются ночные птицы.

Глава 3.
Чайная тропа Ши Лина

Утро пришло неслышно – сквозь занавеси, на кончиках света, через дыхание садовой влаги.

Профессор Вейр и Эвелин проснулись почти одновременно. За тонкой шелковой перегородкой доносился хруст сухих веток и глухой стук – будто кто-то раскалывал дрова на плоском камне. Они вышли на террасу.

Там, под навесом, обращенным в цветущий сад, их уже ждал Ши Лин. Он сидел у невысокого очага, аккуратно выкладывая в огонь мелкие сосновые ветки, источающие легкий смоляной аромат. Рядом глиняный чайник, украшенный узором лотоса, стоял на нагретом камне. Рядом на низком столе, застланном рисовой салфеткой, были выложены рисовые лепешки, сушеные сливы, паровые булочки (мантоу), миски с теплым рисом, подслащенным медом, и чаши с солью и кунжутом.

Ши Лин, обернувшись к путешественникам, приветствовал их:

– Утро доброго ветра, госпожа Юйлинь, почтенный брат Ай-Дэ. Время встречаться с тишиной. Посмотрите, какое чудесное утро!..

Он подбросил в огонь еще несколько веток, и чайник издал тихий звук, будто в нем вздохнула вода.

– Завтрак скромен, – добавил он, указывая на стол, – но приготовлен с сердцем. Я обычно встаю рано, поэтому свой утренний прием пищи уже окончил.

Путешественники поблагодарили Ши Лина и принялись за завтрак. Увидев, что они уже закончили завтракать, Ши Лин сказал:

– Перед тем как вы отправитесь на праздник, я бы хотел предложить вам короткую чайную церемонию. – Вы готовы к дороге? – продолжал он, не поднимая взгляда.

– Готовы, – тихо ответил Вейр. – Но, думаю, нам нужно еще немного времени, чтобы… настроиться.

– Именно для этого и существует чайная церемония, – сказал Ши Лин. – Чтобы вернуть время.

Он поставил чайник на стол, и от его горячего дна по поверхности стола разошлось мягкое тепло.

– Чайная церемония – это Путь⁵, – начал Ши Лин, расставляя перед собой изящные фарфоровые чаши. – Не напиток, не вкус, не утоление жажды. Это движение души, которое течет медленно, как вода, и очищает тишиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Праздник мэйхуа – один из древнейших весенних праздников в Китае, приуроченный к началу цветения сливы мэйхуа, которое приходится на рубеж зимы и весны. Слива мэйхуа – зимний цветок, распускающийся вопреки холоду и нередко цветущий под снегом, что делает еe символом стойкости, достоинства, скромности, постоянства и вечной любви. Родиной мэйхуа считается долина реки Янцзы. В китайской культуре цветы мэйхуа, покрытые снегом, стали выражением национального духа – настойчивости в преодолении трудностей. Пять лепестков сливы символизируют пять благодатей: радость, счастье, долголетие, удачу и мир.

Вернуться

2

Ван Вэй (701—761) – выдающийся китайский поэт, художник и музыкант эпохи Тан.

Приверженец буддизма Чань, Ван Вэй прославился своими короткими, образными стихотворениями, передающими глубокую связь между человеком и природой. Он умел выражать медитацию и внутреннюю ясность средствами минимального языка. Современники называли его «поэтом, в чьих стихах слышна живопись» и «художником, в чьих картинах звучит поэзия».

Вернуться

3

Парафраз в духе Лао-цзы.

Вернуться

4

«Чжуан-цзы» – даосская книга притч, написанная в конце периода Сражающихся царств, приблизительно в 300 г. до н. э., и названная по имени автора. Наряду с книгой Лао-цзы «Дао дэ цзин» она является основополагающим текстом даосизма.

Вернуться

5

Понятие Пути – или Дао (道) – является центральной категорией даосизма. Оно охватывает не только метафизику, но и образ жизни, мировоззрение, способ существования в согласии с природой и Вселенной. Следовать Пути – значит: жить в простоте, умеренности и созвучии с природой. Слушать мир, а не заставлять его подчиняться.

Вернуться